Kitobni o'qish: «Эпоха Владимира Путина. К вопросу об исторической миссии второго президента России»

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

Предисловие
На переломе

 
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
 

Анна Ахматова

Так получилось, что к концу 2017 года в среде образованной части российского общества стала выкристаллизовываться идея о том, что страна наша подошла к критическому моменту своего существования, к окончанию большого временного периода в политическом развитии, начатого 30 лет назад так называемой перестройкой Михаила Горбачева, вылившейся в окончательном варианте в распад Советского Союза, либеральную революцию 1990-х годов и образование совершенно нового государства – Российской Федерации.

Многие связывают наступление этого критического момента с президентскими выборами 2018 года и четвертым заходом в Кремль Владимира Путина, а также с тем, что часть правящих кругов США и Евросоюза взяла себе в задачу, как минимум, обрушить с помощью санкционной политики экономику Российской Федерации, а если повезет, то и саму Россию вместе с историей ее народа.

Так считают многие, но не все. Есть и такие, кто, отнюдь не отрицая совокупной значимости названных выше обстоятельств, не останавливается перед поиском более глубоких причин, обусловивших наступление критического периода в существовании нашей страны и настоятельно требующих изменения политической жизни российского общества, то есть изменения политической системы.

Так, 16 декабря 2017 года Карен Шахназаров, генеральный директор киноконцерна «Мосфильм», выступая в телепрограмме Д. Куликова «Право знать!» («ТВ Центр»), высказал мысль о том, что российское общество подошло к критической точке своего существования отнюдь не потому, что в течение целого ряда лет подвергается беспрецедентному политическому и экономическому прессингу со стороны правящих политических кругов США (хотя это последнее не просто имеет место быть, но оказывает и свое негативное влияние на нашу жизнь), а в основном потому, что мы «застряли между социализмом и капитализмом и никак не можем прийти к чему-то определенному, к какой-то системе». Она, наша политическая и экономическая бытность, все предыдущие 30 лет носит характер и не советской, и не рыночной, и мы, в силу этого, пребываем в самом неудобном положении – сидим между двумя стульями. Отсюда и созданная Владимиром Путиным за 20 лет организационная государственная бюрократия (бюрократия в позитивном смысле, как необходимый для функционирования любого государства аппарат) «начинает, – считает Карен Георгиевич, – становиться тормозом развития».

Примерно в это же время, но много откровеннее высказался на этот счет бывший крупный государственный и политический деятель, 18 лет (с 1991 по 2010 год) возглавлявший исполнительную власть в столице страны, Юрий Лужков. В опубликованной им на двух газетных полосах статье «Запад готовит «олигархический переворот» в России» он поделился с общественностью догадкой о том, что со стороны некоторых близких к Путину московских олигархов готовится инспирированная конгрессом США и ведущими американскими СМИ попытка отстранить Путина от власти, что может вызвать ответную со стороны Путина реакцию по отношению к этим людям, которую бывший мэр Москвы обозначил как «революция сверху».

«Не переживаем ли мы ненароком, – написал бывший мэр Москвы, – по удивительному совпадению в 100-летнюю годовщину Октябрьской революции, в совершенно иных исторических обстоятельствах, некоторую родственную метаморфозу – крутой разворот исторических судеб России?» (выделено Ю.М. Лужковым). И уверенно продолжил: «Да – мы имеем дело с «революцией сверху» – недвусмысленное избавление Кремля от обанкротившейся «либеральной» Реформации или – явочным порядком разворот на новую государственническую антиолигархическую парадигму»¹.

Революция или не революция, сверху или сбоку, инспирированная извне или не инспирированная, но атака на созданную Владимиром Путиным за 20 лет систему политической власти в период, предшествовавший кампании по выборам президента Российской Федерации, интенсивно проводилась и проводится в ряде российских СМИ, пытавшихся обесценить в глазах общественности массовую поддержку населением политического курса, проводимого главой государства.

В московской прессе почти каждый день можно было увидеть материалы весьма резкого в этом плане характера. Так, ежедневная московская деловая газета «Ведомости», тесно сотрудничающая с англо-американскими изданиями Financial Times и The Wall Street Journal, в публикации под заголовком «Будущего не видно» охотно цитировала бывшего консультанта администрации президента РФ и одного из самых активных пропагандистов либеральной революции 1990-х годов Глеба Павловского, который утверждал: «Кремлю пока не удается придумать образ будущего, с которым Владимир Путин мог бы пойти на выборы-2018… Текущее состояние [российского общества] переживается как тупиковое разными группами, в том числе и кремлевской администрацией… Суть в том, как уйти от тоскливого ощущения, что все заканчивается, и очень плохо. Индикаторы вроде рейтинга президента ничего не показывают, они измеряют безальтернативную ситуацию… Из-за непонимания характера этого кризиса… они ищут сюжет для предвыборного телесериала. Речь не о будущем, а о том, чтобы придумать, зачем Путину вообще идти на четвертый срок, когда он этот срок заканчивает с тоской… Нет ни одной проблемы страны, для решения которой нужен Путин. Избирательная кампания становится работой по сохранению его ближнего круга» (17.07.2017).

Со страниц других изданий не сходили материалы под броскими заголовками типа: «Мозговые центры власти демонстрируют стратегическую несостоятельность» («Независимая газета», 11.05.2017), «Есть ли жизнь после Путина?» (МК, 24.08.2017), «Россия достигла дна светлого будущего» (МК, 14.09.2017), «На пятый срок с пустыми руками» (ИА «Росбалт», 27.06.2017), «Путин попал в такой тупик, с каким он еще не сталкивался» (официальный сайт движения «Народный собор», Михаил Хазин) и т. д.

Бывший министр экономики гайдаровского правительства, а ныне председатель партии «Гражданская инициатива», вполне благополучно провалившейся на муниципальных выборах 10 сентября 2017 года, Андрей Нечаев рассуждал более пространно: «Если в результате демократических выборов власть сменится и придет новая команда, то весь вопрос в том, будет ли она в состоянии, не разрушая того, что достигнуто, предложить то, что все мы ищем: новые пути развития. Возвращаясь к аналогии с советскими временами, если это будет Горбачев, то мы сможем надеяться на либерализацию экономики, демократизацию страны, открытость миру без особого переходного периода и не потеряем несколько лет. Если же происходит форс-мажор – Путин покидает свой пост не в запланированное время, то, безусловно, наступает сумбур…» (МК, 24.08.2017).

Серию статей в подобном ключе опубликовал громогласно перешедший в политическую оппозицию к власти сразу после того, как был выключен из правительства, кандидат юридических наук Никита Исаев. В одной из них, под заголовком «Россия достигла дна светлого будущего. Власти демонстрируют стойкое нежелание признать бедственное положение страны», он довольно едко заметил: «Если верить официальным заявлениям власти и ее рупоров, в стране остался лишь один нерешенный вопрос – образ светлого будущего. С остальным проблем нет»².

Как бы ни реагировать на все вышеприведенное, но нельзя не признать, что такие настроения в определенной части образованного российского общества накануне президентских выборов в России были и никуда не исчезли и после выборов. А значит – надо признать, что в каком-то смысле наше общество действительно зависло в неопределенном состоянии, в котором длительное время находиться не может.

Довольно точно отметила этот аспект самая массовая и самая читаемая столичным населением газета «Московский комсомолец»: «Главная характеристика текущего момента в нашей стране – это отсутствие нужного темпа развития. Запад не смог поставить Россию на колени, даже задействуя все доступные ему механизмы санкционного давления. Мы держимся, и это очень хорошо. Но вот что плохо: в обществе появилось ощущение непросматриваемости будущего. До 2014 года все чувствовали, что, несмотря на многочисленные невзгоды и препятствия, Россия развивается, Россия идет вперед. Сейчас это ощущение движения исчезло. На смену ему пришло подозрение: даже напрягая все свои силы и ресурсы, стране удается лишь удерживать завоеванные позиции. Но ведь весь остальной мир в это время не стоит на месте! Мировая экономическая и технологическая конкуренция сейчас настолько интенсивна, что отсутствие движения вперед автоматически означает движение назад… [И в этих условиях] стране нужно, чтобы ее нынешний и будущий лидер поделился с ней своими планами, заразил ее чувством цели»³.

Иными словами, возглавляемая известным общественным и политическим деятелем Павлом Гусевым газета обратила внимание властей (и общественности) на то, что в выступлениях внутренней политической оппозиции (если отбросить крайних ее представителей, которых один из самых авторитетных и уважаемых в обществе экспертов Алексей Мухин характеризует как «махровых антипутинистов») содержатся зерна истины, которые соответствуют общественным ожиданиям и даже требованиям.

Если трезво смотреть на вещи, то следует согласиться с тем, что, требуя в предстоящий стране шестилетний период (2018–2024 гг.) изменений в нынешней политической системе, оппозиция ведь опирается не только на свое неуемное желание войти во власть, но и на существующие общественные ожидания. Иное дело, что в целом даже здоровая ее часть, а не крикливые демагоги, обладает тем же свойством, что и ее предшественники конца 1980-х – начала 1990-х годов: за деревьями не умеет разглядеть леса, требует изменений ради самих изменений, не имея в своем «загашнике» сформулированных целей грядущего развития. В массе своей люди, наученные опытом 1990-х годов, эту особенность антипутинской оппозиции видят, и не потому ли россияне не доверяют ей, и не потому ли на выборах во власть оппозиция набирает такую процентную долю поддержки, которая граничит с арифметической погрешностью?

Но все это не избавляет нас от необходимости поиска глубинных причин такого положения, в силу которых российское общество оказалось если не на переломе своего существования, то близко к этому. Хотя сказанное не означает, разумеется, что власть не должна прислушиваться к мнению оппозиции и не включать в свою программу действий некоторые ее требования. Должна и прислушиваться, и включать. Но не все здесь так просто, как это может выглядеть в логической, так сказать, конструкции.

Обращаясь к нынешней антипутинской политической оппозиции и объясняя и для себя причины неуспеха русской либеральной революции 1990-х годов, один из самых активных ее участников и созидателей, организатор так называемой Межрегиональной депутатской группы Съезда народных депутатов СССР (куда он вовлек и Бориса Ельцина), первый мэр Москвы Г.Х. Попов в статье «Пророки в своем Отечестве» самой главной ошибкой тех далеких событий назвал отсутствие у авторов этой революции «модели устройства общества, которое должно было заменить бюрократический социализм».

«Во всех революциях, – заметил Г.Х. Попов, – действуют три силы. Власть. Народные массы. И лидеры, организаторы и идейные вожди масс. Пассионарии, как их назвал Гумилев. Пророки».

«Вариант возврата к дореволюционным порядкам, – перечислил он возможные модели развития, долженствующие заменить большевистскую систему власти в тот исторический момент, – даже не обсуждался. Вариант обновленного социализма Горбачева остался на словах без конкретизации. Вариант обновления социализма ряда интеллектуалов-неформа-лов – массы тоже не интересовали.

Практически перед Ельциным, желавшим любой ценой удержаться в Кремле, лежал один проект – проект Запада. Проект был разработан Западом для стран третьего мира. Запад хотел не только устранить социализм, но и вообще устранить Россию как конкурента, исключив ее из великих держав планеты.

Ради сохранения власти реформаторская бюрократия России капитулировала перед Западом. Недавно президент Путин рассказал о масштабах этой капитуляции – пустили американцев на самые секретные объекты обороны».

«Но почему пророки не выступили против западной модели шоковой терапии и российской модели «распила» наследства социализма?» – задает автор статьи самому себе главный вопрос. И отвечает: «Да как раз потому, что пророки не имели своей программы альтернативы бюрократическому социализму…

Поэтому первый главный урок эпохи пророков – нельзя поднимать народные массы, имея за душой только критику прошлого… Необходимо иметь варианты новых проектов будущего»⁴.

Замечательные размышления. Вот только почему Гавриил Харитонович и сегодня, с высоты своих 82 лет и огромного политического опыта, называет ошибкой отсутствие у инициаторов либеральной революции модели социально-политического устройства общества, долженствовавшей прийти на смену ленинско-сталинской политической системе? Нет, это не было ошибкой. Такой модели тогда просто и не могло существовать. Этой искомой модели организации общества в головах либералов нет и сегодня.

И к сожалению, надо признать, что нет ее не только у них. Наше общество в целом еще и сегодня не знает, КУДА, КАК и в КАКИХ ФОРМАХ ОРГАНИЗАЦИИ оно должно развиваться далее. Мы еще и сегодня пребываем в этом плане в переходном периоде и не в состоянии сформулировать «проект будущего». По-видимому, все еще не дозрели, чтобы более или менее ясно определиться.

Запутанность эта имеет давние, а по сути даже и не столетние, корни.

В этом плане начало всех начал следует искать в марксистской теории общества, той теории, в лекалах которой мы успешно (безуспешно) барахтались целых 70 лет и все еще продолжаем это делать.

Ведь когда в октябре 1917-го Ленин выбросил лозунг построения справедливого общества, он только частично правильно сформулировал принцип справедливого устройства общества: фабрики – рабочим, земля – крестьянам. Авторами этой формулы были, как известно, классики марксизма. Но в 1917 году мало кто обратил внимание на ущербность этого лозунга. На то, что любое цивилизованное общество состоит не только из рабочих и крестьян. В нем есть еще и управленческие слои (хоть сословные, кастовые, хоть любые другие, условно говоря, интеллигенция, служители культа, предпринимательские слои и т. д. и т. п. Какое место должны занять в справедливом социалистическом обществе все перечисленные социальные слои? Умные представители рабочего класса Германии, других стран Старого Света уже тогда обращали на это внимание основоположников марксизма. Но ответы получали обескураживающие: все эти слои должны будут исчезнуть.

В работе «Принципы коммунизма», а потом в «Манифесте Коммунистической партии» К. Маркс и Ф. Энгельс все вышеперечисленные слои населения назвали «образованным мусором», от которого рабочий класс после своей победы должен будет избавиться⁵.

Критерием ценности человека в «учении Маркса, которое всесильно, потому что оно верно» (Ленин) выступала не духовная и интеллектуальная составляющая, а низкопробная человеческая зависть определенной части общества, находящейся на нижних ступенях социальной лестницы, к чужому богатству и образованию, а в конечном итоге – к интеллектуальным способностям людей. Такова была суть этой человеконенавистнической линии на уничтожение мыслящего потенциала нации.

Всякая революция низвергает старую власть, писал Маркс⁶. А второй основоположник «всесильного учения» Ф. Энгельс уточнял: старая власть – это богатые, новая власть должна состоять из бедных. Поэтому социальная революция – это открытая «война бедных против богатых»⁷.

В 1960-х годах немецко-американский философ и социолог Герберт Маркузе довел эту идею до абсурда, когда провозгласил идею о революционной роли аутсайдеров (люмпены, преследуемые нацменьшинства и т. п.). В те годы радикальные слои студенчества и интеллигенции стран Западной Европы, но прежде всего – ФРГ и Франции, приняли идеи Маркузе на вооружение, за чем последовали левоэкстремистские выступления на Западе. Сегодня этой идеей пользуются организованные отряды международного терроризма. Так что и здесь ноги растут из марксизма.

В «Принципах коммунизма» (1847), произведении, которое легло в основу «Манифеста Коммунистической партии» (1848), Энгельс строго отчитывал «демократических социалистов» за то, что те выступают за «уничтожение нищеты и устранение бедствий нынешнего общества», в то время как бороться надо, учил он, «против богатых». Если вы этого еще не поняли, пенял им друг и идейный соратник Маркса, значит, вы являетесь «либо пролетариями, которые еще недостаточно уяснили себе условия освобождения своего класса, либо представителями мелкой буржуазии»⁸.

Трезвые головы в рабочем движении находились и тогда. И они вслух недоумевали: каким же образом бедные, прогнав богатых, которые в подавляющей своей части, одновременно с этим, являются еще и образованными и имеют опыт управления делами общества, смогут справиться с делами по управлению обществом? Ведь ни соответствующего образования, ни опыта у них нет!

Энгельс сердился на непонятливых (О. Бёнигка, А. Бебеля и др.) и отвечал: смогут, управляют же рабочие своими потребительскими товариществами «так же хорошо и гораздо более честно, чем буржуазные акционерные общества»⁹. Разнокачественность уровней управления (небольшим добровольным товариществом и государством) в расчет, конечно, не принималась.

До конца своей жизни основоположники марксизма убеждали своих последователей, что для того, чтобы «строить» общество по сконструированным ими для рабочего класса чертежам, ни ума, ни специальных знаний и не надо. В их видении как-то вообще не сопрягались понятия «социализм» и «интеллигенция». Более того, к этой последней они всю жизнь испытывали стойкое недоверие, подозрение и даже презрение.

В переписке с упомянутыми выше руководителями немецкой социал-демократии в последние годы своей жизни Энгельс объяснял, что для строительства нового общества вполне достаточно просто классового инстинкта пролетариата.

Самое большое препятствие, считал он, заключается не в обобществлении крупного производства («здесь не будет совершенно никаких трудностей»), а в наличии «мелких крестьян и тех назойливых, сверхумных образованных, которые тем больше делают вид, что все знают, чем меньше они смыслят в данном деле». Именно «образованные», считал Энгельс, должны еще многому «учиться у рабочих», а не наоборот. Предлагал он и рецепты относительно того, как устранить указанное им препятствие.

Что касается техников, агрономов, инженеров, архитекторов, школьных учителей и т. п., без которых коммунистической партии, когда она придет к власти, на первых порах не обойтись, то «на худой конец, – писал он, – мы можем купить их для себя». А если среди них все же окажутся предатели, что, конечно, будет наверняка, то они «будут наказаны как следует в назидание другим… и поймут, что в их же интересах не обкрадывать нас больше». Гуманитарная же интеллигенция, учил вождь, коммунистической партии не просто не нужна, более того, вредна. «Мы прекрасно можем обойтись без остальных «образованных», – писал он, – и, к примеру, нынешний сильный наплыв в партию литераторов и студентов сопряжен со всяческим вредом, если только не держать этих господ в должных рамках»¹⁰.

Энгельсу возражали. Так, Август Бебель, один из основателей и вождей германской социал-демократии, токарь по профессии, который много занимался самообразованием, роль и значение интеллигенции оценивал высоко. В 1891 году он с нескрываемым удовлетворением сообщал Энгельсу, что идеологическая работа с интеллигенцией приносит свои плоды: представители этой социальной группы стали все чаще вступать в партию.

Учитель стремится поправить своего последователя, разъясняя тому, что интеллигенция была и остается не более чем «образованным мусором».

«До последнего времени, – отвечает он Бебелю, – мы были даже рады тому, что по большей части избавлены от так называемой «образованной» публики. Теперь – другое дело. В настоящее время мы достаточно сильны, чтобы быть в состоянии принять и переварить любое количество образованного мусора, и я предвижу, что в ближайшие 8—10 лет к нам придет достаточное количество молодых специалистов в области техники и медицины, юристов и учителей, чтобы с помощью партийных товарищей организовать управление фабриками и крупными имениями в интересах нации. Тогда, следовательно, взятие нами власти будет совершенно естественным и произойдет относительно гладко. Но если в результате войны мы придем к власти раньше, чем будем подготовлены к этому, то технические специалисты окажутся нашими принципиальными противниками и будут обманывать и предавать нас везде, где только могут; нам придется прибегать к устрашению их, и все-таки они будут нас надувать».

Бебель, однако, не понял учителя и спустя месяц после этого обмена мнениями вновь уведомляет его, что интеллигенция проявляет все больше симпатий к коммунизму.

Раздосадованный непонятливостью ученика, Энгельс теперь уже открытым текстом предупреждает его, что если Бебель и дальше будет привлекать интеллигенцию к партийной работе, то коммунисты в этом случае неизбежно потерпят «решительное поражение»¹¹.

«Еще в 1848 и в 1870–1871 годах, – вспоминает Энгельс, – я слишком хорошо убедился, как недалеко уйдешь с такими союзниками и сочувствующими в минуту опасности и как основательно можно с ними оскандалиться». Надо, пишет он, внимательно присмотреться «к способностям и характеру этих господ. Это избавит нас не только от трений, но и может в критический момент предотвратить неизбежное в противном случае решительное поражение»¹².

Пройдет совсем немного (по историческим меркам) времени, всего-то каких-то 30 лет, и вся эта подробная инструкция по поводу того, как коммунистам после прихода к власти следует поступать с интеллигенцией, будет в буквальном смысле скрупулезно осуществлена на шестой части земной суши. А еще через 10 лет будет осуществлено и другое прямое указание Энгельса, в отношении второго «врага коммунистов» – «мелких крестьян» (коллективизация).

Таким образом, марксизм с самого начала своего возникновения выдвинул тезис: цель – не борьба за искоренение бедности в обществе, а война бедных против богатых, чтобы это богатство силой отобрать и перераспределить между бедными. «Бьет час капиталистической собственности. Экспроприаторов экспроприируют», – провозгласил К. Маркс в первом томе «Капитала».

Через 34 года (в 1925 году) после этого «открытия» русский писатель Михаил Булгаков в повести «Собачье сердце» выразит этот высокоученый тезис словами своего героя Шарикова гениально просто: «Да что тут предлагать… А то пишут, пишут… конгресс, немцы какие-то… Голова пухнет. Взять все да поделить… А то что ж: один в семи комнатах расселся, штанов у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках питание ищет»¹³. Правда, опубликована эта повесть в СССР была только в 1987 году.

Вот Ленин и Сталин и «избавляли» Россию (СССР) от этого «мусора» семь десятилетий подряд. Поэтому после 1917 года более 5 миллионов человек, принадлежащих к перечисленным выше категориям населения бывшей Российской империи, должны были покинуть свою родину. А сколько погибло в Гражданской войне и последующих репрессиях и так называемых чистках?

Потому и нет до сих пор ответа на вопрос, почему мы никак не можем достичь в своем цивилизационном развитии не только США, но даже Португалии.

Как представляется, ответ на главный вопрос: каким может (и, наверное, и должно) выглядеть российское общество в предстоящие годы – найти все же возможно, но искать его нужно в очень широком диапазоне – в своих собственных головах, в российской истории и теоретических изысках наших национальных мыслителей и при этом отнюдь не отбрасывать на обочину размышлений и зарубежный опыт, который, как недавно выяснилось, может оказаться весьма и весьма полезным для нас (об этом – ниже).

Нет сомнения, что предстоящий нам шестилетний отрезок исторического времени, до 2024 года, станет венцом, итогом того, что мы прошли за последние 20 лет и что люди сегодня уже стали называть «эпохой Путина». Однако уже подошло время не только оценить то, что было сделано за эту эпоху, со всеми ее несомненными достижениями и неудачами на пройденном пути, но и определиться с тем, что мы будем делать после этого.

Пока можно лишь согласиться с тем, что в настоящее время наша страна действительно переживает этап если не революционный, то, во всяком случае, судьбоносный, чреватый переходом к новой парадигме российского социального государства. Каким конкретно итогом может завершиться этот переход – сегодня не знает никто: ни правящие ныне элиты, ни внутренняя оппозиция, ни экспертное сообщество, ни, судя по всему, и сам автор «эпохи Путина», потому что для того, чтобы построить это новое социальное государство, нужно, как минимум, сформулировать его концептуальную модель.

Пока у нас этой теории нет. Как признал перед президентскими выборами 2018 года Гавриил Попов, пока в России с этой задачей не под силу справиться никому. «Патриоты, – написал он, – пошли на разрыв с западничеством. Но – не найдя для себя пророков – не смогли предложить России реформы по замене постиндустриализма номенклатурно-олигархического на постиндустриализм прогрессивный, демократический и народный. Ведь даже самая прогрессивная бюрократия не может создать модель радикальных перемен. Это наглядно демонстрирует один из лучших российских бюрократов Кудрин, которому поручено создавать проект будущего. Российская бюрократия пытается сидеть на двух стульях. Как удачно выразился Зюганов: на патриотическом и олигархическом… Главный урок всей российской истории – модель будущего – могут разработать только стоящие вне системы пассионарные пророки»¹⁴.

Вот с целью помочь разобраться с этой проблемой и выяснить, чем могут помочь нашему народу в этом плане достижения и ошибки «эпохи Путина», сегодня и после 2024 года, и написана настоящая книга.

Глава 1
Историю творит народ, но изменяется она под воздействием исторических личностей

Никогда, наверное, русское образованное общество (интеллигенция?) не научится трезво и по достоинству, по действительным их способностям и качествам оценивать своих выдающихся политических лидеров. Неуемно льстить в глаза формальному лидеру нации, навешивать на его праздничный пиджак по три Звезды Героя Социалистического Труда (как Хрущеву, когда он возглавлял правящую Коммунистическую партию) или даже пять таких «Золотых Звезд» (как Брежневу) – это мы можем. А вот остановиться в этом неуемном верноподданническом рвении – с этим у нас всегда было очень напряженно.

К большому сожалению, привычка эта, истоки которой восходят, наверное, еще ко времени крепостного (рабского по сути) права на Руси, нередко проявляется и в наше время. Опасаюсь, что не избавимся мы от этой привычки и после 2024 года. Вот объявил в декабре 2017 года президент РФ свое решение об участии в президентских выборах-2018, и уже 19 декабря руководство Общероссийского народного фронта объявило, что через неделю соберется на ВДНХ так называемая инициативная группа по выдвижению Владимира Путина кандидатом в президенты РФ для сбора 300 тысяч индивидуальных подписей.

Количественный состав этой группы определен в 600 человек. Уже и людей многих назвали, кто должен войти в эту инициативную группу: ученые, врачи, телеведущие, актеры, журналисты, деятели культуры, рабочие от станка, представители бюрократии всех 85 регионов и т. д., легче перечислить тех, кто не войдет в этот орган, и можно представить себе, какая была очередь из тех, кто, образно говоря, толкаясь локтями, хотел войти в эту группу, но не сумел.

Сильно все это напомнило мне 1949 год, когда Москва помпезно готовилась отмечать 70-летний юбилей Иосифа Сталина. Инициатива лизоблюдов из ЦК ВКП(б) и правительства била не ключом, а бурлила рекой, и дошло до того, что было предложено учредить орден и юбилейную медаль, особую Государственную премию имени Сталина и еще много чего.

В итоге «доработались» в своем раболепии до того, что и самого Сталина перепугали масштабностью своих замыслов и инициатив и тот в приказном порядке закрыл весь этот поток хвалоспевок.

Не могу освободиться от мысли: а Путину-то это зачем? Авторитет его в обществе настолько велик, что он совершенно не нуждается в раскручивании такой помпезности вокруг своей личности. Достаточно было бы команды из двух-трех десятков способных «фронтовиков-организаторов», и через две-три недели были бы собраны не 300 тысяч подписей, а много больше. Но тем не менее газеты, радио и телевидение обрушили на общественность такой поток патоки в адрес главы государства, что децибелы зашкаливают. А попробовали бы вы найти в нашей прессе в эти дни спокойный, трезвый и глубокий анализ деятельности нашего нынешнего национального лидера. Я попробовал. Нашел. Но не у нас. За рубежом. Редактор издающегося в Нью-Йорке американского аналитического журнала консервативной направленности «Наблюдатель», через два года после пребывания Путина у власти, когда весь западный мир еще мучился вопросом «Кто вы, мистер Путин?», написал в редакционной колонке: «Ничто во Владимире Путине не предполагало, что он подходит для президентской работы. Многие считали, что его лидерство будет просто переходным этапом на пути России к хаосу и забвению. Но через два года весь этот пессимизм пропал. Путин вырос до уровня своей работы и продолжает расти. Он был самым неподходящим сырьем для занятия поста руководителя государства, однако более чем вероятно, что он запомнится как одна из самых успешных фигур нашего времени. Он может оказаться лучшим правителем, когда-либо руководившим Россией…»¹⁵

Невольно вспоминается, как очень тонкий и глубокий наблюдатель народной жизни Иван Сергеевич Тургенев в свои «Записки охотника» занес поразившую его фразу: с завистью, а может быть, с тоской простой крестьянин сказал заезжему столичному охотнику: «Иностранцу хорошо, иностранец он и у себя дома – иностра-а-анец!»

Думаю, всем понятно, что именно хотел, но не сумел точно выразить этот житель сельской местности центральной полосы России, как и то, почему Тургенев занес услышанное в свой дневник.

В наше время те люди, кого современная образованная публика полупренебрежительно называет «простым народом», выражают свое отношение к настоящему национальному лидеру кратко, но гораздо энергичнее, чем тот, тургеневский, крестьянин, оказывая абсолютную поддержку политическому курсу своего президента. И для того чтобы убедить людей поддержать политический курс главы государства, вряд ли необходимо было собирать такую громоздкую команду из нескольких сот агитаторов.

Но это a propos. А если говорить по делу, то надо, наверное, признать, что во все времена человеческой цивилизации в период исторических тектонических сдвигов роль национального политического лидера обретает особую значимость. От его поведения часто в решающей степени может зависеть исход (результат) этих сдвигов. Он своими действиями может замедлить течение политических (и других) событий, может их ускорить, а может и вообще приостановить, приведя общество в состояние застоя, как это было с нашей страной в период 1964–1982 годов, когда во главе Советской державы находился Леонид Брежнев. Можно сказать и более того: историю в собственном смысле делает, конечно, народ, но в определенные моменты истории деятельность того или иного выдающегося политика может кардинальным образом изменить и судьбу самого народа. Особенно богат на такие ситуации XX век.

Примеров тому немало. Сошлюсь на близкий нам по времени.

Вот существовало в Европе с 1945 по 1991 год мощное государство Югославия (Социалистическая Федеративная Республика Югославия). Управлял этим многонациональным государством родившийся в 1892 году в Австрии хорватский еврей, член Югославской компартии, в 1930-х годах член Коминтерна Иосип Броз, вошедший в историю под партийной кличкой Тито. В 1941 году он возглавил вооруженное сопротивление немцам на территории Королевства сербов, хорватов и словенцев и довел эту свою борьбу до победного 1945 года. Под его руководством Югославия превратилась в самую крупную и самую развитую во всех отношениях страну на Балканах (256 тысяч квадратных километров по площади, с 24 млн человек населения). Среднегодовые темпы роста валового внутреннего продукта были стабильно на уровне 8–9 %. По уровню ВВП на душу населения страна занимала 27-е место в мире и опережала Австрию, Венгрию, Грецию, Румынию, Болгарию.

Сам Тито вместе с лидером Индии Джавахарлалом Неру создал и возглавил Международное движение неприсоединения и выдвинулся в число выдающихся государственных и политических деятелей XX века. Казалось бы, жить да жить этой стране в общей семье народов европейских стран. Но в мае 1980 года на 89-м году жизни Тито покидает земную юдоль. На смену ему приходит сербский политический лидер Слободан Милошевич. В Югославии возникает межэтническая война, в ход которой немедленно вмешиваются США. Страна распадается на шесть независимых республик. А весной 1999 года США и НАТО подвергли Югославию массовым ударам бомбардировочной авиации и ввели в автономный сербский край Косово войска НАТО. Богатая и красивая страна Югославия перестала существовать.

Но это – история. А я хотел бы обратить внимание читателя вот на что.

Много лет занимаюсь изучением политической истории Югославии предвоенного, военного и послевоенного времени. Сам прожил там большой отрезок своей жизни, защитил кандидатскую и докторскую диссертации по социально-политической истории Югославии, опубликовал ряд книг по этой проблематике. Довелось лично знать практически весь руководящий состав этой страны, включая и ее бывшего лидера Иосипа Броз Тито.

Так вот, могу с почти стопроцентной уверенностью утверждать: если бы в марте 1999 года во главе этой красивой уникальной страны все еще находился всемирно признанный политический лидер всего так называемого Международного движения неприсоединения, при появлении которого на трибуне Генеральной ассамблеи Организации Объединенных Наций многие лидеры других государств считали необходимым встать со своих мест, Иосип Броз Тито, то в марте 1999 года ни НАТО, ни США, ни уж тем более их сателлиты (Англия, Франция, Германия) ни за какие коврижки не решились бы бомбить территорию Югославии, потому что одержать над ней победу военным путем было бы невозможно. Не смогли бы США и НАТО одолеть созданную Тито Югославскую народную армию. Да и, кроме того, мировое общественное мнение однозначно встало бы на сторону Тито и Югославии и подвергло бы уничтожающему остракизму правительство США и руководство НАТО.

Пример этот куда как рельефно показал, какая историческая судьба может ждать тот или иной народ, если во главе его встает талантливый политический лидер, и какая – если этот лидер уходит из жизни или из сферы политики, не озаботившись вопросом преемственности своего политического наследства. Вопрос с политической точки зрения всегда обладал судьбоносной важностью, а для нас так после 2024 года обещает стать еще и очень злободневным. А потому не лишне порассуждать и о том, почему не у всех политических лидеров, считающих себя историческими личностями, получается ими быть. Вот типичная на этот счет ситуация и даже казус.

Летом 2013 года международное сообщество узнало, что сбежавший из США сотрудник ЦРУ и Агентства национальной безопасности США Эдвард Сноуден предоставил английской газете The Guardian и американской The Washington Post секретные документы АНБ, доказывающие, что американские спецслужбы каждодневно прослушивали мобильные телефоны практически всех европейских политических лидеров, и в том числе – федерального канцлера ФРГ. Весь мир облетели кадры, показывавшие, как обескураженная Ангела Меркель вертит в ладонях свой мобильный телефон. В Германии разразился вселенский скандал, озадаченная и возмущенная немецкая общественность требовала от правительства страны провести расследование этого факта и сатисфакции от правительства США. Делу был дан официальный ход. Но 12 мая 2015 года Генеральная прокуратура Германии сообщила, что она прекратила расследование, поскольку не усмотрела в этом факте нарушения законодательства Германии.

А далее немецкий обыватель понял, что Федеративная республика Германия представляет собой, конечно, самое крупное и мощное государство Европы, но совсем не великую державу по международным меркам. Соответственно и Федеральный канцлер ФРГ А. Меркель представляет собой крупного германского государственного деятеля, но… далеко не такого, кого можно было бы отнести к великим историческим личностям мирового масштаба.

Случай со Сноуденом выявил, что не был деятелем мирового масштаба и основатель ФРГ Конрад Аденауэр, которого немцы до сих пор считают отцом новой нации после Второй мировой войны. Если бы расследование Генеральной прокуратурой было доведено до конца и предано огласке, то выяснилось бы, что самое мощное на сегодняшний день в экономическом отношении европейское государство продолжает оставаться всего лишь оккупированной Соединенными Штатами страной.

Для того чтобы уяснить причины возникшей ситуации до конца, нам придется от 2013 года сдвинуться в историческую действительность 1949 года.

Обстановка на трех четвертях территории бывшей гитлеровской Германии, оккупированной США, Англией и Францией, была в тот год очень сложной не только в плане разгоравшейся холодной войны между США и СССР. Страна лежала в руинах, промышленное производство составляло всего 33 % от довоенного уровня, национальные политические силы на территории Западной Германии настойчиво требовали от США разрешения на создание немецкого государства, но Вашингтон не шел на это. Наконец в апреле 1949 года американцы согласились на такой шаг, но выставили ультимативное требование: США разрешат создание немецкого государства на территории западных оккупационных зон, но только при условии, что эта территория до конца XX века будет юридически считаться оккупационной зоной Соединенных Штатов Америки, для чего организованные германские политические силы, и в частности созданный в 1946 году Христианско-демократический союз, должны подписать соответствующие государственный договор.

Немцы упирались, но недолго. У них нашелся политический лидер, который ради возрождения страны после катастрофы 1945 года взял на себя ответственность за будущее немецкой нации и согласился сочиненный в Вашингтоне договор подписать. Этим человеком стал занимавший в догитлеровское время должность обер-бургомистра Кёльна (в 1917–1933 гг.), основатель (в 1946 г.) Христианско-демократического союза Конрад Аденауэр (1876–1967).

21 мая 1949 года в Бонне в обстановке строжайшей секретности между правительством США и германской стороной был подписан тайный государственный договор. Документ получил название канцлер-акт, представляющий, так сказать, если вспомнить Русь времен монголо-татарского нашествия, своего рода ярлык на княжение.

В соответствии с этим договором за США закреплялось «право на осуществление полного контроля за немецкими средствами массовой информации вплоть до 2099 года», включение, до этой даты, всех немецких спецслужб в организационную структуру спецслужб США на условиях полного организационного подчинения первых вторым, перевод золотого запаса будущего немецкого государства на хранение на территорию США (где он, кстати сказать, и без того пребывал после 1945 года и где находится и поныне). Договор особо оговаривал, что каждый вступающий в должность федеральный канцлер Германии перед принятием присяги на служение германскому народу должен сначала подписать этот акт¹⁶, чем официально засвидетельствовать как свое личное подчиненное по отношению к Госдепу США и президенту США положение, так и вассальную зависимость от США германского государства.

Лишь после этого в сентябре 1949 года Вашингтон разрешал создать западногерманское государство – Федеративную Республику Германию, канцлером которой стал, предварительно подписав канцлер-акт, 73-летний Конрад Аденауэр. На пенсию с этой должности немцы отпустили его только через четырнадцать лет, в 1963 году.

«Сила вещей»

Как уже было сказано в названии настоящей главы, Историю, конечно, творит народ, но изменяется она под непосредственным воздействием национальных лидеров, которые в ходе политических процессов дорастают до масштабов исторических личностей. Не всякому национальному лидеру выпадает стать фигурой такого масштаба. Из текста предыдущего раздела становится понятно, что Иосип Тито такой фигурой был, а Ангела Меркель – нет, хотя с 2005 года германский бундестаг трижды назначал ее Федеральным канцлером. Нужно, по-видимому, что-то еще, чтобы из формального лидера своей нации превратиться в действительно историческую личность. И дело совсем не в народной популярности, или, как сейчас принято говорить, в высоких имиджевых политических рейтингах.

В 2017 году в Германии проходили выборы в национальный парламент. Еще в январе рейтинг А. Меркель зашкаливал за 68 % народной поддержки, и ни у кого не было сомнений, в том числе и у нее самой, что ее политическая партия (ХДС – ХСС) наберет необходимое число голосов и Меркель в четвертый раз с триумфом въедет в ставший уже ей привычным за 12 лет кабинет Федерального канцлера на 8-м этаже здания ведомства Федерального канцлера на излучине реки Шпрее. Но прошедшие в сентябре выборы выявили, что возглавлявшийся Ангелой Меркель союз ХДС – ХСС получил самую низкую за полвека поддержку избирателей – 33 % и не позволил ей сформировать собственное правительство.

Провалили немцы и партию социал-демократов, СДПГ набрала самый худший за всю свою политическую историю результат – 20 %.

Немецкий народ куда как убедительно показал, что через 50 лет после ухода из жизни 91-летнего Конрада Аденауэра в Германии вообще нет такой политической фигуры, которой немцы хотели бы вручить свое настоящее и будущее.

Можно сказать и больше – после ухода из жизни в 1970 году президента Франции Шарля де Голля нет такой исторической фигуры и вообще в Европе. По-видимому, для того, чтобы такой фигурой стать, недостаточно просто занимать высшую государственную должность, иметь высокий рейтинг в глазах национальных избирателей и высоко котироваться в глазах международного общественного мнения. Нужно что-то. То, что невозможно измерить видимыми глазом политическими инструментами. Ответ на этот вопрос давно уже пытались получить многие лучшие умы человечества.

В научном плане дискуссии по этому поводу не прекращаются со времен Никколо Макиавелли (1469–1527), с момента выхода в свет его знаменитого произведения «Государь» (1513). Вопрос этот очень сильно занимал Г.-В.-Ф. Гегеля («Философия истории», 1831–1816), Фридриха Ницше («Так говорил Заратустра», 1881–1885), Г.В. Плеханова («К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», 1895), других европейских мыслителей.

Что касается основоположника изучения этой проблемы в научном плане, то особый интерес даже для современного читателя представляет собой работа Макиавелли «Жизнь Каструччо Кастракани из Лукки», написанная им через семь лет после «Государя», ровно перед возвращением его на государственную службу, в июле – августе 1520 года, в конце его восьмилетней ссылки, которую Сергей Сергеевич Аверинцев (1937–2004), один из крупнейших советских, российских и мировых культурологов, считал, по аналогии с пушкинской, по творческим результатам своего рода «болдинской осенью». Ценна эта работа, в плане рассматриваемой нами темы, прежде всего тем, что этот первый в истории политической науки политолог, говоря современным языком, сформулировал догадку о том, что великие исторические личности в состоянии изменять историю, но и они осуществляют это не столько по своей воле, сколько в силу довлеющего над ними рока, для обозначения которого Макиавелли не нашел определенного слова и назвал просто «природой».

«Все или большая часть тех, кто свершил в этом мире деяния величайшие и между всеми своими современниками достиг положения высокого», считал он, достиг этого «оттого, что природа, желая доказать, что великими делает людей она, а не благоразумие, начинает показывать свои силы в такой момент, когда благоразумие не может играть никакой роли, и становится ясно, что люди всем обязаны именно ей»¹⁷.

Только через 200 с лишним лет эту линию продолжил русский мыслитель Александр Сергеевич Пушкин, а еще через 40 лет после него – другой наш гений Лев Николаевич Толстой. И оба они, не сговариваясь (а как они могли «сговориться», если их жизни разделяли несколько десятков лет?), нашли для этого явления один и тот же термин – «сила вещей».

Выражение это означает, что даже от великой исторической личности нельзя требовать больше того, что она в состоянии сделать в данный момент, а точнее – что позволяют ей сделать обстоятельства, в которых она вынуждена действовать. Эта максима призывает адекватно оценивать деятельность исторической личности, выказывать ей пиетет, но не требовать от нее того, что она сделать не в состоянии (Гегель пишет: по собственной воле или произволу), поскольку сама она не всегда вольна в своих действиях.

А.С. Пушкин, как уже сказано, называл эти довлеющие над человеком обстоятельства «силою вещей».

Поэт, похоже, чисто интуитивно нащупал эту безликую силу обстоятельств, довлеющую над исторической личностью, и не оставил нам разработку этой темы, но, если судить по черновым наброскам к некоторым его произведениям, как в стихах, так и в прозе, находка эта захватила его. Еще в 1826 году, когда по наказу Николая I он работал над запиской «О народном воспитании», поэт пришел к выводу о том, что существует некая сила обстоятельств, над действием которой не властен никто: ни царь, ни общество, ни даже Бог. Тема эта сильно волновала Александра Сергеевича, и он постоянно возвращался к ней. В 1827 году в черновых набросках письма к А. Вульфу Пушкин пишет: «Политические изменения, вынужденные у других народов силою обстоятельств и долговременным приготовлением (но у нас еще не требуемые ни духом народа, ни общим мнением, еще не существующим, ни самой силой вещей), вдруг сделались у нас предметом замыслов и злонамеренных усилий».

В 1831 году поэт вновь возвращается к этой находке и вводит ее в сожженную им впоследствии десятую главу «Евгения Онегина». В уцелевших строфах этой главы можно прочесть его размышления о так и оставшихся для него нераскрытой тайной подлинных причинах русской победы над Наполеоном: «Гроза двенадцатого года / Настала – кто тут нам помог? / Остервенение народа, / Барклай, зима иль русский Бог? // Но Бог помог – стал ропот ниже. / И скоро силою вещей / Мы очутилися в Париже, / А русский царь – главой царей».

Как уже сказано выше, вслед за ним и независимо от него другой русский гений пришел к выводу о том, что есть сила выше человеческой воли, даже если речь идет об исторической личности.

Подробно описывая мучительные размышления фельдмаршала Кутузова после Бородинского сражения о том, кто же все-таки победил в этом сражении, Толстой показывает, что по субъективным ощущениям главнокомандующий русским войском был уверен, что сражение выиграно русскими, а значит – сражение следует продолжить. И уж, во всяком случае, и речи быть не может о том, чтобы сдать неприятелю Москву. Но сила вещей заставила Кутузова сделать именно то, чего он и не предполагал, и не хотел.

«В вечер 26 августа, – читаем мы в великом романе, – Кутузов и вся русская армия были уверены, что Бородинское сражение выиграно. Кутузов так и писал государю. Кутузов приказал готовиться на новый бой, чтобы добить неприятеля не потому, чтобы он хотел кого-нибудь обманывать, но потому, что он знал, что враг побежден, так же как знал это каждый из участников сражения.

Но в тот же вечер и на другой день стали, одно за другим, приходить известия о потерях неслыханных, о потерях половины армии, и новое сражение оказалось физически невозможным.

Нельзя было давать сражения, когда еще не собраны были сведения, не убраны раненые, не пополнены снаряды, не сочтены убитые, не назначены новые начальники на места убитых, не наелись и не выспались люди.

А вместе с тем сейчас же после сражения, на другое утро, французское войско (по той стремительной силе движения, увеличенного теперь как бы в обратном отношении квадратов расстояний) уже надвигалось само собой на русское войско. Кутузов хотел атаковать на другой день, и вся армия хотела этого. Но для того, чтобы атаковать, недостаточно желания сделать это; нужно, чтобы была возможность это сделать, а возможности этой не было. Нельзя было не отступить на один переход, потом точно так же нельзя было не отступить на другой и на третий переход, и наконец, 1 сентября, – когда армия подошла к Москве, – несмотря на всю силу поднявшегося чувства в рядах войск, сила вещей требовала того, чтобы войска эти шли на Москву. И войска отступили еще на один, на последний переход и отдали Москву неприятелю»¹⁸.

Вот эта «сила вещей», от воли человека не зависящая, привела к тому, что в начале третьего тысячелетия ни в Европе, ни в мире не оказалось ни одного политика, которого современники могли бы назвать исторической личностью. Предприняла попытку занять эту свободную нишу Ангела Меркель, впутавшись, по указке Вашингтона, в создание украинского кризиса в 2014 году, но «сила вещей» «не позволила» ей эту задумку воплотить в жизнь.

В конечном итоге в первых десятилетиях XXI века фактом стало то, что только про президента России мировая пресса в декабре 2017 года писала как о политике, который «утвердил себя в качестве единственного мирового лидера», и потому все первые десятилетия третьего тысячелетия в истории европейской и мировой цивилизации будут и после нас обозначаться как «эпоха Путина», созданная не только в силу его собственных личных выдающихся данных, но и «силою вещей».

И если судить по тем его задумкам, которые он объявил накануне своего четвертого (по счету) вхождения в Кремль, эпоха эта может продлиться, по самым скромным прикидкам, еще как минимум два-три десятилетия. Возьмем, для примера, только один аспект – геополитический, который долго еще будет работать и после выхода Путина из национальной и международной политической и экономической сфер.

В самом начале сентября 2017 года во Владивостоке прошел Третий Восточный экономический форум, в работе которого кроме В. Путина приняли участие премьер-министр Японии Синдзо Абе, президент Южной Кореи Мун Чжэ Ии, президент Монголии Халтмаагийн Баттулга, вице-премьер Госсовета Китая Ван Ян, губернатор американского штата Калифорния Джеральд Эдмонд Браун и другие.

Открывая форум, В. Путин обратил внимание на то, что интересы мировой экономики давно уже ищут возможности быстро и дешево доставлять производимую в странах Азиатско-Тихоокеанского региона продукцию в Европу и обратно. Россия, сказал он, осознает наличие этой проблемы и давно уже изучает возможность прокладывать новые транспортные коридоры и наращивать свои собственные портовые мощности. Так, «предметно изучается возможность строительства железнодорожного перехода на остров Сахалин». А в двусторонних встречах российского президента с гостями выяснилось, что в стадии практической проработки на середину 2020-х гг. в Москве и вышеназванных странах находятся вопросы продолжения российской Транссибирской железнодорожной магистрали на основе высокоскоростного режима до Пхеньяна (КНДР), Сеула (Южная Корея), Японии (с прокладкой подводного железнодорожного тоннеля между Сахалином и японским островом Хоккайдо), высокоскоростной железнодорожной грузопассажирской магистрали от Москвы до Пекина, которая соединит железнодорожные системы Европы и Китая и изменит систему трансконтинентальных перевозок. По мнению вице-премьера РФ Игоря Шувалова, железнодорожный мост на Сахалин «не такое крупное строительство по сравнению, например, с Крымским мостом». Министр транспорта РФ Максим Соколов и первый вице-президент РЖД Александр Мишарин в ряде интервью СМИ подтвердили эти планы. Для разработки этого проекта уже создается рабочая группа РЖД и Министерства инфраструктуры Японии («Ведомости», 08.09.2017. С. 1. Редакционный комментарий).

Проект масштабный, но нельзя сказать, чтобы очень уж неожиданный. Изыскательские работы по строительству сахалинского тоннеля были начаты еще в 1950 году, но после смерти Сталина были прекращены. Как заявил 7 сентября 2017 года вице-премьер, полномочный представитель президента РФ по Дальневосточному федеральному округу Юрий Трутнев, по инициативе которого и был реанимирован этот проект, «решение о строительстве смешанного автомобильно-железнодорожного перехода практически уже принято, при этом предполагается, что переход от южной части Сахалина до острова Хоккайдо будет строиться совместно с Японией». Владимир Путин характеризует эту стройку как «проект абсолютно планетарного масштаба», уточнив, что, по произведенным расчетам, он будет стоить дешевле строительства моста через Керченский пролив – 286 млрд рублей (Крымский мост – свыше 300 млрд).

Все эти планы, по словам японского премьер-министра, должны покончить с островным положением Японии, сделав эту страну континентальным государством. Суммируя всю эту информацию, президент Южной Кореи подчеркнул: тем самым мы уже в обозримом будущем «создадим новую реальность», «откроем эру Тихоокеанского кольца». Его поддержал Синдзо Абе: «Фактически речь действительно идет о начале новой эры» (см.: РГ, 08.09.2017. С. 2 и РГ, 22.09.2017. С. 4).

И. Шувалов считает, что полностью реализация этого проекта займет от 3 до 5 лет и должна завершиться до 2025 года, в результате чего «Япония станет континентальной державой» и ее экономика с помощью России станет единым экономическим пространством с Европой.

Однажды приняв решение на этот счет, российское правительство держит этот процесс на контроле постоянно. В ноябре 2017 года, прибыв в Дананг (Вьетнам) на 28-й саммит АТЭС, Путин вновь заявил о том, что в числе наших экономических международных приоритетов на ближайшее десятилетие остается построение «энергетического суперкольца, объединяющего Россию, Китай, Японию и Республику Корею, включая транспортный переход между Сахалином и островом Хоккайдо». США, если не спохватятся вовремя (а они, похоже, в пылу своей геополитической ревности к России и ненависти к Путину до сих пор не осознают, ЧТО именно происходит в этом плане в буквальном смысле на их глазах), могут оказаться на обочине этого процесса. Впрочем, на обочине этого грандиозного мирового проекта могут оказаться не только США. Если грядущее, начиная с 2018 года, десятилетие будет отмечено исполнением этого проекта, то под вопрос встанет и целесообразность реанимации грандиозного Великого шелкового пути, большим энтузиастом реновации которого вот уже ряд лет выступает Пекин, прогнозируя, что этот проект может обеспечить годовой товарооборот между Европой и АТР в 21 трлн долларов. Притом что проект этот грозит обойтись слишком дорого даже для Китая: не менее 900 млрд долларов (только издержки строительства инфраструктурных объектов могут обойтись в 40 млрд долларов)¹⁹.

Таким образом, уже сегодня можно сказать: не так уж важно, когда именно В. Путин сойдет, как он однажды выразился, со своей «политической галеры» на берег, но наследство, которое после него останется в международных отношениях, может существенно изменить всю геополитическую реальность экономического сотрудничества между европейской и азиатской половинками Земли, а Россия не на словах, а на деле станет действительным мостом между этими континентами.

Правда, существуют у этого проекта и довольно мощные противники. Так, Алексей Кудрин, выступая 8 сентября 2017 года на панельной дискуссии Петербургского экономического форума, подверг сомнению вышеназванные планы президента.

«Сегодня, – заявил он, – приоритетное развитие транспортной инфраструктуры должно быть сосредоточено в европейской части страны, где у нас производится главный объем ВВП». Сюда, по его мнению, и должны быть в предстоящие годы направлены основные инвестиционные потоки, а не на строительство моста из Сахалина на Хоккайдо. Но Кудрин, слава богу, пока еще не президент Российской Федерации и вряд ли им когда-нибудь станет.

Глава 2
«Эпоха Путина»

Прелюдия

Со временем историки наверняка будут спорить о том, с чего, с какой даты следует начинать отсчет нового исторического времени для России²⁰, которое, как я считаю, войдет в отечественную хронологию под именем «эпохи Путина».

С 31 декабря 1999 года, когда граждане России ночью впервые увидели на экранах своих телеприемников лицо и. о. президента Российской Федерации и узнали о смене власти?

С событий в марте 2014 года, когда население Крыма почти поголовно проголосовало за воссоединение с

Россией, когда, в ответ на это, американский эсминец вошел в воды Черного моря и нагло направился к берегам Севастополя, а президент Российской Федерации, в ответ уже на эту наглость, отдал приказ вывести на открытое пространство на юге страны ракетные комплексы с ядерными боеголовками?

Или с апреля 2015 года, когда, в ответ на официально выраженную просьбу президента Сирийской Арабской Республики Башара Асада, главнокомандующий Вооруженными силами РФ отдал приказ министру обороны РФ Сергею Шойгу направить военно-космические силы РФ в Сирию для удара по террористическому квазигосударству ИГИЛ (статус – вне закона по решению Совета Безопасности ООН и Федерального собрания РФ)?

Мне думается, что исторический период этот начался немного раньше, с пика так называемой перестройки в СССР, когда ни о Путине, ни уж тем более об эпохе, связанной с его именем, никто даже и подозревать не мог.

Иными словами, не стоит заниматься самообманом, уж слишком преувеличивая возможности любого человека в историческом плане (вспомним «силу вещей»). Владимир Путин в качестве исторической личности полностью самобытен, и роль его в истории новой России уникальна, однако она неразрывно связана не только с его личной деятельностью на политическом поприще, российском и международном, но прежде всего с особой судьбой самого нового государства – Российской Федерации, – которое возникло в силу распада Советского Союза.

И хоть и считается в этой связи, что собственно «эпоха Путина» в политической жизни России началась в ночь с 31 декабря 1999 года на 1 января 2000 года, когда россияне увидели на экранах своих телевизоров поздравление с Новым годом от только что назначенного Борисом Ельциным исполняющего обязанности президента РФ Владимира Путина, но думаю, однако, что началом этой эпохи можно было бы считать, скажем, 29 июня 1988 года, когда о существовании самого Путина как политического и государственного деятеля, каким он станет всего-то через какой-то десяток лет, никто в России еще и не подозревал.

Владимир Путин в тот момент еще проживал в Дрездене, занимал скромную должность директора дрезденского Дома дружбы СССР – ГДР, и никому тогда, ни ему и никому другому, не могла прийти в голову мысль о том, что на его родине происходят события, которые через какой-то десяток лет приведут к возникновению исторического этапа в нашей жизни, который позднее назовут «эпохой Путина».

А в Москве в этот день идеологические (и политические) предшественники нынешней либеральной фронды, представлявшие собой часть еще правящей в СССР Коммунистической партии, на своей XIX Всесоюзной конференции КПСС впервые открыто и громогласно потребовали изменения существующего в СССР политического строя. Но при этом, как и ныне, не смогли (не сумели) предложить взамен что-нибудь вполне конкретное, осязаемое. Им, кстати, прозорливые мыслители и тогда не преминули указать на эту их особенность.

На самой конференции известный русский писатель-фронтовик Юрий Бондарев с высоты своих 65 лет с потрясающей откровенностью бросил в зал вызов тем, кто почти в экстазе требовал немедленного отказа от всего того, чем располагало к тому времени наше общество:

«Можно ли сравнить нашу перестройку с самолетом, который подняли в воздух, не зная, есть ли в пункте назначения посадочная площадка? – спросил он. И далее пояснил: – Нам нет смысла разрушать старый мир до основания, нам не нужно вытаптывать просо, которое кто-то сеял, поливая поле своим потом, нам не надо при могучей помощи современных бульдозеров разрушать фундамент еще не построенного дворца, забыв о главной цели – о перепланировке этажей. Нам не нужно, чтобы мы, разрушая свое прошлое, тем самым добивали бы свое будущее…

Человеку противопоказано быть подопытным кроликом, смиренно лежащим под лабораторным скальпелем истории, – предостерег зал бывший фронтовик, хорошо знавший грань между жизнью и смертью. – Мы, начав перестройку, хотим, чтобы нам открылась еще непознанная прелесть природы, всего мира, событий, вещей, и хотим спасти народную культуру любой нации от несправедливого суда. Но мы против того, чтобы наше общество стало толпой одиноких людей, добровольным узником коммерческой потребительской ловушки, обещающей роскошную жизнь чужой всепроникающей рекламой».

Сегодня, спустя почти 30 лет после этой речи, можно констатировать, что Юрий Васильевич тогда как в воду глядел, во многом предугадывая ход дальнейших событий. Но при всем при том главным в его выступлении был брошенный им упрек либералам в том, что они бездумно и безоглядно поддержали так называемую перестройку, не определив заранее цель своей деятельности.

Ответил тогда Бондареву в этом же зале не менее известный в СССР человек, генеральный директор научно-технического комплекса «Микрохирургия глаза», романтически настроенный Святослав Федоров: «Когда товарищ Бондарев говорил, что мы взлетели и не знаем, куда сесть, то он, может быть, и не знает, куда сесть. Он – писатель. А я, например, знаю. Я знаю, что мы сядем в развитое общество, развернем свою страну в нужное направление, поднимем людей на работу… Будем классно работать, будем свою страну беречь, заниматься экологией и чем угодно. У нас цели ясны. И мы должны посадить свой самолет на прекрасный аэродром. Продвинуться вперед».

Выступление Святослава Федорова партийная конференция встретила бурными овациями, всем присутствующим очень уж хотелось немедленно, если не сегодня, то уж по крайней мере завтра, оказаться в нарисованном оратором «прекрасном будущем». Но как потом выяснилось, прав оказался не врач, а писатель, потому что целей грядущих изменений не знал в этом зале никто: ни Святослав Федоров, ни либеральное крыло КПСС во главе с А.Н. Яковлевым, к тому моменту уже ставшим идеологическим соратником М.С. Горбачева и членом политбюро ЦК КПСС, ни все вершители судеб советского народа – высшие партийные руководители.

Однако «крот истории», по образному выражению К. Маркса, уже делал свое дело. Михаил Горбачев стремительно ковал себе характеристики исторической личности, доразваливая Советский Союз и приближаясь к присуждению ему Нобелевской премии мира и к получению неофициального звания «лучшего немца всех эпох», а Борис Ельцин, столь же стремительно, по историческим меркам, хоть и бессознательно, безвольно, подчиняясь выстраивающимся помимо него историческим обстоятельствам, «плыл» к Беловежским соглашениям 8 декабря 1991 года. И в итоге тоже вошел в пантеон исторических личностей.

Кого на царство?

У греческого поэта Констинаса Кавафиса (1863–1933) есть небольшое стихотворение «Срок Нерона», которое может служить иллюстрацией к упомянутому в первой главе словосочетанию «сила вещей», которым как исторической категорией любили пользоваться Пушкин и Толстой (Лев).

Канва этого стихотворения состоит в том, что безмерно любящему плотские наслаждения знаменитому римскому императору Нерону (I век н. э.) дельфийские пифии нагадали, что ему следует опасаться семидесяти трех лет. Успокоенный этим пророчеством, Нерон, которому было всего-то лишь тридцать, беззаботно предавался радостям жизни, не зная о том, что на краю империи, в испанской провинции римский консул Гальба, «старик семидесяти трех годов, в глубокой тайне войско собирает». Он и сверг Нерона.

Эта древняя история очень напоминает ситуацию, когда во второй половине 1980-х годов Советский

Союз доживал свой последний срок, а в это время в далеком германском городе Дрездене директор Дома дружбы СССР – ГДР В.В. Путин беззаботно наслаждался жизнью.

Подполковник Службы внешней разведки, таким тогда было воинское звание у директора Дома дружбы, даже и не помышлял о политике и вел вполне себе гражданский образ жизни. Его жена позже вспоминала: «В Германии муж значительно поправился… пиво и размеренный образ жизни начали сказываться… В семь вечера Володя заканчивал работу и приходил домой. Затем полтора часа медленно и неспешно ужинал перед телевизором. В то время одежда у него была 52—54-го размера»²¹.

То есть история Российского государства складывалась сама по себе, а история судьбы будущего главы государства – сама по себе, и они никак не должны были пересечься. Тем более можно с уверенностью констатировать, что, в отличие от всех остальных претендентов на высшую власть в России, В. Путин никогда не рассматривал себя как политического или крупного государственного деятеля и уж тем более не стремился стать главой государства. Мы имеем сегодня до полудесятка его личных признаний на этот счет и наблюдения людей, близко его знавших. Даже в конце 1999 года, когда Путин уже занимал должность премьер-министра, он сам в беседах с друзьями с долей некоторого удивления отмечал отсутствие у себя политических амбиций. Оценивая свой петербургский шестилетний период жизни в 1990–1996 годах, когда он выполнял огромный объем работы по управлению городом и имел, по его собственной оценке, «очень хорошие отношения» с городскими структурами управления Питера, а потом и Москвы, с силовыми структурами и армией, он тем не менее ухитрялся, и вполне успешно, обходить стороной политическую жизнь. «Я, – рассказывал он позже, – принципиально не ввязывался в политику»²².

Но переезд в Москву вверг Путина в такой обвал событий, какой не мог предугадать ни он сам, ни люди, близко его знавшие.

Знающий много лет Путина лично историк с огромным диссидентским стажем Рой Медведев в 2007 году писал: «Столь быстрого и притом одобряемого страной выдвижения политического лидера, какое мы наблюдали недавно в России, не знала не только история нашей страны в XX веке, но и история западных демократий, если не считать времен великих революций 1789 и 1917 годов. Во всех странах возвышение национального лидера происходило, как правило, в результате сложной и длительной политической борьбы, которая в условиях тоталитаризма могла принимать и кровавый характер»²³.

И действительно, карьерный рост Путина с 1997 года удивил многих, и самого Путина в том числе.

Уникальное стечение обстоятельств, то есть «сила вещей», конечно же имело место. Кроме как игрой Провидения карьерный рост Путина объяснить невозможно. Нанизывание одна на другую случайностей в жизни Путина формировалось под воздействием не зависящих от него закономерностей в жизни России. Сам он тоже, как выясняется, много думал над этим и объяснял так.

«Мне представляется, – говорил он в декабре 1999 года, – что мои назначения конечно же на самом деле происходили в условиях сильного кадрового голода. Я не постесняюсь сказать, что московская политическая элита истребила друг друга за последние шесть – девять лет в постоянной непрекращающейся борьбе друг с другом. И выбор-то был невелик. Это первое.

И второе: хочу надеяться, что все-таки первый президент России, когда познакомился со мной, почувствовал, что… я буду примерно в таком же направлении действовать… Я имею в виду в целом, генерально, с точки зрения развития различных институтов, институтов демократии»²⁴.

Вернемся, однако, к основной канве событий лета 1999 года.

Первый президент России, объясняя свой выбор в пользу Путина, не раз возвращался в своих мемуарах к оценке поведения Путина в его беседах с главой государства и всякий раз отмечал полное равнодушие своего избранника к чинам и званиям. Назначив его главой ФСБ, Ельцин спустя некоторое время предложил ему генеральское звание. Ответ был неожиданным, но президенту понравился. «А зачем? – ответил Путин. – Я уволился из органов 20 августа 1991 года. Я гражданский человек. Важно, чтобы силовое ведомство возглавил именно гражданский. Если позволите, останусь полковником запаса»²⁵. Немного позже, возвращаясь к этому вопросу, Путин уточнил свою позицию, сказав, что он не из тех людей, кто дважды входит в одну и ту же реку.

Стоит обратить внимание на дату, названную Путиным. Он порвал с КГБ окончательно и бесповоротно в дни путча ГКЧП. Но к решению этому он начал продвигаться много раньше.

В декабре 1989 года, во время работы Путина в Дрездене, в то время, когда падала так называемая Берлинская стена, антисоветски настроенные разъяренные толпы немцев взяли в осаду резидентуру советской разведки в этом городе. Путин случайно оказался старшим в здании штаба. Его непосредственный начальник, оценив обстановку, вышел на час из здания и больше не вернулся, сбежал. Командующий советской танковой армией в Дрездене в ответ на просьбу Путина о помощи отказал, сославшись на то, что он запросил Москву, но Москва молчит. Тогда Путин по своим каналам сам запросил Москву, но молчала и Лубянка. Растерянное начальство в Москве, зная, что Горбачев сдал Вашингтону все международные позиции СССР, растерялось и оставило своих подчиненных в Дрездене (и не только) на растерзание толпе. Генералы в Москве не знали, что в этой ситуации они должны были делать. Как много позже признал сам Путин, он понял, что высокое начальство КГБ предало его и других офицеров. Вот тогда-то в нем и начал вызревать протест и решение порвать с КГБ.

Но это решение не относилось к государству и к России. Родина оставалась для Путина незыблемым авторитетом. Его натура и данное отцом патриотическое воспитание оказались сильнее обстоятельств, и он не позволил себе сломаться. Хотя в те месяцы, в условиях внезапного паралича советской системы власти, сломались многие офицеры КГБ.

Это был психологический момент истины. Тогда, из тех офицеров разведки, кто годами работал за рубежами родины, сломались многие. А многие и фактически порвали связи с родиной. А кое-кто просто растерялся. Мне на своем жизненном пути приходилось встречать за рубежом генералов от разведки, которые, спасая себя, в поисках психологической опоры в личной жизни с головой ушли в коммерцию, в религию, оставив государству и вырастившему их русскому народу возможность самому выпутываться из кризиса. Третьи, как заместитель председателя КГБ, генерал армии Ф. Бобков, поступили в услужение тем, для кого родину в эти судьбоносные моменты заменил гешефт. Четвертые, как генерал Калугин, перешли на сторону врага. Но были, к счастью, и такие, как Путин, который, стиснув зубы, покинул разведку со словами «Ничего, они обо мне еще узнают…» (Блоцкий О. С. 301). Их было несравненно меньше, чем первых, но они, к счастью, тоже были.

В момент указанной выше беседы с Борисом Николаевичем Путин не знал, что Ельцин совсем не горел желанием непременно присвоить ему генеральское звание. Президент давно уже разочаровался в военных. «Когда-то в 93-м, а может быть, еще раньше, в 91-м, – признавался в своих мемуарах Б. Ельцин, – я задумался: что-то не так в некоторых наших генералах. Чего-то важного им недостает: может, благородства, интеллигентности, какого-то внутреннего стержня. А ведь армия – индикатор общества. Особенно в России. Здесь армия – просто лакмусовая бумажка. Я ждал появления нового, не похожего на других генерала. Вернее сказать, похожего на тех генералов, о которых я в юности читал в книжках. Я ждал… Пришло время, и такой генерал появился. И с его приходом всему обществу вдруг стал очевиден настоящий, мужественный и высокопрофессиональный облик наших военных. Звали этого «генерала» полковник Владимир Путин»²⁶.

Придя к решению отставить Примакова с должности премьера, Ельцин сильно опасался противодействия со стороны Верховного совета. «Понимая, – написал он позже в своих мемуарах, – необходимость отставки Примакова, я постоянно и мучительно размышлял: кто меня поддержит? Кто реально стоит у меня за спиной? И в какой-то момент понял – Путин»²⁷.

Но Путин сопротивлялся своей судьбе до последнего. Когда президент пригласил его в загородную резиденцию и сообщил о своем намерении досрочно уйти в отставку и оставить ему высшую властную должность в стране, то услышал в ответ: «Не знаю, Борис Николаевич, не думаю, что я к этому готов».

«Подумайте, – сказал Ельцин в конце беседы. – Я верю в вас»²⁸.

Момент был судьбоносный не только для Путина, но и для России.

В 1980-х годах мне по работе в президиуме АН СССР довелось близко общаться с выдающимся русским ученым и мыслителем, членом-корреспондентом АН СССР Никитой Николаевичем Моисеевым (1917–2000) (позже Никита Николаевич был избран действительным членом Академии наук СССР). Его энциклопедическая эрудиция, глубина и трезвость мышления и потрясающее бесстрашие в выражении своих мыслей производили большое впечатление на руководство Академии наук СССР, и мне, как ученому секретарю президиума АН СССР, часто приходилось обращаться к нему с просьбой возглавить ту или иную комиссию из выдающихся ученых, которые создавались для выполнения различных заданий, поступающих из ЦК КПСС.