Kitobni o'qish: «Страница прошлого»
«Мы отреклись от писаревщины, мы вернулись к заветам Добролюбова, – говорили передовые люди конца шестидесятых и начала семидесятых годов. – Если Писарев учил нас заботиться исключительно о собственном развитии, учил быть черствыми эгоистами, то Добролюбов указывал нам на наши более высокие обязанности – напоминал нам о нашем долге по отношению к народу».
Писарев и Добролюбов противопоставлялись, таким образом, один другому, как два писателя, не имеющие между собой решительно ничего общего, как представители двух безусловно враждебных друг другу направлений: в одном видели только крайнего индивидуалиста, в другом – только народника.
Но, на самом деле, справедливо ли подобное категорическое противопоставление? Так ли далеки друг от друга оба корифея русской публицистики и литературной критики «реформационной» эпохи?
Относительно Писарева в настоящее время доказано1, что он вовсе не был таким крайним индивидуалистом, который бы с презрением относился к общественным вопросам, душевный мир которого был бы закрыт для возвышенных альтруистических чувств и порывов. Мнение о том, будто он проповедывал черствый эготизм, можно считать легендой.
В свою очередь, Добролюбов не в такой степени чужд индивидуалистических тенденций, как обыкновенно принято думать.2
Напомнить читателям о нем именно, как о теоретике индивидуализма, как о непосредственном предшественнике Писарева, – такова цель, которую мы ставим себе на нижеследующих страницах.
I
«Подросли новые люди, для которых любовь к истине и честность стремлений уже не в диковинку. Те понятия и стремления, которые прежде давали титул передового человека, теперь уже считаются первой и необходимой принадлежностью самой обыкновенной образованности… Встречая человека так называемого прогрессивного направления, теперь никто уже не предается удивлению и восторгу, никто не смотрит ему в глаза с немым благоговением, не жмет ему таинственно руки и не приглашает шепотом к себе, в кружок избранных людей, – поговорить о том, что неправосудие и рабство гибельны для государства, Напротив, теперь с невольным, презрительным изумлением останавливаются перед человеком, который выказывает недостаток сочувствия к гласности, бескорыстию, эмансипации, и т. н. Теперь даже люди, в душе не любящие прогрессивных идей, должны показывать вид, что любят их, для того, чтобы иметь доступ в порядочное общество».
Так характеризовал Н. А. Добролюбов ту аудиторию, к которой обращался со своими критическими статьями: он имел перед собою «новое», «молодое» интеллигентное общество, необыкновенно многочисленное, одушевленное самыми благими стремлениями. Перед столь многочисленной и столь прогрессивно-настроенной аудиторией до тех пор не приходилось выступать ни одному из известнейших критиков публицистов (за исключением автора «Очерков гоголевского периода – учителя Н. А. Добролюбова»).
Но Н. А. Добролюбов не обольщался внешним, столь отрадным видом своей аудитории. На «молодое» интеллигентное общество он смотрел сквозь призму самого трезвого скептицизма. Он находил, что над «молодым» поколением интеллигентов продолжала сохранять большую власть «патриархальная старина», что значительное большинство «новых» людей продолжает подчиняться различным старым настроениям, старым чувствам, старым привычкам.
II
Выставляя подобный идеал, защищая теорию естественного свободного развития интеллигентной личности, Н. А. Добролюбов являлся типичным выразителем стремлений «разночинской» интеллигенции в классический период ее истории, в период ее массового, самого решительного выступления на историческую авансцену. Для этой интеллигенции, пробившей себе дорогу с большим трудом, путем упорной борьбы за существование, среди самых «враждебных» обстоятельств, – интеллигенции, обязанной своим «торжеством» исключительно самой себе, запасам своих душевных сил, своей энергии, работе своей мысли, – для этой интеллигенции теория «разумного эгоизма» имела глубокий жизненный смысл.
«Мы сами отворили двери будущего, – говорили про себя разночинцы-интеллигенты7: – что мы сделали, то мы сделали сами… никакие бабушки не ворожили нам, никакие четвероюродные тетушки «со связями» не подсылали различных холопов общества, чтобы расчистить нам дорогу, облегчить нам взобраться по лестнице и растворять перед нами двери».
И они благословили труд и активную деятельность, благодаря которым они единственно могли «взобраться по лестнице и растворить двери: «постоянное бодрствование и борьба со злом должны быть вечным нашим девизом!»
Необходимость активной деятельности была подсказана им инстинктом самосохранения. В отсутствии труда, в застое, бездеятельности они видели для себя гибель. Пример этой гибели был перед их глазами. Дореформенное общество именно потому так печально завершило свою карьеру, что не было способно действовать и трудиться, было усыплено всеобщим сном и застоем. Интеллигенты дореформенного строя (исключая одиноких героев и подвижников мысли), не выдерживали малейших «случайностей судьбы»: ворожившие им «бабушки» отнимали у них всякую самостоятельность, позволяли им пребывать в состоянии беспечности и умственной апатии и лишали их, таким образом, возможности набираться душевных сил для борьбы за существование.