Kitobni o'qish: «Лекции о «Дон Кихоте»»

Published by arrangement with Mariner Books, an imprint of HarperCollins Publishers

Copyright © 1983 by the Estate of Vladimir Nabokov

Editor’s Preface and Foreword copyright © 1983 by Harcourt Brace Jovanovich, Inc.

All rights reserved

© А. Бабиков, перевод на русский язык, заметка, примечания и комментарии, 2026

© И. Бернштейн (наследник), перевод на русский язык, 2017

© М. Дадян, перевод на русский язык, 2002

© Г. Дашевский (наследники), перевод на русский язык, 2017

© Н. Кротовская, перевод на русский язык, 2002

© Д. Черногаев, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство АСТ”, 2026

Издательство CORPUS ®

* * *

От редактора настоящего издания

Третий том университетских лекций Владимира Набокова, прочитанных в Гарварде в весеннем семестре 1951/52 г. и тридцать лет спустя подготовленных к изданию американским библиографом и текстологом Ф. Т. Боуэрсом, целиком посвящен «Дон Кихоту» (1605, вторая часть – 1615) Мигеля де Сервантеса (1547–1616).

Как и в случае лекций по русской и европейской литературе, к обдумыванию романа Сервантеса и его критическому пересмотру Набоков приступил задолго до начала собственно подготовки лекционного курса, и совсем в иных целях. В конце 1940 г., вскоре после переезда в США, он получил от известного актера и режиссера Михаила Чехова (1891–1955), с 1939 г. жившего в Америке, предложение написать пьесу по «Дон Кихоту». Набоков согласился и в марте 1941 г. посетил Чехова в Риджфилде (Коннектикут), где находился его театр-студия, для обсуждения трактовки романа и составления плана инсценировки. Из подробного письма М. А. Чехова к Набокову от 12 декабря 1940 г. следует, что обсуждения начались еще в конце 1940 г. и продолжились весной следующего года. Хотя Набоков, по-видимому, спорил со своим заказчиком («Меня поместили в дормитории, и я трое суток жил с актерами и актрисами, т. е. обитал, а по вечерам работал с Дон-Кихотом над Михаилом Чеховым, т. е. наоборот, но он неумолим в своих пожеланиях касательно христианского или, вернее, антропософского апофеоза», – писал он гарвардскому профессору истории Михаилу Карповичу 5 апреля 1941 г.¹), в подходе двух выдающихся художников к интерпретации замысла романа оказалось немало общего. Более того, некоторые акценты Чехова, сделанные в приводящихся ниже отрывках из его письма (к примеру, относительно бесчеловечных нравов той эпохи, образа жестокой герцогини, удивительных изменений в характере Санчо и влияния двух героев друг на друга, и особенно по части сопоставлений Кихота с Христом – светлое присутствие Третьего, как об этом говорит Чехов), почти без изменений повторятся затем в лекционных замечаниях Набокова.

Отвечаю на Ваши вопросы:

1. <…> Максимум главных ролей таков: Кихот. Санчо. Графиня (люциферически прекрасная, но злая героиня²). Племянница (для молодой актрисы с душевным содержанием и глубиной). Негативный персонаж мужского рода (контрдействие Кихоту, антихристианское начало в пьесе). Дульцинея (простая, здоровая, очаровательная девушка, даже девка, деревенская, пышущая, веселая, радостная, смешная и пр.). <…>

2. Насчет краткой записи плана: я не очень понимаю, что Вы имеете в виду – мою собственную пьесу, о которой я Вам вскользь говорил, или план, который я предлагал как исходную точку для Вашей пьесы. Поэтому я повторю кратко все, а Вы сами решите, что то и что не то. Основная атмосфера, фон, на котором разыгрываются события пьесы: напряженное, беспокойное, трагичное, даже, пожалуй, хаотичное состояние, в котором живут люди. Чувствуется: нужна помощь, сострадание, нужны человеческие чувства. Инквизиция, войны, бессердечие дошли до предела. Болезни, эпидемии, большая смертность. Кихот ложно понял свою миссию, и вместо того, чтобы помочь тем, кто на земле, – вознесся и над землей, и над всеми ее обитателями. В конце пьесы Кихот спустился на землю, поняв ее нужды через свои собственные страдания и ошибки. Санчо совершает обратный путь – от слишком земного к земно-духовному. Оба героя в своих конфликтах невольно учат друг друга истине. Оба в конце приходят ко Христу, но не в церковном смысле, а в смысле конкретного переживания Христа как друга, как старшего брата. Говорили мы с Вами об Иезуитах, преследующих свои цели, как матерьяльные, так и духовные (может быть, деньги Кихота и его слишком большое свободомыслие). Говорили мы также о сложной сети шпионажа в среде иезуитов: не разберешь, кто начальник и кто подчиненный, графиня оказывается чуть ли не рабой того, кого мы принимали за последнюю и незначительную сошку и т. д.³. Ловя Кихота и влияя на него душевно и физически, иезуиты, сами того не подозревая, толкают его на истинный путь – так они вплетаются в идеологический рисунок пьесы. Центральным событием и поворотным пунктом пьесы может, как мне кажется, быть сцена у графини. Там измышления врагов Кихота достигают апогея, там же душа Кихота начинает просветляться, там же Санчо губернаторствует и тоже начинает прозревать правду по-своему. Отсюда пьеса быстро несется к концу: все темное превращается в свет, радость, и главное, выступает конкретно, хотя и невидимо, Третий между Кихотом и Санчо (Христос, которому можно протянуть руку). Общий мрачный и хаотичный фон также меняется, превращаясь в конце в свою противоположность… <…>

Сцены, которые хотелось бы иметь в пьесе:

Отъезд Кихота и Санчо ночью, тайно и странно⁴. Посвящение Кихота в рыцари в трактире. Издевательства, клоунада, проститутки, погонщики, хозяин трактира, мистицизм наизнанку. Кихот горит, душа его пылает искренним желанием добра, любовью, жаждой самопожертвования и служения и пр. и пр.⁵. Затем сцена с освобождением каторжан, где вместо благодарности Кихот встречает животную жажду свободы, грубейший эгоизм, отвратительный инстинкт жизни⁶. Затем – кукольный театр, где Кихот видит себя самого, но, может быть, еще не узнает и не понимает значения увиденного⁷. А может быть, и понимает – это будет зависеть от того, в какое место пьесы Вы вставите эту сцену. Если – у Графини, то, может быть, она может служить переломом кихотовской психологии. Хорошо бы иметь сцену на улице, где над Кихотом издевается толпа в то время, когда он уже почти прозрел. Хочется видеть Кихота, пробегающего в своем воображении всю свою жизнь в обратном порядке. (Мож. быть, монолог, а лучше, пожалуй, диалог, а еще лучше – Кихот и толпа!⁸) Дульцинея, которая в начале, может быть, дала ему даже пощечину, неверно истолковав его к ней стремление, – теперь первая понимает его и как-то (по-СИРИНСКИ)⁹ сливается с образом Третьего. Говорили мы с Вами также и о необходимости иметь постоянно насыщенные атмосферы (настроения). Говорили также и о том, как одни лица странным образом напоминают других и как бы всё снова и снова предстают перед Кихотом, хотя на самом деле они и другие¹⁰. Это я считаю очень важным. <…> Помнится, говорили мы и о том, что пьеса должна быть смешная и занятная. Идейная сторона должна быть угадана публикой. По-немецки это можно выразить словом: цвейшихтигкейт¹¹. Я бы не побоялся смешать и переплести хороший, настоящий, глубокий мистицизм с юмором: юмор сверху, а мистика – андернис¹². <…>

3. Насчет лица, которое появляется изредка, как бы руководя действием, я хотя и не знаю его, но от всей души приветствую. Чую, что в нем есть и странность, и театральность.

4. О том, как Кихот видит людей и предметы, я могу сказать только, что это целиком и вполне в том плане, который мне кажется правильным, и по стилю, и по эффекту, и с точки зрения основной идеи хороший прием.

5. Насчет ритмов и того, что по интонациям человека, говорящего в соседней комнате по телефону, можно узнать, с кем он говорит, – я уже в восторге! Приезжайте скорей! <…>

Искренне Ваш

М. Чехов¹³

Поскольку из письма Набокова к жене и письма к нему директора чеховского театра-студии Е. Сомова следует, что он приступил к этой работе и, по-видимому, составил развернутый план инсценировки (или изложение пьесы), мы можем с уверенностью сказать, что он тогда же перечитал роман. У нас, однако, нет сведений о том, в каком переводе он его читал, в русском или английском, и обращался ли к трудам сервантесоведов, как десять лет спустя, когда ему пришлось для гарвардского курса познакомиться с интерпретациями и комментариями Белла, Кратча, Мадариаги и других исследователей, полемически или одобрительно процитированных в лекциях.

Подготовкой этого курса Набоков занимался с особой тщательностью – не только потому, что был приглашен в самый престижный американский университет, но и в силу сложившегося у него собственного представления об этой книге, идущего вразрез с академической традицией, – представления, которое можно назвать взрывной смесью восхищения и неприятия. Тем интереснее читать его подробный разбор «Дон Кихота», захватывающие экскурсы в историю литературы, обращения к популярной культуре и следить за тем, как подхватываются и развиваются мысли и суждения об искусстве, обществе, этике и писательском ремесле, изложенные им в двух предшествующих курсах, посвященных русской и европейской литературе. С другой стороны, этот том, полностью отданный «Дон Кихоту», можно рассматривать как своего рода введение ко всему корпусу набоковских лекционных материалов, – не только потому, что Сервантес предшествует всем другим писателям, избранным Набоковым для лекций по русской и европейской литературе (Дж. Остин, Ч. Диккенсу, Н. Гоголю и проч.), но и по той причине, что «Дон Кихот» в известном смысле является предтечей современного романа, и Набоков не упускает возможности указать на использование тех же приемов или на те же особенности у русских и европейских писателей XVIII–XIX вв. («Любовь Сервантеса к природе типична для так называемого итальянского Ренессанса в литературе – перед нами одомашненный мир неизменных ручьев, вечнозеленых лугов и приветливых лесов <…>. Этот мир останется с нами на протяжении всего XVIII века; в Англии вы найдете его у Джейн Остин»; «Сервантес, похоже, знал Испанию так же плохо, как Гоголь Центральную Россию»; «Отметим, что Сервантес прибегает здесь к испытанному приему “острова”, когда персонажи собираются вместе в некоем ограниченном пространстве – на острове, в отеле, на корабле, в самолете, загородном доме, железнодорожном вагоне. В сущности, тот же прием использует Достоевский в своих совершенно безответственных и несколько старомодных романах…»).

Пятнадцать лет спустя, в интервью 1967 г., уже оставивший преподавание Набоков рассказал о том, что обдумывает книгу эссе, каждое страниц на двадцать, с разбором нескольких произведений, среди которых «Улисс» Джойса, «Госпожа Бовари» Флобера, «Превращение» Кафки и «Дон Кихот» Сервантеса. Материалом для этих эссе, по его замыслу, так и не получившему воплощения, должны были стать пересмотренные корнеллские и гарвардские лекции. Относительно «Дон Кихота» Набоков прибавил, что с удовольствием вспоминает, как «разнес эту жестокую и неотделанную старую книгу перед шестьюстами студентами в Мемориальном зале, к ужасу и замешательству некоторых из моих более консервативных коллег»¹⁴.

Действительно, в этих лекциях читатель не найдет привычного благодушного освещения классического произведения мировой литературы. Набоков не обходит стороной авторскую небрежность, грубость, повторы, трафаретные приемы и варварскую жестокость, призванную вызвать «безудержные припадки смеха». Со всем тем автор «Приглашения на казнь» не только разнес старый роман, но по-своему и превознес мастерство Сервантеса, сравнив его с Шекспиром, а его Рыцаря Печального Образа – с королем Лиром, и привел многочисленные примеры высокого искусства и поэзии книги.

В настоящем издании восстановлены пропуски и купюры переводов, сверены и исправлены цитаты, воспроизведен полный состав отобранных Ф. Боуэрсом по архивным материалам иллюстраций и рисунков Набокова. Издание сопровождается предисловием и примечаниями Ф. Боуэрса и предисловием американского писателя, переводчика и эссеиста Г. Дэвенпорта, а также заметкой и комментариями редактора. Переводы заново сверены с оригиналом, часть лекций публикуется в новых переводах.

Перевод сверялся по изданию: Nabokov V. Lectures on Don Quixote / Ed. by Fredson Bowers, Introduction by Guy Davenport. New York et al.: Harcourt Brace Jovanovich, 1983.

Набоковский рисунок ветряной мельницы XVII века с обозначением ее частей и применявшихся при строительстве материалов