Kitobni o'qish: «Она опять мяукала»

1

Савичев ясно расслышал мяуканье. Он уже не спал – музыку ведь хорошо слышал и слова песни тоже слышал. На прикроватном столике древний транзисторный приемничек поскрипывал. И Савичев вовсе не сквозь сон, отчетливо разбирал слова песни: «It's good to touch the green, green grass of home». Том Джонс голосил, певец юности Савичева.

И тут на фоне музыки мяуканье.

Точнее, звук был, скорее, похож на «пик», а не на шаблонное «мяу». Вообще кошки мяукают по-разному – иные просто хрипло рычат, а иные выдают такой мяв, будто передразнивают горластых женщин.

А вот кошка Савичева деликатно произносила «пик», когда желала привлечь к себе внимание. Частенько, едва начинало сереть за окном, она покидала постель, на которой спала в ногах хозяина или даже под одеялом, потом обделывала свои делишки на горшке, возвращалась к кровати и говорила «пик». В переводе на человеческий язык это означало: «Эй, мама, пожрать бы не мешало!»

Да, именно так – «мама».

Савичев взял Нину Риччи – вот такое он ей имечко дал! – крохотным котенком.

У бывшей своей сослуживицы взял, которая в шутку спросила: «Ну что, Вася, готов ты стать матерью?» Савичев сказал, что готов. Мама-кошка смотрела на него ревниво, тревожно и зло, когда он Риччи в лукошко прятал, предварительно в старый свитер завернув.

Сегодня Нина Риччи опять напомнила о себе. Савичев пробормотал: «Bad, bad sign» – то есть, «Плохой, плохой знак». То ли название песни Джо Кокера вспомнил, то ли в появлении Риччи в самом деле плохой знак усмотрел.

Нет уже Нины Риччи, больше года, как нет.

Савичев резко сбросил ноги с кровати, суеверно касаясь ковровой дорожки сначала правой ногой, прошел по привычному утреннему маршруту: туалет-ванная-кухня.

Не спеша попивая кофе из большой глиняной чашки, смотрел из окна на поля и леса, пока что не очень заметно отмеченные уже закончившимся августом и едва успевшим начаться сентябрем. Хорошо хоть, что сумасшедшая жара спала.

Кошка. Мяукала. Как давно он ее не навещал? Уже больше месяца. Это плохо. Совсем захандрил. В пятьдесят пять нельзя так рассупониваться. «Старый стал, ленивый».

Через четверть часа он уже брел между деревьев. Узкая полоска саженой рощицы подходила почти к самому дому, на противоположном конце лесопосадки проходила дорога, за ней простиралось поле. А за полем вставал большой смешанный лес.

В том лесу Савичев и похоронил свою кошку. Далеко от дома, километра за три от него. Если учесть, что его дом стоял на самом краю микрорайона, то такое удаление спасало место вечного покоя Нины Риччи от любителей пикников. Или почти спасало.

На прогулки и пробежки Савичев всегда выходил рано утром. Это объяснялось тем, что в присутствии людей он ощущал дискомфорт.

Савичев приближение живых существ чувствовал на таком расстоянии, которое позволяло ему встречи с ними избежать. С четверть века назад и чуть позже этот дар – Божий, конечно же – несколько раз спасал его от гибели. Спецназовец Савичев чуял приближение двуногих животных, готовился к встрече с ними и выходил победителем.

Спецназовцы то ли так называемой профессиональной деформации личности подвергаются, то ли в спецназ набирают исключительно пессимистов и мизантропов. Савичев в спецназе двенадцать лет прослужил. Ни в светлое будущее человечества, ни в доброе начало в людях он не верил. Даже до того, как его в спецназ перевели, не верил.

Знак, вырезанные на стволе дерева соединенные латинские N и R, он без труда нашел. Двадцать шагов от начала тропинки, ведущей в глубину леса, потом идти перпендикулярно ее направлению. Пройти метров тридцать, чтобы увидеть еще на одном стволе соединенные литеры латиницы. Чуть дальше – сломанное дерево, крона которого уперлась в землю. Подход к дереву преграждает густой кустарник.

Раздвигая ветви кустарника, Савичев добрался до дерева. На небольшой – метр на полтора примерно – плешке даже опытный глаз сейчас не найдет невысокий плоский холмик, засыпанный преждевременно опавшей от жары листвой. Савичев похоронил кошку в коробке из-под импортной обуви. И коробка за полтора года, похоже, не сгнила. Потому и могилка не просела.

– Привет, диверсантка, – тихо произнес Савичев, присаживаясь на корточки.

Риччи отличалась вспышками необъяснимой ярости, вдруг ни с того, ни с сего начинала царапаться и кусаться. Вроде бы объяснялось это «полудикой» породой – не совсем чистая «ангора».

– Что, диверсантка, затаилась, спряталась? Эх, ты… Ну, на что это похоже?

Он так всегда укорял кошку, когда она впивалась зубами в его руку – «ну, на что это похоже?»

Только тут, около могилки, под сломанным деревом, Савичев чувствовал себя по-настоящему одиноким. Начинал разговор с кошкой и почти после каждой фразы повторял: «Молчишь? Ну, на что это похоже?»

Но сейчас он не успел начать привычный монолог.

Его по-звериному чуткий слух уловил внезапно возникший звук. Звук усиливался. Похоже, его источник приближался.

Автомобиль? В такую рань? Кто-то едет порыбачить? Но с той стороны на машине не проехать к озерам. Лес здесь густой, колеи нет, только тропинки.

Впрочем, в той стороне, откуда звук доносится, есть поляна, довольно большая. Отсюда до поляны – метров сто или чуть больше. А попасть на нее на машине можно только с асфальтированной дороги, по просеке.

На пикник кто-то выбрался? Место, конечно, подходящее, но время… Охотники?

Звук прекратился. Тишина стояла прозрачнейшая, нарушаемая только шорохом падающих листьев.

Мгновенье, минута, другая, третья… Замерев, Савичев напряженно вслушивался.

И тут чей-то заполошный крик раздался. Странный крик.

Савичев выпрямился. Чисто рефлекторно выхватил нож из кармана на голени. Костюмчики эти камуфлированные нынче на каждом углу продаются, вроде бы для использования только в «мирных целях». Но вот карманы на голенях для чего-то пришиты. Для охотников, наверное. Охотников и охоту Савичев презирал и почти что ненавидел. Невелика доблесть шарахнуть картечью по тому же несчастному кабанчику, зная, что шансы выжить у животного в схватке с двуногой тварью минимальны. А ты, добытчик хренов, попробуй пойти на зверя безоружным.

Савичев когда-то носил на правом голенище диверсионный нож-стропорез. Сейчас у него нож чуть поменьше, самодельный, но Савичев и с такой «игрушкой» сможет противостоять троим-четверым отморозкам – конечно, при условии, что у них нет «стволов».

А уж отморозков нынче едва ли не на каждом шагу можно встретить.

Савичев, пригнувшись, выбрался из гущи кустарника и пошел в том направлении, откуда только что услышал крик.

Шел быстро, почти бежал, но шума производил очень мало.

Опять крик. Что-то это крик Савичеву напомнил… Так кричат сумасшедшие. Или люди, одержимые животным страхом. Перед лицом неминуемой смерти. Он достаточно навидался и наслышался последних.

Лес поредел. Теперь Савичев перемещался, сильно пригнувшись.

Выбрался почти на самый край леса, присел за толстым стволом многолетнего дуба.

– Мать-перемать! – выдохнул негромко. – Менты!

Милиционеров было трое, в форменных куртках. Двое, обращенные к Савичеву спинами – точнее, задами – что-то катали по земле. Или прижимали к земле.

Савичев присмотрелся и понял: не что-то – кого-то. Третий мент, стоявший к Савичеву боком, пинал ногами человека, лежащего на земле.

Но еще и четвертый был, в гражданской одежде. Он приближался к группе со стороны автомобиля, серого «автозака».

Мужчина в гражданской одежде подошел к лежащему и ударил его ногой. По голове или по верхней части туловища, Савичев не мог определить – один из ментов закрывал обзор.

Одним ударом мужчина в гражданской одежде не ограничился, пнул лежащего еще три раза. Бил, словно по футбольному мячу: отходил на полшага назад, быстро подавал тело вперед, с размаху выбрасывал ногу.

Лежащий никак на удары не реагировал: не кричал, тело его не двигалось.

И тут Савичеву показалось, что он узнал мужчину в гражданском. Где-то он видел его лицо. Характерные высокие залысины, тяжелая нижняя челюсть.

Когда-то обстоятельства, образ жизни приучили – или вынудили – Савичева принимать решения в доли секунды. Не рефлексировать, не заниматься долгим взвешиванием «за» и «против», но действовать, доверяясь интуиции и многолетнему опыту.

И сейчас он не рефлексировал.

Издал громкий свист и наблюдал реакцию людей – или нелюдей – на поляне.

Как и следовало ожидать, все четверо повернулись в его сторону. Один из милиционеров выхватил из кармана куртки пистолет.

Савичев навскидку определял расстояния и ошибался ненамного. Расстояние от него до мента с пистолетом – метров сорок или чуть больше. Так называемая прицельная дальность «макара» – пятьдесят метров. На самом же деле гарантированно поразить цель из этого пистолета можно лишь на вдвое меньшем расстоянии.

Конечно, знание возможностей «макара» позволило Савичеву принять именно такое решение. Столкнись он с этой четверкой лоб в лоб, Савичев действовал бы по-иному.

Сейчас возникла ситуация, вполне заслуживающая определения «драматическое бездействие». Четверка на поляне стояла неподвижно, лежащее т е л о походило на труп. Савичев заметил, что брюки и трусы с лежащего мужчины стянуты до колен.

Он засвистел еще раз, оглушительную трель выдал.

Ответом ему был свист пули и шорох срезаемых ею веток.

Пуля прошла высоко, в трех-четырех метрах от земли. Это могло означать, что либо мент выстрелил со страха, либо он предупреждал неизвестного: «Убирайся по добру, по здорову!»

Савичев убираться не спешил. Он стал бы убегать только в том случае, если бы милиционер пошел на него.

Но милиционер стоял, опустив пистолет и вглядывался в лес. Савичев прикинул, что мент может бояться засады: ну как в кустах сидит какой-нибудь тип с охотничьим карабином?

В следующее мгновенье Савичев понял, что он оказался победителем в этой бескровной схватке. Один из милиционеров побежал к «автозаку», открыл задние двери, вернулся к телу. Потом вместе с другим милиционером оттащил тело в автомобиль.

Даже на таком расстоянии Савичев отчетливо рассмотрел кровь внизу живота и на бедрах несчастного. Его тело походило на тюк белья. Вполне может быть, что на этой поляне несколько минут назад было совершено убийство.

Тип с пистолетом, сначала пятясь назад, а затем, повернувшись к Савичеву спиной, быстро пошел к машине, увлекая с собой мужчину в штатском.

Это не просто походило на бегство, это и было бегством.

Мент с пистолетом и гражданский забрались в кабину, двое – в кузов «автозака». Мотор заурчал, зарокотал – чувствовалось, что водитель спешит убраться отсюда.

«Автозак» описал круг по поляне и помчался к лесу. Как и предполагал Савичев, «автозак» приехал сюда по просеке, по ней же он и выезжал.

Савичев осторожно выпрямился.

Эти подонки могут сделать большой круг, проехав по шоссе и заехав по грунтовой дороге на поле. В поле беглецу на своих двоих с автомобилем тягаться – безнадежная затея.

Поэтому Савичев принял решение уходить по лесу, углубляясь в него, выйти к озеру, а затем, обогнув его, вернуться домой.

Перемещался он трусцой. По дороге увидел на берегу озера одного рыбака. Рыбака наполовину скрывали камыши, сидел он спиной к Савичеву.

Это хорошо, свидетели в данном случае не очень желательны.

Солнце уже взошло, слепило глаза – Савичев бежал на восток.

Он порядком вспотел. Поэтому, едва переступив порог квартиры и заперев за собой дверь, сразу направился в ванную.

Постоял под душем, размышляя над тем, свидетелем чего он стал. Менты – мелочь, трусы. Окажись в подобной ситуации на их месте спецназовцы, они бы свидетелей не оставили. Пару раз группе Савичева приходилось убирать свидетелей – сначала в Афгане, потом в Чечне. И оба раза свидетелями оказывались мирные жители, волею злой судьбы попавшие на место проведения боевой операции.

Но война – это место и время для проявления концентрированной жестокости двуногих зверей. А то, что увидел Савичев около получаса назад…

Вытираясь махровым полотенцем и глядя в зеркало, он внезапно вспомнил. Лицо мужчины в гражданском он видел по телевизору! Всего несколько дней назад. В какой-то передаче типа «Криминальные сводки». На память Савичеву жаловаться не приходилось. Мужчину вместе с его женой показывали. Их восьмилетнюю дочь изнасиловал и задушил в кабине лифта педофил-маньяк. Да, именно маньяком назвал его комментатор – это вроде бы было не первое такое преступление.

Накинув халат, Савичев прошел в комнату, которую его бывшая жена полунасмешливо называла «кИбинетом».

Со стены, щурясь на вспышку фотоаппарата, смотрела пушистая кошка. Фотографию Нины Риччи Савичев распечатал на цветном принтере года за три до ее смерти.

– И что ты обо всем этом думаешь, террористка? Молчишь? А ты что думаешь? Як живеш ти в Арізоні?

Это Савичев обращался уже к другой фотографии. Эффектная женщина с распущенными волосами. Его бывшая жена жила не в Аризоне, а в Нью-Джерси. И украинкой она не была, просто Савичеву пришлись по душе мелодия и слова песни:

 
Я прокинутись страшуся —
Тебе поруч не знайду.
Заблукали в телефоні
Рідний голос, ніжний звук.
Як живеш ти в Арізоні,
Я втомився від розлук.
 

От разлук Савичев не утомился, просыпаться не боялся. И гораздо больше горевал по кошке, умершей полтора года назад, чем по жене, которая жила в Америке вот уже десятый год. Жила со своим американским мужем.

Савичев включил компьютер, вошел в интернет, набрал в окошечке поиска название своего города и «маньяк-педофил». Программа-поисковик выдала какую-то хрень…

* * *

Но через неделю, зайдя в интернете на сайт скандально известного в их городе – впрочем, и далеко за его пределами – интернет-журнала «Штык-перо», Савичев узнал, свидетелем чего он стал.

Оказывается городская прокуратура возбудила уголовное дело по факту смерти в СИЗО мужчины, подозреваемого в изнасиловании и убийстве несовершеннолетней. Подозреваемого перевезли в СИЗО из ИВС – изолятора внутреннего содержания – городского отдела милиции. А в СИЗО подозреваемый погиб якобы после проведения следственного эксперимента. Причем, следствие явно склоняется к выводу, что убили его «зеки» – известно их отношение к насильникам, а тем более к насильникам малолетних.

Шум подняли родители погибшего: «Сотрудники СИЗО хотели вначале сами его похоронить, но мы отказались, ведь покойник должен переночевать в родном доме. Нам отдали сына из морга уже одетым. На его лице был толстый слой грима. На голове у Саши был натянут мешок, чтобы мы не видели, что она вся разбита, а на виске – дыра».

Прочитав последнюю фразу, Савичев невесело хмыкнул. Уж он-то знал, в результате чего наверняка могла появиться дыра на виске несчастного Саши. От удара ногой, обутой в полуботинок. Савичев словно заново воочию увидел, как отец девочки «футболит» голову насильника.

А был ли он в самом деле насильником? В статье говорилось о том, что подозреваемый был инвалидом. Чем он страдал?

Савичев перевел взгляд с монитора на стену, на изображение Нины Риччи.

– Ну, диверсантка, как ты думаешь, стоит ли мне ввязываться в это дело? Молчишь? Ну, на что это похоже? Как я объясню им, зачем оказался там в такую рань? Да, ты права – я же пробежки по утрам совершаю!

2

Среда, 8 сентября

Старший следователь городской прокуратуры Михаил Юрьевич Меньков верил в приметы. Почти как пушкинская Татьяна Ларина – во всяком случае он верил снам. Карточным гаданьям, впрочем, тоже – хотя в последний раз на картах ему гадали больше десяти лет назад. Предсказаниям луны – то есть, астрологии – Меньков верил меньше всего, но все же не игнорировал их полностью по принципу «в этом что-то есть».

Вера Менькова в вещие сны основывалась, прежде всего, на каком-никаком жизненном опыте. Тридцать семь лет – это, как выражалась свояченица Менькова, возраст уже на рубеже вечности. Именно эта родственница – сестра жены старшего следователя – подвела научную основу под вещие сны. Свояченице Меньков верил – та была психологом не просто по образованию, но, едва ли не в первую очередь, и по призванию.

А сон, приснившийся Менькову накануне вызова его к прокурору, повторялся в том или ином варианте уже не один раз. И даже не один десяток раз. Приснился Менькову его дачный домик (проданный им года два назад вместе с дачным участком). Только у Менькова домик был хоть маленький, но очень аккуратный, ладный, уютненький. А тут увидал во сне старший следователь нечто вроде огромного барака – с зияющими дырами в крыше, с такими же дырами в стенах. В общем, так называемое незавершенное строительство.

Меньков и раньше читал о том, что дом или квартира во сне – это сам человек, его тело, его разум, его чувства. Меньков по опыту знал, что подобный сон вовсе не предвещает болезнь – в том числе в виде похмелья. А вот по службе или в отношениях с кем-то приятного ожидать не приходится.

И точно, сон, как оказалось, был в руку. Менькова вызвал к себе прокурор Ивантеев и, хмуро глядя в столешницу, сказал:

– В общем, навесили на нас одно дельце…

Толстый, рыхлый прокурор Приозерска внешне напоминал сильно раскормленного, аномально крупного сурка. Сурок, затянутый в тесную форму синего цвета, выглядел, конечно, очень смешно. Те, кто видел Ивантеева в первый раз, не могли сдержать улыбки. Зато коллеги и, тем более, подчиненные Ивантеева при взгляде на него об улыбке даже и не думали. Не только потому, что привыкли к внешности прокурора. Все знали, насколько злопамятен и мстителен Ивантеев. А еще Ивантеев отличался повышенной требовательностью к подчиненным – и настолько же пониженной требовательностью к себе. Меньков же – да и не он один – называл последнее качество Ивантеева умением прикрыть свою задницу чужой.

– Что за дельце? – осторожно спросил старший следователь.

– Ну, дело того идиота, который девочку изнасиловал и задушил. В Западном районе.

– А чего ж навесили? Там же вроде все предельно ясно.

– В том-то и весь фокус, что «вроде», – хмыкнул Ивантеев. – Вел его, если ты не знаешь, Коренев.

– Да слыхал, что Коренев, – Меньков тяжко вздохнул.

Коренев в общем-то, производил впечатление весьма неглупого молодого человека. Однако все силы, весь интеллект этого разгильдяя и лодыря тратился на изобретение приемов, с помощью которых можно сделать работу с минимальной затратой нервов и времени – то есть, в нормальном озвучивании, как можно более халтурно.

В городскую прокуратуру Валера Коренев попал по протекции – по очень влиятельной протекции. Хотя, по правде говоря, могущественной поддержкой сверху не злоупотреблял. И при постоянном давлении непосредственного начальства свои обязанности мог выполнять на твердую «тройку», а то и «четверку» с минусом – по пятибалльной системе. Меньков несколько раз оказывался непосредственным начальником Коренева, когда возглавлял оперативно-следственную группу. И знал, что за Валерой нужен постоянный присмотр – то есть, дополнительный расход собственных сил, нервов и времени. Единственный выход избавления от Валеры – сделать его большим начальником. Только ведь за один месяц или даже за год карьерный взлет осуществить невозможно. Для того, чтобы подниматься по служебной лестнице, надо последовательно занимать новые ступеньки. А выходило так, что в городской прокуратуре Приозерска эти самые ступеньки занимали люди либо компетентные и, можно сказать, незаменимые – вроде Менькова – либо тоже обладавшие солидными связями наверху – вроде зама Ивантеева.

А пока, пребывая на своей должности следователя прокуратуры старший лейтенант юстиции Валерий Коренев в очередной раз сотворил халтуру, начав заниматься делом об изнасиловании и убийстве несовершеннолетней.

А дело имело весьма нежелательные последствия – маньяка, якобы совершившего убийство и изнасилование, зеки в сизо замордовали, а родители маньяка написали прямиком в Генеральную прокуратуру. Причем, судя по всему, не просто написали, но передали в Москву с оказией – в областной прокуратуре получили пакет, в котором лежал конверт с двумя московскими штемпелями.

Но и на этом сюрпризы для Менькова не исчерпались. Как выяснилось, маньяка изуродовали и убили не обязательно в сизо. И очень даже может быть, что его убили вовсе не зеки.

– Свидетель нашелся, – бубнил Ивантеев, продолжавший глядеть на крышку стола, – который видел, как обвиняемого избивали.

– А где это происходило? – опять же осторожно спросил Меньков.

– Да там же, – Ивантеев махнул пухлой короткой рукой. – В Западном районе.

– Однако…

Ивантеев толкнул по гладкой поверхности стола в направлении Менькова довольно толстую папку.

– Тут все. Давай, разбирайся!

А там-то, в деле, и разбирательства особого не требовалось – ляп на ляпе, несостыковка на несостыковке.

В общем-то спокойный по натуре и редко выходящий из себя Меньков сейчас дал волю эмоциям. Позвав к себе Коренева, он поинтересовался:

– Валера, тебе никто не говорил, что ты чудак на другую букву?

– А в чем дело? – лицо Коренева слегка побледнело.

Игнорируя его вопрос, старший следователь продолжал:

– Ты выдающийся специалист по дискредитации следственного управления! Ты вредитель! Нету на тебя товарища Ежова и товарища Берии! Да вот тут, – он потряс несколькими листками бумаги, извлеченными из папки, – просто руководство под названием «Как не надо проводить судебно-медицинскую экспертизу». Почему ты не проследил за осмотром трупа?

– Почему не проследил? – недовольно проворчал Коренев.

– Ты мне Ровшана и Джамжуда переставай из себя корчить. Потому и не проследил, что разгильдяй ты. А если и проследил, то почему проигнорировал заключение судмедэксперта? Вот, читаем: «Смерть, предположительно, наступила в результате асфиксии. На шее потерпевшей ясно видны гематомы и посинение, указывающие на удушение. Четвертый и пятый шейные позвонки повреждены, их характерное смещение указывает на то, что потерпевшей мог быть нанесен удар справа в область шеи». Где ж такого грамотея откопали? «В область шеи». А почему не «в губернию шеи»?

Коренев молчал – знал, что Менькову лучше не перечить.

А Меньков продолжал, уже более спокойным тоном:

– Если хочешь знать мое мнение, то я больше склоняюсь к тому, что смерть как раз и наступила от удара по правой стороне шеи. Даже я сказал бы, что направление удара можно определить как «справа-сзади». Но об этом надо дополнительно говорить со специалистом – настоящим специалистом, а не таким, который это заключение писал. «Смещение позвонков», как же! Да они переломаны, судя по снимку. А вот протокол твоего допроса подозреваемого Алевтинова: «Подозреваемый признал, что при совершении полового акта зажимал рот потерпевшей одной рукой, но она вырывалась и несколько раз коротко вскрикнула». Хм, это тебе Алевтинов так сказал: «коротко вскрикнула»?

– Нет, конечно, – ухмыльнулся Коренев. – Это я по смыслу скорее записал. У него, у Алевтинова этого, с образностью речи не шибко хорошо дела обстояли.

– Ну да, что со слабоумного взять… А вот твоя запись с его слов дальше: «И тогда я схватил ее за горло обеими руками и сдавил горло. Она не могла кричать. Я не хотел ее задушить до смерти, просто не давал ей кричать. Потом я обнаружил, что она вся как-то обмякла и уже не сопротивляется». Шедевр, шедевр! У тебя, Валера, явно наличествуют литературные способности. Но из этого вот шедеврального фрагмента текста лично мне становится ясным, как дважды два, что смерть жертвы наступила от удушения.

– Правильно, – кивнул Коренев. – И в заключении судмедэксперта так написано.

– А как же быть со смещенными – а точнее говоря, сломанными – шейными позвонками? – ехидно вопросил Меньков.

Коренев и тут не замешкался с ответом:

– Он мог ее толкнуть, и она ударилась головой о стену кабины лифта. Вот так, правой рукой слева в голову толкает. Она летит и бьется правой стороной головы о стену, и шейные позвонки ломаются или смещаются – как в заключении написано.

– Валера, ты себя самого со стороны не слышишь? Я ведь ты явную отсебятину несешь. Если «она вся как-то обмякла», как записано тобой со слов несчастного олигофрена Алевтинова, то как он мог толкнуть труп – уже труп! – именно в голову?! Как мог труп удариться о стену кабины именно головой?! И как быть с заключением судмедэксперта относительно того, что «потерпевшей мог быть нанесен удар справа в область шеи»?

– Честно говоря, не знаю, – признался Коренев, – как быть с этим заключением судмедэксперта.

– Охотно верю, – кивнул Меньков. – А скажи мне, Валера, показался ли тебе этот Алевтинов похожим на преступника – на маньяка конкретно?

– Вообще-то не показался, – вздохнул Коренев. – Но ведь у него заболевание какое?

– Да, я видел в документах – синдром какой-то.

– Синдром Клайн-фел-те-ра, – отчеканил Коренев, и в его голосе почти что торжество звучало – уж не оттого ли, что такое слово смог запомнить. – А этот синдром, между прочим означает наличие лишней хромосомы игрек, «хромосомы преступления». Так вот, в Соединенных Штатах – в Чикаго, если совсем точно – лет сорок с лишним назад один хмырь убил восьмерых медсестер. Одну из них изнасиловал. А перед тем, как эти действия сотворить, он зашел в студенческую общагу и говорит: «Я, девушки, ничего плохого вам не сделаю, но мне деньги на билет куда-то там нужны». Там, в комнате, девять девушек находилось. Одной удалось спрятаться под кроватью. Она-то все и рассказала. А этот хмырь после всего, что натворил в общаге, пошел в кабак – бухать на полсотни долларов, которые он у своих жертв отобрал. Ну, что с него взять, – Валера покрутил пальцем у виска, – у него же синдром Клайнфелтера обнаружили.

– И ты решил, что Алевтинов очень похож на чикагского маньяка? – вопрос Менькова прозвучал почти грустно.

– Я же не сказал такого. По лицу ничего не скажешь – туповатое, в общем, лицо. Но ведь у него, у Алевтинова, все внешние признаки этого синдрома – рост высокий, толстый он, ручищи крупные…

3

Четверг, 9 сентября

Меньков изучал лицо Савичева – уделяя этому процессу немного больше времени, чем требовалось следователю прокуратуры для того, чтобы разглядеть свидетеля.

– Вы хотите спросить меня, не проходил ли я когда-либо курс лечения в «психушке»? – на лице Савичева, словно вырезанном из куска давно засохшего и очень прочного дерева, ни тени иронии или насмешки.

«Ты нехилый психолог, – Меньков не спешил с ответом. – Но пошлой похвалы насчет чтения мыслей ты уж точно не дождешься».

– Нет, такого дурацкого вопроса я задавать не собираюсь, – Меньков изобразил нечто, вроде вежливой усмешки. – Даже зная некоторые не совсем простые моменты вашей биографии.

– Так я ведь вовсе не «афганский» или «чеченский синдром» имел в виду, – губы Савичева опять раздвинулись, изображая улыбку. – Я имел в виду тот факт, что человек с нормальной психикой никогда не стал бы свидетельствовать по такому делу. Вот именно об этом вы и подумали.

– Откуда вам знать, о чем я подумал, – неопределенно проворчал Меньков. – Значит, вчера утром вы увидели сообщение в интернете, а днем пришли с заявлением в прокуратуру?

– Так точно.

– А когда вы наблюдали это… избиение?

– Первого сентября. Восемь дней назад, – спокойно ответил Савичев.

Его руки лежали на столе. Длинные пальцы не выглядели толстыми, а ладони – широкими. В общем, руки эти не могли принадлежать работяге, по целым дням орудующему лопатой или кувалдой. Но эти сильные – наверняка даже очень сильные – руки принадлежали крепкому, прекрасно физически подготовленному человеку. Уж об этом Меньков мог судить – больше половины жизни по спортзалам прошатался, занимался боксом и дзюдо. Сейчас, в свои тридцать семь, старший следователь еще старался поддерживать форму, пару вечеров в неделю уделяя занятиям рукопашному бою.

– А почему вы не пришли в милицию и в прокуратуру тогда – восемь дней назад?

– Потому что не хотел выглядеть совсем уж безнадежным идиотом, – Савичев пожал крепкими плечами, обтянутыми легкой курткой. – Во-первых, я никого из них не знал. За исключением этого самого Федяева, отца убитой девочки. То есть, я впоследствии вспомнил, где я его видел. А во-вторых, жаловаться милиции на беспредел милиционеров – это все равно, что, извините, справлять малую нужду против ураганного ветра. Даже в том случае, если милиция учинила беспредел против тебя самого лично. А уж если речь идет о ком-то другом – тут вообще стопроцентная безнадега.

– А если жаловаться прокуратуре? – задавая этот вопрос, Меньков старался выглядеть серьезным, очень серьезным. Ему определенно нравился Савичев. Но то, что свидетель говорил сейчас, отдавало банальщиной – нечто из разряда «все менты – козлы». Так что задавать подобные вопросы следовало бы в ироничной тональности.

– Результат будет практически таким же, – нечто, похожее на гримасу, пробежало по бесстрастному, почти неподвижному лицу Савичева.

– Хм… А почему же вы в таком случае решили свидетельствовать сейчас?

– Наверное, потому, что мне нечего терять.

* * *

В общем-то, Савичев не кривил душой, говоря, что ему нечего терять. Трехкомнатная квартира в «спальном районе» особой ценности не представляла. «Убитая» «Лада» вместе с кооперативным гаражом, в котором она стояла, тоже не принесла бы больших денег, будучи проданной.

Жена давно жила в Штатах, дочь – там же. Дочь тоже вышла замуж за американца, и теперь внучка и внук Савичева являлись гражданами США. Внук при случае мог стать и президентом. Впрочем, внучка тоже – неизвестно, какие у янки будут предпочтения лет через тридцать-сорок, если в настоящее время у них в президентах афроамериканец.

В середине восьмидесятых Савичев угодил в Афган, потом еще лет через десять – в Чечню. После хасавюртовского позора ушел из армии в звании подполковника. Всего-навсего. Военной карьеры не сделал.

После армии у Савичева тоже все не очень-то ладилось. Кинулся в бизнес. Какой там бизнес после сорока, без связей и без особого к этому самому бизнесу призвания?!

Нельзя сказать, чтобы уж совсем Савичев прогорел, но не обогатился однозначно.

Так что не стоило удивляться тому, что жена – кстати, моложе его на пять лет – бросила Савичева. Нет, поначалу вроде бы и не бросила: подвернулась работа, имелись связи для быстрого оформления визы…

А уж теперь-то Савичев и впрямь совсем не тем занялся, чем нужно. Федяев – директор завода. Заводишко-то небольшой, но к нему лет десять назад пара фирмочек прилипла – вроде рыбок-прилипал. И принадлежали эти фирмочки, конечно же, Федяеву и его молодой жене. И фирмочки теперь производили две трети – если не все три четверти – той продукции, что производил когда-то завод. Рабочие и служащие завода по несколько месяцев не получали зарплату, работали неполную рабочую неделю, часто отправлялись в неоплачиваемые отпуска. А Федяев разъезжал на BMW седьмой модели и внедорожнике «Тойота Лендкрузер», имел большой загородный особняк да еще купил себе две городских квартиры в относительно новом доме, объединив их в одну.

Именно в этом доме и погибла его дочь от второго брака – единственный в этой, новой семье ребенок.

И теперь Савичев будет свидетельствовать против Федяева…

Меньков в «органах – сначала в прокуратуре, а после в следственном комитете – работал шестнадцатый год, и не впервые ему приходилось заниматься вот таким «взвешиванием». То есть, несчастные супруги Алевтиновы – родители умершего маньяка – вместе со свидетельскими показаниями Савичева едва ли вытягивали на какой-нибудь там «полусредний вес». В то время как Федяев безоговорочно тянул на «супертяжа». Исход поединка предрешен.

И он, старший следователь городского следственного управления, майор юстиции Меньков, должен в этом поединке участвовать. На стороне Алевтиновых и Савичева.

4

Четверг, 9 сентября

Владимир Дмитриевич, судмедэксперт, которого Меньков за глаза звал трупорезом, отличался одной особенностью. Он часто преподносил старшему следователю сюрпризы, которые вообще-то следовало бы называть пакостями. Или подлянками.

Вот и теперь он, вызвав – неофициально, как часто это делал – к себе Менькова, рассказывал ему о результатах экспертизы, для которой пришлось производить эксгумацию.

– Череп на виске проломлен тупым предметом. Площадь поврежденного участка височной кости примерно тридцать квадратных сантиметров…

– Это мог быть носок ботинка, к черепу… приложенный? – быстро спросил Меньков, вспомнив показания Савичева.

– Запросто, – спокойно ответил судмедэксперт. – Приложенный с очень приличной скоростью и силой. Точно такие же повреждения на скуле погибшего и на нижней челюсти. В челюсти трещина. Сломана, можно сказать, челюсть. И несколько зубов выбито. В общем, повреждения прижизненные… Да, и вот на что я хотел бы обратить твое внимание – на медицинскую карту Алевтинова.

– А что же в ней внимания заслуживает? – проворчал Меньков. Не иначе еще какой-нибудь «сюрпризец» Дмитрич приготовил.

– А заслуживает внимание тот факт, что убиенный при жизни имел синдром Клайнфелтера. Слыхал такое матерное слово?

– Конечно, – уверенно ответил Меньков, вспомнивший недавнюю короткую лекцию Коренева. – Одна лишняя хромосома в наборе – она еще называется «хромосомой преступления». Слишком много мужского в человеческой особи получается.

– Ответ неправильный, – почти презрительным тоном выдал Дмитрич. – То есть, не совсем правильный.

Он достал из нагрудного кармана халата пачку сигарет и зажигалку, щелчком выбил из пачки цилиндрик, ловко подхватил фильтр губами, щелкнул зажигалкой.

– Ты слышал или читал только о случае лишней игрек-хромосомы. По-ученому это называется кариотип 47, – трупорез выпустил длинную и тонкую струю дыма, слегка прижмурился. – То есть, у мужчин в норме набор икс-игрек, а при кариотипе 47, который ты имел в виду, получается икс-игрек-игрек. Носители такого хромосомного набора – тупые, злобные хулиганы, насильники-маньяки. Наверное, следаки из Западного района такие же «просвещенные», как и ты, потому этого бедолагу в маньяки и записали.

Теперь трупорез уже откровенно издевался. Меньков зло засопел. Дмитрич широко улыбнулся:

– Ладно, никто не может объять необъятного.

Потом, вмиг сделался серьезным и даже мрачным:

– У Алевтинова как раз противоположный, можно сказать, случай – лишняя икс-хромосома в наборе половых хромосом. И это, должен я тебе, Михал Юрьич, сказать, похуже будет, чем кариотип 47. Задержка полового развития, задержка, опять же по-научному выражаясь, психоинтеллектуального развития индивида. Получается из несчастного младенца, родившегося с таким неправильным хромосомным набором, полуевнух и полудебил. Такие больные всегда бесплодны, половое влечение у них, естественно, сильно снижено. В общем, почитаешь литературу. Сейчас в интернете этого добра навалом.

– Следует ли сказанное тобой понимать так, что Александр Алевтинов никак не мог совершить преступления, в котором его обвиняли?

Трупорез взглянул на Менькова с ироничным удивлением:

– Ну, полностью ручаться за него не стану. Его родители все же с детства – точнее, с отрочества уже – положение пытались исправить, по докторам таскали, а доктора гормональное лечение прописывали. Я с уверенностью в девяносто пять процентов могу сказать, что Алевтинов изнасиловать никого не мог. Но и эти пять процентов вероятности – это, скорее, не с учетом гормонального лечения, а с учетом принципа: и незаряженное ружье раз в год стреляет.

– Однако, – Меньков покачал головой, – силен ты, Дмитрич, сюрпризы преподносить.

– Жизнь сюрпризы преподносит. Как Алевтиновым, например. Первый раз им жизнь сюрприз преподнесла, когда они узнали, что у них ребенок по существу инвалид. А во второй раз и того пуще… Посмотри, что они с ним сделали.

Дмитрич вытащил несколько фотографий из папки, лежащей справа от него на столе, подсунул Менькову.

– Они ему член, словно колбасу, на несколько кусков разрезали. На живой нитке эти куски один с другим соединялись. Мошонку рассекли. Ляжки исполосовали чем-то острым. Это не говоря уже о сломанных ребрах, проломленном черепе и множественных ушибах мягких тканей. С живым человеком такое сделали, с несчастным инвалидом.

Тон Дмитрича оставался бесстрастным. Меньков давно его знал, не меньше пяти лет, привык к его флегматичной реакции на все и вся, привык к мрачным, циничным шуткам трупореза. Ни в малейшей мере, никогда не проявлял Дмитрич нежелательных при его профессии чувствительности или сочувствия к жертвам. Патологоанатом, жалеющий людей, в мертвых телах которых ему ежедневно приходится копаться – все равно, что могильщик, оплакивающий покойников.

Не чувствовалось в голосе Дмитрича волнения, ровно его баритональный бас звучал, но Меньков чувствовал – раздосадован Дмитрич.

5

Пятница, 10 сентября

Меньков, пока ехал к Алевтиновым, вспоминал снимки эксгумированного трупа их сына. А ведь они осматривали т е л о, перед тем, как его похоронить. Что они при этом испытывали?

Меньков неоднократно наблюдал реакцию родственников при установлении личности погибшего – в результате ли несчастного случая, или как жертвы преступления. Обмороки встречались очень редко, истерическая реакция тоже нечасто. Но почти всегда и мужчины, и женщины выглядели так, словно их внезапно настиг приступ непереносимой физической боли. В таком состоянии очень трудно, практически невозможно контролировать себя, и люди за несколько секунд словно бы старели на несколько лет, их буквально перекашивало, они становились жалкими и некрасивыми. Поэтому Меньков испытывал чувство презрения и брезгливости, наблюдая актеров – и особенно актрис – телесериалов, тужащихся изобразить – сыграть! – такое состояние.

Алевтиновы жили на шестом, последнем этаже дома без лифта. Ступеньки были высокими, а лестничные марши – узкими. Поднимаясь, Меньков думал о том, как непросто было затаскивать наверх тело и спускать вниз гроб с ним – Александр Алевтинов был высоким и тучным.

Дверь квартиры номер шестьдесят шесть выглядела так же, как большинство дверей в этом подъезде – она была укрепленной. Нелишняя предосторожность – особенно с учетом того, что входная дверь в подъезд почти истлела и висит на одной петле.

Меньков когда-то тоже жил вот в таком доме же и прекрасно помнил, что лет тридцать назад о стальных входных дверях мог подумать лишь сумасшедший. А вот уже десятью годами позже стали ставить сплошь и рядом…

Кнопка звонка упруго подалась. Звук через плотно прикрытые двери наружу не проникал, поэтому Менькову оставалось только ждать. Около получаса назад он звонил Евгении Алевтиновой. Наконец Меньков услышал – или скорее угадал – какой-то шорох за дверью. Он встал так, чтобы его могли хорошо разглядеть в дверной «глазок» изнутри.

– Кто вы? – слабый женский голос.

– Евгения Викторовна, мы с вами недавно говорили по телефону.

Меньков торопливо достал из кармана пиджака служебное удостоверение, раскрыл его и поднес к «глазку». И тут же сообразил, что света из запыленного окошка на лестничной клетке явно недостаточно для того, чтобы удостоверение можно рассмотреть.

Да Алевтинова, похоже, и не собиралась что-либо рассматривать.

Дверь отворилась.

Сухонькая, немодно одетая старушка возникла в дверном проеме. Меньков отметил, что свои седые волосы Алевтинова красила давно – рыжего и белого цвета в них было поровну.

«Сколько ей лет? В любом случае сильно за шестьдесят. Не очень-то следит за собой. Ни капли косметики на лице. Впрочем, в ее-то состоянии… Хотя и в ее состоянии некоторые женщины в семьдесят с лишним выглядели поухоженней».

Войдя в квартиру, Меньков сразу понял – неухоженность здесь лежит на всем и на всех. Бедная, просто скудная обстановка. «Возраст» мебели никак не меньше полувека – Меньков вспомнил, что такие вот стулья и столы ему приходилось видеть только в фильмах производства шестидесятых годов прошлого столетия. Сиденья стульев вытерлись, этого не скрывает даже толстый слой масляной краски, покрывающей их. Пластмассовые крышки столов, обеденного и журнального, испещрены множеством царапин.

Обои в последний раз менялись, наверное, лет десять назад.

В гостиной на стене большой портрет полного молодого человека – с черной креповой лентой наискосок в нижнем углу.

– Присаживайтесь, – Алевтинова жестом указала на один из «спартанских» стульев.

Меньков осторожно присел. Прикинул, насколько рискованно класть свой роскошный Diary на, возможно, не слишком чистый стол. Не решился, расположил ежедневник у себя на коленях.

… Семью Алевтиновых можно назвать интеллигентной семьей. Он закончил филологический факультет университета, она – педагогический институт иностранных языков. Оба не местные, в Приозерск попали по распределению. Он сразу стал работать в местной газете, она – учительницей в школе. Встретились, поженились. Поженились поздно – ему было тридцать два года, ей тридцать. Ютились по общежитиям, по съемным квартирам. Эту квартиру получили двадцать семь лет назад, когда ей уже было сорок лет, а сыну Саше – четыре. Долго стояли на очереди, зато – трехкомнатная.

Не могли поверить счастью – такие хоромы на троих.

Недолго счастье длилось. Саша пошел в школу, и через пару лет выяснилось, что со школьной программой мальчик не справляется. До того он детский садик не посещал, им занималась мама, оставившая работу – «поздний», долгожданный ребенок того стоил. Он стоил больше – в нем сосредоточилось их счастливое будущее. У мальчика жизнь должна сложиться удачней, чем у них.

Не сложилась. Вообще никак не сложилась. То, что у Саши синдром Клайнфелтера, врачи смогли определить достаточно поздно – мальчику было уже тринадцать лет. Это и неспециалист мог бы определить, это уже бросалось в глаза. А ведь для лечения этой болезни очень важна допубертатная – то есть, еще доподростковая, до «переломного возраста» – диагностика синдрома.

Мать конечно же, снова оставившая работу – забирала Сашу домой из интерната два раза в неделю. Ездить приходилось через весь город на автобусе, который ходил крайне редко и поэтому всегда был переполнен.

Саша вообще-то не был совсем уж безнадежен в отношении интеллекта – неожиданно для всех он проявил интерес к шахматам. Более того, в шахматах он достиг достаточно высокого уровня – кандидата в мастера!

Шахматы да телевизор – вот два окна в мир, открытые для Саши Алевтинова. И ему этого, как ни странно, хватало. После работы он либо ходил в шахматный клуб, либо просиживал вечера у телевизора. К девушкам Сашу никогда и не тянуло – во всяком случае, родители этого не замечали.

Естественно, устроиться на приличную, с достойным заработком работу Саша не мог. Перебивался то грузчиком, то дворником. В последние три года работал грузчиком на рынке. Там к нему привыкли, неплохо с ним обращались – в иные дни Саша приносил до трехсот рублей «чаевых», которые ему давали за срочную погрузку-разгрузку. Но ведь какая это была работа… В жару и зной таскать ящики и лотки, катать тяжелую тележку.

Еще Саше платили пенсию как инвалиду детства.

Евгения Викторовна потеряла около пятнадцати лет трудового стажа, когда занималась Сашей, поэтому сейчас, в свои шестьдесят семь, она вынуждена работать. Муж тоже работает – не по специальности, конечно. Из журналистики он ушел, там молодые сейчас правят бал. Устроился охранником в одну фирму. Впрочем, охранник – одно название только. Двери открывает входящим, ключи от комнат выдает…

Куда Саша ходил в тот злополучный день? К своему знакомому, с которым он вместе в шахматы играет. Да, не играет – играл. Достаточно давно играл. Она уже и не помнит, как давно. Знакомый – не такой, как Саша. Но у него, у знакомого, другие проблемы – тяжелую травму около года назад получил, теперь передвигаться может только в инвалидной коляске. Часто ли Саша навещал того знакомого? Не очень часто, раза три-четыре в месяц. Впрочем, иногда и чаще к нему ходил.

А известен ли ей адрес того знакомого? Конечно. И адрес, и телефон. Они от Саши отчет требовали – куда, к кому он идет, на какое время. Мальчик проблемный, с ним может случиться гораздо больше неприятностей, нежели с обычным, здоровым человеком. Могло случиться. Уже не случится.

6

Пятница, 10 сентября

Нижняя челюсть Федяева – на пол-лица. Сейчас она выдвинута вперед, словно ее обладатель собирается протаранить ею сидящего напротив него человека.

А человек выглядит совершенно спокойно. Его лицо напоминает лицо североамериканского индейца – не чертами, но абсолютной бесстрастностью.

– Итак, Савичев Василий Витальевич, вы подтверждаете, что видели этого человека утром первого сентября? – Меньков с интересом наблюдал, кто же выйдет победителем в игре в «гляделки» – Савичев или Федяев. Похоже, у Савичева запас побольше.

– Да, я подтверждаю, что видел этого человека утром первого сентября, – Савичев на какое-то время перестал смотреть сквозь Федяева и сфокусировал взгляд на его переносице.

– Где и при каких обстоятельствах вы его видели?

– Видел я его на лесной поляне, расположенной примерно в трех километрах от моего дома. А что касается обстоятельств, то этот человек вместе с тремя работниками милиции избивал какого-то несчастного.

– Господин Федяев, – Меньков внимательно смотрел в лицо, которое выглядело уже не таким бесстрастным, как минуту назад, – вы подтверждаете показания свидетеля?

– Какого свидетеля?! Я не вижу здесь никого свидетеля! Это или провокатор, или сумасшедший!

Какой там, к черту, индеец! Теперь Федяев уже совсем не контролировал себя.

– Разрешите, – адвокат Федяева, молодой человек с внешностью героя-развратника из латиноамериканских сериалов, вскинул вверх два пальца.

Меньков кивнул.

– Вы сказали, – адвокат обращался к Савичеву, – что мой подзащитный якобы избивал человека, которого вы не можете опознать.

– А вот этого я не говорил – относительно того, что не могу опознать человека, которого не «якобы», а на самом деле избивал ваш подзащитный. Об этом сейчас речь пока что – пока что – не идет. А вашего подзащитного я хорошо рассмотрел.

Федяев вскочил со своего места.

– Тебя за базар не научили отвечать?! Как же ты тогда до такого возраста дожил?!

– Сядьте, господин Федяев! – Меньков тоже привстал.

Федяев с перекошенным от ярости лицом нехотя подчинился.

Меньков просто восхитился Савичевым – как тот ввернул «пока что». «Неужели он и Алевтинова рассмотрел? А если рассмотрел, то что имеем в активе – его показания против показаний Федяева? Да еще в минус – подножки и ловушки, которые будет ставить этот хлыщ адвокат».

Он не успел достроить свои предположения – мысль прервал негромкий стук в дверь. Меньков не успел ничего сказать – а что бы он сказал? «Да, войдите»?

Он только подумал, что надо было бы дверь запереть на замок, дабы посторонние не вмешивались. Уж больно разговор щепетильный велся. Но неизвестно, как бы на такое действие отреагировал адвокат Федяева.

А сейчас в дверях, не дождавшись реакции хозяина кабинета на стук, появилась следователь Алабина.

Хотя сам Меньков отреагировал на появление Светочки крайне раздраженно, он с хорошо скрытым злорадством пронаблюдал реакцию каждого из троих мужчин на ее появление.

Своим телосложением Светочка Алабина почти вписывалась в классический стандарт 90-60-90. То есть, объем груди в параметры укладывался, объем талии превышал стандартный параметр всего на пару-тройку сантиметров, а вот объем бедер выходил за пределы стандарта уже на добрый десяток этих единиц измерения.

Все прелести следователя Алабиной были «упакованы» в форменный синий китель и юбку (открывающую колени) таким образом, чтобы эти прелести подчеркнуть. Сверху над воротничком форменной рубашки красовалась очень смазливая мордашка: пухлые губки, вздернутый носик, большие серые глаза с миндалевидным разрезом. Над мордашкой располагалась копна светлых волос – натуральная блондинка! – уложенная в эффектную прическу.

Но не только сексапильная внешность Светочки Алабиной заставляла самцов вида хомо сапиенс воспаляться до забвения всего и вся. От нее исходило еще нечто, воспринимаемое неизвестно каким по счету чувством – а то и несколькими чувствами сразу. И результат при явлении Светочки мужчинам всегда был таким же, как и сейчас.

Адвокат Федяева разве что не заржал и не стал бить копытами по паркету. Меньков мог поклясться, что наблюдал крупную дрожь, сотрясающую тело стряпчего. У внешне невозмутимого Савичева глаза засветились неоновым светом. Даже Федяев, положение и настроение которого вовсе не располагали к любованию сексуальной дивой, в момент изменился. Менькову показалось, что каменная нижняя челюсть Федяева мелко завибрировала.

«Однако, – злорадно подумал старший следователь, – красота и в самом деле страшная сила. Если и не сражает наповал, то деморализует наверняка».

А вслух он произнес строгим тоном:

– У вас что-то ко мне, Светлана Николаевна?

– Э-э… – глаза Алабиной заработали, как объектив «скорострельного» фотоаппарата, фиксируя посетителей кабинета Менькова. – Нет, Михаил Юрьевич, я позже зайду.

Она очень эффектно повернулась на носках туфель, продемонстрировав четверым мужчинам ровную узкую спину и упругую даже на взгляд попку, обтянутую синим сукном.

Меньков мысленно выругался…

Служебные романы заканчиваются по-разному. Иногда бракосочетанием – это случалось давно. Но даже и во времена создания культового кинофильма про служебный роман такой финал являлся, скорее, исключением из правил. Чаще такие романы кончаются ничем. То есть, любовники мирно расходятся, претензий друг другу не предъявляют – разве что время от времени вставляют друг другу шпильки при встречах.

Но иногда разрыв – если он происходит по инициативе одной стороны – порождает извержение поистине шекспировских страстей.

В случае старшего следователя Менькова и следователя Алабиной роль Отелло исполняла представительница прекрасного пола. До удушения и последующего закалывания (хотя у Шекспира причина смерти Дездемоны, в общем-то, неясна) дело не дошло. Но Меньков почти всерьез опасался, что Светочка Алабина учинит над ним физическую расправу. Конечно, она не одолеет рослого и тренированного мужика в рукопашной схватке, даже если нападет из-за угла. Но вот плеснуть в лицо этому мужику кислотой запросто сможет. И нанять каких-нибудь отморозков-гопников для нанесения увечий бывшему любовнику тоже сможет.

Светочка Алабина являла собой живое воплощение аксиомы: «Женщина не изменяет два или три раза – либо ни разу, либо многажды».

Она соблазнила Менькова около года назад. И Меньков очень скоро убедился в том, что Светочка Алабина – типичная нимфоманка. На собственном организме убедился. Поскольку старший следователь Меньков имел отдельный, хотя и не очень вместительный кабинет, Светочка нашла по-женски гениальное решение – проводить совокупления в этом кабинете. А совокупления происходили не реже трех раз в неделю, причем, случалось и по два половых акта в день.

Просуществовав в таком режиме чуть больше полугода, Меньков запаниковал.

Во-первых, он любил свою законную жену. Но как доказать ей свою любовь ночью, если ты днем потратил столько мужских сил на другую? Меньков не обладал гиперсексуальностью владельца гарема (и кто знает вообще, какая потенция у этих нефтяных шейхов?), к тому же он очень боялся, что супруга обнаружит измену по разным признакам. Говорят, что у женщин в этой сфере чувство переразвито.

Во-вторых, если ты занимаешься сексом на рабочем месте, это рано или поздно станет известно кому-то – то есть, всем. Конечно, реноме мужика, который трахается с чужой женой, в узких да и широких кругах общественности предпочтительнее реноме этой самой чужой жены, изменяющей мужу. Но так уж был устроен Меньков, что слава донжуана, трахальщика-перехватчика его совсем-совсем не прельщала.

И он решительно прервал связь с Алабиной. Причем, сделал это к исходу холодного февраля – в преддверии марта! Ну, а в марте, как известно, даже щепка на щепку лезет.

Светочка ясно дала понять, что разрыв с Меньковым ее ни в коем случае не устраивает. Она закатывала самые настоящие сцены ревности – именно ревности! «Завел какую-то шалаву!» Меньков резонно отвечал, что если Светочка считает шалавой его законную супругу, то он ее завел тринадцать лет назад. Этот довод Светочка парировала, ссылаясь на народную мудрость: «жена не стена, можно и отодвинуть». И вообще, говорила Алабина, жена – это просто член семьи, и связь с нею нельзя любовной связью.

Оставленная любовница шипела от ярости. Поначалу Меньков сравнивал это шипение с шипением разъяренной кошки – может быть, крупной кошки, каракала, манула или даже тигрицы. Но очень скоро он убедился в том, что шипение Алабиной нужно уподоблять шипению пресмыкающихся.

Да, она стала по-настоящему опасной для Менькова. Будучи связанной с ним по работе, несколько раз откровенно подставляла его. Когда он требовал объяснений, нагло отвечала: «Это у меня старческое уже. Забывать многое стала. Так что даже не извиняюсь». В конце концов Менькову эта «забывчивость» Алабиной надоела и он пожаловался на нее Ивантееву.

Прокурор же не нашел лучшего выхода из ситуации кроме как вызвать «на ковер» обоих. А вызвав, заявил: «Вы уж там разбирайтесь полюбовно».

Как ни странно, эта фраза Ивантеева оказала на Алабину самое неожиданное – для Менькова неожиданное – воздействие. Светочка явно смутилась, покраснела, забормотала что-то вроде «виновата, исправлюсь, этого больше не повторится».

И в самом деле – исправилась. То есть, почти исправилась. Но в любом случае количество пакостей, которые Светочка устраивала Менькову, резко сократилось.

Меньков настолько удивился этому феномену, что захотел срочно посоветоваться со свояченицей Татьяной. Конечно, он намеревался рассказывать не о себе: вот, дескать, есть у меня один знакомый и была у него любовница, которую этот знакомый бросил, а она, в свою очередь… Но не рассказал, не посоветовался. Потому что побоялся: Татьяна-то, с ее переразвитой интуицией, с ее профессиональным знанием человеческой натуры, в два счета его расколет.