Kitobni o'qish: «Исправить»

Пролог. Последний из Экипажа.

Тбилиси. Две тысячи двадцать шестой год.

Сердце прихватило между двумя совещаниями.

Без предупреждения, без красивой последней мысли, которую потом можно было бы вписать в семейную легенду. Просто вдруг стало тесно в груди, словно кто-то изнутри набросил широкий ремень и медленно потянул его на себя.

Эраст отложил авторучку.

Перед ним лежал договор — двенадцать страниц мелкого текста, таблица поставок, сроки, банковские гарантии. Пять минут назад он спорил из-за двух процентов скидки и был готов спорить ещё час.

Теперь буквы оставались чёткими, но перестали что-либо значить.

— Эраст Вахтангович?

Дато, финансовый директор, приподнялся со стула.

Эраст остановил его ладонью.

— Сиди.

Голос вышел хриплым.

Дато всё-таки не сел.

— Вам плохо?

— Жарко здесь.

Глупость.

Кондиционер работал исправно. В кабинете было прохладно. За панорамным стеклом — другое дело. Августовский Тбилиси плавился под солнцем, над асфальтом дрожал воздух, а хромированные буквы на фасаде дилерского центра напротив вспыхивали так ярко, что на них было больно смотреть.

Когда-то всё начиналось совсем иначе.

Бывший ведомственный гараж.

Кривые ворота.

Бетонный пол, который уже невозможно было отмыть от масла.

Два немецких подъёмника.

Компрессор.

Балансировочный стенд.

Ящики с инструментом, над которыми старший брат годами издевался, называя их «Эрастовым железом».

Теперь было несколько корпусов, кузовной центр, склады, выставочный зал, учебные классы. Дилерство Chrysler давно перестало быть единственным бизнесом, но американская марка оставалась для Эраста особенной.

Наверное, потому, что когда-то он впервые увидел Chrysler 300 и несколько минут молча ходил вокруг машины, разглядывая не двигатель и не подвеску.

Кузов.

Пропорции.

Линию крыши.

Решётку.

Американец, приехавший подписывать дилерское соглашение, тогда спросил через переводчика:

— Что-то не нравится?

Эраст ответил:

— Наоборот. Очень знакомая машина.

Американец не понял.

Да и не мог понять.

На стене за спиной висела фотография с того дня.

Эраст пожимал руку представителю концерна. Ещё почти без седины, широкоплечий, непривычно серьёзный. Дорогой костюм всё равно сидел на нём плохо — Эраст так и не научился носить костюмы.

Рядом стоял чёрный Chrysler 300C.

Фотография висела немного криво.

Он месяца три собирался попросить кого-нибудь её поправить.

— Эраст Вахтангович, я врача вызову.

— Не надо.

— У вас лицо серое.

Эраст чуть повернул голову.

— У меня лицо мегрельское. Оно всегда такое.

Обычно на этой фразе смеялись.

Дато не улыбнулся.

Боль усилилась.

Из середины груди она поползла в левое плечо, потом под лопатку — нехорошо, знакомо, без всяких двусмысленностей.

Эраст осторожно откинулся на спинку кресла.

Вот теперь уже не отвертишься.

Врачи предупреждали давно.

Старая аритмия. Сердце, которое он испортил ещё молодым. Давление. Первый инфаркт. Стенты. Таблетки утром. Таблетки вечером. Ещё одна — если понервничал.

Кардиолог каждый год говорил одно и то же:

меньше работать;

не нервничать;

нормально спать;

не изображать в шестьдесят с лишним лет двадцатилетнего.

Эраст внимательно слушал, соглашался и возвращался на работу.

Сердце терпело.

До сегодняшнего дня.

— Дато.

— Я здесь.

Тот уже стоял возле двери с телефоном.

— Скорую вызывай.

Дато начал набирать номер.

— Только без сирены.

Он замер.

— Что?

— Клиентов распугаете.

— Эраст Вахтангович…

— Звони уже.

Дато быстро заговорил в трубку.

Эраст расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Не помогло.

Воздуха всё равно не хватало.

Он медленно вдохнул и почувствовал запах керосина.

Эраст открыл глаза.

Нет.

В кабинете пахло кофе, кожей кресел и едва заметно — автомобильным воском из выставочного зала этажом ниже.

Но поверх этих запахов совершенно отчётливо проступал другой.

Горячий металл.

Авиационный керосин.

Резина шасси.

Едкая гарь работающей вспомогательной силовой установки.

Запах аэродрома.

Эраст замер.

Он не чувствовал его по-настоящему сорок лет.

Не в аэропортах.

Не на авиасалонах.

Не возле музейных самолётов.

Там всё было другим.

А этот узнал сразу.

Свой.

Он медленно перевёл взгляд на стол.

Рядом с очками лежал старый металлический брелок.

Ил-76.

Потёртый настолько, что контуры самолёта едва различались.

Эраст носил его всю жизнь. Менял машины, кабинеты, портфели — брелок переходил из одного кармана в другой.

Он протянул руку.

Пальцы плохо слушались.

На одной стороне ещё можно было разобрать:

Двенадцатый Экипаж.

Эраст перевернул брелок.

Четыре фамилии.

Командир.

Штурман.

Радист.

Бортинженер.

Четыре молодых мужика, уверенных, что старость существует исключительно для других.

Эраст сжал металл в ладони.

Из четверых остался один.

Он.

— Эраст Вахтангович!

Дато оказался рядом.

Что-то спрашивал, но слова уже доносились будто через закрытую дверь.

А запах становился сильнее.

И память вернулась.

Не постепенно.

Сразу.

Так, словно сорок прожитых лет оказались тонкой плёнкой — и кто-то одним движением сорвал её с глаз.

В мае восемьдесят шестого Эрасту было двадцать три.

Старший лейтенант.

Бортовой инженер военно-транспортного полка.

Самый молодой в экипаже.

Следовательно, по неписаному закону авиации — виноватый во всём.

В плохо прогретом двигателе.

В неисправном насосе.

В задержке вылета.

И особенно — в исчезновении командирской заварки из общего термоса.

Эраст тогда совершенно искренне считал себя взрослым человеком.

Офицерские погоны.

Отдельная комната.

Хороший немецкий кассетник.

Фотография девушки, на которой он непременно когда-нибудь собирался жениться.

Он умел запустить четыре двигателя Ил-76 зимой.

По одному звуку отличал нормальную работу насоса от начинающейся неисправности.

Знал самолёт лучше, чем собственное тело.

И был уверен в простом правиле: мужчины не болеют.

Мужчины устают.

Простужаются.

Недосыпают.

Иногда им бывает хреново.

Тогда мужчина глотает таблетку, затягивает ремень и идёт выполнять приказ.

За три дня до вылета Эраст промок под холодным дождём.

Потом несколько часов провёл на бетонке, помогая техникам с машиной, к которой вообще не имел отношения.

К вечеру начало знобить.

Ночью поднялась температура.

А ближе к утру сердце впервые ударило неправильно.

Сильный толчок.

Пауза.

Ещё один.

Потом что-то внутри словно споткнулось, грудь стянуло, по спине выступил холодный пот.

Эраст сел на кровати.

Посидел.

Через несколько минут отпустило.

Утром стало легче.

И он никому ничего не сказал.

А потом грянул Чернобыль.

В полку тогда ещё никто толком не понимал, что произошло.

Говорили разное.

Пожар.

Взрыв.

Разрушен реактор.

Радиации почти нет.

Радиация огромная.

Нужен свинец.

Нужны специалисты.

Нужны защитные комплекты.

Нужна техника.

Приказы менялись быстрее, чем успевали их записывать.

Борта уходили один за другим.

Эраст почти не спал двое суток.

Температура вернулась.

Сердце ныло.

Потом снова начало сбиваться.

Знакомый фельдшер сунул ему таблетки.

— Эта от температуры. Эта от сердца. Эту выпьешь — человеком станешь.

— Вместе можно?

Фельдшер уже смотрел в другую сторону.

— Можно. Не маленький.

Эраст проглотил всё сразу.

Через сорок минут стало легче.

И одновременно странно.

Будто голова была его, а руки слегка запаздывали.

Совсем чуть-чуть.

На долю секунды.

Тогда он не придал этому значения.

Потом будет вспоминать всю жизнь.

Перед вылетом командир посмотрел на него внимательнее обычного.

— Эраст, ты чего зелёный?

— Свет такой.

— Не шути.

Командир задержал на нём взгляд.

— Справишься?

Вот он.

Тот самый вопрос.

Одно слово, которое потом будет возвращаться десятилетиями.

Справишься?

Нужно было сказать правду.

Всего одну фразу.

Командир, мне плохо.

Не про Чернобыль.

Не про страх.

Не про героизм.

Просто сказать, что заболел.

Что сердце сбивается.

Что таблеток наглотался.

Что руки стали чуть тяжелее.

Его сняли бы.

Возможно — весь экипаж.

Возможно, нашли бы другого бортинженера.

Возможно, они всё равно полетели бы через час.

Никто этого уже никогда не узнает.

Но двадцатитрёхлетний старший лейтенант посмотрел на уставшие лица товарищей и улыбнулся.

— Нормально всё, командир.

Потом добавил:

— Прорвёмся.

И они полетели.

Сначала всё было почти обычно.

Разбег.

Тяжёлый толчок на стыках бетонных плит.

Отрыв.

Уборка шасси.

Команды экипажа, которые Эраст спустя сорок лет мог повторить, не задумываясь.

Он работал автоматически.

Это и спасало.

Руки знали последовательность лучше головы. Взгляд переходил с одного прибора на другой, пальцы ложились на нужные переключатели, ответы командиру приходили сами.

Но что-то всё равно было не так.

Эраст чувствовал.

Словно между мыслью и движением появилась тонкая прослойка.

Показания он видел сразу.

А отвечал почему-то через мгновение.

Никто другой её, возможно, даже не заметил, Эраст заметил.

Именно эти доли секунды потом преследовали его годами.

Не потому, что он вспомнил ошибку.

Хуже.

Он так и не смог понять, была ли ошибка вообще.

На земле царила неразбериха.

Самолёты садились один за другим. Одни разгружали технику, другие людей, третьи ящики, назначение которых экипажу не объясняли.

Военные.

Пожарные.

Медики.

Гражданские специалисты.

Автобусы.

Машины.

Крики.

Радиостанции говорили одновременно.

Где-то над горизонтом висела мутная дымка.

Толик посмотрел туда.

— Это от станции?

Штурман тоже повернул голову.

— Хрен его знает.

Командир оборвал:

— Не глазейте. Работаем.

Работали.

Разгрузка.

Заправка.

Новая команда.

Ожидание.

Снова запуск.

Новый рейс.

Эраст позже много раз пытался восстановить последовательность тех дней.

Не получалось.

В памяти остались куски.

Солдат, спящий прямо на ящиках.

Рука в резиновой перчатке, протягивающая документы.

Офицер в распахнутом защитном плаще:

— Быстрее! Быстрее давай!

Жёлтый прибор.

Треск дозиметра.

И фраза:

— Здесь долго не стойте.

Кому её сказали?

Им?

Грузчикам?

Вообще всем?

Он так и не вспомнил.

На второй день стало хуже.

Температура полезла вверх.

В груди то появлялась тяжесть, то отпускало.

Эраст тайком проверял пульс.

Неровный.

Толик заметил.

— Ты чего?

— Ничего.

— Опять зелёный.

— У вас сегодня все помешались на моём цвете лица?

Толик хмыкнул:

— Ты грузин. Тебе положено быть красивым.

— Я мегрел.

— Это диагноз?

Эраст показал ему кулак.

Толик засмеялся.

Много лет спустя Эраст будет стоять возле его гроба и вспоминать именно этот смех.

Не реактор.

Не дозиметр.

Не больницу.

Дурацкую шутку в кабине.

Но тогда они были молодыми.

И никто ещё не умел думать о смерти всерьёз.

Самый страшный эпизод произошёл то ли на третьем рейсе, то ли на четвёртом.

Эраст потом так и не смог вспомнить точно.

Они уже довольно долго стояли на земле.

Почему — память тоже не сохранила.

Ждали разгрузку?

Команду?

Разрешение на вылет?

Командир несколько раз связывался с диспетчером.

Штурман ругался.

Толик где-то раздобыл чай.

Эраст сидел у своей панели.

Сердце опять сбивалось.

А потом подошёл человек с дозиметром.

Посмотрел на прибор.

Нахмурился.

Перешёл на несколько метров.

Измерил ещё раз.

Командир высунулся:

— Что там?

— Вам здесь стоять нельзя.

— Нам разгрузку не закончили.

— Мне всё равно.

— Тогда дайте команду.

Человек выругался и ушёл.

Вернулся уже не один.

Начался спор.

Эраст слышал только отдельные слова.

— ...фон...

— ...приказ...

— ...убирайте борт...

— ...куда я его уберу?..

Наконец дали добро на запуск.

Эраст начал процедуру.

ВСУ.

Контроль.

Последовательность.

Параметры.

Первый двигатель.

Второй.

И именно здесь память начинала лгать.

Или, наоборот, говорить правду.

Сорок лет спустя Эраст мог назвать рабочие параметры двигателя.

Мог нарисовать свою панель по памяти.

Мог рассказать порядок запуска.

Но не мог ответить на единственный вопрос:

сколько лишнего времени они простояли там из-за него?

Пять минут?

Десять?

Ни одной?

Он действительно работал медленнее?

Или придумал это потом?

Была ли реакция заторможена лекарствами?

Или больное сердце заставило его искать причину там, где причины не было?

Командир никогда не обвинял его.

Ни разу.

Никто из экипажа не обвинял.

В документах не было никакой задержки из-за действий бортинженера.

Но Эраст помнил тяжёлые руки.

Голову, будто набитую ватой.

И мысль:

быстрее...

быстрее...

Когда они наконец покатились, командир сказал:

— Ну и дурдом.

Штурман ответил:

— Главное — отсюда выбраться.

Толик добавил:

— Вернёмся — напьюсь.

Все засмеялись.

Кроме Эраста.

В Германию вернулись через несколько дней.

Грязные.

Не выспавшиеся.

Злые.

И совершенно уверенные, что самое неприятное закончилось.

Самолёт поставили отдельно.

Пришли какие-то люди с приборами.

Что-то измеряли.

Спорили.

Часть вещей приказали оставить.

Форму сменить.

Кто-то говорил про обработку.

Кто-то махал рукой:

— Потом разберёмся.

Вечером командир достал бутылку.

— За то, что живы.

Толик спросил:

— А ордена?

— Тебе орден за язык положен.

— Тогда два.

Серёга открыл тушёнку ножом.

Эраст сидел рядом, смеялся вместе со всеми и чувствовал, как сердце опять начинает идти вразнос.

Толчок.

Пауза.

Толчок.

Несколько быстрых ударов подряд.

Он прижал ладонь к груди.

Командир заметил.

— Опять?

— Что?

— Не строй идиота. Сердце?

На языке уже лежало привычное:

Нормально.

Но Эраст неожиданно сказал:

— Побаливает.

Командир перестал улыбаться.

— Завтра в санчасть.

— Да ладно...

— Я сказал — завтра.

До завтра Эраст не дотянул.

Ночью его увезли в госпиталь.

Сначала думали — инфекция.

Потом снимали кардиограмму.

Потом ещё одну.

Потом появился врач, который уже не шутил.

Через несколько дней Эраст услышал слово:

— Миокардит.

— И что?

— Лежать.

— Сколько?

— Пока не скажу.

— У нас вылеты.

Врач посмотрел на него.

— Какие вылеты?

— Я бортинженер.

— Были.

Эраст не сразу понял.

— Что значит — были?

— То и значит. Про полёты пока забудьте.

— Пока?

Врач отвёл глаза.

Вот тогда стало страшно.

Не под треск дозиметра.

Не возле реактора.

Не в самолёте.

А в обычной белой палате.

В двадцать три года.

Когда незнакомый полковник медицинской службы не захотел смотреть ему в глаза.

Через две недели приехал командир.

Принёс апельсины.

— Мать прислала?

— Жена.

— У тебя нет жены.

— Поэтому и говорю — мать.

Эраст усмехнулся.

Потом спросил:

— Летаете?

— Летаем.

— Туда?

Командир помолчал.

— Уже нет.

Эраст отвернулся к окну.

— Меня списывают.

— Пока никто тебя не списал.

— Врач сказал.

— Врачи много чего говорят.

— Сердце.

Командир вздохнул.

— Ну значит, землю топтать будешь.

— Легко тебе говорить.

— Нет.

Пауза.

— Не легко.

Эраст смотрел в окно.

Потом произнёс:

— Мы там долго стояли.

Командир сразу понял.

— Где фон поднялся?

— Да.

— И?

— Запуск долго шёл.

— Обычный запуск.

— Ты уверен?

— Эраст...

— Я таблеток наглотался перед вылетом.

Командир нахмурился.

— Каких?

— Не знаю уже. От температуры. От сердца. Ещё что-то.

— Почему не сказал?

Эраст молчал.

Командир тихо выругался.

Потом спросил:

— Ты думаешь, мы из-за тебя там торчали?

— Не знаю.

— А я знаю.

— Откуда?

— Потому что сидел впереди тебя.

Он наклонился ближе.

— Всё было штатно.

— Ты можешь не помнить.

Командир несколько секунд смотрел на него.

— А ты через две недели, значит, помнишь лучше?

Эраст отвернулся.

— Хватит.

— Чего?

— Искать себе вину.

— Я её не ищу.

— Уже нашёл.

Лётная комиссия поставила точку через месяц.

Три врача.

Стол.

Папка с его фамилией.

Председатель листал бумаги.

— Старший лейтенант Мартвили. Перенесённый миокардит. Нарушения ритма сохраняются. Реакция на нагрузку неудовлетворительная.

Эраст молчал.

— К лётной работе признать негодным.

Вот и всё.

Одна фраза.

Жизнь до неё.

Жизнь после.

— К службе?

— На наземных должностях годен. Рекомендуем инженерно-авиационную службу.

Эраст посмотрел на лист.

— То есть членом экипажа я больше не буду?

На этот раз ответили прямо:

— Нет.

Он подписал заключение.

Рука не дрожала.

Почему-то это оказалось особенно обидно.

Через неделю он стоял на аэродроме уже не в лётном комбинезоне.

Ил его экипажа готовился к вылету.

Толик первым заметил Эраста и помахал.

Серёга показал кулак.

Командир спустился по трапу.

— Ну?

Эраст протянул заключение.

Тот прочёл.

— Сволочи.

— Они правы.

— Всё равно сволочи.

Оба усмехнулись.

— В ИАС пойдёшь?

— Предлагают.

— Иди.

— Совет?

— Приказ.

— Ты мне больше не командир.

— А вот это зря сказал.

Командир хлопнул его по плечу.

— Самолёт без нормального инженера тоже далеко не улетит.

Эраст поднял голову на борт.

— А я хотел быть внутри.

Командир проследил за его взглядом.

— Иногда земля тоже служба.

Тогда Эраст ещё не понимал, насколько важной окажется эта фраза.

Он просто стоял на бетонке.

Ему было двадцать три.

Он был жив.

И небо для него закончилось.

Самолёт разбежался по полосе.

Поднялся.

Убрал шасси.

Эраст смотрел ему вслед, пока машина не растворилась в облаках.

Привыкал к земле.

Толик умер первым.

К тому времени прошло много лет.

Эраст уже вернулся в Тбилиси. Работал. Крутился. Строил свою жизнь заново.

Телефон зазвонил вечером.

Голос Серёги он узнал не сразу.

— Эраст?

— Я.

Пауза.

— Толика сегодня не стало.

Эраст сел.

Не потому, что закружилась голова.

Просто ноги перестали держать.

— Как?

Серёга что-то говорил.

Больница.

Кровь.

Диагноз.

Лечение.

Эраст слышал отдельные слова.

— Сколько ему было?

На другом конце снова стало тихо.

— Сорок один.

Сорок один.

Не возраст.

Ошибка в документах.

Толик вообще не умел быть серьёзным достаточно долго, чтобы умереть.

— Ты приедешь?

— Приеду.

На похоронах командир сильно постарел.

Вот что Эраст запомнил прежде всего.

Не гроб.

Не венки.

Не плачущую женщину.

Командира.

Когда-то тот казался взрослым просто потому, что был командиром. Теперь у него появилась седина и глубокие складки возле рта.

Они обнялись.

Серёга стоял рядом.

Втроём.

Впервые без четвёртого.

После кладбища выпили.

Потом ещё.

Ближе к ночи командир сказал:

— Не начинай.

Эраст поднял голову.

— Что?

— Я тебя знаю. Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— У тебя на морде всё написано.

Серёга посмотрел на них.

— Вы о чём?

Командир налил ещё.

— Наш грузин опять решил, что он Господь Бог.

— Чего?

— Думает, Толик из-за него умер.

Эраст поставил стакан.

— Я такого не говорил.

— Тебе и говорить не надо.

— Тогда не придумывай за меня.

Командир кивнул.

— Хорошо. Скажи сам.

Эраст долго молчал.

— Сорок один.

— И?

— Ничего.

— Вот именно. Ничего.

— Мы там стояли.

Командир прикрыл глаза.

— Господи...

— Фон был высокий.

— Был.

— Я был больной.

— Был.

— Таблеток наглотался.

— Было.

— А если я задержал запуск?

Серёга перестал пить.

Командир посмотрел на Эраста.

— Не задержал.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что был там.

— Я тоже.

— Так почему я помню обычный запуск, а ты — какую-то катастрофу?

Эраст промолчал.

Командир поставил стакан.

— Толик умер. Это страшно. Но ты не имеешь права присваивать себе его смерть.

Эраст поднял голову.

— Я не присваиваю.

— Именно это и делаешь.

— Зачем мне это?

— Потому что так проще.

Эраст даже усмехнулся.

— Проще?

— Да.

Командир наклонился вперёд.

— Если виноват ты, значит, всё понятно. Заболел. Промолчал. Мы постояли лишних десять минут. Получили дозу. Толик умер. Цепочка готова.

— А если нет?

— А если нет — никакой красивой цепочки нет.

Он говорил тихо.

— Мы просто оказались там, где оказались. Получили то, что получили. Может, болезнь Толика вообще не связана с Чернобылем. Может, связана. Может, твои десять минут существовали только в твоей голове.

— Удобно.

— Не удобно.

Командир посмотрел прямо на него.

— Страшно. Потому что тогда ты ничего не контролируешь.

Эраст помнил этот разговор всю жизнь.

И всё равно не смог окончательно поверить.

Не потому, что командир был неправ.

Просто человеку иногда недостаточно правды.

Ему нужна уверенность.

А её не было.

Серёга ушёл следующим.

Другая болезнь.

Другой диагноз.

Эраст приехал ещё до конца.

Сидел возле кровати, когда Серёга открыл глаза.

Узнал.

Улыбнулся.

— Богатый стал?

Эраст хмыкнул.

— Страшно.

— Тогда коньяк купи.

— Тебе нельзя.

— Значит, зря богатый.

Голос уже почти исчез.

Но Серёга оставался Серёгой.

Через некоторое время он сказал:

— Только ты опять не начинай.

Эраст замер.

— Чего?

— Командир рассказывал.

— Болтун.

— Он командир. Ему положено.

Серёга тяжело вдохнул.

— Эраст.

— А?

— Мы взрослые мужики были.

— Были.

— Сами полезли.

— Нам приказали.

— А если бы приказали головой в стену?

— Толик бы первый.

Серёга слабо усмехнулся.

— Вот.

Потом серьёзно посмотрел на него.

— Ты один за всех отвечать не можешь.

Эраст хотел ответить.

— И не ври, что понял.

— Не понял.

— Знаю.

Он снова закрыл глаза.

Нормально поговорить им больше не довелось.

После Серёги осталось двое.

Эраст и командир.

Время шло.

Исчезла страна, которой они присягали.

Германия стала одной.

Полки расформировывали.

Самолёты меняли флаги, номера и хозяев.

Эраст строил автомастерскую.

Потом предприятие.

Потом ещё одно.

Учился зарабатывать деньги в мире, где правила переписывались быстрее, чем люди успевали к ним привыкнуть.

Была семья.

Дети.

Внуки.

Работа.

Успех.

Он смеялся.

Ругался.

Отдыхал.

Любил машины.

Иногда слишком много работал.

Он жил.

Чернобыль не сидел у него каждое утро возле кровати.

Но были дни, когда всё возвращалось.

Двадцать шестое апреля.

Запах керосина.

Ил-76 над городом.

Телефонный звонок от старого товарища.

Очередные похороны.

И вопрос, который невозможно доказать и невозможно опровергнуть.

Что было бы, если бы тогда я просто сказал правду?

До последней встречи с командиром.

Тот уже сильно похудел.

Эраст привёз хорошее грузинское вино.

Командир посмотрел на бутылку.

— Дурак.

— Почему?

— Мне нельзя.

— Мне тоже.

— Тогда открывай.

Открыли.

Пили понемногу.

За окном шёл дождь.

Командир долго рассматривал его поверх бокала.

— Ты ведь всё ещё думаешь.

Вопросом это не было.

Эраст не стал притворяться.

— Думаю.

— Сколько можно?

— Пока не узнаю.

— Чего?

— Что было бы, если бы я сказал правду.

Командир устало покачал головой.

— Ничего ты не узнаешь.

— Вот именно.

— Значит, отпусти.

— Хороший совет.

— Я тебе его тридцать лет даю.

Помолчали.

Потом командир вдруг сказал:

— Хочешь, расскажу, что было бы?

Эраст посмотрел на него.

— Давай.

— Ты говоришь: «Командир, мне плохо».

Он поставил бокал.

— Я тебя снимаю.

Эраст молчал.

— Вызываю врача. Тебя увозят. Я требую другого бортинженера.

— И?

— И мы летим.

— Без меня.

— Без тебя.

Эраст долго смотрел на него.

— Значит, ничего бы не изменилось.

Командир помедлил.

— Возможно.

Одно слово.

Возможно.

Эраст тихо рассмеялся.

— Очень помог.

— А чего ты хотел?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Командир наклонился ближе.

— Но одно знаю.

— Что?

— Ты не отвечал за наш выбор.

— Я скрыл болезнь.

— Да.

— Я нарушил всё, что мог нарушить.

— Да.

— Я мог...

— Мог.

Командир раздражённо ударил ладонью по столу.

— Но ты не можешь прожить жизнь ещё раз, Эраст!

Стало тихо.

Командир тяжело дышал.

Потом произнёс уже совсем спокойно:

— Никто не может.

Через четыре месяца его не стало.

Эраст остался один.

Последний из экипажа.

В тот вечер он сидел в своём кабинете до ночи.

Перед ним стояли четыре рюмки.

Глупость.

Но поставил четыре.

Налил.

Одну выпил сам.

Три остались стоять.

— Эраст Вахтангович!

Голос Дато прорвался сквозь память.

Эраст открыл глаза.

Тбилиси. Август. Две тысячи двадцать шестой год. А всё проскочило как вчера.

Дато держал его за плечо.

— Скорая едет. Вы слышите?

Эраст попытался ответить.

Не получилось.

Боль заполнила грудь целиком.

Левую руку почти не чувствовал.

Холодный пот стекал по вискам.

Он посмотрел на ладонь.

Там всё ещё лежал металлический Ил-76.

Четыре фамилии.

Провёл пальцем по первой.

Второй.

Третьей.

Своей.

Последний.

Смешное слово.

Будто победитель.

На самом деле просто тот, кто задержался дольше других.

Где-то внизу завыла сирена.

Эраст услышал.

Несмотря на просьбу.

Вот засранцы.

И почему-то улыбнулся.

Дато наклонился:

— Сейчас будут.

Эраст хотел сказать ему, что уже не надо.

Но воздуха не хватило.

Комната темнела по краям.

Странно.

Он всегда думал, что перед смертью вспомнит родителей.

Жену.

Детей.

Первую мастерскую.

Первый заработанный миллион.

Какую-нибудь большую победу.

Вместо этого увидел Толика.

Молодого.

Тот сидел в кабине и издевался:

«Ты грузин. Тебе положено быть красивым».

Серёга смеялся.

Командир ругался.

Все молодые.

Все живые.

Эраст закрыл глаза.

— Простите...

— Что? — наклонился Дато.

Но Эраст говорил уже не ему.

— Простите, пацаны.

Сердце ударило.

Сильно.

Пауза.

Ещё раз.

И наступила тишина.

Первым вернулся запах.

Керосин.

Горячий металл.

Резина.

Эраст решил, что так пахнет смерть.

Потом услышал:

— Эраст!

Голос был молодой.

Знакомый.

Невозможный.

Он открыл глаза.

Перед ним находилась панель бортинженера Ил-76.

Эраст смотрел на неё, не понимая.

Стрелочные приборы.

Тумблеры.

Лампы.

Потёртые ручки.

Он опустил глаза.

Руки.

Молодые.

Без пятен.

Без выступивших вен.

Эраст медленно сжал пальцы.

Разжал.

— Эраст!

Он повернул голову.

Толик.

Живой.

Молодой.

До смешного молодой.

Смотрит на него и хмурится.

— Ты чего?

За ним Серёга.

Тоже живой.

Эраст перевёл взгляд вперёд.

Командир обернулся из своего кресла.

Не старик с бокалом вина.

Не человек, которого Эраст хоронил.

Молодой майор.

Чёрные волосы.

Злой взгляд.

— Эраст, ты меня слышишь?

Во рту пересохло.

Он знал эту кабину.

Знал этот день.

Знал, что будет дальше.

Каждое слово.

Командир внимательно посмотрел на него.

— Ты чего зелёный?

Эраст почувствовал, как задрожали руки.

— Свет такой, — почти одновременно с памятью прошептал он.

Командир нахмурился.

— Не шути.

И произнёс:

— Справишься?

Мир остановился.

Вот она.

Та самая секунда.

Та самая развилка, которой, по словам командира, не бывает дважды.

Никто не может прожить жизнь ещё раз, Эраст.

Может.

Перед ним сидел Толик.

Живой.

Серёга.

Живой.

Командир.

Живой.

Три человека, которых он хоронил, смотрели на него живыми глазами.

Сорок лет Эраст придумывал ответ.

На похоронах.

В больнице.

В пустом кабинете.

Двадцать шестого апреля.

За тем последним бокалом вина.

Сорок лет.

А теперь оказалось, что ответ состоит из одного слова.

— Нет.

Командир нахмурился сильнее.

— Что — нет?

Эраст сглотнул.

— Не справлюсь.

Толик перестал улыбаться.

Командир уже расстёгивал ремни.

— Что с тобой?

И тогда Эраст наконец произнёс слова, которые должен был сказать сорок лет назад:

— Мне плохо, командир.

В кабине стало тихо.

— Насколько?

— Сердце. Температура. Таблеток наглотался. Голова как в вате.

Лицо командира изменилось.

Не испуг.

Не растерянность.

Работа.

— Всё. Отбой.

Штурман обернулся:

— Командир...

— Я сказал — отбой!

Тот уже тянулся к радиостанции.

Эраст смотрел на них.

И вдруг начал смеяться.

Тихо.

Почти беззвучно.

Толик уставился на него:

— Ты чего?

Эраст закрыл лицо ладонями.

Смех почему-то смешался со слезами.

— Эй... — Серёга положил руку ему на плечо. — Эраст, ты чего?

Он опустил руки.

Посмотрел на них троих.

И впервые за сорок лет почувствовал, что может нормально вдохнуть.

— Ничего.

— Тогда почему ревёшь?

Эраст улыбнулся.

— Потому что хочу, чтобы вы жили.

Глава 1. Железо и бетон.

Потсдам. Октябрь Одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.

Госпиталь пах хлоркой, старым линолеумом и неизбежностью.

Последнее, конечно, запаха не имело, но сути соответствовало.

За эти четыре месяца Эраст научился узнавать её безошибочно — по белым халатам, по негромким разговорам врачей, по папкам на столах и как люди отводили глаза перед тем, как сообщить тебе что-нибудь неприятное.

Сейчас глаза отводить никто не собирался.

Полковник медицинской службы методично заполнял последнюю страницу заключения.

Эраст смотрел на свои руки: молодые, сильные, на правом указательном пальце маленький белый шрам — содрал кожу ещё курсантом, полез куда не следовало. На костяшке левой — след от ожога.

Это были руки.

Правда последние месяцы они всё чаще казались чужими.

Эти пальцы сами находили тумблеры на панели бортинженера Ил-76 даже в полумраке. Мог с закрытыми глазами показать, где что находится. Мог проснуться ночью и без запинки назвать последовательность запуска.

Теперь его отделял от этой панели один лист бумаги.

Полковник поставил печать.

Глухой удар штампа по столу.

Повернул лист.

Ещё одна.

Эраст усмехнулся.

Врач поднял глаза:

— Что смешного, старший лейтенант?

— Ничего.

— Тогда не улыбайтесь.

— А что делать?

Полковник посмотрел на него поверх очков.

Лет пятьдесят. Усталое лицо человека, который за свою жизнь сообщил слишком многим молодым офицерам, что их представления о будущем больше никого не интересуют.

— Могу предложить плакать.

— Не умею.

— Все умеют.

Он отложил штамп.

— Слушайте ещё раз. Миокардит. Нарушение проводимости. Эпизоды аритмии сохраняются. Под нагрузкой картина плохая.

— Я понимаю.

— Судя по тому, сколько раз вы пытались добиться повторной комиссии, не очень.

Эраст промолчал.

Полковник постучал пальцем по бумаге.

— Я понимаю, что вам двадцать три.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А жаль.

На этот раз врач едва заметно усмехнулся.

— К лётной работе не годен. Категорически.

Слово прозвучало.

Эраст ждал его четыре месяца.

Знал заранее.

Помнил.

Он уже проживал такой похожий день.

Только в прошлый раз сидевший здесь двадцатитрёхлетний старший лейтенант едва не перевернул стол.

Требовал дополнительного обследования.

Доказывал, что чувствует себя прекрасно.

Просил направить в Москву.

Потом вышел из кабинета и напился так, что утром не помнил, кто привёл его обратно в палату.

Сегодня всё было иначе.

Небо он потерял добровольно.

Цена была известна заранее.

Эраст подумал о Толике.

О Серёге.

О командире.

Живых.

Где-то там, в Шперенберге.

Они летали.

Ругались.

Пили чай.

Толик наверняка продолжал воровать командирскую заварку и отрицать очевидное.

Эраст медленно выдохнул.

Спасение экипажа стоило ему неба.

Справедливая цена.

Платить всё равно было больно.

— К военной службе годен, — продолжал врач. — С ограничениями. Наземные инженерно-технические должности.

— ИАС?

— Именно.

Он закрыл личное дело.

— Ваше образование позволяет. Характеристика хорошая. Из части уже прислали отношение. Инженер по силовым установкам.

Эраст поднял голову.

— Двигатели?

— А чему вы удивляетесь?

Он не удивлялся.

Просто судьба обладала своеобразным чувством юмора.

Самолёт у него отняли.

Двигатели оставили.

— Когда выписывают?

— Послезавтра.

— А ограничения?

— Не пить.

— Уже плохо.

— Не курить.

— Я почти не курю.

— Теперь совсем не будете. Нормально спать. Избегать тяжёлых физических нагрузок. Регулярный контроль кардиолога.

Эраст кивал.

Полковник прищурился:

— Вы меня сейчас внимательно слушаете?

— Очень.

— Почему я вам не верю?

— Потому что давно врачом работаете.

Полковник открыл следующую папку.

Разговор закончился.

У двери Эраст остановился.

— Товарищ полковник.

— Что ещё?

— Если через год всё восстановится?

Врач посмотрел на него.

Несколько секунд.

— Не восстановится настолько, чтобы я вас пустил в экипаж.

— А если другой врач?

— И другой не пустит.

— Понятно.

— Старший лейтенант.

Эраст обернулся.

— Жизнь на этом не закончилась.

Он хотел ответить: я знаю.

Слишком хорошо знал.

Но просто кивнул.

— Так точно.

В Шперенберг он вернулся под дождём.

Настоящим немецким — мелким, нудным, будто у погоды не хватало характера ни разразиться ливнем, ни прекратиться совсем.

У КПП дежурный долго рассматривал бумаги.

Потом посмотрел на Эраста.

— Вернули?

— Как видишь.

— Летать разрешили?

— Размечтался.

Тот замялся.

Эраст хлопнул его по плечу.

— Не хорони. Я ещё тебе машину чинить буду.

— У меня «Жигули».

— Тем более.

Он пошёл дальше.

С аэродрома донёсся знакомый нарастающий гул.

Эраст остановился раньше, чем успел приказать себе не останавливаться.

Ил-76 выруливал на старт.

Даже отсюда машина казалась огромной.

Четыре Д-30КП набирали режим. Звук проходил сквозь тело — тот самый, который Эраст когда-то не слышал ушами, а чувствовал костями.

Он непроизвольно посмотрел на кабину.

И сделал шаг.

Только один.

Потом остановился.

Туда ему больше было нельзя.

Ил начал разбег.

Эраст смотрел.

Носовая стойка оторвалась от бетона.

Потом основные.

Тяжёлая машина вдруг стала лёгкой.

Ушла вверх.

Эраст проводил её глазами.

— Мартвили!

Он не услышал.

— Старлей!

Кто-то ткнул его в плечо.

Эраст обернулся.

Перед ним стоял прапорщик из техников.

— Оглох?

— Задумался.

Прапорщик проследил за его взглядом.

Понял.

И сразу перестал улыбаться.

— Слышал про тебя.

— В полку секреты долго не живут.

— Жаль.

— Мне тоже.

Некоторое время они молча смотрели в небо.

Прапорщик наконец кашлянул:

— В инженерную тебя?

— По движкам.

— Ну...

Он помолчал.

— Значит, хоть самолёты от тебя не избавились.

Эраст усмехнулся.

— Это они ещё не знают, как им не повезло.

И пошёл дальше.

Первые недели на земле оказались хуже, чем он ожидал.

Не потому, что работа была плохой.

Наоборот.

Работа была настоящей.

Двигатель не интересовало, летаешь ты или списан медицинской комиссией.

Если падало давление масла — нужно было найти причину.

Если росла вибрация — понять почему.

Если появлялась подозрительная отметина на лопатке — решить, можно ли оставлять двигатель или машину придётся ставить.

И здесь Эраст оказался на своём месте почти сразу.

Он знал Д-30КП ещё как бортинженер.

Но одно дело — эксплуатировать двигатель.

Совсем другое — видеть его изнутри.

Первую неделю он ходил за старшими инженерами и молчал.

На вторую начал задавать вопросы.

На третью — спорить.

На четвёртой пожилой майор сказал:

— Мартвили.

— Я.

— Ты всегда такой умный?

— Нет. Иногда сплю.

— Тогда спи чаще.

Через месяц тот же майор позвал его к разобранному двигателю.

— Смотри.

Эраст наклонился.

— Видишь?

— Пока нет.

— Вот.

Фонарик осветил край лопатки.

Тонкая риска не толще волоска.

Эраст провёл взглядом.

— Не нравится мне.

— Мне тоже.

— Дефектоскопия?

Майор кивнул.

Через два часа подозрение подтвердилось.

Трещина, небольшая, но достаточная.

Двигатель сняли.

После смены майор достал сигареты.

Одну протянул Эрасту.

— Мне нельзя.

— Кто сказал?

— Врачи.

— С каких пор ты врачей слушаешь?

Эраст посмотрел на сигарету.

— С недавних.

Майор пожал плечами и закурил сам.

— Хорошо видишь металл.

— Привык.

— Откуда?

Эраст не ответил сразу.

Из очень далёкого будущего в памяти всплыло совершенно другое.

Кузовной цех, разорванный лонжерон и старый мастер возле стапеля проверяющий геометрию.

— Люблю технику, — сказал он наконец.

— Авиацию.

Эраст посмотрел на разобранный двигатель.

— Не только.

Зима прошла, за ней весна.

Он привык и это оказалось почти оскорбительно.

Человек, оказывается, способен привыкнуть даже к тому, что считал когда-то невозможным.

По утрам Эраст шёл не к своему экипажу, а в техническую службу.

Он больше надевал летный комбинезон, не ждал команды на запуск, не пристегивался в кабине. Перестал каждый раз поднимать голову на звук взлетающего Ил-76. Не сразу, а через несколько месяцев.

А однажды Толик поймал его возле столовой.

— Земляной червь!

Эраст повернулся.

— Что?

— Земляной червь, говорю. Совсем обнаглел, с лётным составом уже не здороваешься.

Эраст смотрел на него.

Живой.

Щёки красные.

Фуражка съехала набок.

Толик.

Такой, каким он помнил его всегда.

— Ты чего уставился?

Эраст обнял его.

Толик застыл.

— Э...

— Молчи.

— Эраст...

— Сказал молчи.

— Ребята!

Толик заорал через плечо:

— Мартвили в Германии ориентацию поменял!

Эраст оттолкнул его.

— Идиот.

— Сам полез целоваться.

Серёга, шедший сзади, расхохотался.

Один лишь командир посмотрел на Эраста дольше остальных.

И только, когда они остались вдвоём, спросил:

— Всё нормально?

Эраст на секунду задумался.

— Теперь да.

Командир ничего не понял.

Это было хорошо.

В середине восемьдесят седьмого Эраст перестал считать наземную службу наказанием.

Она стала ресурсом.Вот тогда и началось самое интересное.

Он слишком хорошо знал, что будет дальше.

Не в деталях.

Детали память давно перемешала.

Курс марки.

Фамилии чиновников.

Какие-то постановления.

Но большие вещи забыть было невозможно.

Перестройка.

Кооперативы.

Открывающийся частный бизнес.

Пустые магазины.

Дефицит всего.

Потом рушащаяся экономика.

Грузия.

Девяностый.

Девяносто первый.

Война.

Развал страны.

А ещё он помнил свою первую мастерскую.

И очень хорошо — чего ему тогда не хватало.

Оборудования.

Нормального инструмента.

Подъёмников.

Диагностики.

Компрессоров.

Стапеля.

Покрасочные камеры.

Всего того, за что в конце восьмидесятых в Союзе готовы были отдать состояние, если вообще удавалось найти продавца.

А он жил в ГДР.

Практически посреди огромного рынка подержанного немецкого оборудования.

Мысль была настолько очевидной, что Эраст несколько дней злился на самого себя.

Почему я не подумал сразу?

Потом усмехнулся.

Потому что в прошлый раз ему было двадцать четыре.

Сейчас — только тело.

Клауса Бергера он знал почти год.

Познакомились случайно.

У одного из офицеров окончательно умер Opel, купленный у немца за смешные деньги. Машину несколько дней безуспешно ковыряли на территории части, пока кто-то не дал адрес частной мастерской.

Эраст поехал просто из любопытства.

И задержался на весь день.

Мастерская Клауса занимала первый этаж кирпичного здания на окраине.

Два подъёмника.

Смотровая яма.

Старый токарный станок.

Компрессор.

Верстак длиной во всю стену.

Инструмент висел на щите аккуратными рядами.

Эраст остановился перед ним.

Клаус заметил.

— Нравится?

— Да.

— Машину сюда привёз или жениться на моих ключах собираешься?

Эраст рассмеялся.

Немец говорил по-русски плохо.

Эраст по-немецки — значительно лучше, чем требовалось по службе.

Через час они уже спорили о двигателях.

Через два Клаус разрешил ему снять пиджак и полезть под Opel.

После этого Эраст стал приезжать иногда по выходным.

Не работать.

Смотреть.

Разговаривать.

Помогать.

Клаус сначала относился к нему как к любопытному русскому офицеру.

Потом перестал.

— Ты точно самолёты ремонтируешь? — спросил однажды.

Эраст затягивал крепление.

— Точно.

— Откуда тогда знаешь автомобили?

— У нас в семье мужчины либо милиционеры, либо чинят то, что сломали милиционеры.

Клаус не понял шутки.

Но засмеялся за компанию.

Осенью восемьдесят седьмого Эраст приехал и увидел возле ворот старый грузовичок.

Рабочие выносили из соседнего помещения оборудование.

— Кто съезжает?

Клаус махнул рукой.

— Шульц.

— Закрывается?

— Старый уже. Сын не хочет мастерскую.

Эраст посмотрел внутрь.

Двухстоечный подъёмник.

Не новый.

Но хороший.

Рядом балансировочный станок.

Компрессор.

Шкаф с инструментом.

— Продаёт?

— Всё продаёт.

— Сколько хочет за подъёмник?

Клаус назвал цену.

Эраст переспросил.

— За подъёмник?

— Да.

— Он исправный?

— Конечно.

— Почему так дёшево?

Клаус посмотрел на него как на ребёнка.

— Потому что его ещё демонтировать надо. Потом где-то хранить. Новый владелец помещения хочет всё очистить.

Эраст медленно подошёл к подъёмнику.

Вот он - первый кусок его будущего.

В тот вечер он долго решал, как поступить. Потом решился и набрал Тбилиси.

Соединения пришлось ждать.

Наконец в трубке щёлкнуло.

— Алло.

Голос старшего брата.

Чуть хриплый.

Сразу родной.

— Это я.

— Эраст?

— А кого ты ещё из Германии ждёшь?

— Если бы знал, что ты позвонишь, не брал бы трубку.

— Деньги нужны.

На другом конце стало тихо.

— Вот теперь узнаю младшего брата.

Эраст улыбнулся.

— В долг.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Молчание стало длиннее.

— Повтори.

Эраст повторил.

— Ты проигрался?

— Нет.

— Девку какую-нибудь содержишь?

— Нет.

— Тогда зачем тебе столько?

— Оборудование купить.

— Какое оборудование?

— Для автомастерской.

Тишина.

Потом брат очень медленно спросил:

— Для чего?

— Для автосервиса.

— Ты военный.

— Пока да.

— Ты в авиации.

— Да.

— В Германии.

— Тоже правда.

— Тогда при чём здесь автосервис?

Эраст откинулся к стене телефонной кабины.

— Слушай внимательно. Здесь закрываются маленькие частные мастерские. Старые хозяева уходят. Оборудование иногда продают почти по цене металла, лишь бы покупатель сам разобрал и вывез.

— И?

— А в Тбилиси его нет.

— Автосервисы есть.

— Таких нет.

Брат хмыкнул.

— Уверен?

— Уверен.

— И ты решил открыть?

— Когда вернусь.

— Когда?

Эраст помолчал.

— Через год-два.

— Ты собрался увольняться?

— Пока ничего я не собрался.

— Эраст.

— Что?

— Я тебя с детства знаю. Если ты просишь деньги на оборудование для мастерской, которая тебе понадобится через два года, значит, ты уже всё решил.

Эраст улыбнулся.

В этом была проблема старших братьев.

Иногда они знали тебя слишком хорошо.

— Деньги дашь?

— Дам.

Без торговли.

Без расспросов.

Просто:

— Дам.

Эраст на секунду закрыл глаза.

— Верну.

— Знаю.

Пауза.

— Но у меня условие.

— Началось.

— Машину мне найди.

— Какую?

— Mercedes.

Эраст рассмеялся.

— Какой?

— А я откуда знаю? Ты там сидишь, не я. Чтобы нормальная. Не директорский корабль и не развалюха. Каждый день ездить.

— Дорогой будет.

— Деньги у меня есть.

— Я заметил.

— Эраст.

— Что?

— Не умничай. Машину найди.

— Найду.

Брат помолчал.

— Отец спрашивает про тебя.

— Что говорит?

— Ничего.

Это было хуже всего.

— До сих пор сердится?

— А как ты думаешь?

Эраст вздохнул.

Когда-то отец уже пристроил младшего сына туда, куда в их семье мужчины шли почти автоматически.

МВД.

Надёжная дорога.

Свои люди.

Будущее.

Эраст вместо этого сбежал в военное училище.

Отец расценил это почти как личное предательство.

— Передай, что живой.

— Сам передай.

— Потом.

— Вот потому и сердится.

Связь затрещала.

— Деньги с человеком передам. Скажу, кто.

— Хорошо.

— И Mercedes.

— Помню.

— Нормальный.

— Да понял я!

Брат рассмеялся.

— Пока, лётчик.

Эраст помолчал.

— Уже не лётчик.

На том конце тоже замолчали.

— Для меня лётчик.

Связь оборвалась.

Первый подъёмник они с Клаусом демонтировали сами.

Клаус смотрел на Эраста с возрастающим недоумением.

— Ты его куда?

— В Тбилиси.

— Где это?

Эраст объяснил.

— Кавказ?

— Да.

Клаус покачал головой.

— Далеко.

— Есть немного.

— И там нет подъёмников?

— Есть.

— Тогда зачем тащить мой?

— Потому что твой хороший.

— Старый.

— Хороший и старый — не противоположности.

Клаус задумался.

— Правильно.

Через неделю позвонил сам.

— Эраст.

— Да?

— Ещё одна мастерская закрывается.

— Где?

— В Луккенвальде.

— Что есть?

— Компрессор. Стапель. Инструмент. Но хозяин хочет продать всё сразу.

— Когда смотреть?

Пауза.

— Ты действительно всё это отправляешь на Кавказ?

— Да.

— Ты сумасшедший.

— Возможно.

— Завтра в восемь.

Так началось.

Эраст не покупал всё подряд.

Старик из будущего слишком хорошо знал цену дешёвому хламу.

Он проверял гидравлику.

Смотрел износ направляющих.

Слушал подшипники.

Отбраковывал то, что можно было купить за копейки, но потом пришлось бы год восстанавливать.

Клаус сперва веселился.

Потом начал советоваться.

— Этот брать?

— Нет.

— Почему?

— Насос убит.

— Работает же.

— Пока.

Другой станок Эраст осматривал почти час.

— Этот беру.

— Он старше тебя.

Эраст посмотрел на немца.

Если бы Клаус знал.

— Переживёт.

Постепенно у Клауса появилась привычка звонить раньше, чем объявления доходили до остальных.

— Эраст, есть оборудование.

И Эраст ехал.

В свободные дни.

После службы.

Иногда за сто километров.

Смотрел.

Торговался.

Покупал.

Демонтировал.

Готовил к отправке.

Вместе с обычным потоком магнитофонов, телевизоров, видеомагнитофонов, мебели и автомобильных запчастей, который советские военнослужащие тащили домой из Германии, на Кавказ отправлялось совсем другое.

Железо.

Тяжёлое.

Некрасивое.

Никому, кроме Эраста, пока не нужное.

Mercedes для брата он нашёл весной.

W123. Дизель.Не новый.

Но кузов живой, двигатель работал ровно, салон не убит.

Клаус обошёл машину.

— Хорошая.

— Знаю.

— Себе?

— Брату.

— Значит, плохому брату?

Эраст рассмеялся.

— Почему?

— Себе ты бы выбрал интереснее.

— Ему не нужна интересная. Ему нужна машина, которая переживёт нас обоих.

Клаус постучал по крылу.

— Тогда правильная.

Когда Mercedes приехал в Тбилиси, брат позвонил через несколько дней.

— Эраст.

— Ну?

Длинная пауза.

— Хорошая.

Эраст улыбнулся.

От старшего брата это соответствовало восторженному письму на пять страниц.

— Я говорил.

— Не зазнавайся.

— Поздно.

— Но есть вопрос.

— Какой?

— Что за хрень приехала следующим бортом?

— Что именно?

— Два здоровенных столба.

— Подъёмник.

— Потом ящики.

— Инструмент.

— Компрессор.

— Нужен.

— Какая-то железная рама размером с комнату.

— Стапель.

— Я уже боюсь спрашивать, что будет дальше.

— Много чего.

Брат тяжело вздохнул.

— Где это хранить?

— Найди помещение.

— Очень смешно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Эраст помолчал.

— Сухое. Желательно охраняемое.

— Может, ещё отопление сделать?

— Не обязательно.

— Спасибо.

— И запиши всё.

— Что?

— Каждый ящик. Каждую единицу оборудования. Что приехало, когда, откуда.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Эраст...

— Мне потом самому разбираться.

Брат выругался.

— Ладно.

— И чтобы ничего не растащили.

На другом конце стало тихо.

— Ты сейчас кому это сказал?

Эраст понял ошибку.

— Никому.

— Вот именно.

Тем же вечером брат приехал к отцу.

Тот сидел на веранде.

Чай давно остыл, но он всё равно медленно помешивал его ложкой.

— Папа.

— Что?

— Эраст Mercedes прислал.

Ложка остановилась.

— Тебе?

— Мне.

— Хороший?

— Очень.

Отец кивнул.

Будто другого и не ожидал.

— Но есть проблема.

— Какая?

— Он ещё железо присылает.

— Какое?

— Всякое. Подъёмники. Компрессоры. Станки. Ящики с инструментом. Сегодня опять звонил — сказал, это только начало.

Отец посмотрел на сына.

— И?

— Написал всё складывать и хранить.

— Храни.

— Где?

— Ты у меня спрашиваешь?

— Папа, этого уже не грузовик.

— Значит, найди место для «не грузовика».

— А если будет два?

— Найдёшь для двух.

Брат раздражённо вздохнул.

— Ты понимаешь вообще, что он делает?

— Нет.

— Вот и я не понимаю.

Отец взял чашку.

Сделал глоток.

Поморщился — чай остыл.

— А если он глупость делает?

Чашка тихо встала на блюдце.

Отец посмотрел на старшего сына.

— Эраст может ошибиться.

Пауза.

— Но пустого он никогда не просил.

— Папа...

— Он написал хранить?

— Да.

— Значит, положи так, чтобы ни одного болта не украли.

— Это Тбилиси.

— Я знаю, где живу.

— Помещение нужно.

— Найдёшь.

— Охрана.

Отец поднял бровь.

— Ты начальник вневедомственной охраны или кто?

Брат замолчал.

— Найди сухой склад. Поставь сигнализацию. Если надо — посади человека возле дверей.

Он взял стакан снова.

— Когда младший вернётся, сам объяснит, зачем ему столько железа.

Брат уже уходил, когда отец окликнул:

— Ладо.

— Что?

— Mercedes действительно хороший?

Ладо улыбнулся.

— Очень.

Отец кивнул.

— Значит, не совсем дурак.

К концу восемьдесят восьмого склад в Дигоми уже мало походил на склад.

Скорее на автосервис, который кто-то разобрал на части и сложил в ожидании команды к сборке.

Два подъёмника. Стапель. Компрессоры. Шиномонтажное оборудование. Балансировочный стенд. Сварка. Покрасочное оборудование. Инструмент. Запчасти.

Эраст знал почти каждый ящик.

В его блокноте возле каждой позиции стояла пометка.

Цена.

Состояние.

Что потребуется заменить.

Что можно модернизировать.

Клаус однажды заглянул через плечо.

— Ты бухгалтер?

— Нет.

— Тогда зачем всё считаешь?

Эраст закрыл блокнот.

— Потому что в первый раз я не считал.

Клаус нахмурился.

— В первый раз?

Эраст на секунду замер.

— Первая мастерская, — спокойно поправился он. — Когда-нибудь бывает первой.

Немец пожал плечами.

Тем же вечером они сидели у Клауса.

На маленьком телевизоре показывали новости.

Горбачёв.

Западные политики.

Разговоры о разоружении.

Изменениях.

Новой Европе.

Клаус налил кофе.

— Всё меняется.

— Да.

— Может, через десять лет и стену уберут.

Эраст посмотрел на экран.

— Раньше.

Клаус рассмеялся.

— Ты политик?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

Эраст взял чашку.

— Просто кажется.

На экране мелькнул Берлин.

Стена.

Пограничники.

Прожекторы.

Эраст слишком хорошо помнил кадры, которые мир увидит меньше чем через год.

Клаус покачал головой:

— Не дождёмся.

Эраст ничего не ответил.

Времени действительно оставалось мало.

Рапорт он написал зимой.

Потом порвал.

Через неделю написал снова.

Положил в ящик стола.

Ещё через месяц достал.

Перечитал.

Отнёс командиру.

Тот вызвал его вечером.

На столе лежало личное дело.

И тот самый рапорт.

— Передумал?

— Нет.

— Тогда зачем два месяца его носил?

Эраст пожал плечами.

— Проверял.

— Что?

— Не дурь ли.

Полковник откинулся в кресле.

— И?

— Нет.

— Уверен?

— Да.

Полковник покрутил ручку.

— Мартвили, ты хороший инженер.

— Спасибо.

— Это не похвала. Это аргумент.

— Понимаю.

— В ИАС тебя ценят. Аттестация отличная. Следующее звание не за горами. Потом академия можно подумать.

Эраст молчал.

— Что тебе не служится?

Ответить было трудно.

Он не мог сказать:

через несколько лет вашей страны не будет.

Не мог сказать:

я уже видел свою жизнь до конца.

Не мог объяснить, что где-то в Дигоми его ждёт разобранная на части будущая мастерская.

Поэтому сказал правду.

Одну из правд.

— Я больше не хочу всю жизнь смотреть, как другие летают.

Полковник помолчал.

Эраст продолжил:

— И семейные обстоятельства. Родители стареют. Домой надо.

— Жениться собрался?

— Когда-нибудь.

— Это не семейные обстоятельства.

— Для грузина вполне.

Полковник усмехнулся.

Потом снова посмотрел на рапорт.

— Ты же понимаешь, что гражданка сейчас не сахар?

Эраст чуть улыбнулся.

Если бы полковник знал насколько.

— Понимаю.

— Кооперативы эти в голову ударили?

Эраст не ответил.

Полковник прищурился.

— Только не говори, что решил стать кооператором.

— Не скажу.

— Потому что не решил?

— Потому что вы просили не говорить.

Полковник несколько секунд смотрел на него.

Потом рассмеялся.

— Дурак.

— Возможно.

— В двадцать с лишним лет все дураки.

Эраст подумал:

не все.

Полковник подписал рапорт.

Не сразу.

Задержал ручку над бумагой.

— Последний раз спрашиваю. Останешься?

Эраст посмотрел в окно.

На бетонке стоял Ил-76.

Под крылом двигались техники.

Где-то там была его первая жизнь.

Небо.

Экипаж.

Мечта двадцатилетнего парня.

Он любил всё это до сих пор.

Наверное, всегда будет любить.

Но теперь знал одну вещь, которой прежде не понимал.

Уйти — не всегда значит предать.

Иногда нужно отпустить одну жизнь, чтобы появилась другая.

— Ни как нет, товарищ полковник.

Ручка коснулась бумаги.

— Можете идти.

Эраст встал.

- Есть.

У двери командир окликнул:

— Мартвили.

— Да?

— Если через год прибежишь обратно — не возьму.

— Придётся не прибегать.

На улице шёл мелкий немецкий дождь.

Эраст стоял под козырьком.

В кармане лежала копия рапорта.

Недалеко взревели четыре двигателя.

Эраст смотрел, как самолёт исчезает в облаках.

Достал из кармана маленький блокнот.

Перелистал страницы.

Подъёмники.

Стапель.

Компрессоры.

Инструмент.

Долг брату.

Расходы на перевозку.

Mercedes — отдельной строкой.

На последней странице было написано:

Тбилиси. Автосервис. Одна тысяча девятьсот восемьдесят девятый год.

Ниже оставалось пустое место.

Эраст посмотрел на него.

Потом достал ручку и дописал ещё одну строчку.

Начать с нуля.

Закрыл блокнот.

За аэродромом лежала мокрая немецкая земля.

А за две тысячи километров, в Дигоми, его уже ждало железо.

Бетон он найдёт сам.

Глава 2. Прогресс.

Тбилиси встретил Эраста весной одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого года запахом нагретой пыли, цветущей акации и выхлопных газов.

Он стоял у вокзала с одной спортивной сумкой в руке и смотрел на город, который знал до последнего поворота улицы.

Три года назад он уезжал отсюда офицером авиации.

Вернулся — никем.

Погоны ещё лежали в сумке. Военный билет — во внутреннем кармане куртки. В трудовой биографии значились училище, полк, ИАС, Германия.

А впереди не было ничего.

Только несколько тонн железа, которое он зачем-то два года собирал по всей ГДР.

К бордюру плавно подошёл чёрный Mercedes W123.

Эраст усмехнулся.

Машину он узнал ещё издали. Выбирал сам: дизель, автомат, хорошая комплектация, крепкий кузов. Немецкий хозяин до последнего не понимал, зачем молодой советский офицер с таким пристрастием лезет под днище и проверяет компрессию мотора.

За рулём сидел Ладо.

Старший брат опустил стекло.

— Ну что, лётчик? Садись.

Эраст бросил сумку назад и устроился на пассажирском сиденье. В салоне пахло кожей, дорогим табаком и чем-то родным, чего в Германии никогда не было.

Ладо тронулся.

Эраст несколько минут молчал, слушая двигатель.

— Машину вернёшь?

Ладо покосился на него.

— Какую?

— Мою долю в твоих деньгах.

Брат расхохотался.

— Поздно. Отец уже сказал, что Mercedes остаётся в семье.

— Даже так?

— Сказал, это компенсация за моральный ущерб. Я два года вместо работы встречал твои ящики.

Эраст улыбнулся.

— Едет нормально?

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Ладо с видом оскорблённого достоинства нажал на газ.

— Я на ней полгода езжу.

— Это не ответ.

— Едет нормально.

— Масло?

— Не жрёт.

— Коробка?

— Эраст…

— Понял.

Ладо покачал головой.

— Ты три года в Германии прожил и окончательно заболел.

Эраст посмотрел в окно.

— Это мы ещё проверим.

Через несколько минут он заметил, что едут они не в центр.

— Ты куда?

— Показывать твоё сумасшествие.

— Какое именно?

— Железное.

За бетонным забором в Дигоми стояла старая ремонтная база.

Когда-то здесь обслуживали машины вневедомственной охраны. Потом базу сократили, часть боксов опустела. Территория была большая, запущенная, но крепкая: несколько высоких ворот, смотровые ямы, отдельная котельная, трёхфазный ввод.

Ладо остановил Mercedes у главного корпуса.

— Красиво, — оценил Эраст.

— Ты ещё внутри не видел.

— Аренда?

— Оформлена.

Эраст повернулся к брату.

— Как?

— Руками.

— Ладо.

— Что «Ладо»? Помещение пустовало. Им деньги нужны. Тебе помещение. Все довольны.

Он достал из багажника связку ключей.

— Пожарные?

— Были.

— Электрики?

— Были.

— Райисполком?

— Эраст, я начальник вневедомственной охраны, а не мальчик у подъезда. Всё, что надо, подписано.

Он подошёл к воротам, отодвинул тяжёлый засов.

— Теперь смотри.

Створки распахнулись.

Эраст шагнул внутрь и остановился.

В полумраке стояли горы, накрытые брезентом.

Ладо потянул ближайший край ткани.

Из-под него показалась синяя стойка немецкого двухстоечного подъёмника.

Ещё один брезент.

Компрессор.

Дальше — шиномонтажный станок, балансировочный стенд, сварочные полуавтоматы, окрасочное оборудование, кузовной стапель, тележки, шкафы, ящики с профессиональным инструментом.

Всё то, что в Германии существовало отдельно — в Берлине, Лейпциге, Потсдаме, маленьких мастерских, закрывавшихся после смерти владельца или его ухода на пенсию, — теперь лежало в одном помещении.

Эраст медленно пошёл между рядами.

Провёл ладонью по стойке подъёмника.

Открыл один из ящиков.

Инструмент лежал в промасленной бумаге точно так, как он его упаковал почти год назад.

— Я честно пытался считать, — сказал за спиной Ладо. — Потом перестал.

Эраст открыл следующий ящик.

— Здесь всё?

— Надеюсь. Если чего-то нет, поздно жаловаться.

— Стапель?

— В дальнем боксе.

— Компрессор второй?

— Там же.

Эраст повернулся.

— А покрасочная камера?

Ладо несколько секунд смотрел на него.

— Ты издеваешься?

— Значит, приехала.

— Она заняла половину грузовика.

Эраст впервые за утро улыбнулся по-настоящему.

Ладо скрестил руки на груди.

— Теперь объясни мне одно.

— Что?

— Зачем тебе пять подъёмников, если у тебя ещё нет ни одного клиента?

Эраст оглядел бокс.

— Будут.

— Уверен?

— Да.

— Откуда?

Эраст пожал плечами.

— Машины ломаются.

Разговор с отцом состоялся вечером.

Вахтанг Мартвили сидел на веранде и пил чай.

Он не был старым. Но при нём даже люди старше почему-то начинали держать спину прямее.

В семье к этому привыкли.

Эраст помнил с детства, как люди останавливались возле отца на улице. Кто-то здоровался. Кто-то подходил поговорить. Кто-то просил передать привет человеку, которого Эраст никогда не видел.

Отец десятилетиями служил в органах, но дело было не только в должностях.

Мартвили знали.

До него служил дед.

До деда — прадед, ещё полицмейстером в Мегрелии.

Ладо продолжил семейную традицию.

Эраст — нет.

Вахтанг поставил стакан.

— Значит, вернулся.

— Вернулся.

— Насовсем?

— Думаю, да.

Отец посмотрел на него.

— Думать надо было до того, как рапорт писать.

— Я думал.

— Плохо думал.

Ладо, сидевший у стены, сделал вид, что страшно заинтересован газетой.

Вахтанг перевёл взгляд на младшего сына.

— Прадед служил. Дед служил. Я служил. Твой брат служит. Тебя одного сначала понесло в авиацию, а теперь вообще решил гайки крутить.

— Да.

Отец нахмурился.

Он явно ждал другого ответа.

— И это всё?

— А что я должен сказать?

— Например, зачем офицеру, инженеру, человеку с образованием открывать гараж.

— Не гараж.

— А что?

— Автосервис.

Вахтанг немного помолчал.

— Большая разница?

— Для меня — да.

— И сколько человек там будет?

— Сначала пять-шесть. Потом посмотрим.

— Сколько ты хочешь заработать?

Эраст задумался.

— Не знаю.

Это удивило даже Ладо.

Отец прищурился.

— Тогда зачем?

Эраст посмотрел на него.

На этот вопрос он мог бы ответить долго.

Про Германию.

Про оборудование.

Про то, как будет разваливаться привычный мир.

Про то, сколько в ближайшие годы появится машин и как мало будет людей, способных их нормально обслуживать.

Но ничего этого говорить не стал.

— Я это умею.

Вахтанг молчал.

— Самолёты ты тоже умел.

Вот здесь ответить было нечего.

Эраст отвёл взгляд.

Где-то за домами проехала машина.

Мотор взвыл на передаче и затих.

— Неба больше нет, папа.

Вахтанг долго смотрел на сына.

Потом медленно кивнул.

Не согласился.

Просто понял.

— Хорошо. Что от меня нужно?

— Ничего.

Бровь отца поднялась.

— Совсем?

— Помещение Ладо уже нашёл. Оборудование есть. Деньги на первое время тоже.

Вахтанг посмотрел на старшего сына.

Тот спрятался за газетой ещё тщательнее.

— Значит, всё-таки нужно было.

— Он брат, — сказал Эраст.

— А я, значит, кто?

Эраст улыбнулся.

— Папа.

Уголок рта Вахтанга едва заметно дрогнул.

— Год.

— Что?

— Я дам тебе год. Не деньгами. Не связями. Год, в течение которого не буду спрашивать, когда ты образумишься.

— Щедро.

— Не перебивай.

Эраст замолчал.

— Через год сам решишь, ошибся или нет. Но если прогоришь, не будешь ходить по родственникам и рассказывать, что тебе не дали работать.

— Договорились.

Вахтанг взял стакан.

— И ещё.

— Да?

— Раз уж написал на воротах фамилию…

— Там пока ничего не написано.

— Напишешь.

Эраст усмехнулся.

Отец не улыбнулся.

— Тогда помни: твою работу будут обсуждать не только как твою.

На этот раз Эраст ответил сразу:

— Помню.

Кооператив назвали «Прогресс».

Название Эрасту не нравилось.

Именно поэтому он его и оставил.

Таких «Прогрессов» в Советском Союзе были тысячи: артели, ремонтные мастерские, строительные кооперативы, швейные цеха.

Ничего вызывающего.

Никакого Мартвили крупными буквами.

Просто:

КООПЕРАТИВ «ПРОГРЕСС» РЕМОНТ АВТОМОБИЛЕЙ

Первые недели действительно больше напоминали стройку, чем автосервис.

Подъёмники надо было установить.

Под стапель — подготовить основание.

Протянуть воздух.

Переделать электрику.

Собрать компрессорную.

Окрасочную камеру пришлось устанавливать почти заново.

Эраст работал вместе со всеми.

Ладо привёл несколько людей, которых знал давно: кузовщика Левана, сварщика Михаила, которого все называли дядей Мишей, электрика Гию и двух молодых парней без особой квалификации, но с хорошими руками.

Первые дни Леван наблюдал за хозяином с недоверием.

Потом увидел, как Эраст сам разбирает немецкий подъёмник, меняет сальники гидроцилиндра и собирает его обратно.

Вопросы исчезли.

Когда всё было готово, Эраст собрал людей у центрального верстака.

На нём лежал немецкий набор инструмента.

— С сегодняшнего дня работаем по правилам.

Леван усмехнулся.

— Уже интересно.

Эраст поднял ключ.

— Взял — вернул на место.

Положил обратно.

— Снял деталь с машины — подписал и положил в контейнер. Не на пол. Не на крышу соседней машины. Не в карман.

Кто-то хмыкнул.

— Машину принимаем только по акту. Все повреждения записываем до начала работы.

— Зачем? — спросил Гия.

— Чтобы через неделю клиент не вспомнил, что у него до нас была целая дверь.

Послышался смех.

Эраст продолжил:

— Клиент в рабочую зону без мастера не ходит. Машину клиента без разрешения никто не берёт. Даже чтобы переставить за ворота.

Леван поднял руку.

— А если надо проверить?

— Проверяет тот, кому поручено.

— Понял.

Эраст обвёл людей взглядом.

— Последнее. Пьяный пришёл на работу — домой не пойдёт.

Леван удивился.

— А куда?

— Больше сюда вообще не придёт.

Улыбки исчезли.

— Эраст Вахтангович, — осторожно сказал дядя Миша, — это Грузия.

— Я заметил.

— У нас иногда день рождения.

— После работы.

— Свадьба.

— После работы.

— Ребёнок родился.

— Тогда вообще не приходи. Отпразднуй нормально и приходи завтра.

Кто-то рассмеялся.

Эраст тоже улыбнулся.

— Но если пришёл работать — работаешь трезвым.

Он положил на верстак небольшую ведомость.

— Теперь приятное. Зарплата — вдвое выше государственной СТО. Премия — с выполненной работы. Деньги вовремя.

Леван посмотрел внимательнее.

— Каждый месяц?

— Каждый месяц.

— Без задержек?

— Без задержек.

— А если денег не будет?

— Это моя проблема.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

— Кто не согласен с правилами, — добавил Эраст, — может уйти сейчас.

Никто не ушёл.

Первую неделю они меняли сцепления, перебирали подвески и латали машины, которые ничем не отличались от тех, что стояли в десятках тбилисских гаражей.

Потом Ладо пригнал BMW 525.

Автомобиль выглядел так, будто его сначала бросили в стену, а потом пытались вытащить обратно трактором.

Передняя дверь закрывалась только с разбега.

Задняя не закрывалась вообще.

Машина стояла криво даже на ровном полу.

— Кто делал? — спросил Эраст.

Ладо назвал мастерскую.

Леван присвистнул.

— Хорошие ребята.

— Были, — сказал Эраст.

Владелец BMW, полковник милиции, стоял рядом.

— Сделаешь?

Эраст не ответил.

Загнал автомобиль на стапель.

Проверил контрольные точки.

Потом ещё раз.

Снял размеры.

Леван наблюдал за ним минут двадцать.

— Ну?

— Кузов ушёл.

— Я вижу.

— Не так.

Эраст показал.

— Здесь семь миллиметров. Здесь двенадцать. Стойка ушла назад. И пол потянуло.

Хозяин машины нахмурился.

— Это плохо?

Эраст посмотрел на него.

— Это долго.

— Сколько?

— Три недели.

— Три?!

— Да.

— Мне в другом месте сказали неделю.

— Почему оттуда забрали?

Полковник замолчал.

Эраст снова посмотрел на кузов.

— Три недели.

— А быстрее?

— Можно.

Владелец оживился.

— Сколько?

— Пять минут.

— Не понял.

— Пять минут — и вы увозите машину отсюда. Быстро я её делать не буду.

Ладо отвернулся, скрывая улыбку.

Полковник несколько секунд смотрел на Эраста.

— Делай.

BMW простояла в «Прогрессе» девятнадцать дней.

Эраст не торопил людей.

Но и не позволял им делать лишнее.

Кузов вытягивали постепенно, проверяя диагонали после каждого усилия.

Дядя Миша переварил повреждённый участок пола.

Леван трижды снимал дверь, пока зазоры не стали одинаковыми.

На девятнадцатый день Эраст сам проехал на машине почти двадцать километров.

Вернулся.

Поставил её в бокс.

— Можно отдавать.

Хозяин приехал вечером.

Обошёл BMW кругом.

Открыл водительскую дверь.

Закрыл.

Глухой щелчок.

Открыл снова.

Закрыл ещё раз.

— Кузов меняли?

— Нет.

— Тогда как?

Эраст пожал плечами.

— Исправили.

Полковник проехал вокруг базы, вернулся и несколько секунд сидел в машине.

Потом вышел.

— Сколько я должен?

Эраст назвал сумму.

Тот даже не торговался.

На следующий день в «Прогресс» приехала ещё одна BMW.

Через день — Mercedes.

Через неделю Ладо сказал:

— У тебя запись на двенадцать дней.

Эраст поднял голову от двигателя.

— И?

— Ничего.

Через месяц:

— Уже на три недели.

— И?

Ладо усмехнулся.

— Хотел посмотреть, когда ты обрадуешься.

— Когда все машины уедут исправными.

— Никогда, значит.

— Возможно.

К лету о «Прогрессе» знали уже далеко за пределами Дигоми.

К Эрасту начали привозить машины, которые до этого побывали в двух, трёх, иногда четырёх мастерских.

Mercedes после серьёзных аварий.

BMW с убитой электрикой.

Редкие японские автомобили, к которым никто не мог найти документацию.

Эраст брался не за всё.

Это сначала удивляло.

Потом стало частью репутации.

Он мог двадцать минут осматривать машину, а потом сказать:

— Нет.

— Почему?

— Потому что её дешевле заменить.

— Деньги мои.

— Время моё.

А мог посмотреть на автомобиль, от которого отказались уже трое, и коротко сказать:

— Оставляйте.

И если говорил «оставляйте», вопрос считался закрытым.

Однажды Эраст услышал эту фразу впервые не от своих людей.

У ворот разговаривали два водителя.

Один показывал второму разбитый Mercedes.

— Дорого здесь?

— Дорого.

— Сколько ждать?

— Сейчас недели четыре.

— Тогда чего приехал?

Второй водитель пожал плечами.

— А куда?

— В Сабуртало дешевле делают.

— Пусть делают.

— Так чего сюда?

Водитель посмотрел на ворота.

— Потому что если Мартвили взялся — сделает.

Эраст прошёл мимо, не подав вида, что слышал.

Но вечером почему-то вспомнил именно эту фразу.

К осени пришлось нанять ещё людей.

Потом ещё.

Пять подъёмников, над которыми смеялся Ладо, оказались заняты постоянно.

Стапель практически не пустовал.

Покраску записывали заранее.

В маленьком офисе возле ворот появилась толстая тетрадь, где напротив каждой машины стояли дата приёмки, перечень работ и обещанный срок.

Эраст не любил слово «обещанный».

Поэтому сроки выполняли.

Если задерживалась деталь — клиенту звонили.

Если появлялась дополнительная работа — сначала согласовывали.

Если мастер ошибался — переделывали за свой счёт.

Это стоило денег.

Зато очень быстро перестало требовать объяснений.

Люди просто знали, зачем едут в Дигоми.

Не за дешёвым ремонтом.

За тем, чтобы второй раз не возвращаться с той же неисправностью.

С нейтральной территорией получилось само собой.

В один августовский день у «Прогресса» одновременно стояли две машины.

Чёрная «Волга» одного очень серьёзного человека из МВД.

И тёмно-синяя BMW человека, которого тот же МВД с удовольствием посадил бы лет на десять, если бы нашёл за что.

Оба владельца приехали почти одновременно.

Леван, увидев их из бокса, тихо выругался.

Ладо приехал через пятнадцать минут.

— Ты специально?

— Что?

— Собираешь здесь всех, кого я по городу развожу по разным сторонам?

Эраст продолжал заполнять заказ-наряд.

— Они машины привезли.

— Эраст.

— Что?

— Эти двое друг друга ненавидят.

— Пусть ненавидят за воротами.

Ладо посмотрел на него как на человека, который окончательно потерял связь с действительностью.

— А если не захотят?

Эраст положил ручку.

— Тогда их машины здесь обслуживать не будут.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты понимаешь, кому собираешься это сказать?

— Клиентам.

Ладо выругался.

Но правило появилось.

На территории «Прогресса» не выясняли отношения.

Не доставали оружие.

Не приводили людей «поговорить».

Не спрашивали Эраста, кто что ремонтирует и когда забирает машину.

Однажды кто-то попытался нарушить.

После короткого разговора его автомобиль выкатили за ворота недоделанным, деньги вернули.

Больше пробовать не стали.

Ладо потом спросил:

— Ты хоть понимаешь, почему они тебя слушают?

— Потому что хороших кузовщиков мало.

— Дурак.

— Возможно.

Ладо некоторое время молчал.

— Я отцу рассказал.

Эраст повернулся.

— Зачем?

— Просто рассказал.

— И?

— Сказал: правильно.

— Что именно?

Ладо усмехнулся.

— Не уточнил.

Вахтанг впервые приехал в «Прогресс» в октябре.

Без предупреждения.

Эраст заметил отцовскую «Волгу» через открытые ворота и вышел из-под Mercedes.

— Что случилось?

— Ничего.

— Тогда зачем приехал?

— Посмотреть.

Отец медленно прошёл по территории.

Поздоровался с людьми.

Никому ничего не сказал.

Зашёл в кузовной бокс, постоял возле стапеля.

Посмотрел на стенд с инструментом.

На подписанные контейнеры.

На заказ-наряды.

На очередь машин во дворе.

У ворот остановился.

— Сколько сейчас ждать?

Эраст понял вопрос не сразу.

— Ремонт?

— Нет, хлеб.

— Три-четыре недели.

Вахтанг кивнул.

— Дорого?

— Дороже большинства.

— Жалобы есть?

Эраст помолчал.

— На цены.

— Это не жалобы.

Он посмотрел на вывеску.

— «Прогресс».

— Ладо тоже смеялся.

— Хорошее название.

— Почему?

Отец пожал плечами.

— Пока ничего не обещает.

Он уже собирался садиться в машину, когда остановился.

— Мне сегодня про тебя сказали.

— Что?

Вахтанг посмотрел на сына.

— «Если Мартвили взялся — сделает».

Эраст ничего не ответил.

Отец тоже.

Только кивнул один раз.

И уехал.

Эраст ещё некоторое время стоял возле ворот.

Потом вернулся к работе.

В ноябре погода испортилась.

Несколько дней подряд лил холодный дождь.

Во дворе «Прогресса» стояли машины, ожидавшие своей очереди, и Эраст уже всерьёз думал о втором помещении.

В пятницу, ближе к вечеру, к воротам подъехал эвакуатор.

На платформе стояло нечто большое, чёрное и очень новое.

Вернее, когда-то было.

Передняя левая часть была уничтожена почти полностью.

Крыло смяло в гармошку.

Колесо вывернуло.

Стойку повело.

Две двери были повреждены.

Крыша возле средней стойки пошла складкой.

Леван вышел из бокса, посмотрел и присвистнул.

— Что это?

Водитель эвакуатора пожал плечами.

— Тойота какая-то.

Следом из «Волги» вышел хозяин машины.

Молодой мужчина в дорогой куртке.

Мокрый, злой и явно уставший.

— Мне нужен Мартвили.

Леван посмотрел на автомобиль.

— Эраст Вахтангович занят.

— Я подожду.

— Сегодня может не посмотреть.

— Значит, завтра посмотрит.

— У нас очередь.

— Я знаю.

Леван снова посмотрел на искорёженный седан.

— Вы её уже куда-то возили?

Хозяин мрачно усмехнулся.

— Четыре места.

— И?

— В одном сказали выбросить. В другом — искать кузов. В третьем попросили привезти двери и крыло. В четвёртом вообще посмеялись.

— А сюда зачем?

Мужчина раздражённо посмотрел на него.

— Потому что мне уже пять человек сказали одно и то же.

— Что?

Хозяин кивнул в сторону боксов.

— Что у Мартвили дорого. Что ждать долго. Но если он возьмётся — сделает.

Леван ничего не ответил.

Эраст стоял в глубине бокса и всё слышал.

Он вытер руки ветошью и вышел под навес.

Сначала посмотрел на хозяина.

Потом на машину.

На крышке багажника ещё сохранилась надпись:

CELSIOR

Эраст медленно подошёл ближе.

Обошёл автомобиль один раз.

Потом второй.

Присел возле повреждённого колеса.

Заглянул под днище.

Открыл уцелевшую заднюю дверь.

В салоне пахло новой кожей.

Машина действительно была почти новой.

Очень дорогой.

Очень редкой.

И очень сильно разбитой.

— Сделаете? — не выдержал хозяин.

Эраст продолжал смотреть на кузов.

— Не знаю.

— Мне сказали, если вы возьмётесь…

Эраст поднял голову.

— Сначала я должен решить, возьмусь ли.

Он снова посмотрел на искорёженный Celsior.

И впервые за весь день перестал замечать дождь.

Глава 3. Чёрный танк.

Эраст ещё раз посмотрел на искорёженный Celsior.

И впервые за весь день перестал замечать дождь.

Машина была почти новой.

Не «хорошо сохранившейся». Не «с небольшим пробегом». Новой.

В салоне ещё держался тот особый запах кожи, пластика и клея, который исчезает через год-другой. Под капотом всё блестело так, будто двигатель установили вчера. На проводке сохранились заводские бирки, на крепеже — нетронутые метки.

А кузов был уничтожен.

Не весь.

И от этого становилось только хуже.

Если бы автомобиль сложило пополам, решение было бы простым: на разборку.

Но здесь слишком многое осталось живым.

Эраст медленно обошёл машину.

Левая передняя часть была смята почти до моторного щита. Колесо стояло под неестественным углом. Крыло превратилось в гармошку, капот задрало вверх. Удар прошёл дальше — в стойку, дверь, крышу.

— Когда разбили?

Хозяин стоял под навесом, сунув руки в карманы дорогой кожаной куртки.

— Три недели назад.

— Как?

Мужчина поморщился.

— Какая разница?

— Большая.

— В столб.

— Каким местом?

Хозяин посмотрел на машину.

— Левым передним. Потом развернуло.

— Второй удар куда?

— Боком.

— Скорость?

— Не знаю.

Эраст поднял глаза.

— Если хотите услышать, можно её сделать или нет, мне надо знать.

Мужчина помолчал.

— Хорошая.

— Это не скорость.

— За сто.

Эраст кивнул.

Теперь многое становилось понятно.

Он открыл капот.

Мотор визуально не ушёл. Передняя часть силовой структуры получила серьёзный удар, левый лонжерон сложило, чашка сместилась, но сам двигатель выглядел целым.

— После аварии заводилась?

— Заводилась.

— Ездили?

— Ты шутишь?

— Не обязательно далеко.

— Нет.

— Коробку включали?

— Нет.

Эраст позвал:

— Леван!

Из бокса показался кузовщик.

Вытер руки о комбинезон, подошёл.

Увидел Toyota.

— Ох...

— Загоняем на стапель.

Леван посмотрел на вывернутое колесо.

— Сейчас?

— После клиентских.

Хозяин оживился.

— Значит, берётесь?

Эраст повернулся к нему.

— Я сказал, что посмотрю машину.

— Но на стапель...

— Чтобы понять, что с ней.

— Мне уже четыре человека сказали, что с ней.

— Тогда зачем приехали ко мне?

Мужчина поджал губы.

Ответил не сразу.

— Потому что они сказали, что не сделают.

— А я пока ничего не сказал.

До вечера Celsior простоял под навесом.

Эраст не собирался ломать график ради дорогой машины и ещё более дорогого её владельца.

В «Прогрессе» была очередь.

На одном подъёмнике висел Mercedes с разобранной подвеской. На втором заканчивали с BMW. Стапель занимала «Волга», которой возвращали геометрию после встречи с грузовиком.

Только после закрытия ворот занялись Toyota.

Работали впятером.

Сняли колесо.

Освободили повреждённую подвеску.

Подтянули кузов лебёдкой.

Закрепили на стапеле.

Сначала Эраст рассчитывал просто снять контрольные размеры.

Через час понял, что придётся разбирать больше.

Через два часа вокруг машины лежали фара, остатки бампера, куски внутреннего усилителя, обрывки подкрылка и то, что раньше было передним крылом.

Леван вылез из салона.

— Средняя стойка ушла.

— Вижу.

— Крыша тоже.

— Вижу.

— Дверь?

— Наружная панель мёртвая. Каркас посмотрим.

Леван посветил фонарём вниз.

— Пол потянуло.

Эраст лёг почти на бетон.

Несколько минут смотрел.

Потом выбрался.

— Немного.

— Немного?

— Для такой аварии — немного.

Леван вытер лоб.

— Эраст...

— Что?

Когда рядом не было чужих, «Вахтангович» у него исчезал.

— Может, ну её?

— Почему?

— Потому что здесь полмашины делать.

— Не полмашины.

— А сколько?

— Завтра узнаем.

— А детали где брать будешь?

Вот на этот вопрос Эраст не ответил.

Потому что именно он был главным.

На следующий день Celsior промерили.

Потом ещё раз.

Эраст не доверял первому результату после такой аварии.

К вечеру у него лежала схема с контрольными точками, стрелками и цифрами.

Картина получалась неприятной, но не смертельной.

Силовую основу восстановить можно.

Двигатель цел.

Коробка, скорее всего, тоже.

Задняя часть кузова почти не пострадала.

Салон великолепный.

Подвеску восстановить можно.

Проблема начиналась там, где заканчивался обычный ремонт.

Крыло.

Дверь.

Часть передка.

Оптика.

Бампер.

Капот.

Усилители.

На Mercedes всё это можно было найти.

Не обязательно в Тбилиси. Не обязательно быстро. Не обязательно дёшево.

Но можно.

А здесь искать было нечего.

Toyota Celsior только появилась.

В городе таких машин можно было пересчитать по пальцам, если вообще насчитали бы на одну руку.

Никаких разборок.

Никаких доноров.

Никакого склада запчастей за углом.

Даже нормального каталога у Эраста не было.

Он сел в своём маленьком кабинете и начал считать.

Не стоимость деталей.

Стоимость изготовления деталей.

Работа стапеля.

Кузовщики.

Сварка.

Шаблоны.

Формовка.

Подгонка.

Повторная проверка геометрии.

Окраска.

Поиск подходящей оптики или переделка существующей.

Стекло, если окажется, что повреждённое не спасти.

Потом перечитал.

Добавил резерв.

Посмотрел на итоговую цифру.

Поморщился.

Пересчитал.

Получилось почти то же самое.

— Хорошая машина, — пробормотал он.

Леван, проходивший мимо двери, заглянул.

— Что?

— Ничего.

— Сделаем?

Эраст посмотрел на лист.

— Если хозяин не упадёт в обморок.

Хозяин приехал днём.

Сел напротив Эраста и сразу спросил:

— Ну?

Эраст закрыл тетрадь.

— Сделать можно.

Лицо мужчины мгновенно изменилось.

— Я знал.

Он даже улыбнулся.

— Когда заберу?

— Не раньше весны.

Улыбка исчезла.

— В смысле?

— Три месяца минимум. Скорее четыре.

— Четыре месяца машину ремонтировать?

— Эту — да.

Хозяин откинулся на спинку стула.

— Ладно. Сколько?

Эраст назвал сумму.

Несколько секунд мужчина смотрел на него, будто не расслышал.

— Сколько?

Эраст повторил.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Да я за эти деньги два «Мерседеса» куплю!

— Купите.

Хозяин даже подался вперёд.

— Что значит — купите?

— То и значит.

— Я к тебе машину чинить привёз!

— Я её посчитал.

— Это не ремонт, это грабёж!

Эраст развернул лежавший перед ним лист.

— Хотите ещё раз?

— Хочу понять, откуда такая сумма!

— Хорошо.

Он ткнул карандашом в первую строку.

— Левый лонжерон. Восстановление геометрии.

Ниже.

— Чашка и внутренняя часть крыла.

Ещё ниже.

— Наружное крыло. Его нет.

— Закажите.

— Где?

— В Японии!

— Давайте телефон.

Мужчина замолчал.

Эраст продолжил:

— Передней панели нет. Фары нет. Бампера нет. Наружную панель двери проще заменить, но двери тоже нет. Средняя стойка ушла. Крыша получила складку. Часть усилителей придётся делать заново.

— Так сделайте!

— Сделаем.

— Тогда почему...

— Потому и дорого.

Эраст отложил карандаш.

— На Mercedes я найду вам дверь. Крыло. Капот. Даже четверть кузова, если понадобится. Можно будет дорого купить в Германии, но она существует. На вашу Toyota здесь не существует ничего.

— Машина новая.

— Именно.

— Это должно быть хорошо!

— Для двигателя — хорошо. Для кузовного ремонта — плохо.

Хозяин нахмурился.

— Не понимаю.

— Старую машину чинят деталями от других старых машин. Вашей машине несколько месяцев. Таких машин здесь почти нет. Разбирать на запчасти пока нечего.

Эраст постучал пальцем по расчёту.

— Поэтому всё, что нельзя спасти, мы будем изготовлять сами. Шаблоны. Формы. Панели. Подгонка. Потом сборка, проверка геометрии, покраска.

— Но она же Toyota, а не самолёт.

— Именно поэтому я и предлагаю вам подумать, имеет ли смысл её восстанавливать.

Это хозяину понравилось ещё меньше.

— То есть сначала ты говоришь, что сделаешь, а теперь отговариваешь?

— Я сказал, что сделать можно. Вы спросили цену. Я назвал.

— И даже не уступишь?

— Нет.

— Вообще?

Эраст подумал.

— Могу сделать дороже.

Мужчина уставился на него.

Из соседнего помещения донёсся короткий смешок.

— Леван!

Стало тихо.

Хозяин машины встал и прошёлся по кабинету.

— Да пошли вы все...

Эраст не возражал.

Мужчина остановился у окна.

За стеклом стоял изуродованный Celsior.

— И что мне теперь с ним делать?

— Не знаю.

— Отлично.

Он достал сигарету.

Закурил.

— Четыре мастерские отказались. Ты один сказал, что можешь сделать, и насчитал столько, что проще другую машину купить.

— Именно.

— На запчасти, значит?

— Как вариант.

Хозяин зло усмехнулся.

— Уже пробовал.

Эраст поднял глаза.

— И?

— Что «и»?

— Покупатели были?

— Были.

— Сколько давали?

Мужчина нехотя назвал сумму.

Эраст нахмурился.

— За двигатель?

— За машину.

— Всю?

— Всю.

Эраст ещё раз посмотрел в окно.

— Мало.

— Да неужели?

— Мало.

— А знаешь, сколько такой мотор стоит?

— Представляю.

— Вот примерно столько они и дают! Немного сверху на коробку — и будь счастлив.

— Логично.

Хозяин резко повернулся.

— Что здесь логичного?!

— Они покупают то, что смогут продать.

— Там новый салон!

— Кому?

— Что — кому?

— Кому они завтра продадут салон от Celsior?

Мужчина открыл рот.

Закрыл.

— Коробку?

Тишина.

— Электронику?

Эраст пожал плечами.

— Всё это дорого стоит. Только рынок появляется тогда, когда есть машины, которым эти детали нужны. А сколько сейчас Celsior в Тбилиси?

— Не знаю.

— Вот и они не знают.

Хозяин раздражённо затушил сигарету.

— Получается, машина стоит как двигатель.

— Нет.

— А что тогда получается?

— Вам предлагают как за двигатель. Это другое.

— Большая разница.

— Большая.

Эраст снова посмотрел за окно.

До этой секунды Toyota была для него исключительно заказом.

Чужая машина.

Чужая проблема.

Теперь взгляд изменился.

Мотор почти новый.

V8.

Коробка.

Подвеска.

Рулевое.

Тормоза.

Электроника.

Салон.

Стёкла.

Документы.

Большая часть силовой структуры.

И кузов, внешнюю часть которого всё равно придётся фактически строить заново.

Он задержал взгляд.

Хозяин заметил.

— Что?

— Ничего.

— Нет. Ты что-то придумал.

— Пока нет.

— Я вижу.

Эраст помолчал.

Потом спросил:

— Сколько хотите за неё?

Теперь уже хозяин смотрел на него.

— За что?

— За машину.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Мужчина медленно сел обратно.

— Ты только что полчаса рассказывал мне, что она никому не нужна.

— Я этого не говорил.

— Практически сказал.

— Я сказал, что ремонтировать её за ваши деньги экономически бессмысленно.

— А за твои, значит, осмысленно?

— Не знаю.

Это был честный ответ.

Хозяин прищурился.

— Тогда зачем она тебе?

— На запчасти.

— Тебе?

— Мне.

— У тебя есть ещё один такой Celsior?

— Нет.

— Тогда какие запчасти?

Эраст усмехнулся.

— Давайте сначала договоримся о цене. Потом можете интересоваться моими планами.

— Хитрый.

— Бережливый.

Хозяин немного подумал.

Назвал сумму.

Эраст рассмеялся.

— Что?

— За столько вы её сами будете восстанавливать.

— Машина новая!

— Была.

Улыбка исчезла.

— Мотор новый.

— Согласен.

— Коробка новая.

— Согласен.

— Салон новый!

— Почти.

— Тогда чего ты смеёшься?

— Потому что вы продаёте мне не новую машину.

Эраст подвинул к себе лист.

Написал цифру.

Развернул.

Хозяин посмотрел.

Потом медленно поднял голову.

— Ты охренел?

— Нет.

— Мне почти столько за один мотор давали!

— Чуть меньше.

— Откуда ты знаешь?

— Вы сами только что сказали.

— И ты называешь мне почти ту же сумму за всю машину?!

— Я назвал больше.

— Намного больше, конечно!

— Заметно.

Мужчина выругался.

— За эти деньги я лучше мотор отдельно продам!

— Продайте.

— Потом коробку.

— Продайте.

— Салон.

— Тоже.

— И получу вдвое больше!

— Возможно.

— Вот!

— Через сколько?

Хозяин замолчал.

Эраст продолжил спокойно:

— Мотор, возможно, купят быстро. Коробку — не знаю. Салон можете продавать год. Электронику — ещё дольше. Потом останется кузов, который надо где-то хранить. Каждый покупатель будет приезжать, разбирать, торговаться. А в конце вы всё равно получите не ту сумму, которую сейчас складываете в голове.