Kitobni o'qish: «Россия, которая могла быть»

Часть первая
Средние и не очень века

Русь Изначальная Католическая

В отечественном сознании прочно укоренилось, мягко говоря, подозрительное отношение к католицизму.

Причин тому немало – от многовековой вражды с Польшей, воспринимавшейся не иначе как форпост желающего уничтожения православия «латинства», до еще недавнего идеологического противостояния, в котором Ватикан занимал вполне определенную позицию.

Весьма распространено мнение, что будто бы католическая церковь стремилась превратить «…русский, украинский, белорусский народы… в своих данников, в источник доходов, в своих рабов…» (96,94)

Можно встретить даже утверждения, что католицизм долгое время якобы стоял во главе экспансии Запада издревле стремившегося-де уничтожить, стереть с лица Земли русский народ, и шире – славянство, «превратить нас в бесправных рабов западной цивилизации, забывших даже свой язык».(6,81)

Автор, вовсе не выступает апологетом католицизма, как к примеру, А. Янов, или А. Бушков. Но, по его мнению, западное христианство вовсе не есть нечто ужасное.

Вопрос правда, еще и в том – мог ли реально осуществиться такой сценарий, когда киевские князья приняли бы крещение не от Константинополя, а от Рима?

Такое не только более чем возможно, но не исключено даже, что именно так оно и случилось в реальности!

Надо, для начала, упомянуть, что и ранняя эпоха христианства на Руси не может не вызвать вопросов. Как отмечают многие историки едва ли не все самые главные слова и названия русского православия имеют западное, романо-германское происхождение.

“Крест” – немецкое “крейц” от латинского “Кристос”. “Алтарь” от латинского “алтариа”. “Поп” – верхненемецкое “паппе” от латинского “папа”.

“Пастырь” от “пастер”. “Церковь”, по-древнерусски “церкы” – немецкое “кирха”, от латинского “циркус. В русском тексте Библии присутствует третья книга пророка Ездры, отсутствующая в греческой Септуагинте, зато имеющаяся в Вульгате (латинском переводе). Календарь принят так же европейский, а не византийский, названия месяцев – латинские, и год изначально отсчитывался не с сентября, как в греческом, а с марта. Сами по себе эти факты, даже если не принимать во внимание вышеизложенные исторические свидетельства, являются достаточными, чтобы говорить об имевшем место католическом влиянии.(6,29)

Не надо забывать само собой про “единство церквей” до великой схизмы-раскола 1054 года, когда римский папа и константинопольский патриарх взаимно прокляли и отлучили друг дружку. И в самом деле – церковь формально все еще была единой апостольской вселенской церковью, несмотря на все различия между тонкостями обряда, и разницу между толедским и никейским символами веры.

Император Михаил именуется в послании папы Адриана * «благочестивым», на фресках храма Софии Киевской среди святых видим типично католического святого Климента – одного из римских пап.

Однако византийская церковь и во времена единства именовала крест ставросом, алтарь – бомосом, священника – иереем, церковь – экклезией (или наосом), еретика – гетеродоксом. Византийская церковь не знала колокольного звона, зато его знал и знает католический. Вплоть до начала XIII века русские князья спокойно роднились с западными правителями. Русские княжны выходили замуж за французов (знаменитая Анна Ярославна), немцев (Евпраксия, жена императора Генриха), поляков. В свой черёд русские князья сочетались браками с западными «королевнами» – скажем, женой Владимира Мономаха была Гита, дочь Гарольда Английского, последнего из британских монархов-саксов.

Общепринятая (вернее – официальная) версия принятия христианства на Руси исходит из того, что новая вера появилась в киевских землях где-то в первой половине Х века, что христианство было греческого образца, а первой из правящей династии ее приняла княгиня Ольга, во время своей поездки в Константинополь в 957 году. При этом, в соответствие с церковной историографией, император Константин Багрянородный, очарованный ее красотой (нашим современницам впору позавидовать – княгине было по некоторым данным как минимум под пятьдесят!), даже сделал ей предложение, но, брак не мог состояться, поскольку он был ее крестным отцом. (6,142;12,48)

А вот западные хроники сообщают, что Ольга – она же “Елена, королева ругов” – посылала за проповедниками и епископом в Священную Римскую империю Германской нации, а византийский император Константин сообщал, что в момент прибытия в Константинополь Ольгу уже сопровождал её духовник, которого даже назвал по имени – отец Григорий.

О крещении Ольги в Византии Константин молчит. Зато почти что современник крещения Руси, Адемар Шабанский, сообщает, что Владимира и его людей крестил святой Бруно-Бонифаций Кверфуртский, а уж позднее “некоторый греческий епископ” ввёл у русичей “обычай греческий”.

Наконец, упоминавшаяся Анна Ярославна, королева Франции, мало что вышла за католического владыку, но ещё и привезла на свою новую родину евангелие, написанное хорватской глаголицей. (Хорваты, как известно, католики).

В 967 году встречается упоминание о “русских священниках”, которые служат мессу “на славянском языке” причем не где-нибудь, а в булле римского папы Иоанна чешскому князю Болеславу. Таким образом, не исключено, что за летописными словами Владимира о том, что его предки отвергли латинскую веру, есть реальное основание, в том смысле, что отвержение предполагает, что по крайней мере она была предложена.

Почему это произошло – неизвестно.

Выдвигалось, однако, обоснованное предположение, что, цитируя Нестора «отцы наши сего не приняли» потому, что русская церковь была организована как рядовая епархия, входящая в один из германских диоцезов, в то время как дальновидная княгиня Ольга могла потребовать создания Русского диоцеза. Кстати, именно этого требовали при крещении чехи и поляки. Об этом, в частности, пишет историк Д. Приселков, и именно этого предположения придерживается и А. Бушков.

Представим же, что русские князья все-таки сделали окончательный выбор в пользу не восточного, а именно западного варианта христианства.

Способствует этому, в немалой степени и то, что Ватикан, трезво все взвесив, признал правоту требований русских князей и создает отдельную епархию, под названием Русский диоцез, с центром в Киеве, а так же – вполне возможно, и более внимательное отношение папского престола к вышеупомянутой инициативе преподобного Мефодия – между прочим епископа Паннонии и Моравии.

К каким последствиям этот выбор мог привести?

Вот что написал Лев Прозоров в своей довольно-таки претенциозной биографии князя Святослава.“…Перепуганная, лишившаяся последних надежд Ольга, очевидно, совсем потеряла голову. Иначе трудно объяснить то что она – иного слова не подберешь – вытворила в 959 году. На сей раз ее послы появились при дворе другого христианского владыки – кайзера Священной Римской империи германской нации Оттона I.

Послы «Елены, королевы ругов» – ругами, по старой памяти, называли варягов-русь на Западе, – просили «епископа и священников», наставления в истинной христианской вере. По тем временам подобная просьба означала признание себя вассалом, данником, по-русски – подручником того, кого просишь…

Что было бы на Руси, не наберись Святослав мужества твердой рукою перехватить у неразумной матери кормило киевской державы. В Киеве, Минске, Новгороде говорили бы сейчас по-немецки, и не было бы сейчас ни русских, ни белорусов, ни малороссов-украинцев. Разве что в глухих болотах Полесья, в Карпатах или у Белого моря ютились бы крохотные анклавы дреговичей, дулебов да словен, как в Германии, где живут несколько общинок лужицких сорбов – единственного остатка гордых и сильных княжеств Полабья. Остались бы Польша и Чехия, но… Как повернулась бы битва при Грюнвальде, приди туда вместо витязей из Витебска Смоленска бывшие русичи из Витбурга и Смольнштадта – естественно, под черно-белые знамена Ордена? Продержался бы Жижка, если бы с Востока в Чехию, вместо братьев-запорожцев, двинулись бы соплеменники и единоверцы его врагов? Да и дожили бы Польша до Грюнвальда, Чехия до Жижки, если бы навстречу Drang nach Osten рванулся бы с Русских земель Drang nach Westen? Уцелели бы вообще на земле славяне?» Конец цитаты.

Что тут скажешь? Истинный русич Лев Рудольфович Прозоров конечно не только русский нацист и язычник, превративший в своей книге Святослава Игоревича в этакого славянского Гитлера (раз уж ни в настоящем в будущем он подходящих для этого фигур не находит) но еще как будто и кандидат исторических наук.

И невредно было ему знать что принявшие западное христианство именно от немецких миссионеров венгры, чехи и поляки никак не исчезли, а напротив – доходили до Вены и даже почти до и Берлина (еще во времена гуситов). Став католиками литовцы не только не склонились перед немцами, но и успешно изрубили германских крестоносцев под Грюнвальдом. Более того – даже полабские славяне, жившие у немцев под боком и те отбивались еще почти полтора века после гибели Святослава – даром что были язычниками. (Кстати и сам Прозоров в другой книге упоминает что священниками в польских землях были не одни немцы, но в немалом числе и чехи). Так что было бы если бы…

…Итак, начнем с того, что вся политическая история Киевской Руси изначально пошла бы совершенно в другом направлении. Прежде всего, появляется реальная возможность избежать той феодальной раздробленности, которая, в конечном счете, и стала причиной ее упадка и гибели.

Связано это с целым рядом обстоятельств, вытекающих из политики католической церкви, в частности – ее понятиями о роли и статусе светской власти.

Во первых, русская великокняжеская династия, после принятия западного варианта христианства, сразу, или почти сразу же была бы возведена римским папой в королевское достоинство, так же как это было сделано в отношении польских и чешских князей. Одно это автоматически положило бы предел дроблению государства (в худшем случае если и не фактическому, то юридическому). Ведь, если великим князем можно было провозгласить себя самого, то королевский титул даровать мог только папа или император. Западноевропейский граф или герцог мог не повиноваться своему суверену, мог даже идти против него войной, но никогда не помышлял о том, чтобы самому силой занять королевский трон.

В качестве иллюстрации можно привести страны Скандинавии, где возникшие примерно в одно время с Древней Русью королевства, не без влияния католической церкви были преобразованы в централизованные монархии, минуя этап феодальной раздробленности, характерный для Германии и Франции.

Не менее важно и то, что церковь, исходя из своих интересов: сильная центральная власть рассматривалась бы как естественный союзник в недавно крещенной и еще во многом полуязыческой стране, активно способствует пресечению сепаратистских устремлений местных вельмож. Угрозы отлучения от церкви (как это практиковалось в отношении мятежных баронов, например во Франции) было бы достаточно, чтобы остудить самые горячие головы.(15,183)

С этой же целью католическое духовенство добилось бы отмены господствовавшей на Руси «лествицы», то есть системы наследования, по которой освободившийся престол занимал не сын умершего государя, а следующий за ним по старшинству член правящего рода.

Консолидации способствует еще и то, что именно из среды священства, как и в Западной Европе, выходят советники и монархов, и местных властителей – князей и бояр, и именно представители католического клира (в ранге епископов – как минимум) по традиции занимают должность канцлера при киевском дворе. Немалую часть священников составляют иноземцы, что имеет и свои положительные стороны, как, впрочем, и отрицательные.(22,375)

И тут мы видим весьма интересное явление, радикально отличающееся от того, что было в нашей реальности.

Русское духовенство оформляется в отдельное сословие клириков («клерков»). Оно, благодаря обету безбрачия, дистанцируется от мирских жизненных связей, переключаясь на внутрицерковные интересы и нужды, и одновременно, пополняясь за счет способных и энергичных людей из всех сословий, включая и социальные низы. Но важнее то, что русское католическое духовенство практически полностью автономно от светской власти, подчиняясь только римскому папе.

Попутно резко возрастает престиж образования, которое открывает даровитым простолюдинам путь к духовной карьере.

На русской земле возникают филиалы европейских монашеских орденов – бенедиктинцы, бернардинцы, францисканцы, и прочие более мелкие. Они получают во владение земли, где ведут весьма продуктивное хозяйство, становясь не только духовной, но и весьма заметной экономической силой. Появляются и командории европейских духовно-рыцарских орденов. Позднее, возникли бы и чисто русские монашеские ордена, названные именами местных святых и угодников, а вполне возможно – и свои собственные военно-церковные организации – какие-нибудь русские меченосцы или к примеру орден Медведя аналогично балканскому ордену Дракона.

Из всего этого вытекает одно важное обстоятельство – гарантированность прав русского католического духовенства оказывает заметное влияние на все остальные сословия, являясь для них наглядным примером (13,313). Церковная иерархия, опирающаяся на мощь папского престола, не позволяет русским монархам создать систему всеобщего подчинения государству.

Кстати, касаясь в этой связи, претензий католической церкви на светскую власть – пресловутого «папоцезаризма» (термин Владимира Соловьева) упреки в котором стали общим местом, то ведь и православие не было свободно от сего греха. Достаточно вспомнить Византию, где патриархи подчинили себе в конечном итоге императоров, и где солдаты и матросы использовались на строительстве церквей и монастырей, в то время как стены пограничных крепостей ветшали, а враги продвигались все ближе к Константинополю. «Монахи расслабили умы государей», – так высказался по этому поводу Монтескье несколько веков спустя. Аналогичные процессы, хотя и не столь ярко выраженные, можно было наблюдать в отечественной истории, не слишком даже и давней. Тот же патриарх Никон открыто выступал за подчинение светской власти церкви и, надо отметить, преуспел в этом немало. (6,92)

В XI–XIII в.в. русские воины участвуют в крестовых походах на Ближний Восток, но, из-за своей относительной малочисленности заметной роли не играют. Главным направлением для Киева, как и в реальной истории, остается степь – Дикое Поле, и борьба с набегами кочевников.

Но в данном вопросе надежды возлагаются отнюдь не на одну только силу оружия. Одновременно прилагаются значительные усилия для евангелизации (обращения в католицизм) половцев и печенегов.

Принявшие крещение половецкие ханы становятся союзниками, а затем и вассалами русского королевства и сражаются на его стороне со своими соплеменниками-язычниками. В конечном итоге половецкая и ясская (аланская) знать приравнивается к русской, путем смешанных бракам родниться с ней, и становиться частью последней.

Благодаря последовавшему мирному (условно) подчинению значительной части западных кипчаков, в русских руках оказываются сначала устья Дона, Буга, и Днепра, а затем и обширные земли Северного Кавказа и Тамани, принадлежавшие прежде исключительно половцам и хазарам. Азовское море заслуженно носит наименование Русского моря, и та же участь всерьез грозит и морю Черному.

Русские владения на Северном Кавказе – Тьмутаракань, Белая Вежа-не только не исчезают, но и активно расширяются. Более того, вскоре под скипетр киевских королей переходит и Крымский полуостров. Практически отсутствуют междоусобные войны, разорявшие русские земли (в нашей реальности, как хорошо известно, только Киев брали штурмом и грабили больше десяти раз(!).

Уже к концу XII века, территория Киевского королевства простирается от Белого и Балтийского морей до Черного, и от Вислы и Карпат Верхней Волги и Дона. Новгородские отряды завоевывают земли вплоть до Северного Урала, откуда широким потоком идут меха и серебро.

В Прибалтике русскими остаются земли по течению Двины и по крайней мере, восток Эстонии с городами Раковор (ныне Раквере), Кокейнос, Юрьев, Ругодив (позже ставший Нарвой). Русь пытается подчинить себе и территории литовских племен и курпов (будущая Курляндия), но эти стремления сталкиваются с аналогичными попытками немецких рыцарских орденов, что порождает конфликты, подобные тем, что в нашей реальности завершились Ледовым побоищем. На том же направлении Русь ждут мелкие стычки с датчанами и шведами, но они слишком незначительны, чтобы о них упоминать.

Русские купцы активно включаются в торговлю со странами Востока, по Волге и Каспийскому морю, составляя конкуренцию арабам и Византии.

Среди русских товаров – пушнина, хлеб, лес, кожи, скот, воск и мед. Немалое место, однако, занимают и изделия ремесленников – оружейников, ювелиров, кузнецов.

В Русском государстве, по примеру Европы уже с XIV века начинают создаваться университеты и академии – сначала в стольном Киеве, затем в Великом Новгороде, Галиче, Чернигове… Тысячи людей не только получают систематическое образование, не уступающее лучшим западным образцам, «но и пытаются в устных и письменных диспутах найти ответы на актуальные вопросы своего времени». В стенах университетов, в условиях относительной духовной свободы, ведутся споры между сторонниками различных богословских и философских течений и школ.

С течением времени в каждом более-менее крупном городе Русской земли имеются если не университеты, то свои семинарии и школы. Города и земли соперничают между собой, кроме всего прочего, еще и в том – чей университет (академия) лучше?

Создать учебное заведение не хуже, чем у соседей – дело чести и для горожан, и для феодалов, и они охотно жертвуют деньги на нужды образования.

В этой связи укажем, отвечая ненавистникам католицизма, что в православной Руси, практически до последних десятилетий XVII века отсутствовала какая-либо система образования даже для господствующих классов, за исключением духовенства (качество обучения последнего, было, впрочем, зачастую ниже всякой критики). Более того, постепенно, сугубо отрицательное отношение к образованию и науке стало почитаться едва ли не за добродетель. «Люби простоту больше мудрости, не изыскуй того, что выше тебя, не испытуй того, что глубже тебя, а како дано тебе от Бога готовое учение, то и держи». Греховным объявлялось даже изучение математики и астрономии: «богомерзостен пред Господом всякий, кто любит геометрию; а се душевные грехи – учиться астрономии и еллинским книгам». Одним словом – «Братия, не высокоумствуйте». (109,67)

В данном же варианте развития, русская религиозно-схоластическая мысль неизбежно, вслед или даже одновременно с европейской, в какой-то момент вышла бы за пределы церковности – к светской позитивной науке. Имена русских ученых стояли бы вровень с именами Роджера Бекона, Николауса Кузанского, Коперника, Раймунда Луллия.

Точно так же и русское искусство получает возможность свободно развиваться, не стесненное жесткими византийскими канонами.

Если в известной нам истории культура на Руси практически до начала XVIII века развивалась, в основном, в церковных рамках, то в данной виртуальности наблюдается настоящий взлет светского искусства – литературы, живописи, скульптуры, дающий основания говорить о русском Ренессансе.(12,77)

Заметная часть литературных произведений пишется на латыни, но этот язык международной учености и просвещения не получает преобладающего влияния, как это случилось в Польше.(76,205) Все-таки, Русь куда более сильная в духовном отношении страна, да и германо-романское влияние практически отсутствует – а Польша граничит с достаточно сильной на тот момент Священной Римской Империей.

Как промежуточный результат – к середине XII–XIII векам, в России формируется достаточно развитая католическая, и вместе с тем, самобытная русская культура, точно так же как существует самобытная культура хорватов и словенцев. Кстати, весьма вероятно, что основой письменного русского языка стал бы все-таки не латинский, а кириллический алфавит, или особой славянской азбуки – глаголицы, как это было до XVIII столетия в Хорватии.

В 30–40 годы XIII века Русское королевство подверглось бы монгольскому нашествию (если не иметь в виду того, что в результате всех изменений, вызванных принятием Русью католичества, будущий Чингисхан вполне мог вообще не появиться на свет). Однако, последствия его не были бы столь ужасны, как в нашей реальности. Как бы то ни было, армия монгольских ханов встретила бы куда более мощный отпор, и добилась бы меньших успехов, тем более что на стороне русских сражались бы в немалом числе крещенные половцы и аланы. После ухода монголов Русь довольно быстро восстанавливает свои силы и небезуспешно противостоит возникшей в заволжских степях Золотой Орде, как небезуспешно противостояли ей литовские князья. Могло случиться и так, что со временем ордынцы приняли христианство, в конечном итоге подчинившись власти русских королей. Ведь Витовту в свое время, лишь стечение обстоятельств, переменчивое военное счастье помешало сделать своим вассалом Тохтамыша, а многие татарские ханы стали, в конце концов, «служебниками» московских великих князей.

Русское духовенство активно участвует в жизни католической церкви, благодаря своему распространению к востоку от Карпат и Буга действительно имеющей право именоваться вселенской апостольской церковью, «ecclesia universlis».

Русские епископы и кардиналы активно участвуют в формировании ее политики, их можно увидеть на соборах где обсуждаются важные вопросы религиозной жизни, канонизация святых, и т. д.

Конечно маловероятно, чтобы когда-нибудь на престол наместника Святого Петра сел бы наш соотечественник.

Но то, что русское духовенство играло бы важную роль в римской церкви – несомненно.

Географическая отдаленность Русского диоцеза и некоторые другие обстоятельства способствовали бы тому, что церковь на Руси существовала бы, в значительной степени автономно от Рима.

Бушков в своем сочинении затрагивает, почему-то полагая его весьма интересным, вопрос о том-на чью сторону стала бы Русь католическая в конфликте между папами и императорами.(12,77) Думается, поддержка была бы оказана Святому Престолу, по двум причинам. Во первых как мы уже говорили, папская власть была бы давним и верным союзником киевских королей. Во вторых, к тому времени Русскому государству уже пришлось бы, как уже говорилось, столкнуться в Прибалтике с немецкими рыцарями, за которыми, в гораздо большей степени, чем церковь, стояла империя. И добавим – отношения которых с Римом далеко не всегда были безоблачны. Правда, ничем существенным помочь великому понтифику Русь не смогла бы.

Однако, куда более интересен иной вопрос – как принятие восточными славянами католицизма повлияло бы на отношение к ним германо-романской Европы?

По мнению целого ряда историков, именно православие, поставило-де Русь вне цивилизации (имеется в виду, естественно, западная цивилизация – никакой другой они не признают), и тем самым якобы обусловило взгляд на русский народ, как на опасных варваров.

Автор, напротив, думает, что даже приняв католичество, восточные славяне остались бы в глазах многих европейцев такими же дикими и темными людьми. В качестве примера вспомним хотя бы то, что во время конфликта Польши и Тевтонского ордена, симпатии практически всей Северной Европы и папства были целиком на стороне последнего.

Да и сами рыцари воевали с поляками-уже не первый век добрыми католиками едва ли не более яростно, нежели с литовцами-язычниками и русскими «схизматиками». Правда, возможно свою роль в данном вопросе играло и то, что соседи – прежде всего Священная Римская Империя и Швеция-претендовали на польские земли, а ганзейские города, в летописях которых, например, поражение ордена под Грюнвальдом подается едва ли не как величайшая трагедия, были его активными торговыми партнерами.(10,69) Поскольку с далекой Русью у Европы общих точек соприкосновения, равно как и спорных вопросов, практически не существует, то и отношение к ней скорее сдержано – доброжелательное.

Несомненно, с течением времени появлялись бы в нашей стране и ереси, если даже и в условиях господства православия ее не миновала чаша сия. По видимому, как и в нашей реальности центром их возникновения и распространения стал бы Новгород, где уже в XIV веке получили немалую популярность ереси «стригольников» и «жидовствующих», отчасти схожие, насколько можно судить по скудной информации, дошедшей до нас, с лютеранством.

И тут автор, исторической правды ради, должен будет написать о том отрицательном моменте, сравнительно с имевшим место в действительности, который повлекло бы принятие русскими западного христианства.

Вместе с властью пап, на Руси – как и по всей Европе, появилась бы и инквизиция. А значит – и процессы над еретиками и «колдунами», проводимыми в полном соответствие с правилами, что изложены в жутком «Молоте ведьм», преподобных палачей Якоба Шпренгера и Генриха Инститориса.

И завершаются подобные судилища кострами на городских площадях (пусть и в несравненно меньшем числе, нежели в германских княжествах, или Испании(6,97)

Точно так же и отношение к подданным иных конфессий (кроме иудеев, хотя и тем тоже доставалось) у русских католических властей было бы куда как менее благосклонным, чем на Руси православной. В нашей истории великие князья, а затем – цари и подчиненное им духовенство, хоть и без удовольствия, но терпели язычников и мусульман. В большинстве же католических стран, разговор с иноверцами был короткий – крещение или смерть, в лучшем случае – изгнание. Примером относительной веротерпимости среди государств Запада была одна лишь Речь Посполитая.(75,259)

Но сомнительно, чтобы в Русском королевстве были бы приняты аналогичные польским законы, разрешающие тем же мусульманам свободно отправлять свои богослужения.

А это значит, конфликты в том же Поволжье, после распространения на него власти киевской короны, проходили куда как более жестко, вернее-жестоко.

Зато с уверенностью можно сказать, что русская королевская династия довольно скоро приобрела бы заслуженный авторитет среди ближайших западных соседей Киева – поляков, чехов, мадьяр и весьма вероятно, что представители Рюриковичей оказались бы на престоле в Кракове, Праге, а, возможно и в Будапеште, подобно реальным Ягеллонам.

Кроме тесных отношений с Западной и Центральной Европой, так же продолжали бы развиваться связи и с Константинополем, а через него – и со всем Востоком.

Кроме того, не исключено, что будучи поставлена перед фактом появления могучей католической державы на восточных границах империи, Византия бы предпочла не доводить дело до открытого разрыва с Римом, и христианская церковь сохранила бы единство, пусть даже и номинальное, как и прежде управляясь из двух центров – Рима и Константинополя. Не представляется возможным даже приблизительно сказать, к каким последствиям бы это привело, но не исключено, что в городе на берегах Босфора, до сих пор на престоле сидели бы монархи, именующиеся «император ромеев (римлян – Авт)». Впрочем, мы несколько отвлеклись от темы.

Александр Бушков, рассуждая о возможных последствиях появления «тиары над Россией», высказывает мысль, что Русь католическая почему-то обязательно ринулась бы оказывать помощь папскому престолу в борьбе с возникшим примерно в XVI веке протестантизмом (естественно, с кем-то неведомым нам вместо Лютера и Кальвина в качестве основоположников). И мол, в результате этого, «ересь» была бы быстро уничтожена, после чего в Европе навеки водворилось бы некое духовное благолепие, не нарушаемое никакой нехорошей «протестантской этикой».(12,78)

При этом он почему-то забыл подсчитать: во сколько десятков, если не сотен тысяч жизней обошелся бы русскому народу подобный крестовый поход.

Автор, однако, полагает, что русские монархи оказались бы достаточно дальновидными и умными, и не вмешались бы в религиозные войны между католиками и протестантами – аналоги известных нам Крестьянской и Тридцатилетней войн, которые разразились бы в XVI–XVII веках (плюс-минус одно-два десятилетий, в сравнении с аналогичными конфликтами нашего прошлого).

Вопрос так же еще и в том – не распространилась бы столь нелюбимая Бушковым «зараза» и на Русь. Ведь тому был целый ряд предпосылок – и упоминавшееся относительное «удаление» русской церкви от религиозного центра, и осознание того что Русь – это не совсем Европа; вполне возможно выявились и другие причины. В конце концов, в той же Польше, с ее прочнейшими, казалось бы, католическими традициями, было немало исповедующих протестантскую веру (так называемые ариане). А в другой славянской стране – Чехии-атака на католические догматы началась почти за век до Лютера, при Яне Гусе и другом Яне – Жижке, когда отряды таборитов доходили – как уже говорилось едва ли не до Берлина.(6,71)

И в Русском королевстве вполне возможно нашелся бы и свой Лютер, а там – как знать – и свой Генрих VIII по воле которого возникла бы какая-нибудь Русская апостольская церковь, противопоставляемая «растленному» папскому Риму.

Но вопрос этот действительно слишком сложен, и поэтому углубляться в него особого смысла нет.

С течением времени (думается, не позднее XVI века) в России начал бы развиваться капитализм, источником первоначального накопления капиталов для которого стало бы не пиратство и тотальное разорение крестьянства, как, скажем, в Англии, а прежде всего выгодное географическое положение нашей страны на перекрестке торговых путей между востоком и западом.

Примерно в тот же период Русское королевство позже, вполне возможно ставшее империей, точно так же как и православная Московия, начало бы интенсивно расширяться в восточном направлении, присоединив сначала Поволжье и Приуралье, затем Западную, а потом Южную и Среднюю Сибирь.

Одновременно раздвигая свои пределы и к югу – в киргизские степи и пространства Центральной Азии. Двигаясь по этому естественному пути, Русь вышла к Тихому океану и, наконец, перешагнула из Азии в Америку.

Уже очень давно католическая Россия не только не уступает ни в чем Европе, но и опережает ее, благодаря своим огромным ресурсам – людским и природным, и в значительной степени благодаря тому, что многие таланты на протяжении всей нашей истории задавленные косной духовной атмосферой, получили возможность раскрыть себя.

И ныне, в XXI веке Россия вполне могла оказаться самой развитой и могущественной мировой державой, превосходящей все остальные по своему экономическому, научно-техническому и культурному уровню.(13,314)

Русь и мир в отсутствие Тэмуджина

Наверное, всякий кто более-менее подробно знаком с событиями происходившими на просторах Евразии в XIII веке задавался хоть раз вопросом: а как бы развивались события, если бы Чингисхан погиб бы до того, как стал бы владыкой Степи?

Что было бы, умри до срока этот человек, стремительно появившийся из диких азиатских степей, чтобы стать властелином половины мира?

…Тот, кто позже получит титул – имя Чингисхан, а при рождении назван Тэмуджином, родился, как предполагает большинство исследователей, примерно в 1155 году (некоторые называют и более ранние даты). (73,11)

Тут, немного отступив, скажем об одном любопытном обстоятельстве – хотя Тэмуджина и принято именовать монголом, но никакой Монголии, и никакой монгольской нации на тот момент не существовало. В степях на востоке Азии, на пространстве в два с лишним миллиона квадратных километров, жили несколько десятков больших и малых племен, родственных по языку и культуре (да и то не всегда), но при этом вовсе не ощущавших себя единым целым. Собственно монголы – мэнгу – были лишь одним из них, даже не самым большим и сильным.(72,19)

Происходил Тэмуджин из древнего и знатного рода Борджигинов, племени тайджиутов, и прадед его даже объединил на какое-то время под своей властью ряд племен. С рождением его, по преданию, связана довольно – таки романтическая, а в то время и в тех краях – в общем-то обычная история.

Мать его – Оолун была похищена его будущим отцом через несколько дней после свадьбы, когда он случайно встретил в степи кибитку молодых супругов.

Отец его, Есугей – баатур был довольно заметной персоной, даже претендовал на ханский трон, но слишком рано умер. Согласно общепринятой точке зрения он был отравлен, будучи в гостях у татар – одного из многих монгольских племен.

После смерти отца все, включая близких родственников, мгновенно отвернулись от семьи своего бывшего предводителя, бросив их на произвол судьбы, вдобавок-отобрали почти весь скот и имущество.(22,115)

И это в патриархальном обществе, где кровное родство так много значило, во времена, когда изгнание из рода считалось одним из самых тяжких наказаний! Что послужило причиной столь необычного, даже для того жестокого века поступка? Какая, быть может, жуткая тайна скрывается за столь безжалостным обращением с семьей не самого последнего человека в племени? Легенды и летописи не дают даже намека…

Может быть, и не татар, или не одних только татар надо винить в смерти Есугея?

В одиночку маленькая семья, в которой нет взрослых мужчин, кочует, беззащитная перед любым степным бродягой, голодает и бедствует. Надо полагать, все происшедшее не способствовало доброжелательному отношению сына Есугея к роду человеческому.

В это время девятилетний Тэмуджин убивает своего единокровного брата Бектера – в ссоре из-за выловленной рыбы. Прежде чем в ужасе хвататься за голову, постарайтесь получше представить себе, читатель, эту картину. Двое голодных, изможденных мальчишек, яростно дерущихся над рыбешкой, от которой, без преувеличения, вполне возможно зависит жизнь и смерть маленьких изгоев, живущих в жестоком мире, где грабежи, убийства, предательство были заурядным явлением.(22,117)

Затем он схвачен своими родственниками тайджиутами, превращен в раба и посажен в колодки.

Он бежит из плена, прячется, скитается в одиночестве, скрываясь от преследователей в семье своей будущей жены Бортэ… Какие шансы уцелеть были у него – один к ста? Один к тысяче? Но тем не менее он выживает, а возмужав, объединяет вокруг себя одиночек-изгоев, подобных себе, становясь предводителем маленького кочевого клана – называя вещи своими именами – одной из множества степных банд.

Судьба его – безвестного отпрыска почти угасшего рода, в эти годы не отличается от судьбы множества других безвестных степных воителей.

Он успешно воюет и разбойничает, множество раз рискуя жизнью и терпя поражения, но каждый раз счастливо спасаясь. Словно и в самом деле некие неведомые силы выковывали из него оружие для уничтожения прежнего миропорядка.

К нему присоединяются уже не только отдельные изгои и семьи, но целые роды-слабые, ищущие помощи, обиженные своими набольшими, или просто недовольные своим положением. У Тэмуджина появился и сильный союзник – кераитский хан Тогорил (Торгул).

С известной натяжкой можно сказать, что именно тогда и началось возникновение нового народа-монголов, отцом которого в какой-то мере был этот, едва перешагнувший за четверть века недавний вожак степных бродяг.

Родовая знать, надо отметить, неплохо понимает исходящую от этого человека и его орды опасность, но попытки покончить с ним плохо организованы и результатов не дают.

Спустя «всего-навсего» двадцать лет он одерживает окончательную победу. Его последний, самый упорный враг, и бывший побратим Джамуха разбит и казнен, та же участь настигла и хана Тогорила – его самого первого союзника.

Под рукой Темуджина отныне огромное пространство Великой Степи, от Алтая до Амура, и войско, в котором более сотни тысяч всадников.

И это вовсе не тупые сонные кочевники, как думают многие. Это люди необычайно выносливые, закаленные суровой жизнью в десятках поколениях, учившиеся стрелять из лука с трех лет, умевшие выпустить стрелу в цель за пять-шесть сотен шагов, и садившиеся на коня тогда же, когда начинали ходить, способные по шестнадцать – восемнадцать часов провести в седле. Люди с превосходной реакцией и, пусть и ограниченным, но острым умом: медлительные и негибкие просто не выжили бы в тех условиях. Без преувеличения можно сказать: в распоряжении Чингисхана были лучшие солдаты своего времени.

На курултае 1206 года он избирается ханом всех монгольских племен (других кандидатов просто не осталось в живых), и именно тогда принимает новый титул, ставший вторым именем, под которым он стал известен.*

В 51 год он только-только начал свой путь к власти над миром, путь, на котором он, отдадим ему должное, продвинулся дальше всех претендентов на нее за всю известную историю человечества.

…В течение следующих двадцати лет, которые ему отпустила судьба, Чингисхан непрерывно воюет. То один против многих стран, то в союзе с недавним врагом против недавнего друга. Это не блицкриг, это долгая и тяжелая борьба с численно превосходящими врагами, но он идет от победы к победе. И с каждой победой его армия все растет в числе, ибо в нее вливаются массы воинов из числа покоренных народов. Он не раз заключал, вопреки собственной «Ясе», мир с непобежденным врагом, но всякий раз это почему-то шло на пользу ему одному, а врагов губило.

Армии его, как огненный смерч, пронеслись от Гоби до Гиндукуша, Дона и Багдада. Он сокрушил древние, тысячелетние государства, которые, могли бы существовать еще века и века, перекроил карту мира и изменил всю дальнейшую историю.

Разбиты и поставлены на колени чжурчжени, тангуты, кара-кидани, восточные половцы, уйгуры, стерт с лица земли Киргизский каганат. В прах повергнут богатейший Хорезм, где города, сдававшиеся без боя – Бухару и Самарканд, ждала та же участь, что и тех, кто сражался до конца – смерть. Их судьбу разделило еще множество народов и стран, вплоть до лесных племен Южной Сибири.

К моменту смерти Чингисхана, его армия стоит уже на Инде и у Гиндукуша. А за два года до этого он шлет свою армию в поход на запад, и там, у Калки, страшную силу монгольской сабли суждено впервые испытать русским воинам…

Умер Повелитель мира осенью 1227 года, на войне, пытаясь окончательно сокрушить все еще сопротивлявшихся восточных тангутов. Неизвестны ни подлинные обстоятельства его кончины, ни место, где упокоились останки этого великого и страшного человека. Его потомкам удалось еще больше расширить империю, но, как это бывало и прежде, созданное не очень надолго пережило создателя.

Хотя … если вдуматься, это «недолго», составило более ста лет, и еще многие века шел спор за наследство Темуджина, окончательно завершившийся только с присоединением Крыма к Российской Империи *.

Воины его сына Угедея доходили до Одера и Померании. Внук Чингисхана Хулагу, в 1258 году окончательно уничтожает Арабский халифат, его армия стирает с лица земли крупнейший город мира той эпохи – Багдад. Весь Средний Восток был обращен в пустыню, песок поглотил развалины городов и разрушенные оросительные каналы.(15,59) Только много столетий спустя раны, нанесенные тем нашествием, затянулись. И вместе с тем, династия ильханов Ирана, потомков Хулагу, правит почти полтора века, покровительствуя наукам и искусствам, сражаясь с турками и арбами и заключая союзы с государями далекой Европы.

Другой его внук – китайский император Хубилай, через семьдесят лет после смерти деда высаживает монгольские десанты на Яву и Японские острова, пытается покорить Индокитай и Бирму.

Его потомки становятся русскими князьями и индийскими императорами. Его почитают многие в нынешнем Казахстане, хотя именно предков современных казахов – куман и киргизов он истреблял особенно безжалостно. К его грозной славе пытались примазаться еще не так давно в маоистском Китае, а такой приверженец гуманистических идей, как Г. Уэллс поставил его в исторической табели о рангах выше Александра Македонского и Карла Великого(13,116).

А ЮНЕСКО в 1999 году признала Чингисхана «человеком второго тысячелетия». По этому поводу, можно, конечно, сколько угодно морализировать, но ведь и в самом деле его деяния в колоссальнейшей мере определили облик современного мира.

…Итак, представим же себе, что судьба распорядилась так, что смерть настигает будущего «Потрясателя Вселенной», до того, как монголы объединены под его властью. Все равно-умер ли он от голода и лишений в детских скитаниях, убит ли тайджиутами, погиб ли в одной из бесчисленных схваток, отравлен ли в китайском плену. Или, наконец, вообще не появился на свет, ибо его мать – прекрасная Оолун, не стала пленницей Есугея.

Как развивалось бы дальнейшее течение истории в таком случае?

И главное – как бы это отразилось на судьбах России.

Прежде всего, в духе классической истории, зададим вопрос – а изменило бы отсутствие этого персонажа что-нибудь вообще?

Например, востоковед Игорь Можейко полагает что: «…погибни Тэмуджин от руки меркитов или в колодке у своих родичей, объединение …и рождение новой Монголии, все равно произошло бы…потому что распад родового строя привел к революционной ситуации в степи. И мы тогда узнали бы из учебников истории иное монгольское имя». (22,122)

То есть на месте Чингисхана оказался бы (вернее, был бы Чингисханом провозглашен) скажем, тот же кераитский хан-христианин Тогорил, и если не все, то многое повторилось бы.

Позволим себе не согласиться с этим.

Ни один из представителей родоплеменной знати, скованной вековыми традициями и обычаями, думается, не смог бы стать общемонгольским ханом. Хотя бы потому, что не сумел бы стать своим для всех – и для массы недовольных «людей длинной воли», и для равных себе по знатности. Не говоря уже о том, что гении, включая, само собой гениальных полководцев и политиков рождаются, мягко говоря, нечасто.

Чтобы возникла империя Тэмуджина, нужен был именно Тэмуджин, близкий к массе простых воинов и, одновременно, обладающий в их глазах освященным традицией правом на власть, как сын и внук ханов.

Поэтому, с его смертью, так и оставшейся безвестной для человечества, обстановка в монгольских степях остается без изменений – как многие века до того.

Найманы – народ тюркской группы, живущие в районе Алтая, конфликтуют с татарами. Те, в свою очередь, – с кераитами, а ойраты, обосновавшиеся по течению Ангары – с живущими в Забайкалье меркитами и урянхайцами из алтайской тайги, и так далее…

Периодически несколько больших орд объединяются для набега на соседей – будь то окраины Цинь, или же такие же монголы.

Происходят конфликты с Киргизским каганатом и восточными половцами, с тангутами и кочевыми племенами карлуков.

В происходящее в степях активно вмешиваются более цивилизованные соседи, непрерывно интригуя и натравливая одни племена и роды на другие. Если какой – либо из сильных вождей становится, по мнению сановников Цинь или Си-Ся, опасен, его просто убирают с помощью яда или заговора (13,120).

Никакой Монгольский каганат не имеет места, да собственно – и название такое – Монголия, никогда не появится на страницах мировой истории. Лишь в позднейших трудах по этнографии, мало кому известных кроме специалистов, упоминается это племя, ничем не примечательное и не заслуживающее даже того внимания, которое уделяется, скажем, тем же кераитам с найманами – самому восточному форпосту христианства. И уж тем более никому не приходит в голову, что какое-то определяющее воздействие на мир могла бы оказать эта самая Монголия, раньше или позже поглощенная кем-то из соседей. Одним словом, все процессы в мире идут свои чередом, полностью подчиняясь историческим закономерностям, органично вплетаясь в поток мировой истории и в своем единстве формируя его. Не нашлось никого, кто опрокинул бы это стабильное и предсказуемое развитие.

Китай остается разделенным на царство Цинь на севере, занимавшее территорию от Приамурья и Уссури, до Хуанхэ, и царство Сунь в южно-китайских землях.

В Средней Азии и восточной части Ирана по прежнему господствует великая мусульманская держава – Хорезм – с его блестящей персоязычной культурой. В одном только Балхе насчитывалось 1200 мечетей и двести постоялых дворов Именно Хорезму, самому крупному и высокоразвитому государству исламского мира суждено было стать его лидером. Просто не нашлось бы силы, способной с ним соперничать. В дальнейшем он мог бы даже существенно потеснить сельджуков и подчинить себе также и земли Арабского халифата, вплоть до Средиземного моря. Одновременно, существенно ниже был бы ареал распространения тюркских языков, которые именно при ханах – потомках монгольских завоевателей вытеснили фарси.

Арабский халифат тоже пока продолжает существовать, пусть и съежившись до размеров нынешнего центрального Ирака и Сирии. Его столица-Багдад – по прежнему крупнейший город мира, и по прежнему является центром мусульманской цивилизации, наряду с Меккой и Мединой, и одним из центров мировой торговли.(13,121) За его стенами живет порядка миллиона человек; существуют множество библиотек и учебных заведений.

В Малой Азии возродившаяся Византия соперничает с Конийским султанатом, раздираемым сепаратизмом вельмож, и Киликией-православным армянским царством.

Но это тоже почти не касается русских земель – лишь в достаточно отдаленном будущем возможная война между русскими и хорезмийцами.

Но вот что важно для ее судеб – не считая того, что она избежит уничтожения ордами Батыя – так это то, что Великая Степь от предгорий Алтая, до низовий Дона и Волги, именуемая также Дешт-и-Кипчак, принадлежат многочисленному, хоть и разделенному на роды и племена народу кипчаков-половцев.

Большая их часть придерживается традиционных верований степняков – тенгрианства, хотя на западе некоторые исповедует православие, а на юге, у хорезмийских границ, вполне возможно – и ислам.

Кроме того, на северо-восточных рубежах русских княжеств по прежнему существует Волжская Булгария, населенная мусульманами, христианами и язычниками. Город Биляр – ее столица-превышает своими размерами и богатством современные ей европейские столицы, площадью вдвое превосходя даже Париж.

Конфликты, союзы, взаимодействие с этими ближайшими соседями и составляют главные внешнеполитические проблемы на Руси.

А что же внутренние дела?

Раздробленная на княжества и уделы Русская земля, тем не менее остается достаточно развитым регионом мира, опережая, скажем, ту же Польшу. Население ее составляет более семи миллионов, прирастая с каждым годом.

По прежнему на берегах Днепра процветает Киев, хотя и жестоко пострадавший от смут и междоусобиц, но все равно поражающий иноземцев величием и богатством. В нем четыреста одних только церквей и восемь рынков, он входит в число крупнейших городов Европы. О Киеве с восхищением говорят в Константинополе, в германских землях, в Италии и даже в весьма отдаленных арабских странах и Персии.

И до сих пор в нем можно увидеть Десятинную церковь, Золотые ворота и древнюю Лавру, превосходящую по величине и красоте нынешнюю. В неприкосновенности остались захоронения древних русских князей, княгини Ольги и ее внука – князя Владимира Равноапостольного, являющиеся предметом паломничества верующих со всей русской земли.

До наших дней сохранились множество летописных и литературных памятников и может быть, то были бы жемчужины, сравнимые с бессмертным «Словом о полку Игореве».

Точно так же, как дожили бы до XXI века многие памятники архитектуры, привлекающие восхищенных почитателей искусства и старины, погибшие в ходе нашествия – вспомнить хотя бы воздвигнутый в XII веке во владимирском Боголюбове великокняжеский дворец – великолепный образец древнерусского зодчества, с его искусной каменной резьбой, изразцовыми кладками и искусно спланированным ансамблем.

И до сего дня стоит на своем месте Старая Рязань и черниговский Вщиж-и не они одни.

По сию пору существует Старая Рязань, или случайно найденный археологами в семидесятые годы XX века на Житомирщине, довольно большой город, даже название которого осталось неизвестно историкам.(76,89)

И кто может знать – что выросло бы со временем из тех обращенных в прах городов и городков? Ведь тогдашняя Москва уступала многим из них…

А каковы были бы возможные пути дальнейшего развития нашей страны? Сохранилась (а быть может даже и еще усугубилась) на неопределенно долгое время феодальная раздробленность с ее княжескими междоусобицами, разорявшими русскую землю?

Или развитие пошло бы в соответствии с более-менее классическим для остальной Европы путем – оформление городов как особой, осознающей себя силы, враждебной княжеским междоусобицам, их противостояние феодалам и удельным князьям, и в последующем – опора на них возрождающейся центральной власти? Для подобного сценария тоже существовали предпосылки – ведь в течение XII–XIII веков, до самого монгольского нашествия города, несмотря даже на непрерывные войны и смуты, крепли и богатели, умножаясь в числе, сохраняя и развивая вечевой строй, и уже начался процесс их эмансипации от княжеской власти. Более того, весьма распространенной практикой – не только в Новгороде и Пскове, было заключение договора («ряда») между князем и пригласившим его городом, когда князь брал на себя определенные обязательства, в случае нарушения которых горожане могли призвать другого князя. И от этого – всего один шаг до того, чтобы, осознав губительность дальнейшего разделенного существования, обратиться за покровительством к кому-то одному, отказав в повиновении остальным…

Ведь, несмотря на феодальную раздробленность, продолжало существовать осознание исторического единства всех русских земель, и все жители на пространстве от Карпат и Волхова до Волги, говорили на одном языке (в то время, как французский язык еще два века спустя был понятен только жителям Иль-де-Франса, а в Германии еще при Бисмарке не все немцы понимали друг друга).(22,339)

При подобном сценарии грядущему объединению могло способствовать и то, что все князья были, по сути, члены одной разросшейся семьи, и даже общим законом для всех раздробленных уделов являлась «Русская правда» Ярослава Мудрого.

И тогда, в свой черед возникла бы обновленная Киевская Русь, втягивающая в орбиту своего влияния степные народы – так же как в свой черед возникла на месте королевства Меровингов империя Карла Великого.

Нет ясности и в том, кто, какое из княжеств могло бы возглавить это собирание земли Русской. Не мог выступить в этой роли, несмотря на богатство и силу, эгоистичный и нестабильный Новгород, а тем более Киев, разоренный непрерывными войнами и смутами, неоднократно подвергавшийся набегам. Наилучшие шансы были, думается, у Великого княжества Владимирского, весьма благополучного экономически, защищенного от внешних врагов и включавшего в себя сравнительно небольшое число уделов. Вместе с тем, следует упомянуть и еще одного кандидата на эту роль, почти никогда не рассматривавшегося в подобном качестве. Речь идет о Галицком княжестве – весьма сильной и богатой земле на юго-западе Руси, протянувшейся от Карпат до Черного моря, граничившее с Венгрией, Польшей, Болгарией. Ее князья активно участвовали в европейской политике, роднились с правителями окрестных государств, заключая с ними союзы. Расположенное на перекрестке важных торговых путей, это княжество стало к двадцатым – тридцатым годам самым сильным на Руси, и – за исключением, пожалуй, Новгородской земли – самым богатым. Другой особенностью было наличие сильного боярства, по своему положению стоявшего выше своих собратьев в других землях, и в чем то сближавшегося по статусу с европейским рыцарством.

Княжество это было многонациональным – среди подданных галицких князей было немало греков, армян, южных славян, венгров, что способствовало развитию терпимости правителей – качеству весьма нелишнему, в условиях объединения разнородных частей в единое целое.(22,326)

Последний домонгольский правитель княжества – Даниил Галицкий успешно отбивает попытки венгров и поляков подчинить себе русские земли, одновременно борясь с боярским сепаратизмом. Он становится великим князем Киевским, получив власть над этой обширной и богатой землей, что вполне могло рассматриваться как первый шаг к утверждению своей власти над, по крайней мере, большей частью Киевской Руси. Именно Галиция могла стать центром нового русского единства, а князь Даниил – его основоположником. (12,239)

И куда бы двинулась эта единая Русь? Остановилась бы она на Волге? Или на или Оби? Возникла бы, скрепленная общей германской опасностью мощная европейская держава, граничащая на западе с Польшей, а на юге-с Дешт – и-Кипчак? Вывели бы в конце концов походы новгородских ватаг и владимирских дружин в Зауралье, к Тихому океану?

Невозможно дать точного ответа на все эти вопросы…

Или, быть может, события пошли бы совсем в другую сторону? Центр консолидации, как и в нашей истории сместился бы на северо-восток, но то был бы не Владимир и тем более не Москва а, как полагает, например, Александр Буровский, Волжская Булгария (10,281). Именно она, со временем, могла бы начать присоединять к себе разрозненные, все более дробящиеся удельные княжества, как это позже станет делать Литва. В этом случае уже в XV–XVI веках возникла бы страна, где титульной нацией стали бы поволжские тюрки, а основную массу населения составили славяне, и включающее в себя, наряду с русскими землями Поволжье, Прикамье и Предуралье.

Быть может, в этом варианте истории, судьбу Евразии определяли войны между Великой Булгарией, говорившей по-русски, протянувшейся от Балтики до Охотского моря, и Великим Хорезмом, говорившим на персидском языке, чьей южной границей стали бы Гиндукуш и Индийский океан, а северной – Балхаш и Арал?

Да, собственно, могло произойти все или почти все. Не представляется мыслимым дать ответ – какие именно пути были суждены мировой истории ее естественным течением, грубо пресеченным саблей Тэмуджина.

И миллионы и миллионы русских людей из «того» XXI века (как и вообще миллиарды землян того, совсем иного мира), не знали бы, что самим своим бытием они обязаны исключительно тому, что некий сын никому неведомого степного вождя за семь столетий до них умер в детстве или юности, а то и вообще не родился.

Великая Моголия

Нижеследующий сценарий будет в чем-то противоположен предыдущему.

Как, видимо, знают читатели, монголы отнюдь не собирались останавливаться на западных границах русских земель. Но случилось так, что именно Русь стала самым западным государством, которое вошло в орбиту монгольского владычества.

Вместе с прочими землями – от Енисея до Грузии, она вошла в «Улус Джучи», назвавшийся так, поскольку власть над ними принадлежала потомкам старшего сына Темуджина.

Там, где монголы стали правителями достаточно цивилизованных государств – в Иране и Китае, они довольно быстро превратились в обычную феодальную знать, а ханы – в «стандартных», если можно так выразится, монархов, усвоив культуру завоеванных, и в итоге почти начисто ассимилировавшись.

Не то было в «Улусе Джучи». Золотая Орда так и осталась по сути бродячим кочевым войском, а Сарай-Бату – не подлинной столицей, а всего лишь его зимней ставкой. Формально ханы – преемники Батыя, владели землями от Дуная до Самарканда. Фактически же под их полным контролем была лишь столица, где они были полновластными правителями. На местах же правила уцелевшая знать, вынужденная покоряться – до поры до времени.

Монголов интересовало лишь бесперебойное поступление дани, обеспечиваемое угрозой грабительских набегов, ничего подобного настоящим государственным институтам они не пытались учредить.

Впрочем, вне зависимости от поступления дани, набеги все равно происходили – и с тем, чтобы напомнить покоренным народам, кто является их хозяином, да и просто когда какому-нибудь хану или царевичу хотелось набить сундуки золотом, или поразвлечься.

Русские князья обязаны были получать ярлыки на княжение в Сарае и обеспечивать уплату дани – но и только. Князья свободно воюют между собой, свободно съезжаются на сеймы, заключают союзы… Ханы почти не вмешивались в их внутренние дела, хотя активно участвуют в междоусобицах, поддерживая то одних, то других, натравливая вассалов друг на друга.

Случается, чем-то не приглянувшегося им правителя убивают, чтобы посадить на его место его сына или брата, чтобы потом удивляться: а с чего это «облагодетельствованный» таким своеобразным методом не проявляет к ним почтения и любви?

Гумилев, непонятно почему, упорно называл эти отношения симбиозом.

Официальное их название «монголо-татарское иго», и оно точно отражает их суть – финансовый вопрос имел для потомков Чингисхана, как уже говорилось, первостепенное значение. Правда, что касается определения «татарское» можно поспорить. В конце 80 г.г. прошлого (XX) века, в эпоху роста национальных страстей, казанские ученые довольно остроумно пошутили насчет «татарского ига» над татарами (земли Поволжья облагались данью не в меньшей степени, чем русские).

В конце концов, монголы остановились на великих князьях московских, как на главных сборщиках дани и, своего рода «агентах влияния» в вассальной Руси – и таким образом, в некотором смысле заложили основу современной РФ.

Но надо сказать, что подобное развитие событий, когда Русь оказалась данником паразитического образования воинственных кочевников, было отнюдь не единственно возможным.

Карамзин, например, в своей «Истории государства Российского», выразил такое мнение: «Если бы монголы сделали у нас то же, что в Индии, в Китае, или турки в Греции; если бы, оставив степи и кочевание, переселились в наши города; то могли бы существовать и доныне в виде государства…»(116,424).

А вот что пишет, например, Александр Михайлович Буровский в своей «России, которой не было –2»; вот какой, с позволения сказать, исторический «ужастик» нарисовал этот уважаемый и небесталанный автор-трубадур радикального западничества.

«Бату – хан полюбил причерноморские степи и сделал своей столицей Сарай-на-Днепре (А почему не на Дону? – Авт.), на днепровских порогах (А почему не в устье? – Авт.)… Названными сыновьями Бату-хана становятся не только Александр Невский, но и …князья Западной Руси. Князья тверские, рязанские, московские, владимирские, пинские, киевские, черниговские, волынские и переяславские – вся Русь кишит в Сарае-на-Днепре, гадит (так в тексте – Авт.) друг дружке, укрепляет самого Бату-хана…После восстания в Киеве в 1280 году вечевые колокола снимают уже по всей Руси… В 1480 году под кривыми саблями подданных великого князя и кагана падет Волынь… В 1500 возьмут Краков…К 1520… доберутся до Новгорода…» В итоге «…Границу Европы приходится проводить в районе Львова…» и это как минимум. «Разве что Польша и Господин Великий Новгород имеют шансы отбиться…» (10,488)

Автор, в отличие от уже упоминавшегося покойного Л. Н. Гумилева, не испытывает ровно никаких симпатий к золотоордынским ханам.

Однако, он не видит никаких причин, по которым, при подобном гипотетическом сценарии, принявшие христианство и обрусевшие монголы стали бы худшими государями для русских земель, нежели обожаемые Бушковым и Буровским потомки литовца Гедеминаса – для Западной Руси.

Или франко-норманны Плантагенеты – для англосаксов. Или далекие потомки Чингисхана – Великие Моголы – для Индии.

В конце концов, Иран под властью ильханов из династии Хулагуидов отнюдь не погиб и не впал в ничтожество, а скорее – напротив. А власть эта, как уже говорилось выше, длилась почти полтораста лет. Да и крещенный татарин Симеон Бекбулатович, кстати, пусть и чисто формально, но провозглашенный на некоторое время русским царем, рассматривался как реальная кандидатура на московский трон, после пресечения прямой линии Рюриковичей в эпоху Смуты.

Итак, представьте, читатель, что владыки монголов решили, если можно так выразиться, последовать совету Карамзина.

Большая часть великих князей истреблена в ходе боевых действий и последующей резни, остальные стали покорными вассалами ханов, под именем «названных сыновей». Кроме Александра Ярославича Невского, это могли быть князья Смоленские, Волынские, и князь Галицкий Даниил.

Места владык Суздаля, Владимира, Рязани, Чернигова, Киева занимают представители знати завоевателей.

На места многих погибших удельных князей и бояр тоже садятся бывшие монгольские темники и мурзы, а в городах – монгольские наместники. Впрочем, слово «монгольские» следует понимать весьма условно – среди служивших ордынским ханам, как уже упоминалось, были представители самых разных народов – от уйгур до алан.

В общем, события развиваются по сценарию, десятки раз отработанному за прошедшие тысячелетия, и так же, как случилось в то же время в Иране и Китае – захватчики, завоевывая какую-либо более цивилизованную страну, истребляют ее правящий класс (вернее, большую его часть), после чего занимают его место, превращаются в военную и земельную знать, постепенно сливаясь с местным населением. (14,448)

Только Новгородская земля сохраняет относительный суверенитет, хотя и вынуждена уплачивать дань монгольским ханам и, по крайней мере внешне признавать их верховенство.

И здесь история делает крутой поворот, значение которого не было понятно ни современникам, ни даже многим позднейшим историкам.

Прежде всего – относительно немногочисленное войско захватчиков и совсем уж незначительная верхушка как правило рано или поздно ассимилируются населением покоренной страны – как это случилось с франками в Галлии, арабами в Персии, и т. д. Это же случилось и с монголами. А поскольку их столица находилась в Поволжье, в тюркских областях, то тюрки их и ассимилировали, а затем наступила и неизбежная исламизация – как у вышеупомянутых сыновей и внуков Хулагу в Иране.

А случись монголам поселиться в славянских областях, или хотя бы поблизости от них? На Днепре, к примеру, как сказал Буровский.

Далее. Если в условиях кочевой степи и кочевых порядков, единство орды непрерывно подтачивалось бесконечной междоусобной борьбой претендентов на трон хана, то на Руси, напротив, у Чингизидов по сути не остается иного пути, как осуществить политическую эволюцию, по образцу уже упоминавшихся Ирана и Китая.

Как бы этот поворот событий отразился на судьбе русского народа?

Да простит меня читатель, но никаких ужасных последствий этого не просматривается.

В конце концов, как уже говорилось в начале главы, в течение десятилетий западными русскими землями правили язычники – литовские князья, и не сказать, что правили плохо, во всяком случае массового недовольства не вызывали.

Хотя в городах сидят ордынские баскаки – сборщики дани, и вельможи-наместники, тем не менее положение русских земель, сравнительно с известным нам, заметно улучшается. Прежде всего, практически нет грабительских рейдов монгольской конницы, предающей все и вся огню и мечу. Да и зачем бы стали новые правители Руси своими руками разорять собственные владения, с которых кормились? Так же нет, или почти нет в не меньшей степени разорявших русские земли мусульманских купцов-откупщиков (бесерменов), которым монголы продавали право сбора дани. Ханам, живущим в этих землях, куда удобнее собирать налоги самим. Монгольское войско рассредоточивается по русским землям в виде относительно небольших гарнизонов, что само по себе затрудняет большие походы – сперва надо собрать его в единый кулак.

Вместе с тем, дружины уцелевших русских князей и бояр привлекаются к военной службе – как вспомогательные части. Одновременно немалое число русских воинов зачисляется в ханское войско, как принудительно, так и добровольно – в надежде на добычу и жалование. Позже появляются целые тумены, сформированные по монгольскому образцу, но состоящие из уроженцев Руси.

Наряду с монгольской «Ясой» действуют «Русская правда» и русское обычное право. Причем, граница между их применением, так сказать подсудность, могла бы распределяться следующим образом – отношения завоевателей между собой, и с русскими подданными определяются в основном «Ясой», в то же время коренные жители Руси регулируют свои внутренние дела, опираясь на прежние правовые нормы.

…В 1255 году умирает властелин Золотой Орды Бату – хан; как не покажется читателю странным, наименее агрессивный из всех потомков Чингисхана, предпочитавший не ходить в походы, а жить в своем роскошном дворце, проводя дни в пирах и общении с многочисленным гаремом.

Ему наследует его сын Сартак, человек еще более миролюбивый, в сравнении с отцом, и совсем не воинственный.(116,295) Вдобавок, хоть и не православный, но христианин. (6,102) И именно он совершает поступок, окончательно перевернувший ход истории – под влиянием русского духовенства переходит в православие, одновременно активно способствуя крещению своих сородичей.

Никаких особых препятствий в этом его начинании не возникает.

К моменту завоевания Руси большинство монголов были язычниками. То же самое относилось к представителям других народов, входившим в состав их войск.

Для них окреститься – всего лишь признать, что есть еще один бог. Некоторая часть – аланы, уйгуры, тюрки – найманы и монголы – кераиты, были христианами, в основном-несторианами. К их числу, кстати, относилось немало потомков Чингисхана и помимо Сартака – тот же Хулагу. Для них вообще принятие православия – нечто почти обыденное.

Что же до ислама, то он в качестве государственной религии был введен в Золотой Орде лишь при хане Узбеке, примерно со второго десятилетия XVI века. Однако, в рассматриваемом историческом сценарии задолго до этого времени практически все пришельцы уже приняли христианство, пусть эта христианизация и не столь глубока.

Из истории известны множество представителей ордынской знати, без каких бы то ни было затруднений крестившихся. Таков был, например, Чет-мурза – предок Бориса Годунова и еще полудюжины знатных фамилий; предки Юсуповых, Аксаковых и еще множества родов.

Конечно, новокрещенные монголы и прочие завоеватели далеко не сразу становятся ревностными христианами. Имеет место и двоеверие – поклонение, наряду с Иисусом, и старым богам, и чисто внешнее крещение: просто чтобы угодить хану. Вельможи-степняки и их ближайшие потомки продолжают следовать множеству старых обычаев, почти официально содержат гаремы, и не слишком усердно посещают церкви.

И еще долго, помолившись в церкви, монгол отправляется домой, к своим женам, при этом не забывая плеснуть кумысу идолу Сульде.

Но главного уже не изменить – завоеватели легко и без сопротивления обращены в новую веру. Да и вряд ли все бы они поняли, в чем тут особые изменения? Новокрещенные монголы и представители иных степных народов, продолжили бы возносить на родном языке молитвы Тэнгри-Хану (Владыке Неба), добавляя при этом славословия «сыну его – Исе».

Прошло бы немало времени, прежде чем истинная религиозность укоренилась бы в их среде.

Принятие наследниками Батыя православия радикально и окончательно меняет ситуацию. Теперь они уже не захватчики, опирающиеся на грубую силу, но христианские государи, которым надлежит со смирением повиноваться.

На их стороне всецело выступает православное духовенство, которым руководит отнюдь не одно только корыстное стремление выслужиться перед властью, хотя и оно тоже. Тем более, что монголы, как и в нашей истории, с самого начала покровительствуют церкви, запрещая под страхом смерти чинить обиды священнослужителям и монахам и освобождая церковное имущество от обязательной десятины. (116,426) Но не менее важно и вполне искреннее стремление распространить истинную веру среди язычников.

В церквах возглашается «многая лета» «царю русскому» – «Сартаку Батыевичу» с чадами и домочадцами.

Тут же вспоминаются подошедшие к случаю греческие наставления относительно обязанностей подданных, призывающие «царя чтити», и тому подобное.

Дело еще и в том, что монгольское завоевание пришлось на период, когда в мировоззрении русских людей образовалось своего рода «пустое место», на месте «царства» – мировой державы, во главе с правителем высшего ранга «царем», чей авторитет был бы непререкаем, а статус – заметно выше княжеского (и королевского).

Прежде это место было прочно занято «Вторым Римом» – Византией и константинопольским базилевсом. Но в 1204 году крестоносцы захватили Константинополь, разгромив Византию (что было воспринято на Руси как «погибель царства»).

Даже в реальности сюзеренитет языческо – мусульманской Орды имел в глазах многих русских некое подобие легитимности – ее правитель носил заметно более высокий титул, чем любой из претендентов на власть над русскими землями. Тем более укрепляется подобное положение в случае принятия монголами православия.(42,29)

Что интересно – будучи в принципе не слишком озабочены вопросами религии, монгольские цари дозволяют своим подданным исповедовать любую веру. Вместе с православными, на Руси можно увидеть храмы языческие – у народов Поволжья – черемисов, мордвы, вотяков, жителей пермских земель и аланов. Немало жителей исповедует ислам – в той же Волжской Булгарии (не говоря уже об уроженцах Хорезма). Наконец, кое-где легализуются, если можно так выразиться, капища славянских богов, искорененные еще Владимиром. Ведь последние селения русских язычников – кокшарей, живших в Двинской пятине, были уничтожены в XIV веке, во время присоединения Новгорода. (6,89)

Вряд ли такое положение продлилось очень долго – с течением времени новые поколения царей монгольской династии, отчасти под влиянием православного духовенства, отчасти следуя извечному принципу-«чья власть – того и вера».

Но на какое-то время на русских землях устанавливается религиозный плюрализм и свобода совести.

Подведем промежуточный итог. Результатом вышеизложенного сценария стало бы то, что уже к концу XIII – началу XIV веков «Улус Джучи», так и не успевший скорее всего, получить знакомое на название – Золотая Орда,(или, как его именовали сами хозяева – Белая орда) исчезает. * На его месте, сначала по сути, а потом и по названию возникает новая Русь – Русь Чингизидов, если угодно – «Великая Моголия».

«Рождается татаро-славянская держава, охватывающая действительно почти всю Русь».(10,489)

Стал бы столицей этой новой Руси уже знакомый нам Сарай-Бату на Волге (но уже не на Нижней, а на Верхней)? Или Бахчи-Сарай в благословенном Крыму? Или и в самом деле какой-нибудь Сарай-на-Днепре? А может, этой столицей через какое-то время оказался бы один из старинных русских городов – Владимир, Чернигов, Киев, Львов? Или какой – то из городов бывшей Волжской Булгарии?

Это не столь важно. В конце концов, столица Золотой Орды и в нашей истории меняла свое местоположение трижды.

Во всяком случае, именно русские земли становятся центральным регионом огромного государства, включавшего в себя едва ли не четверть Евразии; именно в них располагается его столица. И государство это, из непрочного военно-феодального образования, управляемого паразитической верхушкой, год от года все более развращавшейся и вырождающейся, становится чем-то иным, и в немалой степени-в результате действия «русского фактора».

И только при подобном развитии событий, историки будущего XX века получили бы хоть какие-то основания говорить о некоем русско-монгольском симбиозе.

Конечно, далеко не сразу и не для всех русских людей (да и нерусских подданных бывшей орды) новые властители стали бы, условно говоря, «своими». Да и они сами вряд ли так уж сразу стали бы ощущать себя таковыми.

Но уже спустя сто – сто пятьдесят лет максимум, монгольская знать окончательно ассимилируется, усвоив русский язык и русские обычаи – как это происходило почти всегда с варварами, покорившими более цивилизованный народ. Многочисленные потомки русских жен и наложниц завоевателей, уже в первом поколении чувствуют себя в большей степени русскими, нежели монголами. Через какое-то исторически недолгое время, от степного прошлого остаются, сотня-другая слов, вошедших в русский язык, некоторые предметы одежды, * может быть еще какие-нибудь титулы и звания-не более (например, страна делилась бы не на уезды и волости, а на улусы).

И конечно, азиатской является организация власти, с безусловным подчинением низов верхам, и повиновением «без ослушания».

Случаются, конечно, (реже, чем в действительности) восстания против власти православных ханов, во главе которых, как правило, стоят князья и бояре. Их жестоко подавляют, причем основную роль в этом играют русские полки (ведь и войско Ивана Калиты вместе с ханом Узбеком громило нелюбимую им Тверь). Местные монгольские вельможи тоже, бывает, поднимают мятежи – борясь за трон, или стремясь отложиться от Орды; прежде всего, этим могли грешить владыки заволжских и зауральских степей. Однако, имея несравненно более прочную базу, ханы без особого труда пресекают эти попытки.

Так же, в противовес реальному развитию событий, относительно стабильно положение внутри правящей династии. Конечно, борьба за престол имеет место, точно так же как и в любой стране, но нет ничего похожего на ту непрерывную чехарду государей, когда за пятьдесят лет сменяется более трех десятков ханов (по этому показателю Золотая Орда XIV века превзошла только Римскую империю века III)(63,64).

К монгольско-русскому государству присоединяются пермские земли устья Оби и побережья Ледовитого океана.

Из Сибири и Урала поступают дорогие меха – полученные в виде ясака, или благодаря торговле с аборигенами. Доходы от торговли ими – весьма важный источник пополнения казны.

Земли Приуралья и Поволжья, где в нашей истории возникли Казань и Астрахань (Хаджи-Тархан) – всего лишь провинции державы потомков Чингисхана.

Крымское ханство никогда не появляется; население полуострова остается христианским – это греки, армяне, славяне, караимы, потомки готов – тетракситов и более древнего-еще скифского населения, а так же генуэзцы.(4,410) Кстати, генуэзские колонии – Кафа (Феодосия), Судак и Каллиера подчинены власти ханов, пусть и сохранив внутреннее самоуправление.

Таврида – одна из наиболее процветающих областей нового царства. В крымских портах швартуются суда из всех средиземноморских стран, – тут и купцы Магриба, и византийцы, и французы, и венецианцы и, конечно – генуэзцы, сохраняющие связи со своими бывшими владениями.

Восточные границы Руси-Орды простираются далеко за Урал, к алтайским предгорьям, верховьям Оби и Иртыша, почти соприкасаясь с землями, откуда пришли предки правящей династии. И это безо всяких войн, без экспедиций землепроходцев, уже к XIII–XIV векам. Все эти земли становятся частью монгольской Руси, так сказать автоматически, в ходе раздела государства Чингисхана.

Земледельцы начинают распахивать черноземные степи, не опасаясь сабель и арканов степняков.

Нет разорительных набегов кочевников на земли Руси – ни с востока, ни с юга – все они являются верными подданными русско-монгольских царей.

А ведь только крымскими находниками было уведено в полон, по некоторым данным, до трех миллионов русских людей.(10,231) Границы на юге доходят до Сырдарьи и Арала, включая древний Ургенч и Хиву, проходя вдоль Кавказского хребта – от Азовского моря до Дербента. Русские пахари появляются на Кубани, Дону, в Поволжье и Поднепровье, как минимум на двести-триста лет раньше, чем в нашей истории. Русские купцы, ремесленники, земледельцы проникают в глубину Азии – и не как редкие гости, а как постоянные жители.

В столице Монгольской Руси, и других городах – и тех, что построены уже после монголов, и даже прежних, можно увидеть, вместе с мазанками и избами русских горожан, и кибитками кочевников, дворцы и дома из камня, облицованные мрамором и изразцами, с водопроводами, окруженные садами, утопающие в роскоши.

Чтобы читатель составил более подробное представление о том, как могла выглядеть эта столица, приведем данные археологических раскопок реальной ордынской столицы Сарай-Бату в низовьях Волги.

Город этот занимал почти пятьдесят квадратных километров – больше чем европейские столицы. Город украшало множество каналов и водоемов. Наряду с монгольскими и тюркскими кварталами в Сарае – как и в других степных ордынских городах – а их десятки, было обширные русские кварталы. В городе имеется множество вполне удобных домов с неплохим – даже по современным понятиям – воздушным печным отоплением. Знать (в том числе и русская) проживает в великолепных дворцах, окруженных садами. Не уступающие европейским того времени ремесленные мастерские с водяными колесами в качестве механических двигателей, производят множество товаров, известных во многих уголках Евразии.

Пышно расцветает яркая урбанистическая культура, где с русской иконописью и ювелирным искусством соседствует арабская математика и астрология, персидская поэзия и архитектура. (119,205)

При покровительстве властей широко развивается караванная транзитная торговля – под властью русских ханов-царей находится значительная часть Великого шелкового пути.

Какой могла быть судьба другой части владений Золотой Орды – земель Средней Азии? Просматриваются два возможных сценария их дальнейшей судьбы. На территории бывшего Хорезма, после христианизации правящей династии, в результате борьбы части отколовшейся монгольской знати, могла возникнуть отдельная Орда – какая – нибудь Ургенчская, или Самаркандская. А быть может, эти земли остались бы очень долго – и до сей поры, как знать, мусульманской периферией огромной христианской державы. Точно так же как северо-восточная Русь была какое-то время христианской периферией исламизированной Золотой Орды-как республики Поволжья и Северного Кавказа – нынешней РФ.

Даже в случае распада Золотой Орды, аналогичного случившемуся в реальности, монголо-русская династия сохранила бы под своей властью, как минимум территорию, которую занимало Московское царство к концу правления Ивана Грозного – Европейскую Россию и Западную Сибирь, плюс Крым и Причерноморье.

И в любом случае не было бы никакой серьезной угрозы с востока, так же как в Средней Азии не появится никто, похожий на Тамерлана. Не появляется, кстати, и такой народ, как узбеки, получивший свое название от имени золотоордынского хана, и большая часть тамошнего населения говорит на языке, родственном таджикскому.

В какую сторону могла бы пойти политическая эволюция страны при данном ходе событий?

По мнению иных, она так и осталась бы на неопределенное время классической восточной деспотией, окостеневшей в своем сложившемся при первых ханах облике, крайне консервативной и обреченной на конечную отсталость и даже подчинение Западу, как это в итоге случилось с османской Турцией.

Вот, что по этому поводу написал Д.И Менделеев, разбиравший аналогичный сценарий.

«…Представим, что татарский покоритель России принял бы христианство, объединил бы разрозненную тогда Россию и стал закреплять в ней бы не свои монгольские, а лучшие русские по времени обычаи и приемы, важнейшие должности дал бы крещенным и лучшим во всех отношениях татарам, но покровительствовал бы и русским… Вышел бы и в России из такого приема, конечно, только новый, косный, староверческий Китай… И не было бы у нас не то что Петра Алексеевича, но даже и Иоанна III, и были бы мы Китаем, могло статься и по сию пору».(118,64) Такая точка зрения вполне имеет право на существование.

Но с не меньшей уверенностью можно предполагать и иной вариант. Завоеватели, как уже говорилось усвоили бы не только достаточно высокую политическую и духовную культуру Киевской Руси, но и восточных польских земель и балканских народов. Еще один фактор-противостояние с агрессивными соседями на западе, так же поневоле способствовало бы активному усвоению передовых западных достижений, за которым неизбежно последовало бы и просвещение в западном духе. Тем более, что пример с турками, завоевавшими Византию тут не вполне корректен – тюркские племена, вторгшиеся в Малую Азию, уже обладали достаточно высокой степенью организации, и главное – мощной монотеистической религией, противопоставлявшей их коренному христианскому населению – «райя».(6,357)

Обратим теперь взор за пределы Руси-Орды.

Не существует Великого Княжества Литовского, вернее, его пределы так и ограничивается чисто литовскими территориями (да и то, как будет сказано ниже, ненадолго).

Тут мы видим еще одно неожиданное следствие происшедших изменений. Ведь известно, что именно в союзе с Великим Княжеством Литовским и Русским, и во многом благодаря ему, Польше удалось отразить агрессивные поползновения Тевтонского ордена.

Как выразился А.М. Буровский, анализируя подобный сценарий (и тут автор готов с ним всецело согласиться) «В нашей реально сбывшейся истории именно Литва остановила немцев…». (10,489)

При данном варианте исторического развития, события могли пойти двумя путями. Если ситуация не отличается от реально сбывшейся, то между Польским королевством и монгольской Русью устанавливаются достаточно дружественные. Ведь, как мы помним, в Речи Посполитой находили убежище многие представители ордынской знати, включая хана Тохтамыша, а на службе ее королей находились значительные силы татарской кавалерии.

И в битве при Грюнвальде вместе с польскими рыцарями против тевтонов бились бы не только русские полки из союзной Орды, но и многочисленная степная конницы.

В противном случае, Польша скорее всего, не позже конца XIV – середины XV века оказалась бы раздавлена между ордой и орденом (прошу прощения за не совсем удачный каламбур), как между молотом и наковальней.

Юг ее – до Кракова, с Малой Польшей, заметной частью Силезии и восточной Словакией становится частью русско-монгольского государства (можно смело предположить, что с какого-то момента ханы-цари принялись бы насаждать там православие, искореняя «поганую латынску веру крыжацкую»(6,261) и, как легко догадаться, отнюдь не одними только проповедями). В то же время Мазовия, Крайна, Великая Польша с Варшавой оккупированы тевтонскими рыцарями и подвергнуты тотальной германизации.

На территориях бывшего Польского королевства, проводится та же политика, что за пару столетий до того в завоеванных землях полабских славян проводили маркграф Альбрехт Бэр, епископ Генрих Лев и герцог Адольф Голштейнский – руководители северных крестовых походов.

И то, что поляки – единоверцы немцев, ровным счетом не имеет никакого значения – ведь именно с Польшей, а не с православной Русью прибалтийские рыцари вели наиболее жестокие и упорные войны-едва ли не более активно, чем с языческими литовскими племенами.

Захваченные территории открываются для широкого притока немецких колонистов, поляков сгоняют на самые неплодородные земли, превращают в рабов, или просто истребляют. Знать или уничтожают, или-весьма небольшую часть, активно онемечивают. То же, впрочем, касается и остальных уцелевших славянских аборигенов. Власти ордена заключают с дворянами и богатым бюргерством германских земель договоры на колонизацию вновь присоединенных территорий, те организуют их заселение, создают новые деревни и города, где становятся наследственными правителями и бургомистрами. (13,256)

Уже к XVIII веку максимум о прежних хозяевах земель между Бугом и Эльбой не напоминает почти ничего, кроме искаженных славянских названий городов. Хотя отдельные островки польского населения могли сохраниться и до новейшего времени, как сохранились, например, до второй половины XX века лужицкие сорбы и кашубы.

Точно так же, в конце концов, поделена и Литва. Жемайтия – Жмудь и западная часть Аукшайтии становятся орденскими землями, и их жителей ждет то же самое, что поляков, эстов, латышей, а до того – полабских славян и пруссов. В результате Тевтонский орден начинает граничить с Ливонским и последний довольно быстро становится его частью, как за несколько веков до того частью Ливонского стал орден меченосцев.

В то же время восток прежнего Литовского княжества и юг (Дзукия), присоединяются к Руси, там утверждается православие и власть сарайских царей.

В этих условиях Тевтонский орден всячески подчеркивает свою роль, как форпоста христианской цивилизации перед лицом мифической «татарской угрозы», при этом, разумеется, раздувая ее сверх меры. Он пользуется ею как аргументом в своих все учащающихся конфликтах с соседними государствами, со Священной Римской Империей, шведами и датчанами и, наконец, с папским престолом, который все больше начинает раздражать его слишком независимая позиция.

В связи с последним обстоятельством не исключено, что с какого-то момента вышеупомянутые государства начинают исподволь налаживать отношения с Монгольской Русью, видя в ней противовес наглеющим день ото дня балтийским крестоносцам.

Русское царство ведет частые войны на западном направлении, где вынуждено противостоять аппетитам Тевтонского ордена, чьи владения протянулись от Нарвы до Вислы. Впрочем, впоследствии, весьма возможно, на его месте возникло бы Прусское, или, скажем, Остзейское королевство. Это могло случиться после секуляризации ордена, последовавшей в эпоху Реформации, примерно в середине XVI века.

Но при любом развитии событий, идеологическим знаменем этого противоборства со стороны немцев становятся лозунги борьбы с «Татарией – Тартарией» и будто бы представляемой ей для Европы опасностью, и заодно-распространение католицизма. Действительными же целями, были бы, как и всегда в германской политике, вплоть до гитлеровских времен – захват огромных и богатых русских земель и превращение их жителей в рабов, как это уже проделано в бывшей Польше. Но на этот раз в лице Руси они имеют дело с противником, далеко превосходящим их по численности населения и ресурсам, имеющим прочный тыл (в отличие, кстати, от той же «нашей» Литвы, почти непрерывно конфликтовавшей с Московским княжеством и Золотой ордой, а позже-Крымским ханством). И добавим – государством крепким, монолитным и жестко централизованным, в противоположность Польше и Литве, то есть по первому слову царя-хана способным двинуть в бой армии числом в сотни тысяч человек.

Так что сторонникам продолжения «Дранг нах Остен» приходится поневоле умерить свои аппетиты, тем более, что, как уже говорилось, и их западные и северные соседи с подозрением смотрят на сильное и амбициозное государство со столицей в Мариенбурге.

Беспокойство, наряду с западом, доставляет и южное направление. После того, как в середине XV века османы уничтожают Восточную Римскую Империю, к тому моменту съежившуюся практически до размеров городской черты Константинополя, воины ислама довольно быстро выходят на границы Руси. Границы эти, кстати, могли протянуться далеко за Прут и Дунай, а в числе вассалов и подданных русских каганов могли попасть молдавские и валашские бояре и князья. Тут, вполне возможно, наблюдалась бы та же картина, что и в нашей истории – Европа, вернее, считающие себя ее авангардом тевтоны, с определенного момента пытается заручиться поддержкой Турции в борьбе против русско-татарского государства (так же как в реальности весьма плотные контакты завязывались между Турцией и Швецией).

Впрочем, в данной исторической виртуальности события могли развиваться таким образом, что уже с конца XIII – начала XIV веков Русь Чингизидов вполне могла развернуть экспансию в южном направлении, на Балканы. После ряда войн к православному ханству могли быть присоединены земли болгар, сербов, валахов, и наконец, очередной поход мог увенчаться падением Царьграда, мечта о котором тщетно терзала многие поколения русских царей и военачальников, толкая их, зачастую, на бессмысленные и губительные поступки (последним и завершающим из которых, во многом стало участие в Первой мировой войне).

Кроме конфликтов с немецкими орденами и османами, Руси вполне возможно, пришлось бы вступить в борьбу со шведами за Новгород – среди новгородского боярства могли найтись те, кто предпочел бы повиноваться шведским королям, а не татарским царям. Однако несомненно, такая борьба окончилась бы в пользу последних, и скандинавские вояки забывают дорогу на берега Финского залива и Ладоги.

Новгородские же земли, раньше или позже, окончательно входят в состав страны, которые ее жители по прежнему именуют Русью или Русской землей, а заграница-«Великой Монголией» или уже упоминавшимся топонимом «Татария». Правящая же династия могла получить в мировой историографии титул Великих Моголов – а почему бы и нет?

Удивительное, должно быть, зрелище представляла бы эта держава, где купцы из Новгорода и Твери свободно ездили бы в Бухару и Самарканд – и все это не выезжая из своей страны. Где при дворе монарха, среди сановников, рядом с русскими, были бы ее разноплеменные подданные-итальянцы, литовцы и словаки. И где если бы и уцелело до наших дней несколько летописей на монгольском, хранящихся как величайшая реликвия, то написаны они были бы кириллицей.

Да, в этой ветви истории русскими землями – и сейчас еще, быть может, правили бы потомки жестоких завоевателей, диких кочевников, повергших в прах Киевскую Русь, среди многочисленных титулов которых главным был бы ханский.

И мысль эта, вполне вероятно, выглядит не столь уж приятной для славянского сердца и ума.

Но не было бы истребительных походов ордынцев на русские земли, после которых оставались лишь трупы и пепел. И многочисленных нашествий крымцев чуть ли не до екатерининской эпохи. И русских рабынь на невольничьих рынках итальянских городов. И тысяч и тысяч русских рабов, вертевших весла турецких и генуэзских галер и трудившихся под бичами надсмотрщиков на полях Крыма, Анатолии и Хивы, создавая богатства для султанов и эмиров, потом превращавшееся в оружие, что несло смерть русским же людям. И рязанских и киевских полонянок, дети которых ходили в набеги на земли матерей. И многого другого, не менее неприятного и печального.

Великая Тверия

Картина, когда меньше чем за семьдесят лет (1462–1533 г.г.) Московское княжество увеличило свою территорию шестикратно – с 430 тысяч квадратных километров, до без малого трех миллионов, оказывает прямо-таки гипнотическое воздействие на историков, не говоря уже о простых людях.

(Причем, львиная доля этого роста пришлась на сорок два года правления Иоанна). Да и в предшествующие годы Москве сопутствовали немалые успехи –430 тысяч километров – это третья по величине территория в Европе, после Священной Римской Империи (все больше становившейся фикцией) и Франции.

И это тем более покажется удивительным, что, при ближайшем рассмотрении ситуации, мы увидим, что Московское княжество еще в XIV веке не имело никаких особых предпосылок для того, чтобы стать центром объединения русского северо-востока, и шире – всех русских земель.

Самым могущественным княжеством была Тверь, самым воинственным и боеспособным – пограничное Рязанское, признанным культурным и религиозным центром была Ростово-Суздальская земля, а по богатству и уровню развития никто не мог сравнится с Новгородом. А ведь была еще и Литва – об этом тоже не надо забывать…

«И почему Москве было царством быть? И кто то знал, что Москве государством слыть?» – так несколько высокопарно прокомментировал это обстоятельство кто-то из русских книжников уже века XVII.

Вслед за этим безвестным грамотеем, многие историки в разное время, тоже пытались задумываться об альтернативных путях развития русской государственности (или, если вернее – государственности русского народа).

В качестве гипотетических центров объединения назывались Новгород (Герцен), Смоленск, Литва, Польша, Волжская Болгария, Галицкая земля и наконец – Тверь. О последней альтернативе мы и поговорим.

При этом, что любопытно, господствующая точка зрения такова, что в этом случае никаких серьезных изменений не произошло бы.

Так, А. Буровский, анализируя различные исторические альтернативы, обнаруживает и такую: «Сложение в XIV–XV веках на северо-востоке централизованного государства, но с центром не в Москве, а в Твери, Калуге или Боровске».

Оценивая его перспективы, Буровский, профессор-историк, обычно более чем вольно обращающийся с историей, заявляет, что «Этот вариант совершенно не отличается от того, который реализовался…Различие только в названии государства и его столицы…Жили бы мы в Тверии…»(281) – точной копии нелюбимой им Московии. «Разница?» – риторически вопрошает он.

Так ли все однозначно?

Для начала рассмотрим вопрос – когда и как это могло произойти?

Историческая развилка имела бы место, самое позднее, в первое десятилетие XIII веке. Во всяком случае – не позже 1328 года, когда Иван Калита окончательно стал первым среди русских князей, закрепив за собой ярлык Великого князя Владимирского.

Он чаще прочих князей ездил в Орду с дарами, всячески угождал ханам, снискав себе там немало сторонников. Наконец, ему было передано право сбора дани. Кроме того князь получил возможность давления на соперников – князей с помощью этого права.

Но куда более важным было то, что в течении более чем 40 лет Московское княжество было избавлено от крупных татарских нашествий.

Этому, впрочем, способствовало и то, что в Золотой орде начался период почти непрерывных междоусобиц. «Татарам» стало просто не до крупных походов против своих вассалов.

Предположим, что по ряду причин Ивану Калите не удается заручиться именно в тот момент поддержкой ордынских владык.

Позже это уже не имеет значения – в Орде начинается период долголетней смуты, и Сарай не имеет возможности активно вмешиваться в русские дела.

И в этих условиях, стремление тверских князей действовать не столько хитрость, дипломатией и «смиренной мудростью», сколько силой оружия, вполне могло оказаться более эффективным.

Кроме того, Тверь защищена еще, до некоторой степени, и расстояниями.

Какую бы политику она начала проводить.

Вот как комментирует ситуацию на Северо-Востоке Руси историк начала XX века Георгий Федотов в своем знаковом эссе «Россия и свобода»

Есть одна область средневековой Руси, где влияние татарства ощущается сильнее, – сперва почти точка на карте, потом все расплывающееся пятно, которое за два столетия покрывает всю Восточную Русь. Это Москва, «собирательница» земли русской. Обязанная своим возвышением прежде всего татарофильской и предательской политике своих первых князей, Москва, благодаря ей, обеспечивает мир и безопасность своей территории, привлекает этим рабочее население и переманивает к себе митрополитов. Благословление Церкви, теперь национализирующейся, освящает успехи сомнительной дипломатии. Митрополиты, из русских людей и подданных московского князя, начинают отожествлять свое служение с интересами московской политики. Церковь еще стоит над государством, она ведет государство в лице митрополита Алексия (наш Ришелье), управляя им. Национальное освобождение уже не за горами. Чтобы ускорить его, готовы с легким сердцем жертвовать элементарной справедливостью и завещанными из древности основами христианского общежития. Захваты территорий, вероломные аресты князей-соперников совершаются при поддержке церковных угроз и интердиктов. В самой московской земле вводятся татарские порядки в управлении, суде, сборе дани.»

Простим либерального историка «Серебряного века» полагавшего видимо что «зачистка» Лангедока задолго до эпохи Калиты или Бургундии – двумя веками позже чем то существенно отличались от политики московских князей, да и вообще – вряд ли данные «политтехнологии» были чем-то необычным для тогдашней Руси. Скорее, как уже говорилось, вопрос стоял о том – кто их будет применять?

Однако, было бы одно весьма важное отличие – Тверь имела бы относительно неплохие отношения с Литвой. Конечно, в данной варианте истории, когда Великое княжество Тверское стало бы соперником Литвы в борьбе за русские земли, эти отношения были бы куда хуже, чем в реальности, когда Тверь поддерживалась Вильно как противовес Москве. Но все же не столь напряженными, как с Московским княжеством.

Итак, примерно до XV века развитие событий не очень отличалось бы от реально сбывшегося – разве что, быть может, было бы несколько меньше крови.

Но потом, когда Тверь окончательно становится господствующей силой на Руси, ситуация начинает развиваться в ином направлении.

И главное отличие – после ликвидации ордынской зависимости, объединения под великокняжеской властью владимирских и суздальских земель, и подчинения Московского княжества, основным направлением для Тверии – на первом этапе во всяком случае, стало бы не западное или южное, и даже не восточное направления, а северное. А именно – подчинение «Господина Великого Новгорода».

В самом деле – борьба с Великим княжеством Литовским требует большого напряжения сил и средств. Завоевание Рязани не сулит особых выгод, а княжество это – тоже достаточно сильное и воинственное.

На юге, степях за Тулой и Серпуховым – в Диком Поле господствует конница крымских и ногайских ханов.

А вот подчинение новгородских земель обойдется куда меньшей кровью, суля при этом огромные богатства.

И в самом деле – выгоды от подобной экспансии просто не поддаются исчислению.

Во первых – вся торговля русских земель с Западной Европой, и транзитная торговля с другими странами, оказывается в руках тверских государей.

Во вторых, в этом случае в состав Великой Тверии войдут северные территории Новгородской республики, с их пушниной и серебром.

И сделать это будет, отметим, достаточно легко – провинциальные земли Новгородской республики не слишком лояльны к метрополии – Псков только и ждет случая, чтобы отделиться, другие территории периодически восстают против наместников. Таким образом, ждать, что в случае осады и взятия Новгорода в провинции соберется ополчение – как в Московском государстве в Смуту 1603–1612 г.г., и двинется изгонять захватчиков, не приходиться.

В нашей истории, именно эти факторы помогли Ивану III покорить Великий Новгород, когда ни одно восстание «гордостью вознесшихся» новгородцев не было поддержано другими частями республики, а Псков активно помогал московскому государю. К тому же Новгород весьма зависим от поставок хлеба с «низовых» русских земель, контролируемого как раз Тверью.

Имея более-менее надежный тыл – в лице относительно дружественной Литвы, Тверь осуществляет завоевание Новгорода уже в начале XV века.

Более раннее присоединение Новгорода имело бы два весьма важных последствия.

Во первых – русское государство получает непосредственный выход к Балтике, и возможность установления тесных отношений с западной Европой на несколько столетий раньше, нежели в реальности.

Тем более, что есть основания думать, что тверские государи не стали бы уничтожать потенциал Великого Новгорода, не стали бы разорять его купечество, и изгонять оттуда иностранцев – как это сделал Иоанн III, совершив крупнейшую, и по большому счету – единственную ошибку своего царствования.

Во вторых, что не менее важно – русские начали бы проникновение за «Камень» (Урал) намного раньше, нежели в нашей реальности. Правда, это был бы другой путь – северный: напомним, что в сферу влияния Новгородской республики входили территории за Уралом до Оби.

И русские городки и остроги возникают в северной Сибири уже в XV веке.

К 80 г.г. XVI века – годы, когда Ермак начал свои походы, землепроходцы доходят уже до Енисея и даже дальше. На побережье Ледовитого океана и по течению рек, возникают все новые города – соперники легендарной Мангазеи.

Сибирские меха, дававшие четвертую часть доходов московской казны, оказываются в казне тверской, пусть и не в таких объемах, но заметно раньше.

И это в течении долгого времени – без особой борьбы с Сибирским ханством, более того – практически не входя с ним в соприкосновение.

У зауральских татар слишком мало сил, чтобы снаряжать серьезные карательные экспедиции в северную тайгу. Конечно, время от времени стычки происходят, но все остается на уровне обычных пограничных конфликтов.

Окончательно подчинив себе все русские княжества, Русь-Тверия со временем побеждает Казанское и Астраханское ханства. Может быть, несколько позже, а может быть, чуть раньше.

Для удобства будем считать, что это произошло тогда же, когда и в реальности – в середине 50-х годов XVI века.

Это, наряду с уже имеющимися позициями на севере Сибири, позволяет быстро разгромить и Сибирское ханство.

Таким образом, к концу XVI века положение русского государства (вернее, русского государства северо-востока), геополитически – как модно сейчас выражаться, заметно лучше, нежели Руси Московской на тот же момент.

Потенциал Новгорода не уничтожен, что способствует более высокому уровню развития культуры и торговли, поволжские ханства покорены, Сибирь – уже более ста лет входит в сферу влияния Твери, и существует беспрепятственный доступ к рудным богатствам Урала и бескрайним землям до самого Тихого океана.

Конечно, остаются проблемы – те же, что и в реальности.

Крымчаки по прежнему атакуют южные границы Великого княжества Тверского, которое все чаще называют просто – Русь. Правда, чтобы взять столицу его, им нужно пройти куда большее расстояние, так что и в этом смысле положение нашего государства куда благоприятнее.

Остается и проблема взаимоотношений с Западной Русью, вернее – с Великим княжеством Литовским.

Раньше или позже, при провозглашении идеи «Тверь – третий Рим» или без оного, но тверские князья и их интеллектуальное окружение выдвигают идею объединения под своей властью всех земель погибшей Киевской Руси.

При этом надо иметь ввиду что, вполне возможно, из-за изменения персоналий на литовском троне – во всяком случае, именно князь Ягайло на свет бы уж точно не появился (или появился бы князь с этим же именем, но то был бы совершенно другой человек), уния между Великим княжеством Литовским и Польшей могла и не состоятся.

И тогда литовские князья и племена неизбежно приняли бы православие и, следовательно, к началу XV века оформились бы два больших государства – православных и претендующих на господство над всей Русью.

В этом случае не исключено даже, что унию польско-литовскую, заменила бы уния литовско-тверская.

Но вопрос этот достаточно сложный, и поэтому, будем считать, что Литва так же как в нашей истории окатоличилась, став вассалом Кракова, что породило конфликт между конфессиями, позднее переходящий в этнический.

А значит, продолжается и усиливается отъезд из Литвы православной знати.

А ведь именно выходцам из литовских земель во многом способствовали развитию Московской Руси, и ныне способствуют развитию Твери.

Такое положение, сопровождаемое вялотекущими пограничными конфликтами, в ходе которых к Твери переходят смоленские и северские земли, сохраняется весь XVI век.

Остается еще проблема Ливонии. К концу того же, XVI века Ливонский орден окончательно впадает в ничтожество, и вопрос уже стоит не о его дальнейшем существовании, а о том – кто завоюет его земли?

Претензии на них высказали бы как минимум три держав, кроме русского государства – Польско-Литовская федерация, Швеция и Дания.

В разразившейся Ливонской войне, Тверь могла достичь заметно больших успехов, нежели Русь Иоанна Грозного, терзаемая не столько внешним врагом, сколько собственным государем. К тому же при вменяемом монархе на русском троне, возможен был и компромисс на основе раздела спорных территорий – предлагавшийся литовцами и поляками Ивану Грозному и в реальности. Так что, по крайней мере, часть орденских земель могла стать русскими.

Таким образом, уже к началу XVII века мы имеем вместо московской Руси, переживающей Смуту, государство заметно более сильное, крепкое, территориально обширное. И, что не менее важно – более развитое – как в гражданской области, так и в сфере чисто прикладных достижений цивилизации (за счет более тесных связей с Европой – благодаря не разоренному Новгороду).

Подведем промежуточный итог, прежде чем закончить главу.

Возможно, (и даже скорее всего) стань Тверь столицей, дальнейший путь развития России принципиально был бы тем же самым, что и в реальности. Войны с Литвой, Польшей, Швецией, Крымским ханством, Турцией, продвижение по Сибири к Тихому океану и Америке и на запад – к Дунаю и Карпатам.

Но на этом пути не было бы ни кошмара правления Иоанна Грозного, ни Смуты, им порожденной, ни Петра I с его сумасшедшими реформами.

Зато вполне могли быть и корабли под русским знаменем на Балтике – уже в XV веке, и такое же знамя над древним Киевом – в XVI веке, и первый русский университет – в начале XVII века.

И – как знать – штаб-квартира ООН в Твери – крупнейшем мегаполисе мира – в веке XXI.

Русь Литовская

Литовские племена упоминаются впервые в русских летописях, относящихся к XII веку. Примерно в то же время другое, близкородственное литовцам племя-пруссы, доставляет немало неприятностей польским княжествам. Хроники описывают их как свирепых язычников. В итоге, для защиты от их набегов, король Конрад Мазовецкий приглашает Тевтонский Орден (его наследники еще не раз пожалеют о столь опрометчивом решении).

А до тех пор о балтах практически нет подробных упоминаний – ни у римских историков, ни у средневековых хронистов, скрупулезно описывавших мифическое царство пресвитера Иоанна и земли собакоголовых, одноногих и одноглазых людей.

Первым правителем единой Литвы, был князь (кунигас) Миндаугас, он же Миндовг, современник Александра Невского. Впервые всерьез о нем заговорили, когда под Шауляем им была наголову разбита армия ордена меченосцев – поражение, от которого этот орден так и не оправился.

В период монгольского нашествия, в 1238 году, литовцы на короткое время захватили часть смоленской земли, но были быстро отогнаны.

Но одновременно, князь Миндовг заключает союз с Александром Невским с целью совместного похода против Ливонского ордена. Лишь смерть князя от рук заговорщиков помешала этим планам.

Литва рассыпается на уделы, потом вновь собирается кунигасом Трайденом, далее вновь впадает в междоусобицу, затем опять объединяется под рукой нового кунигаса – Витеня…

Казалось бы – какое значение могла иметь эта маленькая языческая страна – последний островок многобожия на пространстве от Оки до Ирландии, этот, своего рода географическо-религиозный курьез?

Что с того что литовцы – упорные и сильные воины, не страшащиеся ни монголов, ни немцев? Что с того, что литовские пущи и болота почти непроходимы для войска? И пруссы и венеды были не менее сильны и воинственны, и леса в их землях были столь же непроходимы-а где они теперь?

Суждено Литве быть уничтоженной рыцарями Пруссии или Ливонии, станет ли она вассалом Польши, примет ли православие вместе с формальной зависимостью от какого – то из русских княжеств? Все равно никакого влияния на судьбы мира ей не оказать…

Такой, (или примерно такой), должна была видеться ее дальнейшая судьба беспристрастному современнику. И тем удивительнее то, как эта судьба вдруг переменилась.

…После того, как под ударами степняков рухнула в прах и пепел Русь, именно Литва первой начала собирать ее осколки. «Первой ласточкой» стало освобождение Витенем от крестоносцев в 1307 году Полоцка и последовавшее присоединение нынешнего северо-запада Белоруссии, с городом Новогрудком (Черной Руси по тогдашней терминологии). Но истинное могущество приходит к Литве при Гедеминасе, преемнике Витеня. Минское, Лукомское, Друцкое, древнее Турово-Пинское княжество становятся частью Великого княжества Литовского. Гедеминас вступает в борьбу за обладание Галицким и Волынским княжествами, но тут кунигасу приходится столкнуться с растущими аппетитами поляков и венгров. Следует череда незначительных войн, закончившаяся переходом под власть Литвы только волынских земель. Галицию поделили между собой Польша и Венгрия. Зато, без особых усилий удается присоединить киевские земли. Князь киевский Станислав безоговорочно признает себя вассалом Гедиминаса. Далее приходит черед Черниговского княжества. При этом Гедеминас – не просто завоеватель, более того, присоединение княжеств происходит чаще без применения силы, и прежние династии сохраняют вое положение. Он покровительствует православной церкви, не покушается на законы и обычаи своих новых русских подданных. Он позволяет свободно торговать в своих владениях ганзейским купцам, привлекает иноземных архитекторов и ремесленников.(116,311)

Именно в его правление христианство начинает распространяться среди литовских племен. Прежде всего этот процесс касается знати. Основная масса жителей собственно Литвы продолжает придерживаться языческих верований. Гедиминас тоже остается язычником, но тем не менее, как уже говорилось, достаточно благосклонно относится к христианам.

Русские князья сохраняют при нем свои привилегии, занимая высокие должности при его дворе.

Так, в переговорах с Новгородом, участвует князь Полоцкий и Минский Святослав. И именно Гедеминас впервые назвал себя королем литовским и русским, таким образом заявив миру о великодержавных претензиях Литвы.

Уже сын Гедиминаса и отец Ягайло – Ольгерд, становится христианином, и даже принял перед смертью монашество, по обычаю русских князей. Правда, в летописях можно встретить указания, что несмотря на столь благочестивую кончину Ольгерд несколько раз отрекался от христианства, однако не вполне ясно, что именно под этим подразумевалось: возвращение к язычеству с соблюдением всех формальностей, то ли просто не слишком христианское поведение.

Витовт – двоюродный брат Ягайло крестился по меньшей мере трижды, при этом переходя из католичества в православие и наоборот.

О вероисповедании самого Ягайло до принятия католицизма твердо сказать ничего нельзя. По меткому выражению В. Чивилихина он был «не то язычником, не то крещенным язычником».(76,231)

Всего за полстолетия, маленькое языческое государство превратилось в могущественную державу, простирающуюся от Балтийского до Черного моря, и от Волыни до Курска.

У литовцев были сильные союзники на северо-востоке Руси – это, прежде всего тверские князья. И не менее сильные противники – князья московские.

На примере взаимоотношений между этими двумя странами мы видим картину, что не раз уже бывало в истории.

На руинах прежней великой державы после многих перипетий возникает два сильнейших государства, соперничающих за право стать ее преемниками и собрать вокруг себя ее обломки.

Одно – полуварварское (в данном случае полутатарское), другое – хотя и управляемое иной по крови и происхождению династией, но сохранившее заметно больше элементов культуры и социальной структуры Киевской Руси.

Так или иначе, но решительная схватка между ними, за право завершить объединение русских земель казалась неизбежной, причем на стороне Литвы был заметный перевес в материальных и людских ресурсах.

Однако события неожиданно пошли в совсем ином направлении.

В 1385 году состоялось бракосочетание великого князя литовского и русского Ягайло и польской королевы Ядвиги. Вместе с ее рукой великий князь получал польский трон. Главным условием было принятие Ягайлой католичества.

Свернув с предначертанного судьбой (простите, читатель, за излишне, быть может, высокопарный слог), и предпочтя Запад – Востоку, он предопределил судьбу своей страны, и ее деградацию и крах.

Конечно, «русская», или, если угодно, православная партия в правящем классе Великого княжества Литовского, отнюдь не исчезла после Кревской унии.

Возглавил ее князь Витовт Кейстутьевич, ставший фактически полновластным правителем Литвы, пусть и связанным с Ягайло вассальной зависимостью, а с 1392 года – и официально провозглашенный великим князем.

Он активно добивался дарования ему королевского титула, выдал дочь замуж за великого князя Московского, проводил политику, направленную, фактически на подчинение Золотой Орды. Однако, своих целей он не достиг. Но и после его смерти в 1430 году борьба сторонников западной и восточной ориентации не прекратилась. Последние отголоски этой борьбы приходятся на XVI век, когда, после прекращения династии Ягеллонов, на престол Речи Посполитой была выдвинута кандидатура сперва Ивана Грозного, а затем его сына Федора.

Есть сведения, что то же самое намеревался сделать и Лжедемитрий I, возможно – по согласованию со своими литовскими православными покровителями.

Но с течением времени литовская, да и русская знать постепенно принимала католичество, полонизировалась, став для населения чужой сначала по религии, а затем и по крови и духу.

И, в итоге, даже формально сохранившись, Великое княжество Литовское и Русское фактически исчезло, став обычной провинцией Речи Посполитой, и полностью разделило ее незавидную судьбу.

Могло ли произойти по иному? Несомненно.

Итак, предположим, что Великое Княжество Литовское все-таки сделало свой выбор в пользу не Запада, а Востока.

Подобный поворот мог произойти по меньшей мере дважды. Первый раз – в начале 80-х г.г. XIV века, когда выдвигались предложения связать узами династического брака Ягайло и одну из дочерей Дмитрия Донского.(13,319)

Второй – в первые десятилетия XV века, в том случае, если бы Витовт решился на откровенный разрыв с двоюродным братом, и провозгласил себя полностью независимым русско-литовским государем.

Кроме того, вполне могло завершиться успехом восстание преемника Витовта-князя Свидригайла – самого младшего из сыновей Ольгерда. Ему удалось повести за собой всех недовольных неравенством с католической шляхтой представителей русской знати и городов и на какое-то время овладеть большей частью Великого Княжества Литовского, а у его противника – Сигизмунда Кейстутьевича осталась только Жемайтия, Аукшайтия и прилегающая к ней Черная Русь (район Новогрудка). Однако он был разбит поляками, и умер в 1454 году всего лишь князем Волынским.

В случае его удачи вполне могло возникнуть Великое Княжество Русское, со столицей в Киеве или Полоцке, в перспективе способное подчинить себе восточного соседа, или образовать с ним унию.

Наиболее благоприятной – и наименее вероятной, из всех трех представляется первая возможность, когда объединение происходит под началом Ягайло. Хотя, как известно, Ягайло не раз воевал с Московским княжеством, но история знает немало примеров, когда вчерашние противники на поле боя быстро становились добрыми друзьями и союзниками.

При этом, согласно договору и завещанию, сыновья Дмитрия Донского, и их потомки становились фактическими вассалами Литвы.

В 1399 году русско-литовское войско под предводительством Витовта, усиленное полками Московского княжества и других земель северо-восточной Руси, разбивает Тохтамыша в битве при Ворскле. В результате на несколько десятков лет раньше начинается распад Золотой Орды. Отныне угроза разорительных походов ханских войск больше не нависает над русскими землями, хотя и продолжаются мелкие набеги. Эта победа еще более укрепляет авторитет литовских государей, способствуя дальнейшему объединению под их властью всей Руси.

Долгое время, будучи формально едины, Литва и Московская Русь реально продолжают отдельное существование.

Если в западных землях действует «Русская правда», то в восточных – княжьи грамоты и законы.

Точно так же знать западных русских земель обладает большей свободой в отношениях с великокняжеским престолом.

В дальнейшем потомство Ягайло дает начало династии верховных государей всех русских земель, в то время, как сыновья и внуки Дмитрия Донского по мужской линии сохраняют за собой лишь титул великих князей Московских, и становятся обычными вассалами Гедиминовичей.

От рассмотрения третьего варианта автор решил отказаться, в силу сложности прогноза развития событий в этом случае, а посему перейдем ко второму.

Надо сказать, автор вовсе не считает Витовта образцом добродетели. Во всяком случае ему трудно понять человека, который во имя личной мести привел на родную землю смертельного врага – немецких рыцарей, обещая стать их вассалом, и отдав на растерзание жмудские земли. Но ведь не был святым и Ягайло – убийца родного дяди.

Борис Великий

Человек, о котором пойдет речь, и с именем которого связана почти не изученная альтернатива отечественной истории, службу свою начав рядовым дворянином, благодаря удачному стечению обстоятельств, и не в меньшей степени – своим личным качествам, возвысился сначала до фактического правителя государства, а затем – стал царем. Для тогдашней Руси, с ее прямо скажем, фанатичным следованием традиции, «отчине и пошлине», карьера его была более чем фантастической. И тем несправедливей выглядит постигшая его судьба…

Был ли он плохим правителем? Нет, скорее напротив. Почти все принятые им решения шли на пользу государству. Он вел успешные войны, он исправлял, в меру сил и небезуспешно все то зло, что было совершено его ужасным предшественником.

При нем было введено патриаршество, и русская епархия окончательно стала самостоятельной церковью.

Наконец, именно он первый ясно осознал необходимость модернизации русского государства, с привлечением зарубежного опыта. Есть сведения, что он обдумывал возможность учреждения в Москве университета.

Даже Карамзин, холодно относившийся к нему, тем не менее вынужден отдать ему должное, правда, оговариваясь, что он был бы наилучшим государем, если бы родился на троне.

Речь идет, как думается, уже все догадались, о Борисе Годунове.

Для начала – биография этого человека вкратце.

По легенде, Годуновы происходили от татарского князя Чета, приехавшего на Русь во времена Ивана Калиты. Эта легенда занесена в летописи начала XVII века. По государеву родословцу 1555 года Годуновы ведут своё происхождение от Дмитрия Зёрна. Предки Годунова были боярами при московском дворе. Борис Годунов родился в 1552 году. Его отец, Фёдор Иванович Годунов по прозвищу Кривой, был помещиком средней руки.

Сам Борис выдвинулся благодаря дяде – опричнику. Выдвижение Бориса Годунова начинается в 1570-х годах. В 1570-м он стал опричником, а в 1571-м был дружкой на свадьбе царя с Марфой Собакиной. В том же году Борис сам женился на Марии Григорьевне Скуратовой-Бельской, дочери Малюты Скуратова. В 1578 году Борис Годунов становится кравчим. Еще через два года после женитьбы своего второго сына Фёдора на сестре Годунова Ирине Иван Грозный пожаловал Бориса званием боярина. Годуновы медленно, но верно поднимались по иерархической лестнице: в конце 1570-х – начале 1580-х гг. они выиграли сразу несколько местнических дел, обретая довольно прочное положение среди московской знати.

Годунов был умён и осторожен, стараясь до поры до времени держаться в тени. В последний год жизни царя Борис Годунов обрёл большое влияние при дворе. Вместе с Богданом Бельским он стал одним из приближенных Ивана Грозного. Именно Годунов и Бельский находились рядом с царём в последние минуты его жизни, они же с крыльца объявили народу о смерти государя.

Тут сделаем небольшое отступление и подумаем – к чему пришла держава на тот момент.

Ситуация была далека как от восторгов иных чрезмерных почитателей Иоанна грозного, так и от того беспросветного мрака, какой пытаются продемонстрировать его критики.

Да, русская культура была, наверное, беднее западноевропейской, и выглядела менее броской на фоне ее. Но, надо твердо сказать – Россия если и отстает, то не намного, и лишь по отдельным направлениям.

Тот же Буровский пишет о том, что общество в Московии было весьма примитивно – «…вели образ жизни первобытных общинников… Жили в избах, протопленных по черному, со всем набором первобытных обычаев. С колдунами, с ворожеями с кикиморой…и домовым; с битьем жены … и порками взрослых сыновей; с похабными свадебными песнями…и гнусным пьянством». *

Но то, что аналогичный образ жизни вело и девяносто процентов жителей Европы, думается, доказывать не надо. Конечно, Московское государство не было «республикой философов», как к примеру Флоренция. Но если вспомнить печальную судьбу Флоренции, то сожалеть об этом, возможно, и не надо. Не будем забывать – старомосковское средневековье, это суровый и небогатый мир, где само выживание требовало тяжелого труда. В прошлом Москвы был кровавый хаос усобиц и братоубийственных войн, века удельной немощи, непрерывной угрозы и унизительной зависимости от Орды.

Если помнить об этом – то и правление Ивана Грозного и его результаты видятся в ином свете.

Несмотря на проигранную Ливонскую войну, тяжелейшую обстановку в стране, на уничтожение крупнейших военачальников и государственных деятелей, на разорение экономики, итоги были в общем, не такими страшными. Конечно, Россия окончательно потеряла Ливонию, на завоевание которой ушло столько сил, лишилась почти всего балтийского побережья, за исключением участка, прилегающего к устью Невы. Но граница с Великим княжеством Литовским осталась практически прежней – все, чего сумел добиться один из самых удачливых королей Речи Посполитой – Стефан Баторий, это присоединить маленький и бедный Велижский уезд. Однако собственно последствия войны были далеко не главной бедой.

За двадцать с небольшим лет население Московской Руси сократилось почти на четверть. По ряду уездов количество крестьянских дворов сократилось на 90 %. В целом – на треть. Произошел развал торговли, ремесел, большая часть городов была разорена дотла. Например, в городе Гдов осталось чуть больше дюжины посадских дворов. Даже в Москве население сократилось втрое. К концу правления Иоанна страна выглядела так, как будто «она потерпела сокрушительное поражение от неприятельской армии… на ее территории велись боевые действия, а потом ее долго грабила и вывозила все что можно оккупационная армия»(б.355).. Добавим так же, что именно в правление Иоанна был дан мощный толчок оформлению крепостного права на Руси – половина прежде свободных крестьян стала холопами. Под конец жизни царь Иоанн, видимо, в состоянии временного просветления, осознавал всю глубину катастрофы, в которую он вверг Русь.

Царский патерик – потрясающий по своей силе саморазоблачения документ. «Духом растлен, умом скотен», «руки осквернил кровию людскою и граблением злата», «чресла – грехом несказуемым». В этом поминальнике рядом с тремя безымянными монахами, затравленными медведями, стоят двенадцать тысяч безымянных новгородцев, убитых во время достопамятного похода.

Осознать, насколько страшно и непоправимо то, что ты совершил – можно ли представить худшее наказание для облеченного властью?

Но главные беды миновали, а следом умер и царь Иоанн.

Место его занял его средний сын Федор Иоаннович – женатый на сестре одного из приближенных своего отца – Бориса Годунова.

Новый царь был малоспособен управлять страной поэтому был создан регентский совет из пяти человек: Бориса Годунова, Богдана Бельского, Н.Р. Юрьева (Романова), И.Ф. Мстиславского и И.П. Шуйского.

31 мая 1584 года в день коронации царя Борис Годунов был осыпан милостями: он получил чин конюшего, звание ближнего великого боярина и наместника Казанского и Астраханского царств. Однако это отнюдь не означало того, что Годунов обладает единоличной властью – при дворе шла упорная борьба боярских группировок Годуновых, Романовых, Шуйских, Мстиславских. В 1584 году был обвинен в измене и сослан Б.Бельский; в следующем году скончался Никита Юрьев, а престарелый князь Мстиславский был насильственно пострижен в монахи. Впоследствии подвергся опале и герой обороны Пскова И.П. Шуйский. Фактически с 1585 года, 13 из 14 лет правления Фёдора Иоанновича, Россией правил Борис Годунов.

Тут нельзя не вспомнить историю гибели младшего сына Грозного – малолетнего Димитрия Иоанновича, которую традиционно связывают с именем нашего героя. 15 мая 1591 царевич при невыясненных обстоятельствах погиб в удельном городе Угличе. Официальное расследование проводил боярин Василий Шуйский.

Летопись времён Романовых обвиняет в убийстве Бориса Годунова, ведь Дмитрий был прямым наследником престола и мешал Борису в продвижении к нему. Исаак Масса (голландский купец, путешественник и дипломат. Посланник Генеральных штатов к Московскому государству немало способствовавший процветанию торговли между двумя странами и оставивший интересные мемуары). также пишет, что «твердо убежден в том, что Борис ускорил его смерть при содействии и по просьбе своей жены, желавшей скорее стать царицею, и многие московиты разделяли мое мнение».

Подозрение в убийстве царевича Димитрия, последнего сына Грозного, до сих пор лежит на Борисе Годунове.

Здесь не время и не место приводить все аргументы против этой версии, поэтому автор укажет только на одно обстоятельство.

Вряд ли такой искусный интриган как Годунов, прошедший великолепную школу при дворе Иоанна Грозного, действовал бы столь грубым способом, как нож. Пожелай он смерти царевича – и тот просто умер бы от неизвестной болезни. Впрочем, это вовсе не значит, что к смерти Димитрия никто не приложил рук. Возможно, устраняя царевича, стремились убить двух зайцев – ликвидировать наследника больного и бездетного Федора, и скомпрометировать Годунова, как одного из вероятных претендентов на престол. Не зря же имя царского шурина всплыло сразу после гибели Димитрия, когда разъяренная (или кем-то ловко науськанная толпа) принялась громить дворы воспитателей царевича. Невольно на ум приходит фигура Василия Шуйского – будущего «царя Васьки», ловкого интригана и заговорщика, позже организовавшего свержение Лжедемитрия, и «выбравшего» самого себя на царствие.

Но пока вернемся в век XVI.

Деятельность правления Годунова была нацелена на всестороннее укрепление государственности. Благодаря его стараниям, в 1589 был избран первый русский патриарх, которым стал московский митрополит Иов. Учреждение патриаршества свидетельствовало о возросшем престиже России. Во внутренней политике правительства Годунова преобладали здравый смысл и расчётливость. Развернулось небывалое строительство городов, крепостных сооружений.

Борис Годунов покровительствовал талантливым строителям и архитекторам. С размахом осуществлялось церковное и городское строительство. По инициативе Годунова началось строительство крепостей в Диком поле – степной окраине Руси. В 1585 году была построена крепость Воронеж, в 1586 – Ливны. В 1592 году был восстановлен город Елец. На Донце в 1596 году был построен город Белгород. Для обеспечения безопасности водного пути от Казани до Астрахани строились города на Волге – Самара (1586), Царицын (1589), Саратов (1590). Началось заселение и освоение опустевших во время ига земель к югу от Рязани (территория нынешней Липецкой области). При нём в жизнь Москвы вошли неслыханные новшества, например, в Кремле был сооружён водопровод, по которому вода поднималась мощными насосами из Москвы-реки по подземелью на Конюшенный двор. Строились и новые крепостные укрепления. В 1584-91 годах под руководством зодчего Федора Савельева по прозвищу Конь[2] были возведены стены Белого города протяженностью 9 км (они опоясали район, заключенный внутри современного Бульварного кольца). Стены и 29 башен Белого города были сложены из известняка, обложены кирпичом и оштукатурены. В 1592 году на месте современного Садового кольца была построена еще одна линия укреплений, деревянно-земляная, прозванная за быстроту постройки «Скородомом».

В январе 1590 года, вскоре после того, как уния между Речью Посполитой и Швецией распалась, и более того – эти страны оказались в состоянии «холодной войны», Россия нанесла удар по северному соседу.

Русские полки заняли Ям, блокировали Копорье, и подступили к Нарве. Вылазка шведских войск была без труда отбита воеводой Дмитрием Хворостининым. Русским не удалось взять крепость штурмом, но шведский гарнизон был обескровлен, и повторная попытка могла принести успех.

Однако, Годунов проявил нерешительность, и затеял переговоры, надеясь убедить их капитулировать.

Шведы подписали перемирие, в соответствии с которым возвращали русским недавно захваченные ими земли между реками Наровой и устьем Невы, с городами Ивангородом и Копорьем. Однако Нарва осталась под властью шведской короны, и более того – в договоре не было оговорено право русских создавать свои морские гавани на отвоеванных землях.

Тем не менее, это была победа, особенно на фоне еще памятного поражения в Ливонской войне. Но это была победа наполовину, что незамедлительно поставят правителю в вину. Годунова даже, по въевшейся со времен Ивана Грозного привычке, обвинят в измене: шведов не разбили – де потому, что «Борис им норовил».

Немного отступая от темы, скажем, что упорное и не вполне объяснимое стремление к обладанию этим, в общем не столь уж важным и удобным портом, не раз играло злую шутку с русскими военными. Так, сто десять лет спустя Петр, сосредоточив армию под стенами Нарвы, обрек ее на поражение.

Шведы, надеясь на реванш, заключили негласный договор с крымским ханом, рассчитывая навязать Русскому государству войну на два фронта.

В то время, как король Юхан начал мобилизацию, хан Казы-Гирей собрал армию еда ли не в сто тысяч человек. В ней, помимо крымцев шли всадники из Малой Ногайской Орды, пехота янычар – одни из лучших на тот момент солдат, и осадная артиллерия.

Летом 1591 года эта армия начинает наступление на Москву, но неожиданно, после суточного боя, стремительно откатывается прочь.

Хваленое турецко-татарское войско бежало, охваченное паникой.

Путь отступления, перешедшего в беспорядочное бегство, был усеян брошенным имуществом, а сам Казы-Гирей вернулся в Бахчисарай под покровом ночи, в простой телеге.

Начавшееся наступление шведов тоже потерпело поражение. Армия фельдмаршала Флеминга безуспешно осаждала маленькую крепость Гдов, не решаясь выдвинуться вглубь территории России, ограничиваясь набегами рейтаров.

Война перешла в мелкие стычки, длившиеся еще год, после чего начались мирные переговоры. В мае 1595 году был подписан Тявзинский мир, по которому Русскому государству возвращалась приладожская крепость Корела с прилегающим уездом, а так же закреплялись все отвоеванные ранее земли на побережье Финского залива.

Историки уже привычно указывают, что заслуги Годунова в вышеперечисленных военных победах минимальны. Однако тот факт, что он стоял во главе государства, успешно отразившего вторжение двух сильнейших на тот момент в военном отношении держав, говорит сам за себя.

К тому же Польша и Швеция, недавно грозившие Москве союзом своим под одним королем, теперь находились в открытой и ожесточенной вражде; шведы отказались повиноваться Сигизмунду Вазе и провозгласили королем своим дядю его Карла, что разумеется Сигизмунду не понравилось.

Оба государства, и Швеция и Польша, вследствие этого начали искать союза с Русью. Годунов стремился облегчить положение посадских людей. По его решению торговцы и ремесленники, проживавшие в «белых» слободах (частновладельческих, плативших подати крупным феодалам), были причислены к населению «черных» слобод (плативших налог – «тягло» – государству). При этом размер «тягла», взимавшегося со слободы в целом, был оставлен прежним, а доля отдельного горожанина в нем уменьшилась.

7 января 1598 года Фёдор Иоаннович умер, и мужская линия Московской ветви династии Рюриковичей пресеклась. 17 февраля 1598 года Земский собор избрал царем шурина Фёдора Бориса Годунова и принес ему присягу на верность. 1 сентября Борис венчался на царство. Близкое свойство перевесило дальнее родство возможных претендентов на трон. Не менее важным представлялся тот факт, что Годунов уже давно фактически правил страной от имени Федора, и не собирался выпускать власть из своих рук после его смерти. Казалось, все благоприятствовало новому царю.

Годунову удалось более-менее стабилизировать внутриполитическую обстановку, во всяком случае никто не ставит открыто под вопрос его право на трон.

Продолжается активное расширение русских владений на востоке; окончательно разбит и пленен Кучум, казачьи остроги и городки появились в устье Енисея.

В 1601 году, уже на излете эпохи Годунова, было заключено двадцатилетнее перемирие с Речью Посполитой.

Ради поощрения торговли с Европой Борис дает щедрые льготы немецким купцам, из числа переселенных при Иване Грозном из Ливонии. Он так же пытается с помощью Ганзы организовать морскую торговлю через Ивангород – увы, неудачно: шведы, обладавшие абсолютным господством на море, просто блокировали порт.

Царь проявлял заботу о распространении книгопечатанья, во многих городах создаются типографии.

Борис Годунов проявлял немалый интерес к достижениям западноевропейской цивилизации. При нем иноземцев в России было куда больше, чем прежде.

Годунов первым из русских правителей отправил русских дворян на учебу за границу (эти молодые люди, совершенно забытые в круговерти недалекой Смуты, так и не вернулись домой; один из них в конце концов стал англиканским священником). Есть сведения, что он обдумывал вопрос об организации в Москве университета.

Наконец, он предполагает выдать свою старшую дочь за иностранного принца, таким образом рассчитывая стать на равных с европейскими государями.

Тут правда повезло не слишком.

Борис пригласил в Москву шведского принца Густава, племянника короля Карла: но Густав не захотел отказаться от протестантизма и был отослан в Углич. Нового жениха нашли в Дании: принц Юхан, брат «действующего» короля Христиана, согласился ехать в Москву, привлеченный мыслью стать зятем могущественного государя был принят в Москве с большим торжеством, однако умер от внезапно вспыхнувшей болезни (что надо сказать вызывает некоторые вопросы – ибо возобновление союза с Данией при отвергнутом принце Густаве вряд ли сильно вдохновляло Стокгольм… Да и лишний потенциальный преемник царя вряд ли порадовал например Шуйских).

Подлинной страстью Годунова стало строительство.

При нем русские мастера соорудили в Кремле водопровод с мощным насосом, чем могла похвастаться далеко не каждая европейская столица.

Возле Архангельского собора строятся обширные палаты для приказных ведомств, на месте сгоревших китайгородских торговых рядов – новые каменные лавки.

Под руководством знаменитого архитектора Федора Коня строятся укрепления Смоленска, Астрахани, усовершенствованы оборонительные сооружения Кремля.

По примеру Пскова, Борис устраивает в Москве и других городах богадельни. В Сибири в 1604 году был заложен город Томск.

Одним словом, под его властью страна, причем довольно быстро, возрождалась после кошмара правления Иоанна Безумного.

Но человек предполагает, а Бог (или судьба) располагает.

Беда Годунова была не в том, что он был плохим государем, и не в том, тем более, что был он, как написал Буровский, государем «незаконным». Просто слишком неудачно сложились обстоятельства.

Причина № 1, погубившая его, относилась к тем, с которыми, как говорит русская пословица «и царям не совладать».

Три подряд неурожайных года, с 1601 до 1604, привело к тому что по словам летописцев «сделался голод небывалый», ха которым последовали эпидемии.

Попытки царя ввести продажу хлеба по твердым ценам или конфисковать запасы у бояр и монастырей имели мало успеха – дешевое зерно становилось предметом спекуляций, магнаты прятали зерно, или откупались от царевых чиновников. (Случалось даже что монастыри силой оружия отбивали попытки забрать у них «хлебную казну»).

Страну наводнили шайки грабителей, предпочитавшие в голодные годы кормиться за счет других.

Немалую роль в них играли холопы (часто боевые) бояр и княжат, которых хозяева, когда кормить толпы военных и прочих слуг стало накладно, просто выгнали вон.

К ним примкнуло немало лишившихся хозяев и кормильцев холопов опальных бояр, которых к тому же царским указом было запрещено принимать на службу кому бы то ни было. Местом притяжения многих из этих шаек стала Северская Украина (нынешняя Черниговщина и часть Брянской, Орловской и Курской областей). Однако были проблемы и поближе – под самою Москвой объявилось настоящее холопское войско; возглавил которое бывший боевой холоп Шуйских Хлопко Косолап. Годунов выслал против них войско Ивана Басманова, который разбил холопов, но при этом погиб сам (монарх лишился одного из лучших полководцев).

Однако положения это не исправило – Северщина бурлила, голод не выпускал страну из когтей. И самое главное – цитируя знаменитый фильм в стране все больше распространялось мнение что «царь не настоящий» – оттого и все беды, обрушившиеся на Русь. Добавим давние слухи об убиении по приказу Бориса царевича Димитрия, и столь же давние слухи о его спасении – и вот вам вторая причина. Эта вторая причина, если пользоваться выражением Серго Орджоникидзе, имела имя, фамилию, и отчество.

Это Лжедемитрий I, он же Григорий Отрепьев.

История Лжедмитрия сама по себе достойна отдельного исследования.

Думается, очевидно, что никаким спасшимся царевичем, как предположили некоторые историки – модернисты, и «постмодернисты», он не был, и быть не мог. Точно так же не мог он быть марионеткой польского короля – польская государственность на тот момент переживала очередной кризис, и не до всяких сомнительных акций было Сигизмунду Вазе, под которым довольно таки ощутимо шатался трон.

Зато он вполне мог быть «агентом влияния» Ватикана, с его помощью планировавших если не насадить в России католицизм, то хотя бы привести православную церковь к унии с ним.

Он, наконец – и многое говорит за эту версию, мог являться выдвиженцем русской православной шляхты Великого Княжества Литовского, мечтавшей посадить его сперва на московский трон, а потом – добиться избрания королем Речи Посполитой. Ведь планы объединения трех славянских государств востока Европы под властью одного государя имели заметное распространение в этой среде.

Наконец, за ним могли стоять и определенные круги московского боярства, его руками намеревавшиеся свалить Годунова (что им и удалось). К слову сказать, в документах того времени прослеживается довольно таки тесная связь Григория Отрепьева (если принять за основу, что он и Лжедемитрий – одно и то же лицо), с боярами клана Романовых. Впрочем, одно не исключает другого и третьего… Вторгшееся войско Лжедемитрия 21 января 1605 года было разбито при Добрыничах после чего самозванец отступил в Путивль. Весы истории колебались – но 13 апреля 1605 года царь Борис неожиданно умер – выражаясь казенным языком милицейского протокола «в условиях неочевидности». Ряд историков предполагают что он был отравлен тайными сторонниками Дмитрия-самозванца из числа ближних бояр – возможно вездесущими Шуйскими. Однако эта гипотеза не слишком правдоподобна при ближайшем рассмотрении. *

На престол вступил его сын Федор.

Ободренный Лжедемитрий двинулся на Москву, где его уже ждали.

1 июня бояре Плещеев и Пушкин возмутили народ и свергли Федора. Вскоре в Москву прибыли перебежавшие на сторону самозванца князья Василий Голицын и Василий Масальский. Под их руководством был свергнут защитник династии патриарх Иов, а Федора Борисович и его мать, царица Марья были зверски убиты. (Ксения осталась в живых, побывала наложницей обоих Лжедемитриев, и закончила жизнь в монастыре).

Само собой, против Годунова сработало много объективных причин. Да, можно согласится что все висело на волоске. Да, все так. Но не будь всей этой истории со Лжедемитрием – как знать, может быть России удалось бы пережить эти несколько лет, не рухнув. Развилка могла быть самой незаметной – например В бою под Добрыничами убивают казачьего атамана Корелу – одного из «героев» наступающей Смуты – (он и так спасся чудом). А в отсутствие его воли и харизмы казаки разбегаются и Лжедмитрия 1 добивают без особого напряжения… *

Главное – чтобы смерть миновала Годунова. Скажем, не поразила неведовмая болезнь. Или – был вовремя раскрыт заговор, в результате которого царь и был отравлен.

Итак – начало XVII века. Страна медленно, но все же возрождается после голодных и неурожайных лет. У власти немолодой, но здравый умом Борис Годунов. У него есть законный наследник Федор Борисович – может не хватающий звезд с неба но вполне нормальный и здравомыслящий человек.

Дочь государя русского замужем за датским принцем – родичем короля.

России по прежнему принадлежат Смоленск, Новгород-Северская и Черниговская земли, Путивль. И граница с Речью Посполитой проходит всего в семидесяти – восьмидесяти километрах от Киева и совсем рядом с Полоцком.

Вполне вероятно, что, сталкиваясь с непрекращающимся народным сопротивлением, Борис Годунов отменил «урочные леты», восстановив – пусть и в ограниченном масштабе право крестьянского «выхода», так же как ограничил срок розыска беглых – скажем, пятью или десятью годами.

В этом его могло поддержать крупное и среднее боярство и церковь, хотя подобная мера вызвала бы заметное недовольство мелких дворян.

Борис I добивается – частью военным давлением, частью искусной дипломатией, свободы мореплавания в районе русского побережья Балтики.

При этом центром торговли первоначально становиться Ивангород. Позже гавань вполне могла быть основана и в устье Невы, на месте будущего Петербурга.

Из европейских стран весьма тесные отношения устанавливаются с Австрией и Данией. Датские офицеры командуют первыми русскими боевыми кораблями.

Со временем Борис I своим указом учреждает в Москве университет, или академию.

В ней преподают русские ученые люди из западной Руси, выходцы из австрийских славянских земель, поляки и немцы…Вполне возможно, что удалось бы провести необходимую реформу московского православия, не доводя дело до массового неповиновения и раскола.

Одним словом, царь Борис правит долго и удачно, и умирает в свой срок.

После смерти Бориса, на престол всходит его сын Федор Борисович, позже названный Федором II.

И когда в середине столетия Речь Посполита оказывается на грани краха, то на помощь украинским казакам и белорусским повстанцам приходит не слабая Московия царя Алексея Михайловича, а набравшая сил Россия династии Годуновых.