Kitobni o'qish: «Кольцо Уракары»

Глава 1. Странное слово «уракара»
(день событий первый)

На улице в полуденный час сентябрьского дня было приятно. Солнце пригревало ласково, армагские чинкойи, что выстроились в две шеренги вдоль тротуаров, источали, как и обычно, едва уловимый, но очень внятный и какой-то интимный запах; почему-то каждому казалось, что они пахнут именно для него и ни для кого другого. И хотя по проезжей части и над ней скользило и катило немало машин, воздух в расщелинах между домами производил впечатление первозданно чистого, не пропитанного духом горячих моторов. Я как-то слышал, что именно эти, уже лет десять тому назад завезенные с Армага тоненькими саженцами и как-то очень быстро выросшие деревья, их длинные, покрытые голубоватым пушком листья как бы фильтровали, очищали и облагораживали удушливую городскую атмосферу, которую издавна кто только не проклинал. Хотя непонятно было, откуда это удушье бралось при нынешнем уровне цивилизации; скорее всего оно было лишь воображаемым, унаследованным от мнительных предков. Так или иначе, оздоровляющие свойства армагских иммигрантов никем не оспаривались, и каждый, выйдя из дому, начинал дышать бодрее и глубже, чем в стерильном воздухе жилья. Видимо, эта благородная миссия и обеспечивала сохранность пришельцев из отдаленного мира, что при наших теллурианских нравах и обычаях было почти невероятным. Миссия, а вовсе не окружавшие каждый ствол заборчики из нержавеющих прутьев с овальной пластинкой на каждом: «Б.М. Альфред. Зеленый свет» – так называлась фирма, имевшая городской подряд на озеленение и, судя хотя бы по этим вот насаждениям, исправно его выполнявшая.

Да, столичные улицы стали уютными и приятными настолько, что даже не хотелось уходить с них, чтобы заняться делами, которых у каждого хватало. Или почти у каждого. Я, к сожалению, в это число не входил, находясь, как говорится, в простое и всем существом своим ощущая подступившее вплотную безденежье. Дома это ощущение угнетало; но стоило выйти из подъезда, глубоко вдохнуть воздух – и тяжесть сваливалась с души, начинало чудиться, что все обойдется, уехавшая на заработки Лючана (именно так зовут мою жену) подмолотит хоть сколько-нибудь, а там, глядишь, высшими силами востребуются и мои способности: как-то само собой, без всяких усилий с моей стороны найдется дело, соответствующее моим теперешним интересам, не такое, как прежние мои занятия, жестокие и грубые, – и мы снова заживем весело и безмятежно, как встарь.

Такие вот настроения возникали днем на улице. И я шлялся по городу вдоль и поперек, пока все нараставший голод не погнал наконец меня домой, где еще оставались кое-какие остатки съестного. Я возвращался к пенатам своим, вовсе не ожидая, что приближаюсь не только к своему жилью, но и к событиям совершенно неожиданным, достаточно интересным и еще более – неприятным и опасным.

Хотя приближение чего-то необычного можно было заподозрить уже по тому, как на этот раз встретил меня мой домашний Вратарь, в былые дни не раз оказывавший мне неоценимую помощь.

– Привет, – заявил он, едва я возник в прихожей. – Тебя тут искала женщина.

Вообще-то женщины не тоскуют по моему обществу. Не то чтобы у меня было что-то против них; напротив, напротив. Но я давно уже принципиально не завожу интрижек на стороне. Однако это могла быть заказчица; сейчас я был готов заняться даже составлением приворотного зелья (что считаю не самым достойным занятием), чтобы только дождаться возвращения Лючаны, не начав пропитания ради распродавать свое барахло, мне более не нужное и уже отложенное в темном чулане. Тем более что в какой день и даже месяц вернется жена – мне, да и ей самой было совершенно неясно, как и то, в какой точке великой Федерации, иными словами, Галактики она сейчас находится. Даже ВВЛК – вневременная связь по личному коду – порой не может пробить канал в Просторе, и тогда приходит пора молчания. Такое же не раз случалось и со мною – мы с Лючаной издавна были коллегами и работали в паре, пока на меня не снизошло то, что я считал благодатью, Лючана же называла просто ленью. Хотя я полагал, что она слишком упрощает проблему.

– Женщина? Ну и что же она сказала? Готов поспорить – ей нужно отыскать пропавшую болонку.

– Она сказала…

Тут Вратарь включил запись, и я услышал несколько слов, приводить которые не стану по соображениям приличия.

– И все?

– Обещала зайти позже.

– Покажи ее.

Любой человек, стучавшийся в мою дверь, оставлял, хотел он того или нет, свое объемное изображение в памяти Вратаря.

Сейчас оно возникло на стене прихожей, превратившейся в экран, являвшийся, условно говоря, лицом моего охранителя.

Женщина была для нетребовательного вкуса ничего себе. По облику – лет под тридцать. Черты лица правильные, я бы даже сказал – красивые, но выражение – надменно-холодное. И сердитое к тому же. Длинные черные волосы, слегка подвитые на кончиках. Стройная фигура. Строгий костюм. На плече висит сумка, по объему не уступающая чемодану. И достаточно увесистая – судя по тому, как глубоко ремень вжимался в плечо.

Болонка? Вряд ли. Такие дамы если и держат собак, то бойцовых пород.

– Убери. И сохрани.

Вратарь повиновался. Спросил только:

– Ты дома?

Мы с ним на «ты»; дружим давно – с тех пор, как я установил его в намного лучшие времена. И он будет последним, что я продам, когда не останется другого выхода.

– Дома.

Подумав, я добавил:

– Но режим – строгий.

– Ясно, – откликнулся он и умолк, погасив свою физиономию.

После чего я направился жарить себе яичницу.

Но не успел даже вынуть сырье из холодильника, как Вратарь принялся активно мешать мне:

– Эта женщина снова вошла в дом.

(Одна из его камер сверху следит за подъездом. Роскошь, теперь уже ненужная, но я не отказываюсь от нее: такие штуки помогают мне сохранять хоть какое-то самоуважение. Все кажется, что я для кого-то все еще обладаю каким-то значением, не всегда положительным, и потому нельзя пренебрегать предосторожностями).

На этот раз те же слова, что давеча женщина, произнес я сам.

– Впустить?

– Если у нее все в порядке. Строгая проверка, забыл?

Очень уж не нравилась мне написанная на ее лице жесткость. С такими дамами бывает труднее разговаривать мирно, чем с мужиками. Слишком они эмоциональны.

– Ясно. Строгая проверка.

А она уже звонила у двери.

Cидя в моей приемной (она же по совместительству гостиная, кабинет и столовая в торжественных случаях), я внимательно наблюдал за поведением нежданной гостьи в проверочном тамбуре – так называлось у меня то, что обычно обозначают как прихожую. Дама виднелась сразу на четырех экранах: фронт, тыл и оба фланга. Никакое скрытое действие посетителя при таком обзоре не укрылось бы от наблюдателя – от меня. Тем временем она вела переговоры с Вратарем. Голос визитерши соответствовал облику: был слишком резок для дамы приятного облика. Вратарь же оставался, как всегда, вежливым и спокойным: гиперсхемы не ведают страстей.

– Цель вашего визита, мадам?

– Она конфиденциальна. Беседа с глазу на глаз.

– Прими, – негромко проговорил я в микрофон.

– Вас примут, – тут же отозвался Вратарь. – Будьте добры оставить сумку здесь.

Ее брови взлетели вверх, потом гневно сошлись над переносицей:

– Но она может мне понадобиться…

– Будьте добры оставить сумку…

Женщина поджала губы. Дыхание ее участилось. Я походя отметил: у гостьи некоторые проблемы с коронарными сосудами. В ее возрасте – рановато… И состояние печени оставляет желать лучшего. Но это – ее проблемы: она ведь не к врачу пришла. Она же тем временем пристроила свой багаж в шкафу, который тоже был частью контрольной системы. Уважая женские тайны, я не стал включать режим просмотра содержимого. Пусть секреты остаются при ней – за исключением тех, конечно, которыми она захочет поделиться со мною. Что же касается самой гостьи, то Вратарь просмотрел ее без моей подсказки. Оружия не обнаружил, в том числе и нетрадиционного. Ну а врукопашную она со мною вряд ли сладит – если даже очень захочет. Что касается гипновнушений, то моя защита от них просто непробиваема.

– Впусти, – скомандовал я, погасил экраны и устроился за столом поудобнее.

Она вошла, и мне показалось, что температура в комнате сразу же поплыла волнами: жаркая полоса сменялась морозной, еще и еще раз. Я привстал даме навстречу (порой я бываю галантен) и указал на кресло, предназначенное для посетителей. Его начинка давала неплохую информацию о том, как меняется состояние гостя во время разговора и к каким его действиям следует быть готовым. Сердцебиение, потливость, уровень адреналина и прочая физиология. С материями более тонкими – теми, с которыми электроника не справляется, она для них слишком примитивна, – я при необходимости разбираюсь без помощи аппаратуры.

Но женщина не стала садиться; она остановилась рядом с креслом, оперлась локтем на его высокую спинку. Я сделал вид, что это меня ничуть не удивляет, и решил вести разговор в сугубо официальном ключе:

– Итак? Чем могу вам помочь? Вы уверены, что вам следует обратиться именно ко мне?

Прежде чем ответить, гостья обвела комнату взглядом. Я ожидал какого-то признака удивления: большинство попавших сюда удивлялись, ожидая совершенно другого. Эта же лишь изобразила намек на улыбку – или скорее усмешку: линия ее губ, несомненно, выразила нечто, очень похожее на презрение. Дама вроде бы сохраняла полное спокойствие, только жилка билась под кожей на длинной, красивой шее. Выражение глаз не изменилось – как бы матовых, непроницаемых для большинства людей, странно неподвижных в незыблемом спокойствии. Обладатели таких глаз легко убивают. Но и их, бывает, тоже.

– Поп! – сказала она. – Надо же!

Она была не права: духовным лицом я ни в коей мере не являюсь. Но я не стал разубеждать ее. Пусть думает, как ей угодно.

– Мадам, повторяю вопрос: чем могу вам помочь?

– Вы? Думаю, что ничем.

Вот тебе на!

– В таком случае, что привело вас…

Она не позволила мне продолжить:

– Вам не кажется, что то, что вы пытаетесь сделать, так же безнравственно, как раздевать незнакомую женщину, даже не спросив ее согласия?

Между тем я всего лишь попытался войти в ее сознание, притом самым деликатным образом. Она, однако, ощутила это. Значит, имела неплохую подготовку. Дама-профессионал? Ну а почему бы и нет? Во всяком случае, ее попытка разобраться в моих мыслях, только что предпринятая, могла бы и увенчаться успехом – если бы я заранее не принял меры. Ладно, посмотрим, к чему это нас приведет…

– Прошу извинения, – сказал я. – Застарелая привычка, знаете ли. Мне просто показалось, что с вашей стороны последовало приглашение. Извините за ошибку. Итак – чего вы от меня хотите?

Она немедленно отчеканила:

– Мне нужно переговорить с Веригой.

– Очень хорошо. Может быть, вы объясните, кто это такой и почему вы ищете его там, где его нет и никогда не бывало?

На сей раз она выслушала меня до конца. И объявила:

– Вранье. Он здесь. И наверняка со своей группой.

– У меня не странноприимный дом, мадам. И я не сдаю комнат.

Она лишь мотнула головой, словно лошадка, отгоняющая слепня. Волосы всколыхнулись и снова упали на плечи.

– Детский лепет. Вы должны дать мне увидеться с ним. Это очень важно для всех. Я должна остановить его, прежде чем…

Тут вместо того, чтобы остановить его, она умолкла сама. Видимо, решила, что не должна обогащать мои запасы информации.

– Мадам! Я даю вам слово…

Неожиданно она усмехнулась снова:

– Слово Разителя, да?

Я сделал усилие, чтобы сохранить на лице выражение невозмутимости. Копаться в чужом прошлом и выуживать из него какие-то обрывки, на мой взгляд, так же непристойно, как нюхать грязное белье, которое носили не вы.

– Вот именно. Слово Разителя. Его всегда бывало достаточно для кого бы то ни было.

Похоже, она слегка заколебалась.

– То есть вы утверждаете, что его тут действительно нет?

– И не только это. Могу повторить еще, что я никогда не только не встречал человека с таким именем, но и не слышал о нем.

– Он изменил имя? – подумала она вслух. – Это не было предусмотрено.

– Если вам станет от этого легче, – предложил я, – могу показать вам все углы и закоулки моей скромной обители. Надеюсь, своим глазам вы поверите?

Женщина, так и не назвавшая своего имени, на моих глазах вдруг как-то опала, словно из нее выпустили воздух.

– Жаль… – пробормотала она скорее себе самой, чем мне. – А я надеялась… – Тут же она снова взяла себя в руки, выпрямилась, нахмурилась: – Обещайте, что, если он у вас все же появится, вы не сочтете за труд немедленно сообщить об этом мне. Меня можно найти…

Я выставил ладонь, словно защищаясь от ее слов:

– Я не даю обещаний такого рода и не принимаю подобных поручений. К вашему сведению, я давно отошел от дел, мадам. Могу обещать только, что о вашем визите тоже не станет известно никому, если вы только не выскажете иных пожеланий.

– Выскажу. Никому, кроме Вериги. Ему – да. Сейчас я ухожу. Но если вы солгали…

– Проводить вас, мадам? – прервал я ее.

– Я найду дорогу, – ответила женщина надменно.

Она и в самом деле нашла. Я снова включил обзор, чтобы увидеть, как она уходит и не оставит ли после себя чего-нибудь этакого: свертка или коробочки c зарядом и детонатором. Хотя, конечно, будь у нее в сумке нечто подобное, Вратарь вместе со шкафом не преминул бы поднять тревогу.

Уже в дверях женщина повела лопатками под облегающим жакетом – словно ощутила мой взгляд, хотя смотрел на нее лишь глазок камеры. Но не обернулась.

Дверь за женщиной закрылась. А я остался сидеть, пытаясь собраться с мыслями, даже и не вспоминая о планировавшейся яичнице.

Верига. С чем его едят? Полное отсутствие ясности.

Заказ, между прочим, сорвался. Может быть, следовало предложить посетительнице разыскать этого типа и взять солидный аванс? Черт, как мне сразу не пришло в голову? Хотя – нет, все правильно: та жизнь прошла и не вернется. Аминь.

Так или иначе, я не стал относить странный визит к разряду серьезных событий. И снова стал печально рассуждать о плачевной ситуации, в какой находился и выход из которой все не подворачивался. Хотя я знал, что это, конечно, не так. Просто спасительная волна однажды вынесла меня на бережок, и я обсыхал на нем, в то время как мутная, грязная, изобилующая мелями и водоворотами река жизни продолжала струиться совсем рядом, неся людей неизвестно куда.

Так что когда зуммер местной связи, не ВВ, заворчал, я подумал было, что это просто ошибка – кто-то случайно залез на мою частоту. Я в этот миг находился в медитации: не знаю лучшего способа уйти от неприятных мыслей и переживаний.

На втором звонке мой на-все-руки-Вратарь вступил в разговор: любезно сообщил звонившему, что здесь – жилье имярека (у меня нет оснований скрывать свое имя), что названный имярек в настоящее время отсутствует и если у звонящего есть желание что-то сообщить, то пусть выкладывает, информация со временем будет доведена до сведения хозяина. Прервав медитацию, я благосклонно слушал, как умная схема отваживает того, кто, надо полагать, небрежно сработал на клавиатуре. В ответ я ожидал либо извинения за неточность, либо пары теплых слов, вызванных к жизни досадой на самого себя, после чего должен был последовать отбой. Я уже заранее великодушно простил его за ошибку.

И естественно, все получилось совсем не так.

Вместо извинений из аппарата донеслись слова, сказанные на диалекте то ли Симоны, то ли Стрелы-Второй – в общем, какой-то галактической Обояни. Я не филолог, и орфоэпические особенности разных углов Федерации меня не беспокоят, важна информация – та, что заключена в словах, а еще больше – в недомолвках и многозначительном молчании. То, что нежданный собеседник безбожно путал глухие согласные со звонкими, меня не смущало.

– Уфажаемый Раситель, неопхотимо срочно перековорить с вами. Меня совут токтор Ферика. Мы только что припыли с Синеры…

Синера, конечно! А не Симона. А на Стреле с согласными все в порядке, вот гласные они глотают не разжевывая. Шпециалист!

Стоп.

Ферика?

«Токтор Ферика»?

А если перевести это на нормальную теллурианскую фонетику – что получится?

Доктор Верига, вот что.

Верига.

Так-так-так-так-так. Уже интересно. Что он там?

– …сейчас находимся в терминале-три…

Терминал-три? Cтранновато. Прежде всего это означает, что прибыл он кораблем, вместо того чтобы воспользоваться вневремянкой. Уже это не назовешь нормальным. Далее: борта с Синеры приходят обычно куда? На Экваториальную платформу. Значит, летел он не рейсовым, а чартерным. Если он, конечно, прямо оттуда. Чартерный рейс – удовольствие не из самых дешевых. Видно, его действительно припекло. И даже не его, а их. Он ведь сказал: «Мы прибыли».

– …прозьба тоштаться нас. Посвоним через два часа. У нас дело категории «Анни».

Анни! То есть – аннигиляция. Категория высшей угрозы. Кому? Что грозит? Или, точнее, кто?

Прежде, заслышав такой сигнал – вопль о помощи, – я уже мчался бы сломя голову на выручку. Теперь – не то. Разитель отошел от дел. Но если где-то людям и в самом деле грозит серьезная опасность и они обращаются ко мне – вправе ли я умыть руки? Тем более что этого самого Веригу уже искала дама, и намерения ее были, похоже, не самыми миролюбивыми. Искала тут, у меня. Так что я уже как бы замешан.

А кроме того…

Я ощутил, как во мне возникает вдруг некая надежда. В комнате явственно запахло отбивными. Аромат хорошего заказа.

– Алло! Верига! Постойте, не отключайтесь…

Обстановка на первый взгляд такова: тут их начали искать еще до посадки корабля. И конечно, продолжают. В чем дело – я, понятно, не знаю, но чутье подсказывает: оно из разряда необычных. Значит: чем меньше они наследят, тем лучше. Для них.

– Я дома, но у меня мало времени. Вы можете приехать быстрее? По вневремянке?

– Это пыло пы нешелательно. У нас свой транспорт. Так лучше.

(Его дикий акцент резал мне слух. Более не стану воспроизводить его.)

Ну да: на вневремянке надо удостоверять свою личность. Иными словами – назвать свой Личный Код, ЛК: номер, который присваивается человеку при рождении и сопутствует ему до самого конца. Один из без малого триллиона; примерно столько людей насчитывается сейчас во всех обитаемых мирах. Эти же не хотят нигде светиться. Ясно: потеря времени – выигрыш скрытности. А может быть, и не только ее.

– Понял. Что у вас: скользун? Коляска?

– «Бриз». Агрик. Так что мы даже не выйдем на улицу.

Ну, что же: «Бриз» – средство достаточно быстроходное.

– Жду. Меня можно найти…

– Ваше местонахождение нам известно.

Вот так. И отключились.

Через секунду-другую я поймал себя на том, что пытаюсь разглядеть координаты звонившего на дисплее, на котором они так и не появились. Этот Верига (вдруг стало чудиться, что я когда-то давно уже встречал это имя, вот не помню только – где) и в самом деле заботится о сохранении конфиденциальности.

Ладно. Так или иначе, остается достаточно времени, чтобы довести до конца медитацию. Вернее – начать с начала.

Улегся. Теплею. Тяжелею. Астральное тело отделяется, оставляя плоть бездвижной, лишь редко, равномерно дышащей. Ухожу…

Поднимаюсь по крутому склону, не щадя локтей и коленок. Во плоти никогда бы не отважился на такое. Первый слой облаков остался далеко внизу, сейчас предстоит пробиться через второй сквозь густой туман, в котором не различаешь даже собственных пальцев, судорожно вцепляющихся в малейшие неровности стены, теперь уже почти вертикальной. Но миную второй слой неожиданно быстро. Вот и вершина. Пятачок, на котором устоять можно, но растянуться, чтобы отдохнуть, никак не удастся; сюда поднимаются не для отдыха. Над головой – густая, темная синева и пристальные, немерцающие звезды. Редкий случай: нет ветра, штилевой воздух кажется непроницаемым, как сама скала. Но это меня радует: благоприятный признак. Намек на то, что я, возможно, добирался сюда и не зря.

Теперь – последний этап: полет.

Облака, пик, сама планета – все остается далеко. Уношусь ввысь. Хотя теперь это уже не высь – неопределенное направление.

…………………………………………………

– Я тебя звал несколько раньше. Ты опаздываешь.

– Прости, – смиренно отвечаю я. – Иногда приходится и задержаться – для важного разговора. Но мне по-прежнему необходимо если не увидеть тебя, то хотя бы услышать.

– Что тебя волнует?

– Ничего. Просто – услышать…

– Тогда помолчи.

А я и сам не решился бы сказать еще что-нибудь.

– Говорят о вечности, – слышу через какое-то время (тут его течение не ощущается). – И о конце света. Он будет, будет. Но не раньше, чем исчерпаются все комбинации, возможные в рамках этого творения. Для вас – это еще очень долго. Для Него – впрочем, для Него время вообще не существует.

Я не решаюсь спросить. Но после паузы Посвященный говорит и сам:

– Это не первое творение. Но еще неясно – будет ли последнее. Возможности множатся, я вижу все больше…

Снова пауза. И наконец:

– Не забываю о продвинутых. Но двигайтесь, двигайтесь. Смысл этого творения – в развитии. А я увижу. Да, и вот еще что.

Я почувствовал, как изменился настрой его мыслей, которые он вколачивал в меня напрямую, без помощи слов.

– Тебе предстоит серьезное дело. Его надо выполнить. Конечно, лучше не переходить известных тебе границ. Не падать слишком низко. Но тебе придется возвратиться в себя – прежнего, каким ты был не так давно. И пока будешь оставаться таким – не обращайся к нам. Жестоко, но иначе нельзя. А уж если…

Так и не закончив, он ушел – я сразу почувствовал, что он оказался вне моего восприятия.

Пора было возвращаться.

Медленный переход в нормальное бытие. Одновременно оживает таймер мика, упрятанного где-то глубоко в моей голове микробиокомпьютера, без которого в наше время не живет ни один человек.

У меня остается еще полчаса. Хватает на легкую гимнастику и на приведение жилья в относительный порядок. Даже на то, чтобы стереть пыль с бросающихся в глаза плоскостей.

Едва успеваю закончить эту работу, как Вратарь деликатно звякает, чтобы привлечь мое внимание к экрану внешней камеры. Той, что уютно пристроилась наверху, на крыше. Она исправно показывает, как на площадку мягко садится «Бриз» – маленький агрик третьего класса, рассчитанный на четырех седоков. Это означает, что гость прибыл.

Вернее, гости: их трое – недаром Верига употреблял множественное число, когда потревожил меня звонком. Против королевского недуга – пунктуальности – прибывшие обладают явным иммунитетом: пришли на десять минут раньше. Но при первом знакомстве излишняя придирчивость вряд ли пойдет всем нам на пользу.

– Строго проверь, – говорю я. – И впусти, если все в порядке.

(Я поймал себя на том, что стал применять такие меры предосторожности, какие принимал в добрые старые времена. Где мои сколько-то там лет? И что это: интуиция – или признаки маразма?)

Пока перед дверью и потом в тамбуре происходила процедура проверки, я последним взглядом прошелся по комнате и (на всякий пожарный) занял позицию, на которой меня нельзя будет увидеть сразу, когда дверь укатится в стену. Предосторожность, по сути, можно было бы назвать излишней: если они пройдут проверку, то смогут действовать разве что врукопашную – а этого я не очень боюсь. Однако же интуиция подсказывала мне именно такой образ действий.

Заняв позицию, я не без любопытства оглядел все четыре монитора – те самые, что показывали прихожую. Вратарь (для гостей это сейчас лишь табло, рисующее слова команд) выдает первое указание:

«Будьте любезны (я – сторонник вежливости во всех случаях) поместить все имеющееся у вас оружие в шкафчик справа».

Как и ожидалось – секунды нерешительности. Троица переглядывается. Один – тот, что справа, – покачивает головой. Еще секунда. Средний – видимо, это и есть доктор Верига, – чуть пожав плечами, достает откуда-то из-за пазухи оружие и кладет на указанное место. Дистант класса «миди», предпоследняя модель – температура в точке поражения не более двух тысяч Цельсия, предел – сто двадцать метров, емкость батареи – триста импульсов, или шесть минут непрерывного действия. Щечки рукоятки потемнели от ладони владельца; значит, машинка служит не только в качестве театрального реквизита.

Такие же инструменты выкладывают с явной неохотой и остальные двое. Похоже, они опасаются серьезных неприятностей.

Табло Вратаря мигает. И возникает следующее воззвание:

«Вынужден напомнить: ВСЁ оружие».

Снова переглядки. Пожимание плечами. Кто-то даже вздыхает. В конце концов к лежащим на тумбочке дистантам прибавляются три пулевых безадресных пистолета (оказывается, где-то они еще в ходу!), три синерианских кинжала – голубой мерцающий металл, золотистые, слегка выгнутые рукоятки, – и всякая мелочь: звездочки, ручки, трубочки с иглами и т.д. В общем, взвод не взвод, но десантное отделение (прошлого века) можно было бы вооружить. Да, неуютно чувствуют себя провинциалы на Теллусе, надо полагать. Интересно, как вооружились бы они для визита на Армаг?

Больше претензий у Вратаря не возникает. Легкое гудение – и вся их амуниция исчезает в глубине шкафа, а дверь в мою приемную распахивается.

Похоже, никаких дурных неожиданностей опасаться не следует. Я оставил свою позицию и пошел навстречу гостям, не забыв изобразить едва ли не самую любезную из имеющихся в моем распоряжении улыбок.

Они вошли – и даже мне передалось на миг то чувство удивления, которому они невольно поддались.

Быть может, они ожидали, что стены моей скромной обители будут увешаны клинками, пистолетами, дубинками, наручниками, а в центре окажется защитный жилет со следами множества попаданий. А увидели совершенно другое, я бы даже сказал – противоположное. И это их в какой-то мере озадачило и даже (как уловил я) заставило усомниться: туда ли они попали, куда намеревались.

Я видел, что им очень хотелось повернуться и уйти – даже не извинившись за напрасное беспокойство. Но это длилось лишь краткий миг; видимо, эти трое были людьми, привыкшими к неожиданностям. И кончилось тем, что они вежливо поздоровались. После чего один из них – видимо, самый нервный – проговорил:

– Надеюсь, мы получим обратно наше снаряжение?

– Разумеется, – успокоил я. – Кстати, на Теллусе жизнь достаточно безопасна, так что таскать с собой такой арсенал вовсе не обязательно.

Нервный ответил:

– На это у нас своя точка зрения.

Я только пожал плечами, что должно было скорее всего означать: «Всяк по-своему с ума сходит». И предложил им на выбор кресла или диванчик, как раз на троих. Двое выбрали кресла, третий, тот, кто был, по-моему, Веригой, уселся на диванчик: таким образом они как бы образовали треугольник, в котором я находился в середине основания. Мне осталось лишь внутренне усмехнуться.

Последовали обычные две минуты молчания – встречаясь впервые, принято тратить столько времени, чтобы составить первое представление о собеседниках.

Я прежде всего постарался оценить их зрительно. Все трое были первого среднего возраста – где-то около шестидесяти, самый расцвет, нормально развитые физически, одеты одинаково – в земные повседневные и явно неудобные для них костюмы. Затем принялся за главное: решил покопаться в нутре каждого – так, чтобы они не ощутили неудобства. У Вериги определенно проблемы с почками, спутники его переносили серьезные ранения – у того, что справа, два следа, у второго – три, одна пуля даже не извлечена, давно закапсулировалась. Провинция! У нас никто не стал бы таскать в себе такое инородное тело. Но это-то меня не волновало. Я хотел убедиться в том, что они не выставили никаких внутренних блоков, не выстроили защиту: когда ее обнаруживаешь, волей-неволей приходится насторожиться. Так что на эту операцию я настроился очень серьезно.

Первый, беглый просмотр заставлял предположить, что с этим в их сознании все чисто. Защита, конечно, присутствовала – но самая обычная, какую в наше время каждый ставит у себя, совершая утренний туалет – просто для того, чтобы предотвратить нечаянное воздействие более сильного поля случайного прохожего. Я прошел эти экраны легко, нимало не потревожив их обладателей. Нет, вроде бы в сознании этих людей не было никаких закрытых для анализа уголков, ни одной запертой дверцы. Доминировавшим в их внутреннем мире было чувство опасности – причем угрожавшей не только лично им. Но об этом они, надо полагать, расскажут сами – иначе для чего было им предпринимать столь дальнее путешествие? Я не заметил никакого недоброжелательства по отношению ко мне, горизонты хитрости и обмана представлялись чистыми. Похоже, с ними можно было разговаривать, не опасаясь подвохов и скрытых ловушек.

Сознание, однако, не единственное и даже не самое главное в управлении человеческими поступками. Подсознание – вот что нужно раскрыть для себя, исследовать и оценить. Оно и есть самое трудное, самое закрытое не только для стороннего наблюдателя, но и для самого себя. И на анализ лабиринтов их подсознания ушла у меня большая часть этих двух минут.

Результат меня не то чтобы огорчил, но удивил – да, это, пожалуй, самое уместное слово. Я не встретил никаких ощутимых блоков, никакой защиты, мешавшей бы мне проникнуть в подсознание всех троих; я вошел туда с неожиданной легкостью – для того лишь, чтобы ничего там не обнаружить. Образно выражаясь, все залы, комнаты и переходы этого психического пространства были совершенно пусты. Так не бывает! – хотелось мне крикнуть; но именно так оно и было. Аномалия? Да, конечно. В чем ее причины и что она может значить? Решить это за считанные секунды было невозможно, такая работа требовала куда большего времени. Секунд оставалось ровно столько, чтобы решить: на этом закончить встречу и, соблюдая все нормы вежливости, выпроводить гостей – или же продолжить, надеясь, что по ходу дела загадка сама собой разрешится? Разумнее был первый выход. Я выбрал второй, потому что прожорливый червь любопытства вдруг ожил во мне. Поскольку кое-что интересное я там не то чтобы увидел, но ощутил.

Когда минуты истекли, я открыл конференцию словами:

– Итак, я вас внимательно слушаю.

Сидевшие по бокам чуть повернули головы к тому, кто играл в этой тройке центра и кого я определил как Веригу. Чему немедленно последовало подтверждение:

– Здравствуйте, Разитель, – сказал он. – Я – доктор Верига. А это мои коллеги.

Он упустил – в чем именно коллеги. Я же не стал уточнять, но не преминул поправить:

– Я больше не называюсь Разителем. Оставил службу уже довольно давно. Понимаю, что в ваших краях это прошло незамеченным…

Он чуть приподнял левый уголок рта. Возможно, это следовало понимать как улыбку.

– Семь лет и четыре месяца тому назад, – сказал он таким тоном, с каким говорят о самых интимных материях, – вы выступали дуэтом в маленьком концерте на Лорике. Партнеру не повезло, и он остался там. У вас возникли подозрения, что это невезение было следствием утечки информации из Главной конторы вашей тогдашней Службы. Разубедить вас не смогли, и вы ушли в отставку. Как видите, и до провинции доходит необходимая информация.

Глава 2. Семь бед
(день событий четырнадцатый)

Семь бед – один обед. Такой была любимая поговорка Аргона Серова, моего нынешнего – на новом месте работы – напарника.

В последний день нашей совместной службы свои беды мы получили сполна. Всю семерку, которая есть, как известно, число мудрости, совершенства и завершенности. А что касается обеда, то он в тот день так и остался всего лишь словом. Добрым пожеланием самому себе.

Оговорюсь: полное число бед пришлось только на мою долю. Аргону хватило четырех, а еще кое-кому досталось и того меньше.

Но по порядку.

Четырнадцать дней моей службы телохранителем у крупного ученого и делового человека по фамилии Альфред прошли нормально, и я успел полностью восстановить дыхание после гонки, которую пришлось выдержать, чтобы все-таки заполучить это место. Сам бы я ни за что не справился, но неожиданно помогли приятели по давней службе – и, как между нами всегда было принято, не потребовали объяснений. Нужно – значит нужно; такая мотивация среди нас почиталась вполне достаточной.

В результате телохранитель Альфреда, регулярно посещавший тренировочный зал, в обычном разминочном бою неожиданно схлопотал пару переломов; это вывело бы его из строя (при нынешних успехах регенеративной медицины) дня на три – однако Охраняемое Тело решило, что такой защитник, который и за самого себя постоять как следует не может, вряд ли достоин доверия. Чтобы не бросать тени на доброе имя пострадавшего, скажу: его вины в этом не было, и понесенный им ущерб ребятами был компенсирован. Таким образом я – после предъявления соответствующих рекомендаций – был принят на постоянную службу. Правда, с испытательным сроком в один месяц.

Конечно, я должен был немало поработать над собой, чтобы не только внешне, но и внутренне соответствовать рекомендациям и своей новой работе. То есть не только выглядеть, но и стать нормальным охранителем высшего класса, с его умениями, пластикой и психологией. Это необходимо, чтобы даже если меня начнет тестировать и вскрывать, как банку с пивом, какой-нибудь сенс посильнее (а такие, безусловно, существуют), он не нашел бы ничего, не совпадающего с маской. Такая настройка самого себя – дело не очень простое, оно требует определенных навыков; у меня они были, и потому, похоже, все получалось. Пока, во всяком случае, можно было спокойно ожидать возможности покопаться в сознании самого Альфреда: если у него действительно есть что-то, связанное с урагарой (именно так определил Верига предмет моего розыска), то – содержится оно в файлах или нет, но уж в его сознании и памяти должно находиться. И, раньше или позже, я улучу минутку, чтобы добраться до начинки моего нового хозяина, или Тела.

Тело – так мы для простоты называли между собой то, что обязаны были охранять. Официально Тело обладало многими учеными и деловыми титулами, где-то (в разных институтах, компаниях и советах) председательствовало или директорствовало, куда-то было избрано (а куда-то не было) – ну и так далее. Нам все это было по фигу. Нас наняли его охранять, мы принесли ему присягу – и честно выполняли ее: я – две недели, а мой напарник Аргон – вот уже второй год. По его словам, за это время в Тело – и на выездах, и тут, в его усадьбе, стреляли четыре раза, пытались взорвать – два и отравить – тоже два. Почему? Да хотя бы потому, наверное, что быть уважаемой личностью, большим начальником и богатым человеком – болезнь, нередко чреватая летальным исходом. Итого – восемь попыток. Восемь – число возрождения и равновесия противоположных сил, следовательно, в ближайшем будущем следовало ожидать некоего спокойного времени – пока одна из сторон не подумает, что равновесие нарушено в ее пользу, и не попытается решить проблему в девятый раз.

Так полагал Аргон. Я же с ним не соглашался, помня, что восьмерка выступает и как знак смерти и разрушения и потому надо ждать неприятностей, пока не будет совершена десятая попытка; лишь на ней закончится этот цикл и настанет время большой передышки, за которой начнется следующий период бури и натиска.

Так или иначе, похоже было, что судьба относилась к Альфреду милостиво. И он, в общем, этого заслуживал. Потому что, несмотря на все его титулы и (что еще важнее) деньги, оставался человеком более или менее нормальным, не капризным, не психопатом или кем-нибудь в этом роде, со своей левой ногой вроде бы не советовался, а когда снисходил до разговоров с маленькими людьми вроде нас, – общался на равных, что нам, безусловно, очень нравилось. Правда, назвать его душой общества язык не повернулся бы, даже если бы за это полагалась особая плата: в общем, он был весьма замкнутым человеком, почти всегда погруженным в размышления. Аргон полагал, что такое поведение и должно быть свойственно ученым, а я подозревал, что дело тут в его одиночестве: в доме не было ни одной женщины, законной или незаконной, которая делала бы его жизнь полнее (те, что принадлежали к прислуге, в спальне его не обслуживали). Возможно, у него были сложности в том, что касалось сексуальной стороны жизни, но, может быть, ему просто хватало общения с самим собой; пока я еще не мог об этом судить, но собирался разобраться и в этом вопросе, как только мне удастся добраться до его подсознания.

Но даже не имея столь важной информации, я понимал, сравнивая Альфреда с Телами, у которых мне приходилось служить, когда я еще служил, – что на этот раз мне повезло: не приходилось излишне напрягаться, чтобы не послать всю затею куда подальше и вернуться к безмятежной, хотя и не очень обеспеченной жизни последних лет. И все остальные в доме, думается, относились к нему так же. Говоря, что судьба относилась к нему милостиво, я имел в виду и эту сторону жизни. К нему. Ну а к нам?

Служба, как я уже отметил, оказалась не из худших – хотя и со своими неудобствами.

К неудобствам относилось то, что (говоря армейским языком) увольнения в город нам, телохранителям, были раз и навсегда запрещены. Мы дневали и ночевали в доме Альфреда – за исключением случаев, когда хозяин совершал выезды. Так что я не удивлялся, слыша, как кто-нибудь из нас в минуты плохого настроения заявлял, что ему и прежде приходилось вести такой образ жизни – но тогда он хоть знал, за что ему навесили.

На самом же деле эти ограничения с лихвой перекрывались достоинствами. В доме мы не только служили, но и отдыхали, питались и развлекались (за счет нанимателя). А неплохую, надо сказать, плату за труд можно было сохранять до поры, когда от наших услуг откажутся.

Мало того. Мы находились здесь на правах (продолжая военную линию сравнений) среднего офицерского состава, так что у нас были даже свои подчиненные. Правда, немного: всего по два человека. Но нередко качество бывает важнее количества. Наш случай был именно таким.

Нет, что касается ординарцев – мы их называли, впрочем, оруженосцами, – то это были нормальные ребята, кандидаты в телохранители, старавшиеся перенять у нас как можно больше умений, без каких в нашем деле нельзя. На них лежала забота обо всем, что касалось службы: поддержание в чистоте и порядке экипировки и арсенала; на особо важных выходах они нас подстраховывали от возможных неожиданностей. Ну и тому подобное. Это, как я знал из прошлого опыта, было делом привычным – с тех пор, как телохранительство стало ремеслом для избранных.

Но вот второй подчиненный оказался для меня чем-то новым в практике охранного дела. Вернее – подчиненная.

Официально эта должность носила название горничной. Люди же изначально называли этих женщин подругами; на это обращение дамы откликались охотно.

Официально они должны были заниматься нашим гардеробом, питанием и здоровьем. В жизни же, как вы можете понять, этим чаще всего не ограничивалось. Отношения между телохранителем и его подругой быстро принимали куда более тесный характер, чем просто служебный. Если же этого не происходило – телохранитель имел право просить о замене горничной, и если его ценили, то так и делалось. Интимные отношения были возведены в ранг обязанности. Мне это объяснили сразу же, как только объявили о зачислении. Альфред сделал это без обиняков, в упор глядя на меня острыми, зеленовато-карими глазами:

– Мне нужно, чтобы вы жили у меня нормальной человеческой жизнью. И я даю вам все, что нужно для этого. Можете заказывать портных, меню и женщину. Костюмы – не более шести в год, но столько вам и не понадобится; еда – без ограничений, но ожирение и диабет ведут к немедленному увольнению без пенсии, поскольку они – следствие распущенности и неумения поддерживать форму. Что касается женщины, то желательно, чтобы вы выбрали один раз – и надолго. Возможности выбора будут достаточными.

Это меня обрадовало: значит, не придется замещать моего предшественника у его дамы. Она, кстати, ушла по своей воле сразу же после его отставки – чтобы и дальше скрашивать жизнь пострадавшему. В этом, несомненно, был смысл: отставленный уносил с собою немалую толику информации, какая могла понадобиться недоброжелателям нашего нанимателя; но присутствие рядом соратницы по старой службе (а мы свято верили, что все милашки являлись информаторами хозяина) было своего рода гарантией сохранения если не верности, то, во всяком случае, секретов. Женщин на эту работу поставляло специальное агентство, и я был уверен, что со всеми ними существовали некие соглашения – не только у хозяев, но и у тех, кто девушек находил, обучал и поставлял. Так что выбрать и в самом деле было из кого: в моем распоряжении оказалось самое свежее издание объемистого Альбома. Так по традиции называлось то, что на самом деле было кристеллой с голограммами, и тут ошибиться мог разве что тот, кто не имел представления о собственных вкусах.

Я выбрал – пусть и не сразу, но зато окончательно. Судя по изображению, женщина была достаточно молода, но уж никак не соплячка; как я объяснил коллегам, внешность ее мне понравилась, о характере по изображению судить можно, к сожалению, не всегда, но то, что удалось установить, меня устраивало. Приятно было и то, что (судя по справке) на такой службе она оказалась впервые. Следовательно, ей не с чем будет сравнивать.

Клара – таково было ее имя – прибыла к вечеру второго дня моей службы, так что ужинали мы уже вместе. Аргону, правда, она вроде бы не очень понравилась, но в конце концов у него имелась своя подруга. Зато у меня возникла уверенность: я не прогадал.

Она сразу же показала, что предстоящая служба понятна ей во всех деталях. Когда вечером я вернулся из караулки, где мы по обыкновению обговаривали с Аргоном завтрашнее дежурство (сутки, и затем два дня свободных), Клара уже лежала в постели. Ей показалось, что я мешкаю, и она приободрила меня такими словами:

– Смелей, солдат. Я кусаюсь только при оргазме – да и то не очень больно.

– А ванна? – проворчал я для порядка.

– Я уже приняла. А ты отложи на потом. Меня терзает любопытство. Ты у меня, можно сказать, первый мужчина.

– То есть ты – девушка? – испугался я. Правда, притворно.

– Еще чего не хватало! – чуть ли не обиделась она.

В постели, прежде чем обнять ее, я поинтересовался:

– Скажи, а вы тоже можете выбирать? Или: «Это приказ!»?

– Я свободный человек, – сказала Клара, – и живу в свободном мире. Мы не служим из-под палки.

– Рад слышать, – сказал я. – Значит, у нас взаимность.

– Говоришь ты бойко, – заметила она. – Ну а как с остальным?..

Потом, уже засыпая, она сказала:

– Я ожидала, что будет хуже. Да, знаешь что?

– Что?

– Твое белье я переложила. Второй ящик снизу.

– Это хорошо, – одобрил я. – До двух я считаю, не сбиваясь.

– Эйнштейн! – пробормотала она. – Теперь можешь идти плескаться. Я уже сплю.

Так это было в конце второго дня.

И потом никаких недоразумений у меня с нею не возникало. Однажды, правда, мы оказались на грани размолвки. Женщины вообще любопытны; Клара не была исключением. И, проводя ревизию моего скудного достояния, она наткнулась на портретик моей жены. Когда я вернулся со службы в наш флигель, портрет стоял на столе, а Клара хмуро перевела взгляд с изображения на меня.

– Это что такое? – спросила она железным голосом.

– Моя жена, – кратко ответил я.

– Да ты в своем уме?!

Это было сказано как бы с сомнением. Но тут же голос сделался требовательным:

– Ты что же – любишь ее?

– Да, – я не стал колебаться с ответом.

Она вздохнула, что-то непонятное промелькнуло в глазах.

– Убери, – потребовала она. – Чтобы я его больше не видела.

Я кивнул.

– И никто другой! – добавила она тут же.

– Ты права. Ладно.

Я убрал подальше. Больше никакой напряженности между нами не возникало.

И вот – уже четырнадцатый день истек; или, иными словами – шестая часть тех трех месяцев, которые мне (по словам условно покойного Вериги) были даны для решения поставленной задачи. Такого срока обычно бывает достаточно, чтобы сориентироваться на новом месте. Однако за две недели мне удалось продвинуться не очень-то далеко. Кроме всего прочего – никак не следовало вызывать хоть какие-то подозрения не только у хозяина и персонала, но и у Клары: просто для страховки. Чем ближе к тебе человек – тем меньше он должен знать того, чего ему не положено. Поэтому я вел себя очень осторожно, стараясь ничем не отличаться от других, мне подобных. Но в конце концов решил, что пора и приступать к делу: период врастания в обстановку закончился, а чем больше уходило времени, тем оно становилось дороже.

Пятиэтажный особнячок за глухим шестиметровым забором насчитывал до трех десятков комнат, из которых сам хозяин занимал не более шести; этот блок образовывал центральную часть третьего этажа, так что ни одно из его помещений не имело окон и освещалось дневным светом при помощи достаточно нехитрой оптической системы. Иными словами, никакой снайпер извне не мог бы при всем желании поймать цель на мушку – если бы целью оказался хозяин. В среднюю часть дома имели доступ, кроме самого шефа, лишь его секретарь, личный бухгалтер, оператор установленного там сервера и очень немногие из гостей, достаточно редких. Охрана туда не была вхожа. По слухам, из этого блока существовал отдельный выход прямо на улицу; в таком случае, это мог быть только подземный ход, в который только из апартаментов хозяина и можно было попасть. Но, возможно, то были всего лишь слухи, всегда возникающие вокруг людей со странностями – а наш хозяин, безусловно, и был таким.

Остальная часть дома являлась для нас открытой; однако там не было ничего, что могло бы представить интерес для меня. Разве что пятый этаж, целиком занятый зимним садом, где росла всяческая экзотика; там, наверное, приятно было бы отдыхать, но в этом доме оранжерея почему-то именовалась лабораторией, и ходить туда без приглашения не рекомендовалось. Длинная дорога, на другом конце которой должны были находиться пресловутые сведения об урагаре, начиналась где-то в запретных комнатах – если она вообще здесь начиналась.

Итак, я решил, что готов приступить к решению задачи. Если бы еще кто-нибудь объяснил, с какого конца за нее ухватиться.

В самом деле: слова о том, что в руках моего нанимателя находятся сведения о местонахождении похищенных семян, были всего лишь пустым звуком. Нитей тут торчало множество, но потянуть не за ту единственную, что была мне нужна, означало бы вызвать целую лавину ненужных и опасных осложнений.

Найти и вернуть семена урагары.

Легко сказать.

Найти.

Но надо хоть приблизительно знать – что и где искать.

Семена. Откуда мне знать: не является ли это всего лишь условным названием, под которым может скрываться все что угодно? Новое оружие, бриллианты, произведения антиквариата, даже чьи-то дети, взятые в заложники? Из-за семечек любого растения вряд ли стали бы поднимать такой шум. Конечно, история знает и такое: в давние времена существовал такой ажиотаж вокруг голландских тюльпанов, что… Но будь что-то подобное в наши времена – я бы знал.

А если не знаешь, что именно искать, как же понять – где это разыскивать?

Если украдены деньги – ищут там, где можно их потратить или вложить. В банках, например. Если сумма крупная – не исключено, что есть данные об украденных купюрах: номера, серии, время выпуска… Кражи денег – дело привычное, и существуют методики работы по их розыску.

Если похитили драгоценности – внимание скупщикам краденого, ювелирам и рынкам.

Если украденное не носит общего характера, но является специализированным – то есть им может воспользоваться не любой человек, но лишь знаток, – ищут заказчика: того, кому такая специфика нужна.

Ценности искусства чаще всего находят в частных коллекциях, реже – в государственных музеях и на аукционах.

Везде есть своя история, свои традиции и правила игры.

Однако таинственные семена урагары в эти традиции не укладывались.

Ясно, что если их украли, то они кому-то понадобились. Кому? И – зачем?

О какой опасности для мира, в котором эти семена находятся, говорил тот, кто назвался Веригой? Это не взрывчатка и не отрава. И уж, конечно, не штамм культуры какой-нибудь сверхчумы. Хотя, конечно, чума – тоже природное явление. Однако, судя по уже полученной мною информации, деревья эти спокойно растут на Синере – без всяких, похоже, последствий для населения этого мира. Может быть, они как-то связаны с Незримыми Силами? Вряд ли: тогда я о них хоть что-нибудь, да слышал бы – особенно за последние годы. Нет, и эта версия, похоже, нереальна.

Где же их искать? Даже самый малый из миров Федерации достаточно велик. На ощупь тут ничего не нашаришь.

Итак, подумал я, удобно растянувшись на кровати и пользуясь отсутствием Клары, ушедшей поболтать с подружками, – итак, ближе к делу.

Что мне нужно?

Прежде всего – понять, в чем же заключается суть данного мне поручения. То есть узнать то, чего не успели сообщить Верига и его спутники.

Сказано: ученье – свет. То есть усвоение новой информации. Как рабочую версию примем, что это действительно семена. Он сказал – урагара? Семена урагары. Семена бывают у растений. Но и у животных тоже. Хотя у них это скорее сперма. Постой: Верига что-то говорил о хвое. Растение? Ну что же, для начала попытаемся искать среди растений…

Привычный мой мик подобен солнцу: он тоже, как сказал поэт, не блещет новизной. Но до сих пор я отлично обходился им – авось и на сей раз не подведет. Что ищем? Да эту самую – урагару. Пошлем запрос в сеть. И сварганим себе чашечку кофе – для приятного времяпрепровождения. Урагара. Каких только названий не существует в мире!..

Ответ пришел неожиданно быстро – я едва успел смолоть кофе. Ответ был кратким и недвусмысленным: никакой информации на тему «Урагара» в сети не существовало. Пустой номер.

Этого я, откровенно говоря, не ожидал. Что же – розыгрыш? Мистификация? Ну мы еще посмотрим – чьи шутки смешнее.

Однако в глубине души я знал, что смехом тут и не пахло. Какие уж шутки, если в их результате тебя поджигают в воздухе…

Многого, слишком многого не успел рассказать мне Верига.

Тем не менее – если не искать, то и не найдешь никогда.

Мне ясно указали на Альфреда и на этот дом. Значит – будем искать в этом доме. Откладывать более нельзя.

Наступившей ночью, прикинув все «за» и «против», я решился наконец удовлетворить свой интерес к запретной территории – порок, который так дорого обошелся в свое время женам Синей Бороды.

Своего напарника Аргона я без особого труда погрузил в крепкий сон, убедился и в том, что Клара мирно почивает и вряд ли отправится искать меня среди ночи, и в очередной обход двинулся в гордом одиночестве.

С замками и сигнализацией у меня была полная ясность, как если бы я успел выпить с ними на «ты». Они уступили мне, казалось, с облегчением, как истосковавшаяся по близости женщина.

План внутренних комнат и их обстановка были мне известны – благодаря все тому же главному зрению, третьему глазу, для которого не бывает стен. Это же свойство помогло мне миновать, не включая света и не пользуясь фонариком, всю мебель, на которую в ином случае я непременно налетел бы, и добраться до дверей хозяйской спальни. Отворять ее я не осмелился: эта дверь была снабжена своей особой системой сигнализации, единственной, в которой я не смог заранее разобраться.

Серьезной помехой являлись, конечно, видеокамеры, работавшие в круглосуточном режиме в каждой комнате. Отключить их было пустяковым делом – но это привело бы к разрыву времени в записи, а это не укрылось бы от начальника охраны, каждое утро просматривавшего кристеллы; компьютер сам обратил бы его внимание на сбой. Разумеется, и с хронометражем можно было совладать – будь у меня нужные для этого время и условия. Но на них рассчитывать не приходилось. Камеры отлично видели и писали и в полной темноте: каждая была оборудована ноктоскопом. Так что пришлось напрячься. На это, кстати, и ушла большая часть времени.

Решение оказалось достаточно простым: сочинить вирусную программку и ввести ее в тот компьютер, который утром и будет отслеживать видеозаписи. Я выполнил ее в голове, на моем мике. Она предписывала не обращать внимания на запись времени, не учитывать ее при анализе записей именно в нужное мне утро; выполнив задачу – самоуничтожиться. Теперь можно было отключить камеры на время моего пребывания в комнатах хозяина, где я в результате всех усилий и оказался.

Интересовал меня главным образом его мик: в наше время самые смертоносные тайны хранят не в сейфах, но в своем внутреннем компьютере, в голове, в секретных, шифрованных-перешифрованных и многократно защищенных файлах; если пытаться проникнуть в них, не зная броду, острая головная боль заставит тестируемого пробудиться даже от глубокого наркотического сна. Интуиция говорила, что пока еще никакой угрозы для меня не было; храп Альфреда доносился даже сюда. Но при вторжении картина могла измениться не в мою пользу. Я испытывал ощущение некоторого неудобства перед хозяином: как я уже говорил, он был едва ли не лучшим из моих нанимателей. И пришлось потратить несколько минут на то, чтобы доказать себе, что именно так я и должен поступить; впрочем, уговорить себя всегда куда легче, чем любого другого.

Задача проникновения в спальню так и оставалась нерешенной из-за системы защиты. Но мне и необязательно было туда входить: если я подойду к стене, за которой он спит, расстояние между нами будет не более полуметра, а стена – не помеха для сверхвысоких частот.

Я бесшумно занял выбранную позицию. ЛК Альфреда, необходимый для входа в его мик, я успел узнать; вернее, даже не я, а Клара: у женщины другой женщине всегда легче получить нужную информацию, чем мужчине, а личной секретаршей Альфреда была, по традиции, женщина – правда, давно уже вышедшая из обычного секретарского возраста; ей-то единственной Личный Код хозяина и был известен. Я изготовился для проникновения и без особых усилий вошел в голову Альфреда, в мик, в каталог: так было проще всего просмотреть все файлы, которых в голове хозяина было немало: только под сверхзащитой я насчитал их шесть.

Защитных оболочек и шифров я не очень-то боялся: мой собственный мик был уже вовсе не тем, какой вживили мне в младенчестве: за время жизни я не раз подвергал его усовершенствованиям – это не просто и порою болезненно, однако овчинка стоила выделки. Так что сейчас я оказался в файлах Альфреда, нимало не нарушив его сна.

Большинство из них отпало сразу, едва я успел проглядеть их содержимое. Конечно, отчеты личного бухгалтера могли, наверное, содержать немало интересных для налогового департамента сведений, но для моих поисков это был бы не самый короткий путь. Для того чтобы оценить записи сугубо научного характера, потребовалась бы подготовка, какой я не обладал: там была какая-то суперсложная генетика. Личный архив был интереснее: в нем хранилась достаточно обширная переписка, в том числе (к моему великому изумлению) и на чисто лирические темы. Очень нежные (кто бы подумал!) послания даме по имени Маргарита – и ее ответы, не менее трогательные. Тут я решил проявить скромность, и не стал копировать их для последующего изучения. Пошел дальше. Однако быстрый поиск слов «урагара» и «семена» не дал никакого результата. Если интересующие меня данные и содержались в файлах, то, возможно, обозначались иносказательно – условными именами. Будь в моем распоряжении еще неделя, я бы поискал; но я располагал, по собственным расчетам, самое большее часом: именно через это время мне следовало в очередной раз отметиться на контрольных часах, начиная следующий обход. Правда, самую малость я записал себе на мик, экономя место для более важной информации, которая – интуитивно ощущалось – должна была тут найтись.

Она, или во всяком случае что-то, похожее на нужные материалы – обнаружилась в четвертой директории. Уже одно то, что все ее файлы были зашифрованы, заставило насторожиться. Пришлось скопировать все в таком виде; это была явно безнадежная затея, потому что, даже не считая времени на дешифровку, серьезное ознакомление с ними заняло бы, пожалуй, столько времени, сколько люди не живут. Употребив такую гиперболу, я невольно усмехнулся: ну, не так много, конечно… Но я заранее понимал, что вряд ли файлы мне пригодятся: не возникало во мне того подсознательного ощущения, какое способно неожиданно убедить вас в том, что вы отыскали то, что нужно. Наверняка в этих файлах содержалась весьма ценная информация – если бы меня интересовали коммерческие тайны Альфреда или его новые научные разработки и идеи; но они оставляли меня безразличным, а ничего, что имело бы отношение к семенам урагары, в этих файлах и не ночевало – по моим интуитивным ощущениям, во всяком случае.

Время мое истекало. И тут – по-моему, совершенно некстати – в мике спящего Альфреда возник сигнал пробуждения. Не заранее установленный внутренний будильник, но внешний вызов. Кто-то хотел говорить с Альфредом среди ночи. Странно. До сих пор у меня сохранялось впечатление о хозяине как о человеке, который не позволяет беспокоить себя в неурочные часы. Придется пересмотреть свои воззрения.

Альфред в спальне перестал храпеть и заворочался. После второго сигнала я услышал его хриплый со сна и явно недовольный голос:

– Альфред.

Вообще, пользуясь ЛК-связью, вслух произносить слова вовсе не обязательно: достаточно и мыслей. То, что Альфред заговорил, означало лишь, что он еще не проснулся. Я же мог снимать разговор прямо с его мика.

Прислушиваясь, я думал: вот уж некстати разбудили. Придется затаиться и не дышать, пока сон не одолеет его снова. Но меня заинтересовало: что это за сверхсрочное дело, ради которого Альфреда решаются потревожить? И кто таков этот смельчак?

На последний вопрос я получил ответ сразу же, едва вызывавший проговорил:

– Альфред, последнее предупреждение. Предлагаем немедленно сообщить, где находится объект и когда начнется отсчет. Вызовем вас в полдень.

Видимо, у Альфреда эти слова включили какую-то линию размышлений, потому что он ответил не сразу:

– Подите к черту. Я ведь сказал совершенно определенно: отсчет начнется завтра. А что касается места и всего прочего – вы получите все подробности на кристелле, я отправлю ее рано утром. Так что все могут быть абсолютно спокойны – так же, как спокоен я сам.

– Вы отдаете себе отчет в возможных последствиях, если что-нибудь окажется не так?

Ответом было молчание.

– Альфред! Вы меня слышите?

Голос сделался куда более резким и требовательным.

– Да слышу, слышу… – прозвучало и на этот раз не сразу.

– Повторяю: вы сразу же передадите нам полный контроль над процессом. И больше никаких претензий к вам не будет.

– Мне уже надоело повторять: на это я не пойду. В конце концов, кто из нас специалист? Контроль я оставляю за собой.

– Это ваше последнее слово?

– Вам угодно, чтобы я повторил в третий раз? У вас проблемы со слухом?

– Вы понимаете, к чему это может привести?

В ответ последовал смешок:

– Да знаю… Но и вы знаете: без меня малейший сбой приведет к срыву всего процесса.

Последовала пауза. И за ней:

– Больше предупреждений не будет.

– Мне не нужны предупреждения. Я выполню весь контракт, до последней точки. И больше не будите меня, пожалуйста. Мой мозг нуждается в отдыхе. Я не ломовая лошадь!

На этом разговор закончился. Но не ситуация. Я услышал, как хозяин встает, недовольно кряхтя: видимо, природа потребовала своего. Встреча с ним в таких условиях мною не планировалась. К счастью, путь к удобствам не лежал через эту комнату. Однако придется ждать, пока в туалете не зашумит вода; под этот звук я и рассчитывал ретироваться. Да не тут-то было.

Альфред не успел еще выйти из спальни, как там зазвучал еще один голос. И вовсе не по какой-либо связи. Именно там. И голос этот принадлежал женщине. Молодой голос (впрочем, голос далеко не всегда говорит о подлинном возрасте) женщины, сознающей свою привлекательность и защищенность, голос безмятежный и чуть игривый:

– Кто это был? Так рано? Или скорее так поздно?

Если бы вопрос этот был обращен ко мне, я в тот миг не смог бы ответить ни полслова: я просто онемел от неожиданности. Женщина в спальне Альфреда?! Ну и ну! Так вот в чем был секрет его хорошего настроения по утрам вторников и пятниц. Как же дама попадала к кавалеру никем не замеченной? Ну конечно, конечно: прямой выход, которым он один только и мог пользоваться…

– Да все они – ты знаешь, кто.

Теперь ее голос уже выразил тревогу:

– Я ведь говорила тебе – не надо было заниматься этим. Можно ведь было купить какую-то часть – и работать с нею лабораторно, без всякого риска… Тебе надо выйти, пока не поздно.

– Поздно, – ответил Альфред и затворил за собою дверь, направляясь туда, куда ему было нужно. Женщина глубоко вздохнула – раз и другой. Пробормотала что-то неразличимое. В ее мик войти я не мог: ЛК женщины не был мне известен, как и вообще ничего о ней. А я-то считал себя профессионалом…

Пришлось ждать, пока хозяин не вернется в постель: была надежда, что разговор продолжится. Но он не возобновился; единственное, что я еще услышал, было:

– Я еще подумаю. Утром. А сейчас, раз уж мы все равно проснулись…

Нет, кажется, с сексом у него все было в порядке. Но сейчас это интересовало меня меньше всего. Пора была уходить.

Закончив операцию, я благополучно вернулся в нашу караулку. По пути снова не утерпел и заглянул в свою берлогу; Клара спала, дыхание ее было легким, бесшумным, выражение лица – безмятежным. Стоило бы и мне поспать на диванчике, на котором проходила большая часть нашей вахты; однако нетерпение оказалось сильнее.

В караулке я мысленно подвел итоги вылазки.

В общем, ее можно было считать удачной.

Правда, ничего нового об урагаре узнать мне не удалось. Но то, что я выяснил, было, пожалуй, не менее важно и заставляло о многом подумать.

Я поднял заднее сиденье; внизу, как и ожидалось, лежали в зажимах два кислородных баллончика – они всегда там лежали, как и всякие другие вещи: жилеты для гостей, два парашюта и пара аквалангов. Мало ли в какие ситуации забрасывает судьба… Сейчас все это было мне не нужно. Я открыл вентиль одного баллона, второй взял с собой и без задержки вылез. Отошел на безопасное расстояние. Вытащил второй дистант – мой собственный. И ударил навскидку по агралету.

Как уже говорилось, он не из самых горючих машин; но температура, какую на небольшом расстоянии выдает мой дистант, заставляет гореть и камни, особенно в присутствии свободного кислорода. Через несколько секунд дым стоял не то что коромыслом, но целой водонапорной башней. Для этого пришлось израсходовать половину заряда. Хорошо.

Я вернулся к машине. Перед тем как высвободить сериал из мертвых рук, взглядом отыскал предохранитель и мизинцем, не дыша, поставил его на место. Теперь оружие можно было взять без опаски; так я и поступил. Преодолевая некоторое внутреннее сопротивление, приподнял за плечи труп женщины-киллера и обнаружил, что карманов на ее одежде не имелось, лишь на поясе был прицеплен телефон. Его я изъял. Что же касается сумочки этой дамы – она наверняка сгорела. Да все равно – на операцию документов не берут, а из какого она лагеря – мне, я полагал, было известно. Так что – аминь.

Я открыл вентиль второго баллона и запихнул его в скользун, втиснул в окошко мимо дамы. Отошел и израсходовал весь остаток заряда в моем дистанте. Черный дым хлынул вверх, закручиваясь штопором. При желании можно было вообразить, что это души сгоревших – хотя их маршрут лежал, подумалось мне, в противоположном направлении.

Все. Здесь делать было больше нечего. Следовало позаботиться о собственном здоровье. А оно сохранится тем больше, чем дальше отсюда я окажусь в ближайшие же минуты.

Кейс. Тащить трофей с собой означало увеличить риск в несколько раз. Он был чертовски тяжел из-за броневой защиты и теплоизолятора, а рассчитывать в ближайшие часы я мог только на свои силы; было и другое соображение: если остатки кейса будут обнаружены вместе с прочими обломками, то заинтересованные лица, может быть, поверят, что содержимое его просто сгорело, и искать больше не стоит. Для меня это имело бы немалый смысл.

Значит, надо было вскрыть сундучок здесь. Со всеми предосторожностями, чтобы ложным движением не уничтожить ни содержимого, ни самого себя. И сделать это быстро: подсознание подсказывало, что времени в моем распоряжении – всего ничего. Я просто чувствовал всем телом, что заинтересованные лица приближаются, и даже легкая дрожь пробегала по коже от этого ощущения.

Несколько секунд пришлось потратить, чтобы привести нервы в рабочее состояние. Потом я уселся на травку, расстелил перед собой свою куртку (синтетика; изолятор, иными словами), положил на куртку кейс и какие-то мгновения внимательно смотрел на него. Потом закрыл глаза и попытался заглянуть внутрь при помощи, разумеется, третьего глаза.

Разобрался я не сразу: подрывное устройство было основательно заэкранировано – как я понял, то была защита от просвечивания. Но третий глаз посильнее рентгена, и в конце концов я увидел достаточно, чтобы убедиться в том, что вскрывать кейс при помощи лазерного луча не стоит: рванет. Оставались лишь механические решения. Напрягаясь, я все-таки нашел реле защиты от механического взлома. Конструкция оказалась не слишком замысловатой, но требовала определенного уважения и деликатности в обращении. Искать подходящие инструменты в лихо горящем агралете – лишняя потеря времени, а цена каждой минуты сейчас возрастала, словно акции компьютерной компании. Приходилось обходиться тем, что было всегда со мной: собственными талантами. Я наклонился, почти утыкаясь носом в холодную крышку, отделанную под черепаховый панцирь. Сконцентрировал внимание на одном из проводков – на красном, для ясности. Разглядел пружинный контакт, при помощи которого провод был подключен к детонатору. Нет, вытащить его телекинетическим способом будет затруднительно. Надо идти с противоположного конца. От батарейки. Какой контакт там? Там пайка. А поднимать температуру слишком опасно. Черт, что же тут вообще можно сделать?

Уже постукивало в затылке – безошибочный показатель угрозы: уровень опасности приближался к критическому. Плюнуть на все и взять кейс с собой? Но это делать было теперь уже никак нельзя. Потому что среди прочих прелестей я разглядел и небольшое – с наперсток – радиоустройство, в просторечии издавна именуемое «жучком». Оно питалось от той же батарейки и исправно слало сигнал в эфир; желающим оставалось лишь запеленговать его. Вот тебе и причина, по которой нас так точно накрыли, эта мыслишка промелькнула как-то бочком, бочком: сейчас она уже не была важной. Что предпринять? Ну! Думай, не зря же тебя этому и учили: думать…

Кололо в висках. Во рту было, как в пустыне Гоби в засушливый год. В сознании вереницей скользили варианты, наскоро оцениваемые и тут же бракуемые. Они были неплохи, но все требовали одного и того же: времени. Как раз того, над чем я не властен. Я отвергал их, требуя от себя самого все новых и новых. Знал, что если не дрогнуть, не испугаться, не размагнититься в самый критический миг – нужное решение придет. Уже сейчас оно наверняка вырабатывается в подсознании.

Выход нашелся – именно в то мгновение, когда я готов уже был разочароваться в своей звезде. Решение было таким простым, что в первую секунду я в него не поверил. Принялся проверять. Нет, все было вроде бы правильно. И риск получался – в пределах допустимого.

Собственно, эта мысль и раньше мелькала: замкнуть батарейку накоротко и тем истощить ее в считанные секунды, после чего она уже не в силах окажется дать нужный ток на детонатор. Но тогда я идею отверг: при замыкании температура внутри кейса хоть ненамного, но повысится – а кто знает, как на это отзовется подрывная штука, снабженная для подстраховки еще и тепловым реле – надо полагать, достаточно чутким. Слишком уж близко от него находилось место, где устроить замыкание было проще всего. А вот «жучок» стоял в противоположном углу кейса, и к тому же был упрятан в толщу теплоизолятора, чтобы владелец кейса ненароком не увидел предателя. Значит, если учинить замыкание на входе «жучка» – тепло до термореле не дойдет: энергия-то на самом деле выделится достаточно малая. Просто, как бутерброд. И все, что требуется – это затрата моей собственной мощности, потребной для того, чтобы ионизировать воздух в очень небольшом объеме, и тем вызвать разряд. Работы на несколько секунд, не более.

Остальное было, как говорится, делом техники. Своей макушкой я четко ощущал, как тает заряд батарейки: он и был-то достаточно небольшим, хотя последствия мог вызвать очень неприятные. Заряд утекал, как вино из треснувшей бутылки. Кончиками пальцев я прикасался к стенке кейса там, где было ближе всего к «жучку». Мои пальцы хорошо ощущают изменения температуры, но на этот раз они практически ничего не почувствовали.

В эти несколько секунд я успел объявить себе выговор. За недопустимую в нашем деле халатность и непредусмотрительность. Надо было подумать о кейсе раньше, когда можно было еще воспользоваться Телом, пусть уже и неживым: его пальцами и глазами, на которые и был настроен запирающий механизм. А когда я спохватился, все, надо полагать, сгорело. За это я, правда, понес наказание: три минуты страха и неуверенности в себе. Теперь это было уже позади.

Поскольку опасность подрыва будто бы миновала, можно стало вскрыть кейс механическим способом – остерегаясь, правда, сильных ударов. Две минуты. Крышка откинулась. Что где находится – я успел определить еще раньше. Теперь увидел содержимое сундука воочию. Ничто не привлекло моего внимания хотя бы как сувенир, который можно прихватить на память. Ничего – кроме футлярчика, в котором оказалась одна кристелла с записью. Крышка футляра была перечеркнута красным косым крестом; то был хорошо известный знак защиты записей – предупреждение о том, что не следует пытаться прочесть файл, не зная кода: текст в следующее же мгновение сотрется, сгорит, уничтожится начисто. Но я и не собирался заниматься кристеллами сейчас: ни этой, из кейса, ни той, которую я так и не отослал по адресу. Это все потом. Пока же я только отметил в памяти, что обе кристеллы были армагского происхождения. На Теллусе мы предпочитаем пользоваться собственной продукцией. Ладно, и с этим разберемся.

Я уже всем телом чувствовал: жизнь моя с каждым мигом все более уподобляется слезе, трепещущей на реснице Аллаха. Ощущал направление, откуда надвигалась гроза. Спрятав футляр с кристеллами в самый хитрый карман моего наряда, встал. Уже испытывая накатывавшую головную боль (наведенную, конечно: на всякий случай противник принимал все меры для ослабления возможной контратаки), все-таки нашел силы, чтобы построить в воздухе две линзы. Всего на несколько секунд. Их хватило, чтобы увидеть агралет, который без линз казался простой точкой над горизонтом. Увиденное мне не понравилось. То была не полицейская машина и даже не военная. То было устройство, с которым мне меньше всего хотелось бы встретиться: техника службы ДДД – Десанта Дальнего Действия, наилучшим образом оснащенное летсредство под романтическим названием «Дикий слон», имевшее, правда, и несколько ироническую кличку «Контрабас» – то ли из-за формы, действительно смахивавшей на названный инструмент, то ли из-за басовитого гудения, какое издавали его маршевые двигатели на полной мощности. Я был уверен, что с его борта я был виден куда лучше, чем они – отсюда: им-то не приходилось формировать линзы из воздуха, у них были прекрасные приборы. На защищенной кристелле – да и на второй тоже – наверняка было записано что-то очень и очень серьезное. И за этой записью охотились сразу две стороны; представителем одной была сгоревшая женщина, красивое существо с ледяными глазами, а что касается второй – я не составил еще о ней твердого мнения, но похоже, что у нее были неплохие связи не с нашими службами. Иными словами, вторая сторона скорее принадлежала даже не к власти «Т», как я было подумал, но, так сказать, плавала под чьим-то чужим флагом. Иначе нас не стали бы расстреливать со спутника: это не самый дешевый способ, да и не самый надежный.

Брать ноги в руки, решил я. Но сначала подстрахуемся, насколько это сейчас возможно.

Низкое облачко – это было все, на что меня сейчас хватило. Я был пуст, как проколотая шина. Но все же оно хоть на минуту-другую закроет меня от горних наблюдателей. От всей их оптики.

Я дождался, пока облачко оказалось между мною и охотниками. И кинулся перебежками, от дерева к дереву, дополнительно укрываясь от наблюдения сверху, в направлении дороги.

Видимо, кто-то действительно хранил меня от лишних напастей: на дороге – еще далеко – я завидел нечто, могущее мне сейчас пригодиться. Коляску: автобус местного значения.

Хорошо еще, что до сих пор не сбежались любопытные – те, кто охотно показал бы, куда ты направился и чем воспользовался.

Я глянул на часы. С мгновения нашей посадки прошло шестнадцать минут. Нет, ничего удивительного, что не собрались люди. В этих местах они тяжелы на подъем. Да и в наше время инстинкт самосохранения чаще преобладает над любопытством, чем наоборот.

Сделал быстрый расчет времени. Еще с полминуты оставалось в моем распоряжении. Эти секунды я использовал для наблюдения, сформировав линзу. Я смотрел туда, где совсем недавно находился я сам.

Мощная машина успела приземлиться. Из нее выскочили люди – я насчитал пятерых – и, не теряя ни секунды, принялись тушить огонь, в котором медленно погибал наш агрик. Ударили пенные фонтаны.

Прилетевшие не могли не видеть, что живых там не осталось. Но вряд ли им нужны были люди; я был уверен, что они стремятся спасти ту самую запись, что находилась сейчас у меня.

Они еще не начали методически просматривать окрестности. Но вот-вот начнут. Все. Мое время истекло.

Я повернулся и побежал.

Я бежал, как сонная улитка. Но все же мой курс должен был пересечься с дорогой как раз в то время, когда автобус окажется поблизости. Потому что он двигался лишь немногим быстрее моего.

Глава 3. Десятка мечей в восьмом доме
(все еще четырнадцатый день событий)

Вкомнате стоял полумрак, насыщенный тяжелым, но приятным ароматом курившейся палочки. На большом столе, покрытом красной, бархатистой на ощупь скатертью, горели две свечи, черная – справа от меня, белая – слева; в углах отблескивали стеклянные глаза совы (то было чучело) и другие, живые, – черного кота, раскормленного и важного.

Я сидел на старомодном и, наверное, потому очень удобном стуле, лицом, как было мне объяснено, к северу; напротив в антикварном полукресле расположилась хозяйка. Перед нею, обратившись к ней острием, на скатерти лежал продолговатый кристалл – скорее всего горного хрусталя, среднюю же часть стола занимали выложенные концентрическими кругами карты. Но не те, в какие проигрывали (да и теперь тоже проигрывают) состояния, а совсем иные и по величине – чуть ли не вдвое большего формата, – и по картинкам. То были карты Таро, о которых слышать приходилось немало, но сам я встретился с ними впервые. И хозяйка – вся в черном – медленно скользила взглядом по этим кругам, временами поднимала глаза на меня и снова переводила их на расклад. Расслабившись, я терпеливо ждал, когда она начнет определять мою судьбу.

Хотя пришел я к ней совсем не за этим.

В своей жизни я, как любой, наверное, ведущий не очень оседлый образ существования, встречал самых разных людей и (это уже свойственно не любому) сохранял память о каждом из них. Не ради какой-то выгоды; просто такое свойство, видимо, было присуще моему мозгу. То были люди разного достатка, общественного положения, самых несхожих профессий, принадлежавшие к обеим властям: «О» и «Т». Они всегда были мне интересны; может быть, потому, что я видел их не только снаружи, но и немного изнутри, мог – если требовалось – заглядывать в их мысли и думать точно так, как они; иначе и не сумел бы стать настоящим телохранителем, а потом и поисковиком, да и сделавшись, протянул бы не дольше бабочки-однодневки. Большинство этих персон – от известных политиков и деловых людей до самых настоящих люмпенов – относилось ко мне с таким же уважением, с каким я воспринимал их. Не раз – и когда состоял на Службе, и потом – я помогал кое-кому из них; и считал потому, что и у меня есть право обратиться к ним, если помощь понадобится мне самому. Вот как сейчас. Когда закончились общие беды, о которых уже рассказано, и начались мои личные.

Хотя я, откровенно говоря, полагал, что мне очень повезло. Моя серия оказалась третьей. А может быть, пули на мое имя и вообще не были еще выписаны: слишком мало времени для этого имелось у нападавших. Тогда мне еще не приходило в голову, что у них могли быть и другие намерения относительно меня.

Об этом размышлял я несколько часов тому назад, сидя на заднем сиденье в самом уголке автобуса, который мне удалось перехватить на дороге. Пассажиров было немного, в основном – местный народ, проезжавший три-четыре остановки, не более. Одни выходили, другие садились; каждого нового человека я оглядывал внимательно – что вовсе не означает, что я таращил на него глаза; умение наблюдать ненавязчиво – одно из первых, которым нас обучают, признав годными к ремеслу. Но на меня никто не обращал внимания; одет я был, как и все, нимало не выделялся, а сумки у большинства были еще поувесистее моей. Все-таки в этой части столичного пригорода оставались еще в силе земледельческие традиции, и даже через сотню лет, да и позже, многие тут еще будут копаться в огородах, привозя из города больше провизии, чем потом вывозя туда. Старая добрая привычка.

Я не случайно воспользовался автобусом вместо того, чтобы сойти у ближайшей остановки надземки. В пользу такого действия говорили, самое малое, два соображения.

Во-первых, медлительность передвижения. Мне нужно было какое-то время, чтобы разобраться в происшедшем и сообразить, что теперь делать и в каком порядке. Мне всегда хорошо думалось во время езды; может быть, легкая тряска заставляет мозг, а еще более – подсознание развивать больше оборотов. Может быть. Средство транспорта из семейства черепах давало мне и то, и другое. Можно было поразмыслить на тему: кто? И – что. Кто охотник, и что предпринять дичи, роль которой на этот раз выпало играть мне.

И во-вторых. С самого начала было ясно, что специалисты, прибывшие на место происшествия (а что это были профессионалы, я не сомневался), быстро разобрались в количестве останков: слишком мало времени и градусов было у огня, чтобы превратить все в обеих машинах в пепел. И, проведя инвентаризацию, они, конечно, уже установили недостачу одного персонажа. Сколько нас летело – они наверняка знали заранее: утечка информации из усадьбы Альфреда, вернее всего благодаря отпущенному нами с миром почтальону, казалась мне несомненной. Пройдет еще какое-то время, прежде чем они вычислят, что уцелел именно я. Однако команда на розыск будет отдана сразу, объявлены мы будем все трое, кого найдут – того и назначат виноватым. И в первую очередь станут проверять именно скоростные линии транспорта, понимая, что моя первая задача сейчас – оторваться от преследования как можно быстрее и дальше. Будут, конечно, приглядывать и за всем другим; но уж за такими чемпионами неспешности, как тот, на котором я поехал, – в последнюю очередь. Да и охотники пойдут уже не те. Другого розлива.

Автобус лениво протаскивал под колесами километры, а я, отвлекаясь лишь на остановках, очень серьезно думал, испытывая вроде бы давно забытое ощущение студента, не получившего трех дней перед экзаменом.

То, что удалось уцелеть при операции, вовсе не обещало мне спокойного будущего. Совсем наоборот. Если раньше угроза исходила с одной стороны, то теперь ее следовало ожидать самое малое с двух. А может, и больше. Чем дальше – тем большая уверенность возникала, что сторон было больше, чем две.

Что, собственно, произошло? В какую игру я ввязался, против кого вызвался играть и что, в конце концов, мог выиграть? Проигрыш мне был ясен: собственная жизнь.

До сих пор мне следовало опасаться лишь тех, кто был так или иначе связан с зернышками уракары. Но черт – а вернее, давно выработавшийся рефлекс – дернул меня стащить нечто, видимо, еще более серьезное. Для кого-то эта кристелла была весьма важна. Моя жизнь такой ценности для них уж никак не представляла.

Что же такое было на ней записано? Мог ли я сам этим как-то воспользоваться? Если лично для меня ее содержание интереса не представляло – может быть, имело смысл отдать кристеллу тем, кого она так интересовала, и тем купить для себя безопасность, чтобы спокойно заняться этой самой уракарой? Отчего бы мне не заглянуть в запись сразу же, пока автобус трюхает потихоньку и меня никто не беспокоит?

Такая возможность у меня была. Конечно, местные автобусы не оборудованы внешними компьютерами, но мик же никуда не девался – сидит в голове, готовый к услугам. Однако чего никак нельзя было сделать – это вложить кристеллу в мик: наши биокомпы для таких операций никак не приспособлены, вводить в них информацию можно только мысленно. Для того чтобы считать что-то с внешнего источника, нужен своего рода сканер – не такой, конечно, какие применяются в работе с железом. Однако я давно уже жил по правилу: всегда быть готовым к любым неожиданностям, и поэтому такой приборчик входил в перечень необходимого снаряжения, которое я всегда таскал с собой. И вот сейчас он пришелся как нельзя более кстати.

Стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания, я извлек из кармана коробочку со сканером, а из сумки – футляр с кристеллой. Находившимся там же пинцетом вынул, приноравливаясь к тряске автобуса, кристеллу и так же осторожно вложил ее в гнездышко сканера. Включил и закрыл глаза, чтобы не мешать мику воспринимать информацию, передаваемую приборчиком на высоких частотах. Легкая вибрация в висках свидетельствовала о том, что передача проходит нормально. Заняла она несколько секунд, и сразу же после этого можно стало вступить в диалог с миком, уже переварившим информацию.

Впрочем, это было лишь моим предположением. На мой вопрос мик ответил исчерпывающе: на кристелле не было записано ничего. Я усомнился: могло ли это быть? Кто стал бы с таким тщанием оберегать пустое зернышко? Может быть, сканер просто не справился с записью? Или использовался какой-то другой, не заложенный в него язык?

Все это было по меньшей мере странно, думал я, пытаясь договориться с миком о новой попытке вскрытия пустоты – без особой, впрочем, надежды на успех.

Однако разочарование исчезло так же быстро, как и возникло, едва лишь мик принялся препарировать объект новым способом.

Оказалось, что на кристелле текст действительно существовал. Беда же была в том, что, кроме этого факта, ничего другого выяснить пока не удалось.

Первым, что возникло на мониторе, была надпись:

«Совершенно секретно. Коммерческая тайна. Только для адресата».

Ниже: «Личный суперкод номер шесть».

И – крупно:

«МЕЖГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРОЕКТ 00485».

Я скомандовал мику показывать дальше.

Следующий кадр был: «Для прочтения документа введите разрешающий пароль».

И тут же – красные, мигающие строчки в рамке:

«Внимание! Попытка использовать неверный пароль приведет к полному стиранию записи!»

Несколько секунд спустя это предупреждение сменилось новым:

«ОСТОРОЖНО! Всякая попытка копирования текста вызовет его полное уничтожение».

Двенадцать белых кружков, в которых следовало разместиться буквам или цифрам пароля, тоже согласно мерцали.

С такими условиями задачи мне сталкиваться до сих пор не приходилось. И я вовсе не был уверен в том, что попытка безопасного проникновения в шифр по силам моему маленькому мику. Тут наверняка требовалось устройство, куда более мощное. Да и над программой следовало, наверное, поработать очень основательно. На ходу сделать это было невозможно – да и не нужно, пожалуй: сейчас главным был вопрос моей собственной безопасности. Кристеллу же надо было просто сохранить. До лучших времен. Самым подходящим выходом, конечно, было бы – скачать текст в мик; но я был предупрежден о невозможности копирования. Был, правда, способ обойти этот запрет. Заключался он в том, что в память мика (или любого другого компьютера) переносился не записанный на кристелле текст, но вся ее молекулярная структура – включающая в себя, разумеется, и все сделанные на этом носителе записи. Но для такой операции нужно было серьезное стационарное оборудование, которого здесь у меня, конечно же, и быть не могло. Таким способом кристеллу можно было бы, не расшифровывая, даже размножить; ну, а тогда появилась бы и возможность расшифровки; во всяком случае, можно стало бы предпринимать попытки, не боясь безвозвратно утратить запись.

Однако все это было осуществимо только в будущем – том, в котором у меня будут безопасность и нужное снаряжение. Но сейчас, в автобусе, я не имел ни того, ни другого.

Пока что можно было лишь размышлять о том, в какую еще историю я вляпался.

Иными словами – не имела баба хлопот… Или, еще точнее: мало ему того, что он негр, так он еще читает еврейскую газету!

На самом деле мне было не до древних анекдотов.

Люди, от которых я сейчас старался спастись, не были настолько наивными, чтобы сразу поверить, будто предмет их интереса сгорел. Они просеют все через самое мелкое сито, и когда убедятся, что футлярчика с кристеллой и даже его остатков в несгораемом кейсе нет, – поймут, что записи исчезли вместе со сбежавшим человеком: со мною. И машина поиска закрутится уже всерьез.

Каков этот механизм, мне было неплохо известно. Казенный или частный, «О» или «Т»– оба они примерно одинаково мощны. Некоторое время можно от него скрываться. Залечь глубоко на дно. Лежать и не дышать. Нужно только найти самый глубокий омут. Но если это даже удастся, долгое залегание – то, чего я сейчас не могу себе позволить.

Потому, что надо выполнять работу, за которую мне уже заплатили; пусть и не все, но достаточно много. Может быть, я даже никогда не получу второй половины; как говорится – честь дороже.

И по другой причине. Если уж я оказался владельцем товара, имеющего немалую ценность (судя по тому, с каким рвением за ним погнались совсем разные люди), а следовательно, сулящего немалую прибыль, если его умело выставить на продажу, то вряд ли самым разумным будет долго держать его под спудом: секретная информация хороша, пока она свежа, в наши времена быстрых перемен она портится быстро и еще быстрее падает в цене. Мне же нужно взять за нее максимум возможного – чтобы уже после этого залечь, исчезнуть, раствориться по-настоящему далеко от этих мест и в достаточно комфортабельных условиях. Надолго; может быть, даже на всю остающуюся жизнь. Хотелось верить, что она будет продолжительной. Поменьше риска в будущем, внушал я себе. Достаточно я подставлял свою шкуру до сих пор.

Но попасть в руки преследователей – то была лишь первая опасность. Вторая же, по моему разумению, была ничуть не меньше.

Как уже говорилось, организации Спутников телохранителей чрезвычайно заботятся о своей репутации. И всякая неудача – а гибель охраняемого в твоем присутствии удачей никак не назовешь – вызывает немедленное и суровое расследование со стороны твоих же коллег. Что ты сделал, а вернее – чего ты не сделал, чтобы он уцелел? Случайность? Случайностей для нас не должно существовать. Непреодолимая сила? Какая же? Против вас выступал десантный полк? Ах, одна машина и один стрелок – баба к тому же? Неубедительно. А может, все куда проще? Сколько тебе заплатили? Нет? А почему же тогда ты уцелел? Тебя пожалели? Младенец в материнской утробе, и тот тебе не поверит!

Вот такими будут разговоры, и после каждого из них ты станешь все более смахивать на верблюда и все меньше в тебе будет оставаться от человеческого облика. Кто-то впредь до выяснения перестанет подавать тебе руку, кто-то еще будет – и после беглого прикосновения бессознательно вытрет ладонь платком или просто о штаны. Допустим, мне ничего не докажут (я-то знаю, что ничего такого не было), но и я им ничего доказать не смогу. И через день-другой я просто исчезну. Ликвидируют свои – чтобы доказать всем заинтересованным, что они тут ни при чем и виновного наказывают самой полной мерой. И, кстати, еще и затем, чтобы, когда к ним обратятся (непременно!) те, кто сейчас ищет меня с кристеллой, – развести руками и, честно глядя в глаза, молвить: «Сами ищем, но пока о его местонахождении сказать ничего не можем. Как только узнаем – да, конечно же, сообщим сразу же! А что он – в чем-то замазался? Ах, сукин сын!» И такое случалось.

Так что рассчитывать на солидарность мне в этих обстоятельствах не приходилось. Лучше было вообще больше среди своих не возникать. Кстати, и вот еще почему: мне вовсе не хотелось, чтобы наши волкодавы (а они у нас из лучших, потому что получают куда больше казенной ставки) копались в моей биографии. Могло ведь в ней оказаться что-то такое, что мне не хотелось обнародовать. У каждого есть право на свои маленькие секреты. Но в нынешних условиях было бы очень невыгодно рвать связи с серьезной организацией: как знать, ее содействие могло еще понадобиться при выполнении той работы, за которую я взялся.

Нет, никак не следует рисковать излишне…

Чтобы не рисковать излишне (тут же просигналило подсознание), нужно сойти немедленно. На первой же остановке. А еще лучше – до нее. Потому что уже на этой остановке, похоже, в автобус войдут розыскники. И хотя есть немало способов благополучно проскользнуть, каждый из них связан с тем самым риском, которого мне сейчас хотелось избежать. Наверное, я, подчиняясь азарту, рискнул бы – не будь у меня в сумке футляра с записями. Раньше в подобных случаях я, сознательно или подсознательно, рассуждал так: в конце концов, что я могу потерять, кроме жизни, а так уж ли она дорога, чтобы трястись за нее? Но как только в твоем распоряжении оказываются какие-то ценности (необязательно материальные), сразу начинаешь воспринимать жизнь иначе. Нелепое создание человек, ничего не скажешь.

Итак, сойти, не дожидаясь остановки. Проще некуда – подойти к шоферу и сказать: притормози тут, друг, я слезу. Но это не годится: если даже я заставлю его – да и всех попутчиков тоже – сразу же забыть о соскочившем пассажире, там, на остановке, всех их в два счета заставят вспомнить. В команде найдется хоть один, обладающий теми же способностями, что и я; ну, пусть и в меньшей мере – но тут и не надо быть семи пядей во лбу. И сразу станет ясно, в каком районе следует искать ускользнувшего. Нет, затормозить водила должен по своей инициативе. И заняться чем-то, что заставит его не заметить, что один из ездоков покинет его средство передвижения.

Я устроился поудобнее и закрыл глаза. Заработал третий глаз. Я успел немного отдохнуть, и способности мои восстановились, пусть и не в полной мере. Я увидел мотор; находился он почти у меня за спиной – немного пониже только, в моторном отсеке. И понял, что мне не повезло. Дизель. Не электрик, и уж подавно не статик, какие стоят на скользунах. И черт его знает, как еще ухитряются ездить такие вот памятники древности – но вот же ездят. Дизель. А значит – не то что силовой батареи нет, но даже никаких свечей, никакой катушки – а я рассчитывал и здесь устроить небольшое замыкание; пока водила разберется, меня и след бы простыл. Но этот вариант сам собою отпал.

Перекрыть топливо? Пока я разберусь, где тут у него что, удирать станет поздно. Нужно что-то другое.

Другое находилось неподалеку – чуть впереди, ниже и правее. Ближайший скат. Я напрягся. Техника под стать всему автобусу: камерная шина с ниппелем. Задачка для телекинетов второго года подготовки. Они, правда, делают это, как следует отдохнув. Но ведь и я – не второгодок. Будь колесо неподвижным, это вообще было бы не задачей, а развлечением. Но оно крутилось, скотина этакая, и достаточно быстро: участок дороги был как раз прямым. Я потратил несколько секунд, чтобы приноровиться, войти в ту же циклоиду, которую описывало подлежащее воздействию устройство. Потом, не открывая глаз, напрягся до возможного в тех условиях предела и четко представил, как крышечка, удерживающая ниппель, начинает откручиваться – сперва медленно, очень медленно, поворачивается на градус-другой, с трудом поворачивается (я ощутил пот, выступивший на лбу, но понадеялся, что никто не поймет причины его появления, если и заметит), потом – легче, быстрее, вот уже полный оборот – один виток резьбы пройден, сколько их всего? Четыре, пять? Ну давай, давай!