Kitobni o'qish: «Стояние в молитве. Рассказы о Святой Земле, Афоне, Царьграде»

© Крупин В. Н., 2018

© Сретенский монастырь, 2018

Незакатный свет

Мне не верилось, что когда-то побываю в Святой Земле. И теперь, когда уже дважды был на ней, не верится, что своими ногами ступал по следам Спасителя. Все как приснилось: и в этом дивном сиянии лучезарного сна вновь и вновь, уже совершенно бесплотно, иду по долинам и горам Палестины. Господи Боже мой, это я, грешный, поднимался на Фавор, это мое грешное тело погружалось в целебные струи Иордана, мои глаза видели Мертвое море и долину Иосафата, мои руки касались мрамора и гранита Голгофы и Вифлеема. И это я пил из источника Благовещения Пресвятой Богородицы в Назарете. Я, грешный, стоял на развалинах дворца царя Ирода, откуда был отдан приказ убить вифлеемских младенцев. Четырнадцать тысяч ангельских душ возлетели, славя Господа, к Престолу Всевышнего. Через тридцать три года в страшную Пятницу эти ангелы Божии рыдали у распятия Христа, а в воскресенье вместе со всеми Небесными Силами славили Его воскресение.

Все, что только можно, прочел я о Святой Земле. Эти описания очень разные. Сходятся они в одном: все авторы говорят о бессилии выразить словами впечатление от Святой Земли.

Молитвенность – вот слово, которое постоянно звучит в памяти слуха, когда уносишься в ветхозаветные и новозаветные времена Святой Земли. Все здесь молитвенно: медленные, редкие облака над Хевроном, зеленое и золотое сияние холмистых берегов Тивериадского моря, синее и серебристое мерцание его поверхности, по которой яко по суху ходил Иисус Христос, темная зелень и выгорающая трава горы Блаженств, тихое шелестение ветра в листьях деревьев Фавора, жаркое дыхание раскаленных серо-коричневых склонов Сорокадневной горы, ласковое прохладное течение хрустальных вод Иордана… Все-все говорит нам о святости и вечности. И о том, что именно здесь свершилась победа над смертью, именно здесь Господь открыл тайну спасения души. Она легка: не надо грешить. И она тяжела: не грешить трудно.

Иерусалим. Николай Ярошенко. 1896 г.

Святися, святися Иерусалиме

Мы стремимся к Святой Земле, потому что чаем спасения.

Нет ни одной церковной службы, ни одного праздника, которые бы не соединяли нас с Палестиной. Раскройте Евангелие на любом месте – и вы унесетесь сердцем и мыслями на пути и тропы, пройденные Иисусом Христом, Его Пречистой Матерью и Его учениками.

Но тот, кто был в Палестине, знает этот мучительный, неотступный вопрос: если я был в Иерусалиме и не стал лучше, зачем же я тогда ездил? И разве нам, немощным, достичь хотя бы капли той святости, о которой я слышал от одной из монахинь Горненского русского монастыря? Некий человек так возлюбил Христа, что всю жизнь посвятил Ему. И всегда стремился в Иерусалим.

Но, считая себя недостойным, все молился и молился. Наконец пошел пешком. И все-таки, уже подойдя к стенам Иерусалима, человек сказал себе: «Нет, я недостоин войти в город Спасителя. Я только возьму три камня от его стен и пойду обратно». Так и сделал. В это время старцы Иерусалимские сказали: «Надо догнать этого человека и отнять у него два камня, иначе он унесет всю благодать Святого Града».

И мы, грешные, тоже стараемся увезти с собою хоть крошечки благодати. В гостинице Вифлеема, где я жил первый раз, я спросил у палестинца-администратора Дауда (Давида) (он говорил, по-моему, на всех языках):

– Дауд, скажи, чем русские паломники отличаются от других: от американцев, французов, англичан, немцев?

Дауд весь озарился и заулыбался:

– О, очень просто: у всех чемоданы, чемоданы, чемоданы, а у вас цветы, листья, камни, вода.

Помню, провожали нашу группу. Я увидел женщину в годах, которая еле-еле тащила две сумки. Я кинулся ей помочь, перехватил их и чуть не надорвался:

– Матушка, да ведь ты, наверное, весь Иордан увозишь?

– Ой, миленький, – отвечала она, – ведь меня так ждут, так ждут! И в детдом надо бутылочку, и в больницу, и в тюрьму. А подружек-то у меня, а родни!

– Но ведь это такая тяжесть.

– Миленький, мне только до Казанского вокзала, а там уж поезд довезет. Из Саратова я.

И ведь довезет. И уже довезла.

Может быть, промыслительно Святая Земля так далеко от России и так труднодоступна. Нельзя привыкать к святыне. И неделя, десять дней паломничества, прожитые в святых местах, потом превращаются в долгое счастливое время воспоминаний. Господи Боже мой, я в Вифлееме жил десять дней! Как же я любил и люблю его! И какое пронзительное, почти отчаянное чувство страдания я испытал, когда во второй раз нас завезли в Вифлеем еле-еле на два часа. Да еще и подталкивали в затылок: скорей, скорей. Как же улетало мое сердце по всем направлениям от площади храма Рождества Спасителя! Ведь не осталось улочки, по которой бы не прошел. Помню то счастье, когда я вернулся из поездки и уже было поздно. И помню, как вдруг что-то позвало и я выскочил из гостиницы под звездное небо. Ведь это то небо, по которому шла звезда к Вифлеему. Вот там, не видно, но знаю, там Бейт-Сахур, дом пастухов. На месте, где ангелы сошли, воспевая: «Слава в вышних Богу, на земли мир, в человецех благоволение», стоит храм. Отсюда пастухи шли в Бейт-Лехем, в «город хлеба» (так переводится с арабского Вифлеем). Не было этих домов, машин, этой музыки уличных ресторанов. Но звезды, но ветер, но горы всё те же.

Как представить, что звезда идет по небу? А как представить, что в последние времена солнце померкнет, луна не даст света и звезды сместятся? Я стоял в темноте палестинской ночи, запрокидывал голову, и мне на лицо радостным дождем сыпались звезды. Представлялись ясли, сухое душистое сено, добрые морды коров и овец и эти пастухи, сразу поверившие бесхитростными сердцами, что в мир пришел Спаситель. И умные звездочеты, и купцы, и золото, и ладан, и смирна. Как вместить, как понять великую милость Бога, Его любовь, и терпение, и спасение нас, грешных, посланием в мир Своего Сына. Это было здесь, здесь, в городе Давидовом. И за что мне такая неизреченная радость? Чем отблагодарить за нее?

И еще, и еще были звездные сухие ночи и жаркие дни в Святой Земле, но не видел я, чтобы звезды меняли установленный Творцом порядок. А вот то, что солнце может ходить в небесах, смещаясь с орбиты, это я видел и об этом расскажу. И сердечно винюсь в том, что рассказ мой будет слаб и невыразителен по сравнению с тем, что я видел, что пережила моя душа и что теперь уже на веки вечные в памяти сердца.

Долго рассказывать и не надо, как я попал в Страстную Субботу в Храм Гроба Господня. Мне же надо было перебраться из палестинской территории на израильскую. В начале седьмого утра я был у ворот Святого Града, вошел в них, дошел до храма, но… уже всюду были войска, полиция, в храм не пускали. В храме, я знал, были те из паломников, которые пришли в него чуть ли не за сутки до двух часов следующего дня, то есть до того времени, когда на Гроб Господень нисходит небесный Благодатный огонь. Схождение огня – главное событие жизни земли, планетарное потрясение, которое продлевает существование рода человеческого еще на год.

Я заранее, еще в Вифлееме, в храме Рождества, купил пучки свечей, в каждом тридцать три свечи, по числу земных лет Спасителя. Утешал себя тем, что вынесут же огонь и на площадь, и на улицы, что все равно же обожгу свои свечи Благодатным огнем. Если он будет.

Узенькие улицы были пустынны, только мелькали на перекрестках полицейские да внутри лавочек, за закрытыми ставнями, что-то скреблось и стучало. Тут Господь мне послал рабу Божию Евтихию. Она сама подошла, видя, что я озираюсь и читаю таблички.

– Вы ищете Скорбный путь?

– Да, конечно, да.

– Идемте.

И Евтихия провела меня по Крестному пути Спасителя, по Виа Долороза. Сколько раз я мысленно шел по нему и вот – наяву. Потом я сопоставлял свои представления с реальностью – все совпало. Только я представлял путь более крутым и прямым, а он пологий и извилистый.

История Евтихии проста: ее дочь вышла замуж за израильтянина. Потом они уговорили мать приехать к ним жить.

– Говорили, что навсегда. Я все продала, перевела в доллары, привезла. А оказалось, нужна была только как нянька. Вынянчила внучку и стала не нужна. Уеду умирать к сыну. Вот еще попросила зятя свозить на Синай. И все. И уеду. Сын примет и без денег.

Евтихия шла на утреннюю службу к гробнице Божией Матери, я пошел с нею. Вышли из Старого города, перешли Кедрон. По-прежнему было пустынно. Евтихия показала Гефсиманский сад, церковь Марии Магдалины на склоне Елеонской горы, и мы, поклонясь друг другу, простились.

На ступенях гробницы по бокам горели свечи. Внизу, под гирляндами лампад, греки начинали служить литургию. Подойдя, насколько было можно, к гробнице, я упал на колени и молился Той, Чьим Домом стала Россия, под Чьим покровом мы спасаемся. И как вспомнил акафист Ее Покрову и то, как в Покровском храме Духовной академии поют «Радуйся, Радосте наша, покрый нас от всякого зла честным Твоим омофором», как вспомнил распев молитвы «Царице моя Преблагая», как зазвучали в памяти высокие молитвенные звуки 13-го кондака акафиста «О, Всепетая Мати», так стало сладко и отрадно, что я – православный, русский, что мне не стыдно за свое Отечество, не забывшее Божию Матерь.

Взял на память белых свечей и пошел в Гефсиманский сад. Маслины, низкие, огромной толщины, корявые, были зелены. Лишь та, у которой, по преданию, Иуда лобзанием своим предал Христа, была мертва, суха, в коростах желтой плесени. Место, где повесился Иуда, тоже было недалеко, но я туда не пошел.

В католическом храме у Гефсиманского сада тоже шел… молебен, хотел я написать, но молебен ли то был? Молящаяся… но опять же молящаяся ли молодежь была? Скорее поющая молодежь. Сидели они в открытом алтаре… алтаре ли? Брякали на гитарах и пели. Слава Богу, и здесь было на что перекреститься, было распятие. Я вышел, обошел, молясь, сад, подобрал несколько продолговатых листочков, пришел к закрытым воротам храма Марии Магдалины, прочел молитвы, поклонился праху преподобномучениц Елисаветы и Варвары.

И вернулся через Гефсиманские ворота к храму святой Анны, к Претории, откуда начался Крестный путь Спасителя. И… ничего не узнавал. Как, ведь только что, часа полтора назад, мне все показала Евтихия, я все запомнил, хотел в одиночку пройти весь Крестный путь. Но где он? Все кругом кипело, кричало, торговало, продавало и покупало. Неслись мальчишки с подносами, продирались тележки с товарами, ехали велосипеды с большими багажниками или же с прицепами. Меня хватали за руки, совали прямо в лицо разную мелочь. Безошибочно узнавали во мне русского. А ведь только русских и можно обмануть. Торговаться мы не умеем и не любим, это наше достоинство на Ближнем Востоке принимается за недостаток. Араб или еврей, я их плохо различаю, тряс связкой четок и кричал примерно так: Горбачев – один доллар, Ельцин – один доллар, Россия – миллион долларов, четки – десять долларов.

Скорбный путь описан стократно, он такой и есть, как на фотографиях; вот дом Вероники, вот тут схватили Симона Кириниянина, заставили нести крест. Симон ехал с сыновьями на поле. Он понес крест, а сыновья поехали дальше. Тут Антониева башня. В этот переулок можно свернуть, выйти к мечети Омара, там иудейская Стена Плача, а подальше мечеть Аль-Акса. Отполированные камни улицы холодили босые подошвы. Вот след руки Спасителя. Изнемогая, Он прислонился к стене. У следа Его ладони фотографировались, примеряя к впадине свои ладони и обсуждая размер, какие-то европейцы. Я ощутил в себе подпирающую к горлу печаль: да что ж это я такой бесчувственный, я же на Скорбном пути, я же не турист – ходить по схемам буклетов. Я пытался найти хотя бы какой угол, где бы мог стать один, чтоб не толкали, чтоб помолиться. Но если и был какой выступ, он не защищал от шума и крика торговцев. «Сам виноват, – думал я. – Чего поехал, если не достиг той степени спокойствия души, когда она открыта только для Бога и закрыта для остального?»

Вот резкий поворот налево, вот вскоре еще более резкий направо – и я уперся в плотную цепь патрулей. Цепь эту преодолевали или по пропускам, или за деньги. Деньги брали открыто и хладнокровно. Ни денег, ни пропуска у меня не было.

Совершенно расстроенный, пошел вниз, снова к Гефсиманским воротам, вернулся, снова уперся в еще более усилившиеся цепи охраны. Между тем солнце поднялось и проникало даже в тесные улочки. Время перешло одиннадцатый час. Страстная Суббота. В это время над Спасителем были сомкнутые своды каменной пещеры, огромный камень прикрывал вход. У входа сидели солдаты, обсуждали вчерашнюю казнь. Приходили и любопытные иудеи, радовались, что Мессия оказался простым смертным. И Какой это Мессия, Он не дал иудеям ни власти, ни денег, изгнал из храма торговцев, говорил о бесполезности собирания земного богатства. Нет, к иудеям придет их, настоящий мессия, даст власть над людьми и пространствами. Все будут рабы богоизбранного народа. Ученики Христа разошлись, боялись даже встречаться друг с другом взглядами. Уже думали после погребения вернуться в Галилею к своему рыбацкому промыслу. Суббота после страшной Пятницы, день скорби, день плача, день отчаяния…

Вдруг раздались громкие звуки оркестров, барабаны, крики. Толпа хлынула на их зов. Меня понесло вместе с толпой к Новым воротам. Но что-то вдруг – и с этого момента я уже не руководил своими действиями – что-то вдруг повернуло в одну из улочек, и я выскочил из Старого города через Яффские ворота. Потом я пытался понять, как же я все-таки смог попасть в Храм Гроба Господня? Только Божией милостью. Как я прошел три плотные стены оцепления, как потом проник через три кордона охраны, не знаю. Я стоял на тротуаре, в коридор, проделанный в толпе полицией, входили – как сказать? делегации? – входили, лучше сказать, представители различных конфессий: армяне, копты, греки, с греками шли наши. Очень походило на открытие Олимпийских игр. Оркестры наяривали вовсю. Хоругви и иконы, несомые как на митинг, подбрасывали и крутили, на ходу плясали. Может, они подражали царю Давиду, плясавшему пред Ковчегом?

Вход в храм Воскресения Христова в Иерусалиме. Максим Воробьев. 1822 г.

Кто, в какой момент толкнул меня в спину, как я совершенно спокойно прошел охранников, не знаю. Бог весть. Как потом прошел еще три кордона, на которых совершенно безжалостно вышвыривали из рядов не членов делегаций, не знаю. Последний кордон был особенно жестким фильтром. В грудь мне уперся здоровенный полицейский, а так как полиция в Иерусалиме вся русскоговорящая, то он и спросил по-русски: «А ты куда?» Почему, не знаю, я сказал совершенно неожиданно для себя: «Я батюшкам помогаю» – и, помню, сказал с такой уверенностью и силой, что полицейский отступил, сказав: «Верю, верю». Я еще успел даже кинуться на колени и приложиться к колонне, из которой вышел Благодатный огонь именно для православных, когда однажды их оттеснили от Гроба Господня армяне.

Именно с армянами я и прошел в храм. Меня вознесло общим движением на второй ярус, рядом с часовней Гроба, с Кувуклией. Теперь когда гляжу на фотографии внутреннего храма, то вижу слева от часовни на втором ярусе тот пролет, ту арку, в которой был в ту Страстную Субботу. Народа было в храме набито битком. И все прибывало и прибывало. Полицейские не церемонились, расчищали дорогу вокруг часовни. Упорно не желавших покинуть место у часовни просто оттаскивали. И даже били дубинками. Красивая девушка в полицейской форме хладнокровно, будто на молотьбе, лупила дубинкой по голове и спинам. Изгнав непослушного, она продолжила что-то рассказывать друзьям по работе. Солдаты в касках и с рациями стояли кучками в разных местах.

И что-то невообразимое творилось во всем храме, особенно у алтаря часовни. Молодежь кричала, пела, плясала. Девицы в брюках прыгали на шею крепким юношам, и юноши плясали вместе со своим живым грузом. Колотили в бубны, трубили в трубы. Арабы как дети, они считают, что если не будут кричать, то Господь их не заметит. Такой менталитет. Иногда они начинали враз свистеть. Я впервые ощутил физическую осязаемость свиста. В это время воздух в храме становился будто стеклянным.

В тесноте и пестроте пробившихся в храм были различимы лица православных паломников. Наших я узнавал сразу. По выражению лиц, особенно глаз. Губы шептали молитвы. Если бы не спокойствие и молитвенность православных, что же бы тогда окончательно было в храме? Я стоял потрясенный, оглохший от криков и свиста, ужасающийся тому, как били и вышвыривали людей. Да мало того, у полицейских был еще и такой прием: чтобы кого-то образумить, они направляли на него рупор мегафона и резко кричали. Многократно усиленный звук, видимо, ломал барабанные ушные перепонки и вводил человека в шок. Его, бесчувственного, утаскивали. И вот я думал: не может быть, чтобы вот сюда, этим людям, нам, таким грешным, Господь низвел с небес огонь. За что? Да впору под нами разверзаться земле, поглощать нас в бездну, чтобы очистить место под небесами для других, достойных.

Мало того, началась драка. В храм ворвались крепкие парни лет между тридцатью и сорока. В белых футболках, с красными платочками на шее, будто с галстуками. Это чтобы в драке видеть своих. Дрались копты и армяне. Дрались до крови. Появление крови вызвало крики ликования. Полиция работала дубинками всерьез, драку подавили. Раненого увели. Барабаны и бубны, трубы и свист усилились. Из-за чего они дрались? Говорят – традиция. Примерно к часу полиция вновь расширила коридор вокруг часовни. Входили священнослужители, вносили патриарха Иерусалимского Диодора. Его принесли на носилках. Слабой рукой, невысоко ее поднимая, он благословлял молящихся, или, лучше сказать, собравшихся. Его обнесли один раз, он сошел с носилок у входа в Гроб Господень и стоял, остальные священники обошли часовню еще два раза. В шуме не было слышно слов молитвы, но мы знаем, что в это время поется воскресная стихира шестого гласа: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити».

Принесенные в храм иконы и хоругви выстроились по сторонам входа в Гроб Господень. На возвышении с патриарха сняли верхние облачения. Он остался в подризнике. Арабы в форме турецких солдат демонстративно обыскали патриарха. Потом была снята печать и дверь, олицетворяющая камень, закрывавший пещеру, отворилась.

В храме становилось все тише и тише, и вот наконец, около двух часов дня, стало так тихо, что слепому показалось бы, что он один в этом огромном пространстве. Наступили щемящие минуты ожидания; уверен: все молились о ниспослании огня – и думаю: все так искренне каялись, что именно по его грехам огонь медлит сойти, что вот тут-то все были единомысленны и единомолитвенны. В эти минуты все особенно остро понимали, что огонь от Господа сходит с небес только на православную Пасху.

И вот здесь я воочию увидел то, что никогда не пойму и не объясню своим слабым умом. Луч солнца, падающий с небес от купола, как раз с моей стороны, стал… ходить по часовне. Я думал, у меня что-то с головой. Ведь для того, чтобы луч солнца двигался вправо и влево, нужно было бы одно из двух: или чтобы весь храм двигался туда и сюда, или чтобы солнце раскачалось на своей орбите. В это же время слабые то белые, то голубоватые всполохи огоньков стали появляться в разных местах храма: они то сбегали струйкой по колоннам, то вспыхивали вверху или прямо над головами. О, тут уже все поняли, что это идет Благодатный огонь, тут уже такой крик поднялся! Кто плакал, кто хватал в объятия соседа. Из окна часовни патриарх подал горящие свечи. Но уже огонь был всюду. Потом говорили, что у одного нашего дьякона в руках загорелись свечи, хотя он был далеко от Гроба. Я, грешный, этого не удостоился. Но у монашки, стоявшей рядом, загорелись. Я от них зажег свои. Пламя было сильным, светло-голубым и ласковым, теплым. У меня было четырнадцать пучков. Прямо костер пылал у меня в руках, и я окунал в этот костер свое мокрое лицо.

Чудо Благодатного огня. Уильям Холман Хант. 1892–1899 гг.

Всюду были огни. И уже я не слышал криков, будто эти огни выжгли все плохое в храме и вокруг, оставив только ликование. Горящими свечами крестились, водили огнем по лицу, погружали в огонь руки, дышали огнем, который не жег.

Но уже бежали полицейские и требовали гасить свечи: много дыма поднималось от них и заполняло пространство. Тут снова я был свидетелем чудес: весь храм стал небесно-голубым, и запах от горения явно не восковых, не медовых свечей стал вдруг ладанным, благоухающим. Вскоре – как вскоре, не знаю – голубое, небесное сияние сменилось внезапно утренне- розовым. А лучи солнца и при голубом, и при розовом были золотыми.

У выхода из храма, у Камня помазания, началась давка, вновь ощутились крики: это полицейские расшвыривали людей, чтобы дать дорогу носилкам с патриархом Диодором. Совершенно бледный, измученный, он улыбался и благословлял на обе стороны. Носилки вынесли, давка усилилась, будто люди получили разрешение еще на год давить и попирать друг друга. В толпе кричали на женщину с большим жестяным фонарем. От него отскакивали. Внутри фонаря горели три толстые свечи. Конечно, это была православная. По примеру русских паломников прежнего времени она вознамерилась увезти на родину Благодатный огонь. Я перехватил у нее фонарь и поднял его выше голов. Нас разнесло в разные стороны. И лишь на площади перед храмом мы встретились. Она, заплаканная, подбежала и только спрашивала: «Как тебя зовут, как тебя зовут?» – «А тебя как?» – улыбаясь, отдавая ей раскаленный фонарь, спросил я. «Да я-то что, я-то Эмилия».

Главное впечатление от Святой Земли – это наши паломники. Для многих других (я не в осуждение говорю, а делюсь наблюдениями) Святая Земля в основном – объект туризма. Бесчисленные группы обвешанных кино- и фотоаппаратурой иностранцев всюду, куда ни приедешь. Израиль дорожит бизнесом туризма. Удобные, прохладные, часто двухэтажные автобусы с туалетами и телевизорами перевозят группы от объекта к объекту. Среди объектов в первую очередь – магазины алмазной биржи, сувениров, святые же места такие автобусы не очень жалуют, стоят в них помалу, а у ресторанов подолгу. Опять же не осуждаю: и есть, и пить надо – но невольно сравниваю две поездки с двумя провожатыми: одна с израильским гидом Зитой, другая – с монахиней Феодосией. Зита явно, Бог ей судья, не любила палестинцев. «Смотрите, какой контраст! – восклицала она, когда мы въезжали на палестинскую территорию. – Мусор метут с одной стороны улицы на другую». Рассказывала, что палестинские мальчишки бросают камнями в израильские машины. Сказать же, что палестинцы для израильтян – люди второго сорта, она не захотела. Но ведь факт, что в Иерусалим палестинцы не могут въехать или войти, что у них другие номера на машинах, другие паспорта, что израильские патрули останавливают и бесцеремонно их обыскивают. Помню, как нашу машину останавливали и у гробницы Рахили, и при подъезде к Лавре Саввы Освященного.

Но и это еще что. Зита умудрилась говорить о Христе как о мифе, как о легенде. Кстати тут сказать, что подобных текстов я наслушался, когда жил в Вифлееме и каждую свободную минуту бежал в храм Рождества Христова. Греки уже меня узнавали. Слава Богу, я много святых минут был один-одинешенек у Вифлеемской звезды, у яселек, куда положили спеленутого Богомладенца. Так вот, русскоговорящие гиды Израиля могли говорить своей группе: «Здесь, согласно сказанию, родился якобы (!) Сын Божий». Или: «Из этой мраморной колонны – видите пять отверстий? – якобы вылетели пчелы, которые стали жалить турецкую конницу», во что ваш покорный слуга не верит. Или: «Этот портрет, – так они, Бог им прости, называли образ Спасителя, – который находится над входом в пещеру, якобы (!) открывает глаза по особым молитвам». Но эта икона Христа над ступенями в пещеру действительно чудодейственна. Я, грешный, видел устремленные на меня глаза Спасителя. А так обычно они закрыты.

Когда Зита поняла, что группа ей досталась не новых русских, что биржи нам неинтересны, то начала усиленно рассказывать о достижениях передовой науки и техники Израиля. «Наша обетованная земля очень скудна и камениста, мы стали сами делать землю. У нас есть заводы по созданию почвы. Собираются необходимые компоненты, и создается земля. В ней нет червей, но на ней все хорошо растет». Это ужас – представить искусственную землю, в которой не живут необходимые ей черви. То есть это не земля, а синтетика. Дальше – больше. «По иудейским законам мы не едим свинину, и свиньи не могут ступить на землю Израиля. Но свинина – выгодный продукт экспорта, поэтому мы выращиваем свиней на особых помостах, поднятых над землей на пятнадцать сантиметров». Дальше еще страшней: «Посмотрите налево, это наши еврейские коровы. У каждой на ноге электронный счетчик. Пастух смотрит на компьютер и видит, что корова номер такой-то не дошагала до положенного двести шагов. Он побуждает ее их проделать. Коровы обслуживаются полностью автоматически. И дойка, и кормление – все это без участия человека». Ну, думал я, это же концлагеря для коров. Нет уж, лучше пусть будет пастух Вася, пусть он даже и с похмелья, зато всех своих подопечных знает. Знает, что Зорька бодливая, а Милка может убежать на озимь, а Иволга еще не обгулялась. А сыновья пастуха Васи накопали червей и убежали на речку.

Но вернемся в Израиль. Зита уже рассказывала о концлагерях для рыб. Рыбы, оказывается, приучены хвостом ударять по проволоке, тогда им выделяется порция корма. «Но наша наука идет все дальше и дальше, – цитирую Зиту, – мы стали выращивать овощи и фрукты в необходимых заказчику формах. Например, мы выращиваем кубические помидоры. Их легче укладывать и перевозить». Думаю, такая форма, конечно, от жадности, чтоб в ящик больше вошло – во‐первых, а во‐вторых, это же самое настоящее богоборчество: если Господь дал помидорке такую форму, как же ее искажать? «Мы выращиваем клубнику и землянику в форме пяти- и шестиконечных звезд для рождественских елок».

Все-таки, думаю, ума много не надо – надеть пластиковый чехол в виде звездочки на ягодку или прозрачный кубик на помидорку, там они, бедняжки, будут силиться расти и заполнять ограниченные тюремные пределы. Тем не менее Зита гордилась искренне.

Наша матушка Феодосия возила нас в автобусе менее комфортабельном, обеды наши были не в ресторанах, а сухим пайком. Зато мы обедали на берегу Геннисаретского озера, рядышком с храмом Двенадцати апостолов. Заходили в воду, и в наши ноги тыкались, как доверчивые щеночки, мальки рыбы, которая известна под названием петровской. Матушка вместе с нами огорчалась тому, что сейчас на Фавор нельзя подниматься пешком. Она еще помнила такие времена. Теперь не то. Как будто паломники своими ногами, идя по дороге или по остаткам лестницы в три с лишним тысячи ступеней, могут что-то испортить. Конечно, тут все дело в наживе на паломничестве. Привозят на автобусе, высаживают, дальше гони шекели или доллары и садись в такси на восемь человек. Шофер понесется по изгибам дороги с такой скоростью – только и будет внизу мелькать то слева, то справа долина Иерихона, а вдалеке взблескивать полоска Иордана; так закружит голову, что выпадешь из такси перед площадкой храма Преображения бесчувственным. И услышишь категоричное: «Через двадцать минут обратно».

И все-таки!.. Все-таки Господь милостив: все успеваешь – и приложиться к святым иконам, и образочки купить, и маслицем помазаться. И выйдя из храма, отойти подальше и лечь на сухую, горячую, благоухающую цветами и травами землю. И вот эти мгновения перекроют все огорчения и невзгоды.

Есть такая добрая шутка. Паломник возвращается домой и говорит: «Я в трех морях купался: в Тивериадском, в Галилейском и в Геннисаретском». Конечно, это одно и то же море. В него втекает Иордан, вытекает у Кинерета, течет с севера на юг по Палестине и исчезает в черной пропасти Мертвого моря километров за пять от места крещения Спасителя. К этому месту не пускают. Я попробовал скрыться от провожатых, когда они сидели на дворе монастыря преподобного Герасима, и потихоньку пошел к Иордану. Вот же он, вот, можно даже доползти. Где-то тут уходила в Заиорданье преподобная Мария Египетская, тут несправедливо обиженный лев привел в монастырь украденного осла, здесь первомученик, первомонах, первоапостол Нового времени святой Иоанн Креститель увидел идущего к нему Спасителя. Но не сделал я и сотни шагов, как раздались тревожные крики, меня вернули. И напугали, что иорданские пограничники стреляют без предупреждения. Что место крещения Господня открывается для молебна раз в году – 19 января.

Но и погружение в Иордан у Кинерета такое благодатное, такое целительное, так не хочется выходить на берег, так быстро бежит время. Только что, казалось, батюшка читал молитвы, благословил купание, а уже, оказывается, прошел час. Многие купаются в специальных рубашках с изображением крещения Господня. Эти белые рубашки увозятся на родину, и в них, как кому Бог даст, православные надеются быть положенными во гроб.

Со мною на Галилейском море было явное чудо Божие, которое я сам, по своему маловерию, утратил. Очень коротко расскажу. Мы подъезжали к русской церкви Марии Магдалины, к месту, где Спаситель изгнал из Марии семь бесов. Матушка Феодосия говорила еще, что тут древние теплые ключи. А кто-то сзади меня, знающий, сказал, что в этих ключах высокое содержание родона. Так вот, нас благословили окунуться и в море, и в эти, действительно теплые, прямо горячие, ключи. Еще я умылся из источника преподобной Марии. Уже торопили в автобус. Я прибежал в него и попросил у художника Сергея Харламова (он всюду делал зарисовки) посмотреть новый рисунок. И стал рассматривать и радоваться. Видел тончайшие штрихи – и вдруг потрясенно понял, ощутил, что вижу без очков. Я дальнозорок, вдаль вижу как сокол, а вблизи уже без очков ничего не могу прочесть, даже крупного шрифта. Но я видел! Видел рисунок, видел стрелки на часах, взял для проверки арабскую газету и различал даже самые маленькие буковки. Разве не чудо сотворил для меня, грешного, Господь? Я видел и вдаль, и даже лучше прежнего. Справа остались места насыщения пятью хлебами пяти тысяч, гора Блаженств, впереди и справа холмы и долины Галилеи сменялись пространствами Самарии; мысленно, представляя карту, я улетал к горе Кармил, к Средиземному морю. Краски неба и земли были чистыми и четкими. И вот, прости мне, Господи, я усомнился в милости Божией. Мне бы благодарить Господа за Его милосердие, а я, бестолковый, вспомнил фразу о высоком содержании родона в источнике и подумал: это от родона у меня зрение улучшилось. И – всё. Краски стали меркнуть, линии рисунка поплыли, сливаясь в серые скопления пятен, я не различал даже стрелок на циферблате. Чудо кончилось по моей вине. Но то, что оно возможно, это точно. Ведь и апостол Петр пошел по водам, уже пошел как по земной тверди, но испугался и стал утопать. Вот так и мы утопаем в житейском море, не умея возвыситься над ним, хотя эту способность Господь нам даровал. Как когда-то человеку маленького роста Закхею в Иерихоне. Закхей, чтоб видеть Спасителя, вскарабкался на дерево, и его увидел Спаситель. Так и нам тоже надо карабкаться повыше, чтобы лучше быть увиденными и услышанными Господом.

Наши паломники в Святой Земле почти единственные, кто одухотворяет ее. Многие превращенные в музеи места святынь многими и воспринимаются как музеи. Например, стеклянно-бетонный комплекс, взявший в плен дом Иосифа Обручника в Назарете, где возрастал Христос. Там гиды говорят об архитектуре, о сюжетах росписи, о витражах, кто и когда их дарил и делал. Но наши паломники (мы были в Галилее на Светлой седмице) всюду воспевали пасхальные молитвы. Мало того, одна из наших монахинь, матушка Иоанна, знающая, кажется, все языки планеты, пела пасхальный тропарь и на английском, и на французском.

Мы улетали из аэропорта Бен Гурион. Впереди меня допрашивали русскую паломницу. Совершенно бесхитростно и честно она отвечала на все вопросы. И хотя ее, как всех нас, инструктировали, как отвечать на вопросы таможенников, она говорила все как есть. Например, нельзя было говорить, что оставлял вещи без присмотра. Израильтяне смертельно боятся палестинских террористов, того, что в вещи путешественников могут подложить бомбу.

– Кто выносил вещи из номера гостиницы до такси? – строго вопрошал высокий русскоговорящий таможенник.

– Миленький, – отвечала женщина, – мы на автобусе ехали.

– Кто выносил вещи от номера гостиницы до автобуса?

– Не помню, – честно отвечала женщина. – Такой хороший человек, такой хороший, схватил, помог донести, а сам убежал, я даже спасибо не успела сказать.

– Вы знаете этого человека?

– Да если бы знать, я б хоть его потом о здравии поминала.

Таможенник сделал паузу.

– Вещи сразу внесли в автобус?

– Нет, – честно докладывала женщина, – автобус опоздал.

– Вы стояли около вещей?

Женщина подумала, вспомнила:

– Нет, я с Марьей побежала проститься.

Таможеннику уже было плохо. Он уже боялся этих двух сумок женщины.

– Это ваши вещи?

– А чьи же? – отвечала женщина. – Я же их тащу.

– Положите на них руки.

Женщина послушно положила.

– Расстегните молнию на сумке наполовину.

Молнию заело, женщина тянула за язычок. Таможенник ждал. Наконец молния затрещала, сумка раскрылась. Показались горлышки бутылок, пучки свечей и букетик веток.

– Закройте, – приказал таможенник.

Сумка не закрывалась. Я дернулся помочь, мне запретили. Таможенник, весь красный и взмокший от напряжения, шлепнул печать на выездную декларацию. Протянул женщине. Она с чувством благодарила:

– Ой, миленький, дай тебе Бог доброго здоровья, ой, какая же у тебя тяжелая работа.

И ведь она молится сейчас за него.

Чем еще удивительна Святая Земля: на ней за десять дней празднуешь все двунадесятые праздники – от Благовещения до Вознесения, все Богородичные праздники, все события евангельской истории. Молитвенность наших православных является броней, за которую не проникают ни крики торговцев, ни атеистический комментарий гидов, ни обираловка на всех углах и во всех гостиницах – ничего. Мы в Святой Земле, слава Тебе, Господи! Самые горячие молитвы возносятся через лазурное палестинское небо к Престолу Господню из уст православных. Сколько записочек о здравии и упокоении подается во всех монастырях! Православные не делают различия, какая конфессия юридически владеет храмом в том или ином месте, православным главное: здесь был Спаситель, здесь произошло евангельское событие. Кто владеет церковью: католики, бенедиктинцы, францисканцы, греки, армяне, – не важно, везде православные молятся и плачут. Конечно, обидно, что годы разделения Русской Церкви привели к тому, что Русская Зарубежная Церковь утратила многие святыни, но, слава Богу, все потихоньку возвращается.

Много раз я невольно замечал, как наши паломники старались хоть чем-то да помочь Святой Земле. Видел, как две женщины торопливо собирали мусор с дорожек у католического монастыря, видел, как помогают старушке в Кане Галилейской таскать воду к цветнику. Можно ли себе представить в такой роли любого туриста из любой страны? Я говорю не в осуждение. Это же не входит в круг их обязанностей.

С нами были священники из Ставрополя, Краснодара, Москвы. Они привезли много свечей и в Храме Воскресения – это второе название Храма Гроба Господня – ставили их у Гроба, у Камня помазания, особенно у Голгофы. Пламя освещало внутренность храма все сильнее, и дежурный грек, что-то сказав весело, пошел и стал выключать электричество. Монахиня мне перевела его слова: «Так много света из России, что можно обойтись без искусственного освещения».

Во все дни пребывания в Святой Земле я ни разу не почувствовал себя за границей. Святая Земля – что русская земля. Для православных посещение евангельских мест – это путешествие по Святой Руси.

Святая Земля! Живи вовеки, и мы не умрем.

Слава Тебе, показавшему нам свет!

Крестная смерть Спасителя поставила Голгофу и Гроб Господень в центр мироздания. Где тот храм Соломона, пирамиды фараонов, башни Вавилона, маяк Александрии, сады Семирамиды, мрамор Пальмиры, где все богатство века сего? Все прах и тлен по сравнению с подвигом Христа.

Все в мире навсегда стало сверять свое время и время вечности по Христу. Все события в мире – это противостояние тех, кто за Христа, и тех, кто против. И другой битвы не будет до скончания времен.

Нам, малому стаду Христову, православным людям, дано величайшее счастье, выше которого нет, – причащаться Тела и Крови Христовых на Божественной литургии. И где бы она ни свершалась – в великолепном соборе ли, в бедной деревенской церкви, – значение ее одинаково и огромно: мы принимаем в себя Христа, свое единственное спасение. И все-таки никакая другая литургия не может встать вровень с той, что происходит ночью на Гробе Господнем в иерусалимском Храме Воскресения. Это только представить – Чаша с Телом и Кровию Христа ставится на трехдневное ложе Спасителя, освящается и выносится для приобщения участникам ночного служения.

Аз, грешный и недостойный, несколько раз был на ночной службе у Гроба Господня. И особенно помню первую, когда поехал на нее вместе с монахинями из Горненской обители. Было близко к полуночи. Ни обычного шума машин, ни людей, только огни по горизонту, только свежий ночной воздух и негромкое молитвенное пение монахинь.

От Яффских ворот быстро и молча шли мы по странно пустым узким улочкам Старого города, сворачивая в знакомые повороты, ступая по гладкости желтого, а сейчас темного мрамора. Вот широкие ступени пошли вниз, вот поворот на широкую площадь перед храмом. Справа – Малая Гефсимания, слева – вход в храм, прямо к Камню помазания. У входа – расколотая небесной молнией и опаленная Благодатным огнем колонна, даровавшая именно православным Божию милость схождения огня в Страстную Субботу теперь уже далекого XIX века. Прикосновение к колонне, влажной от ночной росы, освежает и дает силы на предстоящую службу. А силы нужны. До этого у меня был счастливейший, но и очень трудный день, когда я с утра до вечера ходил по Иерусалиму, говоря себе: «Иерусалим – город Христа, значит, это и мой город».

Вообще я не сразу, не с первого взгляда, полюбил Иерусалим. Я говорю не о Старом городе, при входе в него обувь сама соскакивает с ног, как иначе? Здесь Скорбный путь, «идеже стоясте нозе Его», здесь остановившееся время главного события Вселенной, что говорить? Нет, я не сразу вжился в современный Иерусалим. Как этот город ни сохраняет старину, новые линии и силуэты зданий проникают всюду, как лазутчики материального мира. Мешал и непрерывный шум машин, и чрезмерное их количество, торговцы, предлагающие все растущие в своей изысканности и цене товары и пищу, которая тоже дорожала, но все заманчивей привлекала ароматами и внешним видом, мешали бесцеремонно кричащие в трубки мобильников (часто на русском языке) энергичные мужчины, мешали и короткие, ненавидящие взгляды хасидов – многое мешало. Но постепенно я сказал себе: что с того? Сюда Авраам привел своего сына, собираясь принести его в жертву. Здесь плясал с Ковчегом Завета царь Давид, куда больше? Отсюда пришла в мир весть о воскресшем Христе. Здесь убивали камнями первомученика Стефана, а дальше, налево, – гробница Божией Матери, внизу – поток Кедрова. Вот и Гефсиманский сад, вот и удивительная по красоте церковь святой Марии Магдалины, подъем на Елеонскую гору и головокружительная высота Русской свечи над Елеоном, православная колокольня, выстроенная великим подвижником архимандритом Антонином (Капустиным). Вот он, Святой Град, вот видны и Золотые ворота, в которые вошла Младенцем Божия Матерь и в которые в конце Своей земной жизни въехал Ее Сын, Сын Божий. А вот и Храм Гроба Господня.

Яффские ворота и цитадель. Василий Поленов. 1888 г.

Вернувшись с Елеона, в тот же день я обошел Старый город. Шел вдоль высоченных стен из дикого камня, как ходят у нас на крестный ход на Пасху, – с паперти налево и вокруг храма, шел, именно так и воспринимая свой путь – как пасхальное шествие. И уже шум и зрелище современного мира совсем не воспринимались, были вначале фоном, а потом и совсем отошли. И башня Давидова помогла этому отрешению – она же почти единственная из дошедших до нас дохристианских зданий. И только в одном месте невольно остановился: мужчина в годах, в пиджаке с планками наград, наяривал на аккордеоне песню прошлого века: «У самовара я и моя Маша, а на дворе уже темным-темно». Ну как было не расстаться с шекелем? Но благодатный вход в Храм Гроба Господня отсек свежие воспоминания минувшего дня и придал силы. Особенно когда мы прикладывались к Камню помазания и в памяти звучали слова: «Благообразный Иосиф, с древа снем Пречистое Тело Твое, плащаницею чистою обвив и вонями, во гробе новом покрыв положи».

У Гроба, на наше счастье, почти никого не было, только греческие монахи готовились к службе. Я обошел Кувуклию, часовню над Гробом Спасителя. Опять в памяти зазвучал молитвенный распев: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити». Справа от часовни на деревянных скамьях спали богомольцы. Они пришли сюда еще с вечера. Сейчас просыпались, тоже готовились к службе. У входа в часовню (внутрь уже не пускали) горели свечи. В одном подсвечнике, как цветы в вазе, стояли снежно-белые горящие свечи. Поставил и я свою, решив не отходить от часовни, чтобы, даст Бог, причаститься у Гроба Господня. Я знал, что у Гроба причащают нескольких, а остальных, перенеся Чашу со Святыми Дарами, причащают у алтаря храма Воскресения.

Диакон возгласил:

– Благослови, владыко!

Возгласил он, конечно, по-гречески, по-гречески и ответил ему ведущий службу епископ, но слова были наши, общие, литургические:

– Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа.

– Ами-и-инь! – согласно включился в молитву хор наших монахинь из Горней.

Мне было очень хорошо видно и придел Ангела, и сам Гроб. Удивительно, как священнослужители, облаченные в служебные одежды и на вид очень грузные, так легко и ловко поворачивались, выходили из Гроба на преддверие. Частое каждение приносило необыкновенный прохладный горьковатый запах ладана. Какой-то очень родной, в нем была чистота и простор смолистого высокого бора. Молитвенными, почти детскими голосами хор монахинь пел: «Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в нихже несть спасения». Новые возгласы диакона, выход владыки и его благословение. Видимо, по случаю участия монахинь из Горней – по-русски:

– Мир вам!

– И духови Твоему, – отвечает хор.

И вот уже блаженства. Начинается литургия верных. Тут все верные от самого начала. Ибо, когда были возгласы: «Оглашенные, изыдите», никто не ушел. А вот и Херувимская. Тихо-тихо в храме. Такое ощущение, что его огромные, ночью пустые пространства, отдыхающие от нашествия паломников и туристов, сейчас заполняются бесплотными херувимами, несущими земле весть о спасении. «Всякое ныне житейское отложим попечение».

А время мчится вместе с херувимами. Уже пролетело поминание живых и умерших, уже торопился вспомнить как можно больше имен знакомых архиереев, батюшек, родных, близких и многочисленных крестников и крестниц, просто знакомых, тех, кто просил помянуть их у Гроба Господня. Так и прошу: «Помяни, Господи, всех, кто просил их помянуть. Имена же их Ты, Господи, веси». Душа на мгновение улетала в ночную Россию. Отсюда, из сердца мира, где в эти минуты свершалось главное событие планеты – пресуществление хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы, – кланялся я крестам храмов православных, крестам на могилках; как-то в долю мгновения вспоминались монастыри, монахи и монахини, читающие при восковых медовых свечах неусыпаемую Псалтирь и покрывающие молитвенным омофором российские пределы.

А мы здесь, у Гроба Господня, малое стадо русских овец Христовых, молились за свое многострадальное Отечество. Ко Гробу Христову я шел всю жизнь. И вот стоял у него и ждал Причастия. Ни ум, ни память это осознание не вмещали. Вся надежда была на душу и сердце. Я в ногах у Спасителя, в одном шаге от Его трехдневного ложа, в трех шагах от Голгофы. Ведь это же все, промчавшееся с такой скоростью, будет стократно и благодатно вспоминаться: и то, как молитвенно поет хор, как размашисто и резко свершает каждение здоровенный диакон, как смиренно и терпеливо стоят около простоволосых женщин наши паломницы в белых платочках, как внезапно и весело звенят колокольцы на блестящем архиерейском кадиле, как бесстрашно старуха в черном сует руку в костер горящих свечей и выхватывает оттуда догорающую, как бы пропалывая пламя. И ставит взамен новую. И вновь хор, и вновь сыплются звуки от колокольцев кадила, облетая храм по периметру. Гроб плотно закрыт облачениями священства. Так хочется невидимкой войти в Гроб и видеть схождение небесного огня в причастную Чашу. Говорила знакомая монахиня: «Нам дано видеть Благодатный огонь раз в году, а духовные люди его всегда видят. Потому что огонь небесный не уходит от Гроба Господня».

Молодых чтецов сменяют старики. Красоту греческой речи украшает четко произносимое имя Христа. В этом месте крестимся.

Выносят Чаши. Обходим вслед за нарядными священниками вокруг Кувуклии. Символ веры поет весь храм. Слышнее всего русские слова, нас здесь большинство. Голоса улетают вдаль, к пещере Обре́тения Креста, вниз, в потусторонность, в утешение почивших в вере и надежде воскресения.

Вдруг, как будто пришедший из былинной Руси, выходит и русский диакон. Он еще огромнее, чем греческий, весь заросший крепкими, еще не седыми волосами, настоящий раскаявшийся Кудеяр-атаман, и возглашает ектению. На каждое прошение хор добавляет:

– Подай, Господи!

И это незабываемое, нежное и просительное:

– Кирие, елейсон. Кирие, елейсон. – Это означает: «Господи, помилуй». Вообще, благоговеешь перед мастерством древнерусских переводчиков Священного Писания и церковных служб и в первую очередь Божественной литургии. И пасхального канона.

«Отче наш» поется еще слаженнее, еще молитвеннее. Один к одному совпадают русские и греческие слова Господней молитвы.

Внутри Кувуклии начинается причащение священников. Простоволосая высокая гречанка сильным, звучным голосом поет: «Марие, Мати Божия».

Вижу – Чаша стоит на камне в приделе Ангела. Вот ее берут и вздымают руки епископа. Выходят. Оба гиганта-диакона – по сторонам. Падаем на колени.

– Верую, Господи, и исповедую…

Столько раз слышанная причастная молитва звучит здесь совершенно особо. То есть она та же самая, до последней запятой, но звучит она над Гробом Господним, в том месте пространства, которое прошел воскресший Спаситель.

И тут случается со мной не иначе как Божие чудо – я оказываюсь прямо перед Чашей. Оглядываюсь, как сделал бы это и в России, ибо всегда мы пропускаем вперед детей, но детей нет. Меня оттирает было диакон, и, что особенно обидно, не греческий, а наш, но я, видимо, так молитвенно, так отчаянно гляжу, что он делает полшага в сторону.

Господи, благослови! Я причащаюсь!

Чашу переносят в Храм Воскресения, огибая по пути так называемый пуп Земли, центр мира, а я, совершенно безотчетно, по-прежнему со скрещенными руками, обхожу вокруг часовню Гроба Господня, кланяясь всем ее четырем сторонам, обращенным на все стороны света.

Утро. Сижу на ступенях во дворе храма. Тут договорились собраться. Думаю: «Вот и свершилось главное в моей жизни Причастие, вот и произошло главное событие моей жизни». Но потом думаю: надо же еще и умереть, и заслужить смерть мирну, христианску, непостыдну, надо же вымолить добрый ответ на Страшном судищи Христовом.

Встает солнце. И конечно, не один я мысленно произношу: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» Оно бы не пришло на землю, если бы не молитва на земле и если бы не эта ночная служба.

И как же легко дышалось в то утро, как хорошо было на сердце! Оно как будто расширилось, заняло во мне больше места, вытесняя все плохое.

На обратном пути заговорили вдруг о Гоголе, его паломничестве в Иерусалим, и о том разочаровании, которое он испытал. Видимо, он ждал чего-то большего, чем получил. Но ведь вспоминают же его современники, что он стал мягче, добрее, сдержаннее.

Вспомнил и я свою первую поездку. Очень я страдал после нее. Думал: если я стал еще хуже, зачем же я тогда был в Святой Земле? И спас старый монах Троице-Сергиевой лавры, сказавший: «Это ощущение умножения греховности очень православно. Святая Земля лечит именно так: она открывает человеку его греховность, которую он раньше не видел, ибо плохо видели его духовные очи сердечные. Святая Земля дарит душе прозрение».

А вот и наш милый Горненский приют. Матушка, жалея сестер, советует отдохнуть хотя бы полтора часика. Но почти у всех послушания. И уже через два часа колокол Горней позовет нас на службу, в которой будут те же удивительные, спасительные слова литургии, что звучали ночью у Гроба Господня, только уже все по-русски. И все-таки, когда зазвучит: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф», отголоском откликнется: «Агиос, Агиос, Агиос Кирие Саваоф».

…Поздняя ночь или очень раннее московское утро. Гляжу на огонек лампады, на распятие, и возникает в памяти мелодия колокольцев кадила у Гроба Господня, и ощущаю, как молитвы, произносимые у него, яко дым кадильный, восходят к Престолу Господню.

Там, где прошли стопы Его

Свят Божий мир, созданный Господом, сотворенный для счастья. Святы моря, горы и долины, и «вся, яже в них» (Пс. 145, 6). Но святее всего та земля, которой касались пречистые стопы Господа нашего Иисуса Христа и Его Пресвятой Матери, Девы Марии. И когда наш ум устремляется к Святой Земле, то трепетнее становятся мысли, очищаются чувства и возвышаются молитвы.

Святая Земля и Святая Русь – непостижимая, неразрушимая, вековечная связь у них. Россия выстояла в веках, в неимоверных страданиях только оттого, что более всех приняла в свое сердце Христа. В вере православной – наше спасение.

Сияние Святой Земли насильственно пригашалось, общение с ней искусственно прерывалось, но любовь к ней от этого только крепла. Все падало и рушилось: деньги, оружие, идеологии, кумиры, все бесследно распылялось в пространстве и времени, а наши бессмертные души улетали к центру спасения мира – в Иерусалим, ко Гробу Господню, туда, где живет вечность.

Сретение Господне. Новгородская икона. XV в.

В Святой Земле ощущаешь, что никаких двух тысячелетий со дня боговоплощения не прошло. Все было и происходит сейчас, при нас. Сегодня засияла Вифлеемская звезда, на свет которой шли простые пастухи и ученые волхвы, сегодня Симеон Богоприимец и пророчица Анна встретили Его у врат храма, сегодня Он погружался в струи иорданские и «Дух же Святый в виде голубине» сходил на Него. Сегодня и всегда Он идет по дорогам Палестины, учит, исцеляет, насыщает хлебом земным и небесным, утишает бурю, сегодня восходит из-за нас, из-за наших грехов на крест спасения нашего ради, сегодня «воскресе из мертвых и смертию смерть поправ», сегодня, оставив упование на Свое возвращение, возносится к Отцу Небесному…

Как же нам не стремиться в Святую Землю?!

Чудо чудное, диво дивное

Главное чудо России в том, что она сохранила и приумножает веру в Бога. И за это Господь спасает ее. Годы и годы воинствующего безбожия, страшные гонения на верующих, разрушение церквей, уничтожение духовной литературы… Было ли такое на Западе? Нет. Так что ж они такие безбожные, что ж такие оплетенные сетями бесовщины, разврата? Кто им запрещал уповать на милость Божию? Да никто. Сами захотели жить хорошо и комфортно и стали жить. И дожили до того, что стали биороботами, которым нужны сытый желудок, острые ощущения и безопасность. Но даже и они, что-то смутно чувствуя, посещают Израиль. Правда, когда обостряются отношения евреев и арабов, то туристов с Запада здесь почти не бывает. Боятся. А так как отношения обостряются непрерывно, то отсюда вывод – Святая Земля заполнена в основном православными.

В чудо надо просто верить. Только кажется, что наукой все можно объяснить. Но как объяснить, что отроки вавилонские не сгорели в огне? Или что отроки эфесские спали в пещере двести с лишним лет? Но ведь было же. А Чермное (Красное) море, которое расступилось перед израильтянами? А река Иордан, которая потекла вспять, когда в нее вошел Иисус Христос? Любое евангельское чудо засвидетельствовано множеством людей. А насыщение пятью хлебами пяти тысяч? Причем – «кроме женщин и детей». Неужели все сговорились соврать, что их насытили? А чудо пророка Ионы, проглоченного китом и пробывшего в нем три дня? Тут свидетельств не называется, тут просто надо верить. Верить, как святитель, которого атеисты вопрошали: да как же это может быть? Святитель отвечал: «Если бы в Писании было сказано, что не кит проглотил Иону, а Иона кита, я бы поверил». Вот так и надо верить.

Как же не верить очевидному? Ведь все так и было. И не только Иисус ходил по воде, аки посуху, но и Петр. И мог бы ходить, если бы не испугался. Ведь шел уже – и стал утопать. «Почто усумнился?» – упрекнул Учитель.

И солнце останавливалось по молитве святого, и женщина превращалась в соляной столп, и вода становилась вином, и мертвые воскресали. Все было.

Велик Бог христианский! Он может все.

Да мы и живем среди чудес. Просыпаемся: какое чудо – день наступил! А ведь мог и не наступить. Солнышко светит или дождик идет – чудо какое. Водичка льется с небес. Цветок расцвел среди зимы на подоконнике. Зовите деточек полюбоваться. Птицы поют, бабочка села на тропинку, ветерок принес запахи леса, улыбнулся тебе незнакомый человек – все чудо, во всем Господь.

«Какая чудотворная икона всех чудотворней?» – спрашивают старца. «А вот тот бумажный образок, который ты носишь с собой».

Пророк Иона. Мозаика. Собор Святого Марка. XII в.

Прикосновение к вечности

Слава Тебе, Господи, опять я в Святой Земле, слава Тебе! Дай Бог паки и паки ходить по улицам Иерусалима и улочкам Вифлеема, стоять на Фаворе, погружаться в Иордан, восходить на Сорокадневную гору… Дай Бог вновь посетить все навсегда любимые места Палестины.

И оживает во мне радостное и благодарное чувство – я в Святой Земле! Сердце счастливо, грудь вдыхает животворный воздух спасения.

Жизнь моя пошла на закат, и никуда мне уже больше не хочется, только на родину, в Вятку, и сюда, в святые пределы, которые прошли стопы Его.

Сижу в прохладном дворике монастыря Герасима Иорданского, слышу, как попугай вперемешку с арабскими и греческими словами кричит по-русски: «Слава Богу! Слава Богу!» Это, сказала монахиня, его русские паломники обучили. Сижу и думаю: жил я только в детстве и старости, остальное – суета сует. Солнечное счастье открытия Божиего мира вскоре, по мере взросления, затенилось заботами дня. И вот – как и не жил, а было только детство да этот приход в Святую Землю.

Да, так. Разве что-то значат наши дела, какие-то свершения по сравнению с безмерной величиной прихода в мир Христа? И что такое любые страдания по сравнению с Его крестным подвигом?

Попугай кричит: «Бай-бай, бай-бай! – И после паузы: – Слава Богу, слава Богу!»

Давно, в детском блокноте, записал я от деда слышанный им, в его детстве, духовный стих: «Наша жизнь словно вскрик, словно птицы полет и быстрее стрелы улетает вперед. И не думает ни о чем человек, что он скоро умрет и что мал его век». Была в нем строка: «Наша жизнь словно сон, но не вечно же спать!» – тогда не понятная. А все просто, главное – у Бога нет смерти. День кончины – это день рождения в жизнь вечную, так что смысл земной жизни – однажды проснуться в жизни вечной со спокойной душой.

И это осознание – главный подарок Святой Земли. А она – уже навсегда – основа моей жизни. Она для меня – синоним Святой Руси. И это я записываю во взрослом блокноте, во время краткого пребывания на том месте, где ночевало Святое Семейство, уходящее от царя Ирода в Египет.

О, сколько же всего я перечитал о Святой Земле! Вбирал в себя текст прежде всего как читатель, а иногда и как человек, который дерзает добавить что-то свое. И в этом случае по-хорошему завидовал всем: игумену Даниилу, Трифону Коробейникову, Григоровичу-Барскому, Муравьеву, Норову, Хитрово, Смышляеву, Скалону, Лисовому, Житеневу – в общем, всем. Ибо изумлялся их памяти, их системному подходу. Как они привлекали в труды такое количество дат, событий, фамилий? После них я и не посмел бы писать научный труд, у меня задача скромнее – передать те ощущения, которые испытывал, пребывая в святых пределах. Если Господь и раз, и два, и три привел тебя в Палестину, нельзя же быть скрягой, обладающим богатством и не хотящим делиться им с теми, кто не смог сам посетить святыни Востока.

Святоземельские блокноты

Так их назову. Они велись в поездках, возвращались, уже исписанные, домой, лежали на столах и под столами, на подоконниках, даже забывались среди новых трудов и дней. Потом куда-то и вовсе исчезали. Но ведь звенела же в душе струна, натянутая меж сердцем и Святой Землей! Суета глушила ее, и я пугался, что струна оборвется. И тогда вспоминал о блокнотах, находил некоторые, и они воскрешали счастье испытанного присутствия в евангельском пространстве.

Видимо, для этого они и велись. Очень теперь жалею о потерях, особенно о записях корабельных паломничеств. Но хоть эти сохранились. Листаю их и думаю: надо выписывать из них главное.

Но все важно в Святой Земле, все! Вся она, единственная, в памяти сердца и зрения. Вылетает на взгорье автобус – и распахивается голубая страница Тивериады. Выезжает он из ущелья – и ты в Иудейской пустыне, в гостях у святых Георгия и Иоанна Хозевита, у Феодосия Великого и Саввы Освященного. Стоишь на Фаворе, у храма Преображения – и молишься, чтоб если забудет память зрения, то хотя бы память сердца сохранила эти всесветные просторы. Тут недалеко и Кана Галилейская; внизу, к озеру, Капернаум. А какой вид с горы Искушения, какой молитвенный простор! Виден Иерусалим, его главный опознавательный знак – Русская свеча-колокольня на Елеоне. К востоку – Иерихон, зеленые долины, Иордан. Мертвое море поблескивает слепым тусклым светом. Даже и Средиземное море проглядывает к северу. Тут враг нашего спасения предлагал Христу все царства мира, тут ему было сказано: «Отойди от меня, сатана!» Да везде великий трепет библейских событий. Погружаешься в Иордан – Боже мой, в реку крещения Спасителя! А Вифлеемская звезда, а Хеврон? Капернаум, Магдала. Источники, омывающие нас, грешных, явленные миру как милость небес: Божией Матери в Назарете и Горней, Иоанна Крестителя, Елисеевский, Силоамский, Марии Магдалины, Овчая купель. И ранние утренние, и поздневечерние, а то и ночные дороги Палестины: с севера на юг и с юга на север. Вдоль волн апостольского Средиземного моря или параллельно ночным прибрежным огням Иордании. И сердце то замирает, то бьется торопливей, и легкие вдыхают воздух вечности…

Как все запомнить, как передать? Да, записывал. Но попробуй успеть. С этой непрерывной повышенной нагрузкой на глаза и уши. «Посмотрите направо. Тут…» Да, надо записать. Но уже велят смотреть налево. Греческий храм, надо выходить, постоять на молебне, подать записочки, что-то купить для подарочков, а уже торопят, и опоздать нельзя. Ладно, вечером запишу. А как вечером? Когда приезжаешь на ночлег полуживой и хочется скорее хотя бы краткого сна. К шести на раннюю. А как же вечернее правило? А как же записи? Хотел же записать и то, и то, ведь забуду, ведь завтра снова огромный день. Огромный, как все дни здесь. Глаза слипаются, но рука упрямо еще что-то царапает. Утром разберу.

А утром и разобрать не могу, чего это вчера начертал. Но если сам плохо разбираю свой почерк, то кто его поймет? Вот помру, а помирать придется, и так все и пропадет? Пропадут вот эти записи вот в этих счастливых блокнотах. Счастливых тем, что были со мною в походах по Святой Земле.

Свежесть чувства глушится временем, и даже волевое усилие не может заставить память воскресить то состояние, которое было прожито в те мгновения. А в блокноте оно, пусть слабое, чувствуется.

То есть пришло время переводить рукописные каракули в печатные буквы. Запись во время события, пусть неуклюжая, торопливая, более скажет о событии, нежели крепость позднего ума.

Но еще: увы, ни дат, ни времени записей нет в блокнотах. И даже сам не понимаю, к какому месяцу или хотя бы году относится тот или иной блокнот или вот этот мятый клочок, исписанный и сверху вниз, и снизу вверх, и по диагонали. По большому счету и это не важно. Хватит того, что записи сделаны на стыке и столетий, и тысячелетий новой эры. Звучит, однако, громко. А как иначе? Новозаветные времена, летоисчисление начато от Рождества Христова, от Его прихода в мир для спасения грешников. Последняя милость Господа перед Страшным судом.

Начнем. Все оставляю так, как было записано. Единственное – буду для удобства восприятия дробить текст и иногда снабжать заголовками.

Удержать ощущение святости

Святыньки… Так издавна называют иконы, маслице, веточки, камешки, водичку из Иордана и других святоземельских источников. И фотографии копятся, и записи. И как же много мы успеваем за срок пребывания здесь! Некоторые даже причащаются раза три-четыре за восемь дней. Еще бы – такие службы, в таких местах! У Гроба Господня на ночной литургии, у Вифлеемской звезды, у гробницы Божией Матери в Гефсимании, в Горненском монастыре, на Елеоне. Все это незабываемо, памятно до сладкой боли сердечной. Вот мы вернулись в любезное наше Отечество, а душа все там, там, где прошли стопы Его, там, где и мы, грешные, ступали в Его горячие следы, там, где сподобились причаститься Его Тела и Крови.

Но вот разбегаются из дома к новым хозяевам святыньки, заканчивается водичка, перестают источать запахи благоухания узелочки нитяных четок, высыхают и крошатся листочки и цветочки, собранные повсюду, и забывается уже место, где за ними нагнулся, только камешки честно несут службу памяти, да и то… Откуда вот этот, медово-желтый? Или этот, светло-серый, шероховатый? Из Вифании? С места вознесения? Из Лавры Саввы Освященного? Нет, скорее из Сорокадневного монастыря, он так помогает в Великий пост!

Не буду больше фотографировать

Фотографии – тоже хорошая память, но сам больше не буду снимать. Пробовал в одной поездке. Тогда еще не на цифру, на пленку. Исщелкал пленок десять по тридцать шесть кадров. Плохо, не резко, не в кадр, не корчил из себя фотохудожника, говорил: это моя записная книжка. И что? Только и заставил себя потом рассматривать снимки и соображать: а это где, а это кто, а с кем это я? А это какой монастырь? А эта улица в каком городе? А эта дорога куда пошла? Что за горы, что за люди? Конечно, хрестоматийные виды узнавались, но видов Иерусалима, Вифлеема, Назарета, Елеона напечатано такое количество многих тысяч (править стиль не буду), что куда я со своей самодеятельностью? То есть и снимки не получились, и записей не вел. Вдобавок это занятие оттягивало от молитв. Надо же точки съемки выбирать, да еще и сплошное расстройство: прицелился – тут облака пригасили солнце, тут в кадр кто-то въехал, тут под руку подтолкнули. Нет, уж если дерзаешь писать – пиши.

Но видывал я мастеров. Заболоцкий Анатолий. Едем с ним – Иордан, Иордания, гора Мохерос, дворец царя Ирода. Близко сумерки, водители нервничают, начальство торопит. «Где ваш товарищ?» Это мне, об Анатолии. А он установил технику, ждет, ждет, когда молодой мусульманский месяц коснется вершины дворца. «Толя, они сердятся. Пора, темно, по горам тяжело ехать». – «Десять минут». – «Толя, смирись». – «Ну если они не понимают, – возмущенно кричит Толя, – ты-то должен понимать!»

А как на Афоне? Тоже с ним. Вместе книгу делали. Я помогал ему таскать аппаратуру. Но не могу же я, как хвостик привязанный, ходить за ним. Отстал, чего-то зазевался, на что-то засмотрелся. Выскакивает из-за поворота, гневно: «Ты где ходишь?» – «Вот», – протягиваю аппаратуру. «Зачем она мне сейчас? Свет ушел!» Мастер, куда денешься.

В небесных снегах

Из серой, холодной Москвы, из заснеженного белого Подмосковья! Уже не обижают процедуры раздевания, разувания, просвечивания, даже и ощупывания. «В целях вашей безопасности». Интересно, когда улетаешь из Бен Гуриона, то мучают обысками гораздо меньше. Себя они гораздо энергичнее стараются обезопасить.

Взмыли над снегами, еще минут пятнадцать – и пошли над снегами уже облачными. Впервые, кажется, застал такой стремительный красный восход. Слева по горизонту красная граница меж облаками и небом расширялась и накаливалась, и набухала особенно сильно в одном месте; из него вдруг, как из домны, полился раскаленный металл, будто шла плавка. Металл отвердел и вылился в форму растущего шара. На него уже через десять секунд нельзя было смотреть. Хлопают шторки затемнения. Взлетели. Окна сразу замерзли. Минус пятьдесят два.

Навалили груду разноцветных тяжелых газет. Сплошь банкирские и актерские фото. А то уже и объединенные, актерско-банкиркие. Страницы залиты разномерными шрифтами: грабежи, насилия, кино о грабежах и насилиях, умножающее грабежи и насилия, спорт, разводы, растраты, постели, пошлость, похоть. Вранье политиков, дозированные вопли обездоленных. Все это сейчас в буквальном смысле летит над Россией. Знали бы русские березы, для чего растут, на что используют их тела – символы владычества белого царя. Давно хотел писать роман «Макулатура». Основа и основание – холмы, горы макулатуры, собираемой тогда пионерами и вывозимой на бумажные фабрики для переработки на новую. Которую опять используют и испоганят. Были бы в нем (романе) цитаты из завалов. А уже и неинтересно. Был же замысел в досвятоземельскую эпоху, то есть еще в допотопном моем состоянии. Хотя зря так говорить – в нашей семье отношение к Богу всегда было самое преклоненное. Дедушка по маме сидел в тюрьме за то, что отказался в Пасху работать. В доме всегда была икона, всегда яйца красили, на Рождество до полуночи спать не ложились, колядовали. И было ощущение радости. Хотя и церковь на кладбище сожгли, а другую переделали под клуб.

Стучат колесики по проходу, везут на тележке обед. Надо же – учтено – вегетарианский, пятница. Тут же лукавое подсовывание мяса, вроде бы и соевого, но мяса же. И программы раздали. Очень хорошая программа, да нет ночной службы у Гроба Господня. Но если будем жить близко к Старому городу, сбегаю самостоятельно.

Чего-то никак не настроюсь.

Занялся радостным делом – долго писал записки о упокоении и здравии. По опыту знаю, что посещение храмов всегда бегом-бегом, кого-то и забудешь вписать, потом расстраиваешься. Сколько же прошло предо мною усопших, родных и близких! Число их больше, чем живых. И все увеличивается число о упокоении.

Обед был зело силен, хоть и соевый. Но без питья, слава Богу. О, а как летали в навсегда прошедшие года! Умели летать, умели. Летишь это, бывало, с Солоухиным, Беловым, Распутиным, Айтматовым…

Вез однажды делегацию писателей в Магадан. Рейс все откладывали. Чем не повод для радости жизни? А над Таймыром – зона сложных метеорологических условий. Ил‐86 так швыряло, так валяло, так подпинывало сложными условиями, что привез делегацию в суровые места трезвехонькой. Спустилась делегация по трапу бледная и серьезная. Глядим друг на друга – живые. Так это же что? Так надо же выпить за спасение души, отпраздновать приземление. А как вы думаете?

Не отвлекайся! Море. Открылся берег – Святая Земля!

«Пристегнуть ремни!»

Корабль для паломничества предпочтительнее, время на нем идет степеннее, молитвы в море серьезнее. Помню, как корабль всегда рано утром причаливал к Хайфе. Иногда не сразу принимали или медлили израильские таможенники. Корабль тихо лежал в воде, а во весь горизонт стелилась ветхозаветная гора Кармил, и я уже мысленно поднимался в гору, бежал мимо несуразного, но большого строения бахаитов (религии для всех и ни для кого), входил в пещеру Ильи-пророка.

Ощущение, что летим тихо-тихо, как на планёре, зависли прямо. Берег белый и темно-зеленый, дальше – горы, перед ними – разновысокие здания. На море пусто. Слабое солнце ходит по нему светлыми пятнами. Вот усилилось. Круглые башни Тель-Авива прямо тычутся под днище. Стучат выпускаемые шасси.

Тепло. Солнце. Едем, восходя… не восходя (а ведь даже на коленях тут ползли) к Иерусалиму, восемьсот шестьдесят метров над уровнем моря. Все такое родное: тут Иисус Навин в Аелонской (Оленьей) долине – вот она! – остановил солнце, апостол Петр исцелил праведную Тавифу. То, что солнце остановилось по молитве святого, людей веры не удивляет. Объяснение чуда наукой говорит об атеизме такой науки. Уж какой из меня молитвенник, но видел же я, грешный, в Страстную Субботу 1998 года при схождении Благодатного огня, как луч солнца ходил по храму Воскресения Господня. То есть или солнце ходило в небесах, или планета качалась туда-сюда.

Родина Иосифа Аримафейского и Благоразумного разбойника. Вдали гора пророка Самуила, Рамалла. Ведь я, счастливый, и там был. Монастырь молчальников. И тут был. Вино молча продают. Пылит гигантский цементный завод. Израиль постоянно и как-то лихорадочно обстраивается. Не побываешь год – ничего себе: место то же, да все не то. То и у нас так, такая же лихорадка, особенно в сильно интернациональной Москве.

Эммаус. Лука и Клеопа, апостолы из семидесяти. Ведь они в ту же ночь, когда узнали Спасителя в преломлении хлеба и Он стал невидим, они тут же пошли обратно в Иерусалим. Шестьдесят стадий, легко ли. Это не в автобусе с кондиционером. Шестьдесят стадий. А слово-то какое! Это же не только мера длины, еще и ступень, и этап, и корень слова, напоминающего о малом стаде Христовом, которое в ту ночь, страха ради иудейска, было воистину малым.

Явление Христа апостолам на пути в Эммаус. Сербия. XIV в.

Культурный слой повышается (это гид говорит), но не радостно от этого, это вода уходит. Вообще о проблеме воды говорят они постоянно. И кто виноват, что высасывают на поливку Тивериадское море? Овощи и фрукты на экспорт. И пруды с рыбой надо постоянно доливать.

Миндаль. Интересно, что он не как, например, вишня, вначале не выкидывает листья, а цветет. Незабываемо – стрелы веток, наряженные в бело-красно-розовые цветы. Оливы темно-серебристые.

Иерусалим

Молебен в миссии. Архимандрит Тихон (Зайцев) (ныне епископ). Рад сердечно. А я-то как рад! Вспомнили годы преподавания в Московской духовной академии. Отец Тихон всегда читал житие святого Зосимы в Неделю Марии Египетской. Тут уже четыре года.

Старый город. Обед. Сбегу! Как утерпеть – Гроб Господень рядом! А тут как сейчас заведут общую песнь многолетий всем начальникам. Не осуждаю, упаси Бог, меня же они и привезли из милости. Многая им лета!

Сбежал и счастлив. Все же рядом. Нью-гейт, Яффа-гейт, то есть и Новые ворота, и Яффские. Желтые, гладкие плиты под ногами. Обувь сама соскакивает с ног и прячется в пакет. По улице вниз и перед узорными воротами с решеткой вверху налево. Там тоже желтые плиты под ногами, но размера большего. Торговцев много, покупателей мало. Мир напуган террористами, едут сюда меньше обычного, но русских не запугать.

Торопился к храму. Помните меня, камни? Старый уже я стал, еще помню, как по вам, камни, цокали ослики, запряженные в узенькие тележки, нет их. Бегом вниз, тут направо, бегом дальше, камни под ногами исполинских размеров, метров сорок, всё! Господи, я у колонны, из которой вышел Благодатный огонь для православных, я у входа в храм, у Камня помазания. И на Голгофе! И везде почти один. Не рассказать.

В сам Гроб, в Кувуклию, очередь очень небольшая, и монах-грек не торопит. А то обычно они не церемонятся. Но и как сердиться? Такой бывает наплыв.

Запускают по четверо. Прошел на коленях внутрь. Как-то глохнешь, что ли, как-то отключается способность мыслить. Только судорожно просишь у Бога всего доброго родным и близким и торопливо, будто Господь и без меня не знает, перечисляешь их имена. И о России просишь, и за нее молишься. А вскоре уже просто лежишь горячим лбом на мраморе гладкой плиты. Восковые слезы свечей. Свечи белые.

И вышел, и обошел Кувуклию. И сейчас записываю и помню ее, такую родную, потемневшую от пламени миллионов свечей! Помню и всегда сидящего в часовне коптов маленького приветливого монаха. И гробницы Никодима и Аримафея. Да всё, всё! Но надо к делегации. И еще взлетел на Голгофу, и еще ощутил в глубине выемки, где стоял крест, холодный камень.

Отсутствия моего никто и не заметил. Когда пришел в храм со всеми, очередь уже стала изрядной. На Голгофе служили католики. Но они всегда дружно и недолго. Вот уже «Патер ностер», уже «Аве, Мария», кадят, дружно уходят. Молимся и мы, подвигаясь на коленях ко кресту.

Да, денежки на телефон летят как птички на юг. Но надо же было выразить счастье, что молился за родных и любимых у главного места Вселенной. Доллары тоже летят. Батюшкам кресты, два даже облицованы перламутром. Знаю, что надо торговаться, а не могу, противно. Хотя иногда возмущает заломленная цена. Противно, когда продавец, уже сойдясь на сумме, все-таки выморщивает еще сверх нее. Тем живет. А-а!

Гостиница та же, вроде и номер тот же, тот же вид на Елеон и Русскую свечу. Не утерпел, вечером – к Старому городу. Это же рядом. Перейти только мост над геенной, над Иосафатовой долиной. Так ревут стада гонимых скоростью машин, будто вот-вот все провалятся. Хотел обойти Старый город, не решился. Не успею, потом. Один раз обошел примерно за три часа, другой – за два. Можно и за полтора, но лучше всего, когда не спешишь. Такое счастье, даже в воспоминаниях.

Воспоминание

Утром, конечно, помчался ко Гробу. Уже и Порог Судных Врат, перед которым еще можно было заступиться за осужденного, но никто не заступился за Христа. Теперь тут Александровское подворье, оно наше, отделывается.

В храме впервые через десять лет поднялся на место, где был в прошлом веке на схождении Благодатного огня. Как попал? Господь привел, другим не объяснить. Толпой армян, в которую затерло, вынесло на второй ярус. Да, тут стоял; тут, на полу, спали монашки, которых армянские стражи хотели выкинуть. И за меня схватились. Но опять же Господь. Будто Ангел Хранитель за меня спросил армянку Манану (имя ее я узнал потом) о судьбе одного писателя, который для армян – как для нас Пушкин. А я его знал. Манана меня зауважала и защитила. От выброса. И монахинь защитила по моей просьбе. Ибо они ждали огня уже сутки и заслужили милость Его получить. Да, вот тут стоял. Внизу полицейские лупили сильно напирающих и арабов, и армян, и коптов, да и греков. Крики, музыка, бой барабанов. Давка превышала утреннюю давку в опоздавшем автобусе раз в десять. «И сюда придет огонь?» – потрясенно думал не я один. Тогда же видел, и уже рассказывал, и повторю: видел, как по крыше Кувуклии ходил солнечный луч. То есть или вся земля наша колебалась в небесной тверди, или солнце качалось в небеси.

Потом еще и еще бывал на схождении огня и уже не удивлялся ничему. Тем более знал уже, что арабы скандируют хором то, с чем я очень согласен: «Наша вера правая, вера православная!» И уже приветствовал их: «Аль Масих кам!» То есть то же, что греческое «Христос Анести!». То есть то же, что наше «Христос Воскресе!». Воистину! Воистину! Воистину!

У Гроба – месса католиков. Принесли стулья, скамьи. Сидят, встают, громкий орган. Побежал к пещере Обре́тения Креста. Но орган доставал везде. То место справа от лестницы, откуда еще лет пятнадцать назад слышались страшные звуки (говорили: голоса грешников из ада), замуровано и облицовано белым мрамором. У Камня бичевания звуки органа стали тише и вскоре смолкли совсем. Но мне уже было пора уходить. Еще пробежал вдоль стен Старого города, но застрял в зарослях колючего вереска и продрался к тропинке. Ягодки голубенькие, мы такие в детстве ели, борясь с постоянным голодом. Собрал и букетик размером с мизинец.

Едем

Гид: «Сулейман Великолепный воздвиг стены вокруг Старого города, чем, собственно, и являлся Иерусалим. Под землей, под нами, прокопан ход к Иерихону».

Вопрос к гиду: «А что, все готово для восстановления храма Соломона?»

Гид: «Спасибо за доверие, но вопрос не ко мне. Продолжаю. Восстанут мертвые из гробов и соберутся в Кедронскую долину, переходящую в Иосафатову и идущую к Мертвому морю. Пророчество – лев ляжет рядом с ягненком. Наверное, заметили у дверей вашего отеля мраморную композицию – лев и ягненок? Это библейский сюжет. Сюда – монастырь ”Патер ностер“, сюда – греческой святой Пелагии».

Автобус опасно виляет. Гид: «Вот так. Здесь все водители – арабы и всех зовут Шумахеры. У нашего Али (Али поднимает руку и приветствует нас) дед был погонщик верблюдов, а внук погоняет автобус». Кто-то: «Автобус легче водить».

Гид обижен на перебивания, рассказывает о Саладдине, крестоносцах, храмовниках-тамплиерах: «Саладдин такой был усиленно благородный, он не разрушил строения, а их перепрофилировал».

Тяжело ездить с гидами-иудеями, всё-то они знают, всё-то они выведут в пользу израильтян. «У Аль-Аксы – мечеть в Старом городе, – был рыночный храм, из него Спаситель изгнал торгующих».

Лучше смотреть да молиться. Но иногда сам слух обостряется, когда что-то и у гида интересное. «Совет церквей рассматривал вопрос о Золотых воротах. Дебатировали – открыть их или оставить закрытыми. Ведь во Втором Пришествии Спаситель войдет именно через Золотые ворота. Мудрецы сказали: а что такое камни и кирпичи для Спасителя, он пройдет любые стены. Так и оставили».

Нет, кондиционер простудит любого. Свой перекроешь, продует соседским. Сосед отвернет краник струи в сторону – продует сзади.

Гид: «Беспокоить мертвых не есть хорошо. Открывают каменный гроб – скелет есть, мяса, прошу прощения, нет. Саркофаг в переводе – это поедающий мясо».

Еще надо учесть, что много евангельских событий произошло вне стен Старого города. Резиденция Каиафы, куда из Гефсимании привели преданного Иудой Христа, была там, где церковь апостола Петра. Ее легко узнать – на вершине сидит петушок в память о петушиных криках, обличивших отречение ученика от Учителя. Своей Крестной смертью в Риме ученик искупил вину краткого отречения.

Елеон

Монахиня Екатерина разбирает елку, с радостью говорит об объединении Церквей. Помню, и меня весьма нелюбезно не пустили сюда. А в другой раз, наоборот, даже позвали в трапезную. Все от людей зависит. Начальники ссорятся, а нам-то что?

«Рожковое древо. Видели? Знаете? Иоанн Креститель питался. И мы с голоду не пропадем». Гид смеется.

Таинство Крещения бывало и в купели, наполненной оливковым маслом. Так его было много, мы же на Масличной (Елеонской) горе. Тут были давильни, маслобойни, давильня и есть в переводе – Гефсимания.

Церковь Филарета Милостивого, этого новозаветного Иова Многострадального. Хлеб белый, такой невесомый, но такой душистый и вкусный. А сами монахини рады ржаному хлебушку из России.

С годами все иначе. Что? Пугаюсь, что воспринимаю привычно, уже знаю, что́ и о че́м расскажет гид или сопровождающая монахиня. Но ведь почему-то же тянет и тянет сюда, такая магнитность в этих местах, такая радость бытия здесь. Сижу на тех же ступенях у гробницы Божией Матери, на которых сидел, в первый раз причастившись на ночной службе у Гроба. Та же широкая лестница, которая тогда, на Успение, была уставлена справа и слева белыми горящими свечами. Золотые, жаркие ленты сверху вниз – к гробнице. Только посередине дорога меж пылающих обочин. Деточки бегали среди огня. Монахи нещадно вырывали немного погоревшие свечи, ставили новые. Вверху, в ящики, было навалено столько свечей, что они вываливались через край. Помню, мне очень было жалко, что они послужили такой малый срок, я набрал почти целых, увез в Москву и потом при молитвах зажигал их.

Много молодых паломниц ставят свечи святому праведному Иосифу Обручнику – по поверью, он помогает в замужестве и женитьбе. Мы, люди в годах, кланяемся родителям Пресвятой Девы, вспоминая своих.

Принесли кресло для патриарха. А в него, хоть бы что, села простоволосая, очень довольная, объемистая гречанка. Монах сделал ей замечание, она отмахнулась в том смысле, что, мол, придет – встану.

Святой Иосиф с юным Христом и столярными инструментами. Болгарская икона. 1850 г.

Вифлеем

Вифлеем! Первая любовь моя на Святой Земле. Жил в нем больше десяти дней в первый приезд. А привезли в него палестинцы, минуя Иерусалим, куда въезда им не было. Огибали по грунтовым дорогам, через горы. Видел труп выброшенного или прямо тут умершего от голода и старости осла. То место, с которого я увидел Святой Град, потом навещал. Это около монастыря Феодосия Великого. К удивлению сопровождавшего нас переводчика, упал на колени в красную пыль грунтовой дороги. Такое чувство не испытать, видимо, более. Может быть, даст Бог бывать и бывать в Святой Земле, а однажды понять, что приехал сюда в последний раз.

Да, Вифлеем! Въехали в Вифлеем. О, магазин сувениров какой стал огромный! Тут рядышком гробница Рахили. И посейчас палестинские Рахили плачут, и посейчас избиение невинных младенцев продолжается.

Сердце радуется, но и печалится: не повторится то время той пасхальной весны, когда все тут избегал босыми ногами, бежал каждую свободную минуту в храм Рождества. Палестинцы дивились на меня, приветствовали. «Моисей, – хлопали по плечу, – Давид!» Мальчишки забегали вперед, показывали на мои ноги, смеялись. Изображали, что разуваются, что готовы продать свою обувь. Греки в храме встречали как родного. Что мне горевать, когда я долгими минутами был один-одинешенек у Вифлеемской звезды, такую милость получил от Бога.

Не утерпел, сбежал от делегации, кинулся вверх по узенькой улице к «Гранд-отелю», в котором жил тогда. Уж какой он гранд, самый скромный. «Их вонэ хир», – сказал привратнику на диком немецком. Он улыбался и открывал дверь: «Русски?» Не стал и входить, чтоб не расстраиваться, побежал дальше, выше по улице. Вот то дивное место, видно далеко: и поле Пастушков, и гора Ирода, и дорога к Хеврону.

Много деточек, много нарядных колясок.

На развилке улиц усиление, против прежней, торговли. Гуси, утки, кролики. Голуби, тревожно воркуя, ходят внутри тесных клеток. Да, улицы, переулки, лестницы, лавочки, помните мои босые пятки? Людей больше, машин больше, товаров больше. А чего меньше? Меньше радости. Тогда обязательно встречные шутили и продавцы общались без назойливого притягивания к покупке. Смех, шутки звенели на всем пути. Они и меж собой весело общались. Это было нормой поведения. Сейчас убавилось веселья. И то сказать – было и тут недавно нашествие, и танки стояли на улицах, и храм как осажденная крепость. Тогда в Вифлеем не пустили, а после, помню, пришел в храм – Боже мой, все закопчено, разорено, зачернено даже; особенно тяжело было в самой пещере.

Но не осквернить святыню. В Самарской епархии, недалеко от Тольятти, завалили землей (бульдозеры работали) место явления иконы Божией Матери, источник, тут появившийся. Он, что важно сказать, появился как утешение в год революции. Над ним свинарник построили, зловонная жижа из него стекала в низину. А источник пробивался. И одна верующая женщина набрала этой жижи в трехлитровую банку, говоря себе, что все-таки хоть сколько-нибудь да будет тут воды из источника. И банка у нее стояла на крыльце. Утром смотрит – вся навозная масса вышла наверх, на стекло, а внутри осталась чистейшая родниковая вода.

По грехам моим образ Спасителя на колонне перед пещерой не открыл на меня глаза. Толкотня у места рождества и у яслей. Монах бесцеремонно выталкивает, начинается служба.

Тянется обед. Неудачно сел (посадили), не сбежишь. А так еще хотел повспоминать о Вифлееме в Вифлееме.

Да, гора Ирода давно исключена из программ посещения – нечего смотреть, и зона опасная, близко сектор Газа. Смотреть нечего, кроме осознания – отсюда был отдан приказ об убиении младенцев. Еще помню склоны горы, заросшие терновником. Привез его ветки, и были они у божницы, пока не сгорели в пожаре квартиры. А ведь вот тоже, Ирод. И чего-то – и много – строил. «Водовод Ирода. Построено при Ироде». А запомнился одним – палач младенцев.

Все-таки закрытые глаза Спасителя тяготили. Зная, как нескоро собирается народ к автобусу, как хватают паломников за руки у разных прилавков, помчался в храм. И слава Богу! Упал на колени перед колонной, молился, а когда осмелился взглянуть на икону, Спаситель смотрел на меня. Строго, но, слава Богу, не гневно.

Дорогой притчи

Дорога в Иерихон, дорога притчи о том, кто тебе близкий. Гид умудряется оправдать священника и левита. Оказывается, и тот и другой, по их убеждениям, не могли прикоснуться к раненому. Хороша религия. «Они не могли терять статус». Справа – «Приют доброго самарянина», церковь святой Елены. «Самаряне – секта тогда, может быть, по тогдашним понятиям иудеев, еретическая. Во время Иисуса было сорок сект».

Всё вниз и вниз. Четыреста тридцать метров ниже уровня Мирового океана. А как хлынет?

Утром опять бегал в храм Воскресения. Как утерпеть? Он рядом, встаю рано. Один-одинешенек у Гроба и у Камня помазания, слава Тебе, Боже! Копты, двое, тоже не спят. Одарили хлебом. На Голгофе католики. Сидят вдоль по лавкам, служит негр в белом.

«Направо – могила Моисея». Это гид говорит. Но не всем ли известно о ее отсутствии? Как это вдруг – могила Моисея? «Да, мусульмане говорят, что нашли».

Видимо, это для сборов дани с легковерных. А турки как? В том же бывшем византийском Эфесе. Всерьез говорят о могиле Божией Матери. Везут в дом Иоанна Богослова (новодел), показывают около него насыпанный холмик под цветами.

Проехали. Закладывает уши, как в поднимающемся самолете, тут опускаемся. Но не по простому пути, по царскому, по главной тогдашней дороге из Сирии в Египет.

Справа – Мертвое море. Иисус Навин тут пришел к Иерихону. Проклятье над Иерихоном сбылось – так восклицаю, видя высотную гостиницу при въезде и сверкание рекламы казино.

Дорогой крещения

Никуда не заезжаем, торопимся, ибо боимся наплыва людей и транспорта. Новость – нынче к Иордану не пустят: железный высокий забор. Да, и патриарха не пустят. А берег Иордании рядышком, метрах в двадцати. Вижу даже знакомого священника из Екатеринбурга, вместе шли крестным ходом к Ганиной яме. Но оркестры и крики не перекричать. Он с левого берега меня благословляет, и меня, благословленного, относит толпа. Но их-то пускают к воде. Полицейский, русскоговорящий, как почти все тут, негромко сообщает, что, может быть, пустят часа через два после молебна. Но так долго разве будут ждать наши распорядители? Успокаивают – будет погружение у Кинерета.

Вернулся к стенам храма Иоанна Крестителя. Да, стены. Ибо еще не развалины, но уже не действующий храм. Хотя крыша есть. Но, судя по промоинам в полу, течет. Отдайте нам его, греки.

Патриарх, множество священников. Оркестры. Да такие громкие, что опять же вспоминается суббота схождения огня, в которую гром барабанов и резкие звуки оглушительных труб уже не рушили стены иерихонские, да их и нет, но покушались на разрушение органов слуха.

Пеший проход под оркестры. Дирижер более в поле зрения, нежели патриарх и свита. Он своим жезлом выделывает несусветное. И крутит, и вертит, и в небо запускает, и вроде на жезл и не смотрит, но он возвращается к хозяину.

Служба. Водосвятие. Огромный чан. Арки из пальмовых веток. Когда патриарх погружает крест, на его патриарший посох откуда-то прилетает и садится белый голубь. Потом улетает и носится над Иорданом – последней рекой на планете, из которой можно пить в любом месте. Да вот не везде подойдешь. Потом следующий голубь. И третий. И вот все вместе они выделывают круги и спирали над ликующим народом, над иконами и хоругвями, над полицейскими у колючей проволоки и вдруг решительно, враз поворачиваются и уносятся в Иорданское королевство, видимо, в благодарность за новопостроенный храм у места крещения. Вон как сияют его купола, позолоченные на русские деньги. Трансляция службы усилена децибелами динамиков. Войска по краям. Ограждения. Объясняют, что там еще находят мины иордано-израильского конфликта. И там как раз ходила Мария Египетская. Теперь путь к святыням – через мины. Людей – море. Запах ладана из многих кадильниц.

Пробую доискаться начальства, чтоб задержаться. Где там! Оно в таких случаях всегда за кадром. Полиция: приказа нет. Расстройство общее. Первый год, когда не пускают к воде на Крещение. Вот и случай для смирения.

Среди толп ходят великаны, это молодежь на ходулях. Для радости, своей ли, чужой ли, но отвлекают от молитвы. Оркестры тоже сами по себе. Вот ударили на прощанье и уходят под команды прыгающего над музыкантами дирижерского жезла.

Вернулся к храму Иоанна Крестителя. Служится акафист Божией Матери. Служит наш священник. Такого огромного роста, что кажется выше тех, кто на ходулях. С ним рядом стараются сфотографироваться иностранцы. Общая молитва «Царице моя преблагая». Шум и толкотня. Возвращается от реки патриарх. Греки теснят нас, но все-таки стоим хотя бы в притворе. Рядом – молодой мужчина с русой бородкой. «О то ж патриарха побачимо, та до Иордану, та и в Иордан».

Солнце такое теплое. 19 января. В боковом притворе – следы костров и, конечно, надписи, оповещающие мир о побывавших здесь туристах. Надписи не по-русски. Пыль, остатки рам, железки. Идет диакон, на цепочке, думал, кадило, нет, фотоаппарат.

С нашим великаном, отцом Олегом (его греки оттерли от службы), продолжают сниматься. Он добродушно возвышается надо всеми. Женщины-католички касаются рясы отца Олега и целуют свои пальцы. «Батюшка, – говорят ему, – нехай не даром дывлятся, хай будем червонцы за тэбе браты та на крышу крыть. Дуже треба. А? Нам тильки кишеню разгорнуть, а доллары тудой хлюп да хлюп». – «Не можно долларив, – возражает великан, – червонцив та рублив дуже багато».

Молимся. За тем же и ехали.

В храме любопытные отхлынули, протиснулся к иконам. «Кирие, елейсон». Хотел опять к реке, вдруг да хотя бы наберу воды, но пора ехать. Матушка Иустина успокаивает: «Вода эта, освященная, придет к Кинерету». С матушкой отец Иван Тимофеевич. Похоронил жену, тоскливо, приехал к дочери, трудится в монастыре.

Так я и простоял полслужбы в крестильной рубашке.

Лунный город

Сотни и сотни автобусов, тысячи машин. Разъезд. Матушка успела отлучиться и собрала пучок пустынной капусты, которой питалась Мария Египетская. Попробовал. Есть можно. Но я-то попробовал, у меня в сумке лепешки из «города хлеба», а у нее только вот эти листочки были.

Как хорошо без гида. С матушкой молитвенное состояние не утихает. Вспоминаем с ней собаку Найду, которая жила на русском участке церкви в Иерихоне, а он еще был отгорожен от участка Русской Зарубежной Церкви. Найда вырыла под забором ход и лазила с участка на участок в зависимости от свирепости солнца. Обе монахини ее прикармливали. Так она их и подружила. «Ее шакал укусил потом, – говорит матушка, – умерла. Сейчас у них Цезарь. Очень приветливый. Огромный».

О, не надо было гида вспоминать – автобус тормозит, и мы подхватываем гида. Он отлучался куда-то, включается с ходу: «Лот жил с дочерьми, поливал дерево, ходил к Иордану, возил воду на осле. Налево будут (трудно уже разглядеть) остатки стен Иерихона. Им десять тысяч лет. Иисус Навин знал секреты совпадения резонанса звука. Налево – плантации бананов. Урожаи пять раз в году. Вы там, в Союзе (а гиды в основном из тогдашнего СССР, привыкли), получаете бананы кормовые, израильтяне питаются другими, сортовыми. Так. Дальше: Иерихон – самый древний город мира. Самый низкий».

Вот новость – на гору Искушения построен фуникулер. Да-а. Господам туристам, конечно, тяжело подниматься пешком, электричество везет. Мальчишки тащат по асфальту какие-то ящики, весело машут руками. Целые улицы изделий из кожи. Целые переулки сувениров.

Падение Иерихона. Рафаэль. XVI в.

Да, обидно очень – не погрузился в Иордан. «Инш Алла» – «как Богу угодно», – скажем мы по-арабски. А у меня у Кинерета было свое место для омовения в Крещение в реке. Убегал от группы, лез вначале сквозь хилую ограду, потом ее заменили рядами колючей проволоки, все равно лез и приходил к маленькой полянке среди кустов и деревьев. Иногда туда и другие проникали. А то и батюшки, тогда было совсем хорошо. Любое время года – теплынь! Водители в январе, даже однажды в апреле с ужасом спрашивали: «Купаться будете?» Переплывал Иордан, выходил на тот берег, срывал на память узкие стрелочки листьев эвкалипта. Еще и на середине троекратно погружался, нырял, старался достать камешки со дна.

Многие возжелали ехать вверх на фуникулере. Засветились вдруг огоньки на горе – неужели так монастырь иллюминировали? Ну, совсем. Оказывается, там уже и кафе. А, все одно к одному: все делается для удобства, для облегчения туризма. Что говорить, что Спаситель был тут в сорокадневном посте, в одиночестве? Сбежать бы. Но ведут ужинать. Много сегодня паломников. Все, как и мы, от Иордана, все некупаные. Зря выпил какого-то сока, соблазнился на его прохладу. Да и лед-то, наверное, бывшая вода из-под крана. Вышел на веранду. Туда запарившиеся официанты выносят подносы с остатками пищи. Когда официанты скрываются внутри – на столы к подносам прыгают стада сытых кошек, питаются про запас.

Всегда ходил на Сорокадневную гору и пешком и босиком. Я же и здесь счастливый – бывал на самом верху. Сегодня не пускают – наплыв, давка. Рослая гречанка командует: «Группа! Группа!» Пробивается женщина, говоря громко: «Полиш, полиш!» Полячка? Оказывается, полиция. Протискиваемся и мы. Батюшка наш и матушка – молодцы. Читаем Евангелие от Матфея: «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал» (Мф. 4, 1–2). Сейчас красота – молитвенники доступны, в группе у многих сборники песнопений на святых местах Палестины. Когда поется тропарь, батюшка и матушка не одиноки.

У меня еще и то искушение кроме рези в желудке, что отскочила пряжка от ремня. В Тегеране купил. Ведь надо же было ехать, подпоясавшись испытанным монастырским, с вытисненным девяностым псалмом. «Нет ума – беда неловко», – вспомню вятскую пословицу. Вниз. Пищит сотовый. Хоть не отвечай, ибо денег он, крошечный, пожирает изрядно. А не ответить – вдруг родные? О них же все время все мысли. Еще не забыть: слово «карантин» означает – «сорокадневный». Гора Соблазнов – гора Каранталь, Сорокадневная.

Уже ночь. А еще так далеко, и очень хотел обязательно на ночную службу у Гроба.

Крики и барабаны у постов милиции. Еле ползем. Мы же на арабской территории, пока всех проверят. Но к нам особо не придирались. Заскочил вначале араб с автоматом («Русия, как дила?»), потом, на другой стороне, еврей, тоже с автоматом, пообщался с гидом, и всё.

Долго-долго тащились до дому, до хаты. Зато читал акафисты и правило к Причащению, и как-то утихала боль во чреве.

Причащался! Это счастье – на Голгофе причащался впервые. У Гроба и в храме Воскресения причащался раньше, тоже на ночных службах. Давка была такая, что можно было поджать ноги и висеть сдавленному со всех сторон. Разноязычные братья и сестры сердятся друг на друга. Вспомнил вятскую старушку, которая, придавленная давкой к стене, пищала: «Ой, подавите еще, ой, хоть еще один грех выдавите!» Стоял прямо у распятия. А до этого исповедь принимали во всех местах Храма. Молодой батюшка, мой бывший студент. Да такой представительный, да так его, видно, любят прихожане, он с ними. Вот молодец какой, нашел добрых людей, помогли деньгами, привез группу. Бог милостив, допустил меня, грешного, на службу. А боялся – дочитывал правило лежа на кровати, такая была боль. Но встал, но пошел, слава Богу. Служба на греческом: «Агиос, офеос, Агиос, исхирос, Агиос афанатос, елейсон имас». Но много и русских включений. «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас». Наше «Господи, помилуй» громче, чем «Кирие, елейсон». Молился, чтобы и мне тут быть не последний раз, и дорогим мне людям. О России молился, а значит, и о Вятке. Четыре часа пролетели. Вспоминалась Страстная Пятница.

Прямо вприпрыжку – кто там в темноте меня заметит, кто старика за ребячество осудит? – прибежал в гостиницу и даже и отдохнул. Просыпался с тревогой – как там мой организмус? Все в порядке. Ему свыше приказано не мешать мне жить дальше.

Проснулся и побежал ко Гробу. Служит патриарх. Перед ним идет давно знакомый араб или турок в феске с жезлом, которым сильно ударяет в плиты пола. Да, так можно всю жизнь стучать.

В землю обетованную

Солнце. Путь в Тивериаду. Всегда там все цветет. Но ведь Иудейская пустыня тоже текла «медом и млеком», но «преложил Господь землю плодородную в сланость от злобы живущих на ней». Вот так. В пустыне этой была сотня монастырей, сейчас едва ли десять. Молоко было и коровье, и козье, и верблюжье, а медом называли сок фиников. Это гид. Он же (и откуда взял?): «Всемирный потоп не накрыл землю обетованную. Потерянный рай. Отсюда – допотопная тяга сюда всех: персы, турки, арабы, монголы, сельджуки, османы». Приплюсовывает крестоносцев. Вот на что выводит. Может, и Вятку не затапливало? То-то меня сюда тянет.

«Слово Иордан с иврита – спускающаяся река. Но тут и скифские корни. В верховьях – минус двести метров от уровня моря, при устье – минус четыреста. Не слабо. Не вялая река». Гид обращает внимание на пустынные земли: «Это не песок, лёсс. Если оросить – плодородны». Видя, что всем интересны мелькающие за окнами поселения бедуинов – шатры, изодранное тряпье на шалашах, вагончики, фургоны, старые остовы автобусов, сообщает: «Бедуины. Есть собственно бедуины – кочевники, гордый народ, рабски не прикованы к дому. Есть феллахи, оседлые земледельцы. Бедуины их презирают. Но уже и у бедуинов сыновья – водители автобусов. Дед на верблюде, внук, – показывает на водителя, – на машине, оснащенной электроникой». Тут же рассказывает давно известную шутку, что всех водителей на Ближнем Востоке зовут Шумахерами. Рассказывает, что уксус – это сын вина, что тут бывали битвы за торговлю благовониями, ибо сбыт ароматических вод и масел востребован был всегда. Бань нет, мыться негде, а пахнуть хочется привлекательно. Рассказывает, что тут вот памятники крито-микенской культуры, что здесь сирийско-египетский разлом, что Израиль – это борющийся с Богом, что Палестина означает вторгающийся, – гиды всегда кольнут арабов. Лягает попутно и Ясира Арафата, но чувствует: это не проходит, для нашей Церкви от Арафата одни милости.

Гид молчать не может, сообщает, что везде, «куда дотянулась мощная волосатая рука израильтянина-первопроходца, преображение». Тут и спорить неохота. Матушка наша, ясно, таких гидов наслушалась, сидит и молится. Буду и я.

Наконец и гид устает и просит пощады: «У меня уже заплетык языкается». И то сказать, он уже доехал до таких вот перлов: «Сулейман Великолепный, построя стены Иерусалима, дал фирман вначале франсисканцам, вошедшим в доверие, но это же крестоносцы, и он отметил православных, они в крестовых походах замечены не были. Это же, несомненно, гораздо более лучше».

Расквартировались. Бегал к озеру, к тому месту, где, ужасаясь его замусоренности, раздевался и заплывал. Сейчас не решился. Пока телом слаб. Организмус, как женщина, требует внимания и ухода. Надо, надо брать и сердечное, и желудочное, и головное лекарство с собой. Но и перетерпеть полезно. Причастился – прими болезни как искушение и радуйся. Лишь бы не слечь.

Но как же все загажено. Как все такое меня в первые приезды поражало и пришибало – озеро, по которому ходил «аки посуху» Спаситель. И такие берега. Как после массовки. Обувь, игрушки, пластиковые бутылки, поплавки, обрывки сетей, целлофан, картон. Все мокрое, скользкое, противное. Разгреб хотя бы узенькую дорожку к воде. Забрел в воду, умывался и пил, молясь, чтобы помогло.

Ходил к греческому монастырю. Рядом уже наше владение. Старые черно-базальтовые стены. Так и вижу вывеску: «Странноприимный дом Русской Православной Церкви». Уверен, что так и будет берег и похорошеет, и очистится от продуктов цивилизации.

Но какой же шум! Улица гудит гудками и ревет моторами, в номере шумит, сказали, что не отключается кондишен. Давит на уши, от них переходит в голову, опускается в грудь, тяжелит ее.

Нет, снова к морю! Ужинать не буду, дам желудку каникулы. Сквер перед морем чистят дворники. Гигантским пылесосом вздымают старые листья и втягивают их внутрь объемистого пузыря.

Только у моря, если сидеть совсем близко, склоняясь, слышен древний шум библейской истории. Слушал уже сегодня ласковый прибой озера у монастыря святой Марии Магдалины. Но так мало, так торопили. А ужинали часа три, желающие – дольше.

Сидел до поздних сумерек. Купил в ночном магазинчике сухариков, чуть поел, опять же отважно запил водой озера.

Утро. Спасибо тебе, моя родина, моя семья, приучили вставать рано. Делегация кряхтит, когда выезд всего-навсего в восемь, а я с пяти – с шести бегаю по округе. Совсем не хвалюсь, а радуюсь. Как же везде и всегда хорошо ранним утром! Воздух чище, на улицах просторно, в море мало лодок. Безлюдно на улицах. Помоги, Господи, сохранить в сердце все, что вижу сейчас с десятого этажа.

Вижу сверху путь, который только что прошел по берегу Тивериадского моря. Тверь наша, Самара – это все отсюда. Здесь же град Тверия, и самаритяне здесь.

Выехали. Гид почему-то начал о мифическом существе, которое отгоняло мух. А, оказывается, его имя Веельзевул. Синий его цвет, синего цвета боятся мухи. Сказать бы это жильцам общежитий, где синим (кубовым) цветом закрашены засиженные мухами стены. «Синий цвет у каббалистов, – говорит гид, – сейчас проезжаем их синагогу». Вот оно что.

Снежная шапка на горе в две тысячи двести метров. Поля пшеницы. Место битвы крестоносцев с Саладдином. Была жара. Саладдин приказал отступать. Крестоносцы, блестяще вооруженные, в доспехах, на конях, которые тоже в доспехах, преследовали, радуясь победе. Но рано радовались – солдаты Саладдина засыпали колодцы, поджигали сухую траву. Каково в железных доспехах. Умирали от жары, и умирали не в переносном смысле.

Да, а те караваны по десять тысяч верблюдов. Они же на две трети везли воду. Стали от этого делать станции, так и города создавались.

Это я коротко пересказал, не было сил записывать. Сыпались потом слова, и цифры, и события: филистимляне, моавитяне, амаликитяне, лангобарды, гунны… Сирийцы арабизировались и утратили арамейский язык. Арабский этнос имеет тенденцию к расширению и поглощению. Далее звучало: Армагеддон, Гевал и Аммон, египетское пленение, Вавилон, Египет; мать Ирода – набаттейка; жена царя Ахава, ненавидевшая пророка Илию, Иезавель, была финикиянка… Гид евреев в обиду не давал – «они после пленения, – он не сказал – Божьего наказания, – быстро оживали на страх соседям». Все его комментарии – доказательства древности израильтян (а кто спорит?) и их первоприсутствия тут везде. Арабы тебе как дважды два докажут свое преждеприсутствие. Да рассудит их Господь!

Мелькнула очередная мечеть, а где мечеть, тут и православный храм. Мимо летим. А где наша матушка? Оказывается, утром сообщила женщинам, что отзывают. Думаю, просила отозвать, ибо гид в поездке первенствует. Он вроде бы дает сумму знаний, совершенно не настраивающих на молитвенное состояние. Ведь где мы? Это он тут живет, а мы – в Святой Земле. Вот: «Муэдзины были слепые или специально ослепленные. Спро́сите, почему? – Но мы же не спрашиваем. – Место муэдзинов – на минарете, выше всех. Сверху видели женщин. На плоских крышах протекала жизнь. Чтоб никому не давать видеть своих жен, моющихся, отдыхающих, муэдзина лишали зрения». Зачем это нам?

Рассказывает о селении Афул, которое наполнено своеобразными жителями:

«Когда кого-то упрекают в отсутствии сообразительности, спрашивают: ты что, из Афула? Это то же, что спросить: ты что, из Чухраёв? – то есть вроде как сибирский валенок. А без этого сведения разве бы не прожили?»

Сам, без гида, издали узнаю́ Назарет. Назаретянин – житель Назарета, а назореи – секта. «Инославцы, – сообщает гид, – не иноверцы. Они славят того же Бога, но по-своему». Попутно, непонятно, по пути с чем, сообщает, что иудейский головной убор кипа означает сферу, купол – знак власти Бога над тобой.

На остановке ограбили: картонный стакан горячей воды, в которой мокнет серый мешочек с чем-то, – доллар. И пить не стал – выплеснул. Смешной протест – доллар-то отдал. А что я удивляюсь? В Домодедове стакан чая – сто рублей. Но хоть чай, а не жмых.

Вроде и хорошо – кондиционеры в автобусе. Но вот кто-то чихнул, и вентиляторы гоняют заразу по салону.

«В золоте купались, но не в вине. Не развратились. За прелюбодеяние убивали. Гомосексуалистов забивали камнями до смерти».

Это гид о своих предках.

О фантастических урожаях в кибуцах. О героических Бен-Гурионе и Голде Меир. Жила в хрущевской пятиэтажке.

Ну и что записал? День ездил. Нет, надо заречься ездить с гидами-иудеями. Погребают все ощущение святости Земли под завалами начитанности. Вот тоже был один, вспоминаю, ехали от Красного моря, по пути возвращения евреев из египетского пленения. «Гора Ор, тут скончался Аарон, брат Моисея. Ор – граница меж Идумеей и Палестиной. Недалеко Кадеса, в переводе святое место, был стан после первого года странствия. Умерла Мариам, сестра Моисея…» Но штука в том, что записал же! Вот что характерно. А нужно мне это было? И прочесть мог. А сейчас, а сегодня ведь было же и утро, и озеро, и Иордан. Было – и пронеслось. Вот это дай, Боже, запомнить. И то, как начал извергать тонкие струи, как струны, памятник озеру, сделанный по контуру озера, а сквозь эту водяную светящуюся решетку засияло восходящее солнце.

И опять уносилось сердце во времена начала новой эры. Встали рыбаки совсем на заре в городе Вифезда, рядом же, пешком шли, а это был день встречи со Спасителем. Никто вначале апостолу Андрею (будущему) не поверил. «Иди и смотри». И пошли, и увидели. Так же бы и нам приходить и видеть.

Ох, скоро улетать.

Гид, спиной ко мне, кому-то по телефону: «Нет, не успею. Ты же знаешь этих русских. Они ж еще везде всегда молиться будут. По определению».

Днем ему наш руководитель: «Священник с нами. Надевай рубашку и крестись». Гид: «А кормить мою семью кто будет?» В благодарность за предложение анекдот из времен учебы в СССР: «Что такое недоперепил? Это значит – выпил больше, чем нужно, но меньше, чем хотелось». Тут же уже известное: русский любит выпить, украинец любит сало, еврей любит маму.

Даже на Голгофе умудряется сказать так: «Место казни преступников. Казнили в том числе и человека, объявившего себя царем. По закону это смертный приговор». А помню, по Иерусалиму ходил человек, говорящий всем, что он царь Давид. Не то что не казнили, даже в полицию не забирали. Или (опять о гиде) в Вифлееме, у колонны с пятью отверствиями: «По легенде, из этих дырок вылетели осы и пчелы, которые разогнали персидскую конницу, во что ваш покорный слуга склонен где-то как-то, в общем, не верить. Но вложить враз пять пальцев в отверствия на всякий случай рекомендую».

Дважды расступались воды Иордана. Для Иисуса Навина и Иисуса Христа. Отсюда вознесся Илия. Упал сверху его плащ на руки Елисею. Мария Египетская переходила поверху.

Вода при освящении кипит вокруг креста. Иордан пошел вспять, в гору, когда крестился Христос.

Были броды. В жару медведи, львы, лошади пили из одного места.

Воробей на Голгофе: «Жив, жив!» Голубь: «Умер-р-р, умер-р-р».

Еще блокнот

Пустыни, пустыни. Песчаные, глинистые (такыр), камни, песок. Все скорбно и ждет милости небес. Упадет капля – через два часа травинка. Сам испытал. Возил в первые приезды с собой кипятильник, ибо как русскому, тем более вятскому водохлебу, без чая? Выплеснул из чайника остатки воды и заварку под куст под окном. Вечером вернулись из поездки – около куста, там, куда попала влага, крохотная клумбочка травки. Двести миллиметров в год осадков. Приехал раз в апреле. «Не было давно дождей», – сказали. В следующий раз к осени будущего года приехал, и знакомый сказал, что с тех пор опять не было дождей. Как живут? Ночные туманы, утренние росы, подземные реки, есть же они у Господа. Вспомнишь тут наши грибные дожди, тихие, ласковые.

Понял я, что можно здесь верить немногим плодам. Маслины (оливки) и финики. Почему? У них корни по нескольку десятков метров. Те, чьи корни в верхних слоях, плодоносят в зависимости от полива. А он может быть и химический для взбадривания роста и досрочного созревания. То есть для продажи, дохода, а значит, тут качество продукта в расчет не принимается.

Красные маки, так оживляющие склоны гор, обочины дорог, как капельки крови Христа. Цветут не каждый год, ждут условий. Значит, и год, и два сидят в каменистой, прокаленной земле, но сохраняют жизненные силы.

Несение креста (Путь на Голгофу). Михаил Нестеров. 1912 г.

Мощь пустыни подвластна только Богу. Уходили отшельники, надеясь только на Его помощь. Без этого – смерть. Хочешь доказать, что выживешь сам? И не пытайся.

Даже и не мечтаю. Вспоминаю пещеры наших лавр, похожи они очень на здешние. Не утерплю, запишу, пока вспомнил: в Египте обогнал я группу своих, когда поднимались к пещере Антония Великого, оглянулся – намного обогнал. Поднялся, протиснулся в нее. Даже робость овладевает, это же метров восемь в расщелину входишь. Тесно, страшно, мысли о змеях. Идешь в полную темноту, сам собой заслоняешь проникающий свет. Оступился, пополз, щупая пол и стены руками. Еще вниз, вверху ощутилось пространство. Нащупал одеяла, загремела канистра. Стоял, молился, привыкал. Чуть забрезжило. Разглядел иконы, успокоился. Решил подождать спутников. Пойдут же они в пещеру. Молился, потом решил примериться к ложу. Лег, замер. Такой тишины мне больше никогда не слышать. Может, сжалился над моими измученными ушами Господь, сподобил ощутить состояние досотворенного космоса, в котором не было ни звуков, ни времени, ни красок. И света не было? Ни света, ничего. Ни-че-го. Нет, не понять. Вопрос: «Что делал Господь до сотворения мира?» Ответ: «Готовил ад для любопытных». Есть же пределы попыткам познания. Слушайся святых отцов: «Знай себя, и будет с тебя».

Монастырь Георгия Хозевита, места пророка Илии, праведного Иоакима. Идти долго. Немного, для начала, пристают владельцы осликов. Но эти все-таки не такие прилипчивые, не как те, с верблюдами, на Синае. Поднимаешься, не отстают, и постоянно: «Кэмел, кэмел! Руськи, велбуд, велбуд». И идут упорно, хотя твердо отказался. Думают, седой, устанет, попросится.

Внизу зеленая нитка водовода еще со времен Ирода. Зеленая от воды, что бежит по желобу. А чуть дальше все опять сухо и выжжено. Пещеры и пещеры по склонам. Имена же отшельников и молитвенников здешних знает только Господь. Даже и у монастыря, как напоминание, висит корзинка, в которой монаху подавали раз в неделю хлеб и воду. И однажды корзинку не утянули вверх. Значит, умер? Да. И пещерка его стала его могилкой. А в корзинке птицы каждый год вьют гнездо. Пищат внутри птенчики.

Горный серый заяц из-под ног. Прямо маленький слоник.

Гид вещает: «Тут жили монахи. Они оставили свой бизнес, предпринимательские подряды, идеологические вопросы и ушли размышлять. Им помогают богатые вдовы, отдают деньги мужа на монастырь».

Внутри дружно и молитвенно поют сербы. Просто одетые, радостные. Уже уходят, но как уходят! Как на смерть.

И у нас удивительный молебен в пещере пророка Илии. Три девочки, и откуда они? Поют ангельски. Да все в белом. У одной куколка – Малютка Христос. Баюкает.

Паломники, по себе сужу, помнят не все молебны в святых местах, это, думаю, и невозможно, а какие-то те, когда сердце было настроено к молитве. Да нет, монашки знают все.

Молимся. Тут так отрадно! Долго, трудно шли. Жарко. А здесь так благолепно, звук молитвы в пещере прямо обволакивает!

Видимо, для нашего сына мы такие старые! Говорит: «Отец, ну ты, я вижу, сам дойдешь до автобуса, а маму надо на ослика посадить». – «Не согласится». Арабы идут по пятам. Нет, сын уговорил, жена моя садится на ослика и тут же начинает плакать: «Ой, ему тяжело, ой, он такой маленький, ой, отдам деньги, но пойду пешком». Так и не поехала. Араб доллары взял, но честно прошел всю дорогу с нами. Ослик цокал рядом. Надя гладила его по умной, грустной голове. Сели в автобус, поехали, помахали ему рукой.

И еще про жену. Это во всех смыслах русская женщина. Вот доказательство. Я поднимаюсь на Синай, на гору Моисея, четвертый раз, Надя – первый. Еле уговорил. Ночь. Идем. Если бы не приставания погонщиков верблюдов, то и совсем бы хорошо. Но и им жить надо, кому-то и они нужны. Едут же, усевшись меж горбов, не всё же для экзотического фото. Идем. Отбиваемся от араба: «Обязательно надо пешком». Он все равно идет. Молюсь, иду легко. Надя тоже молится, но слаба, еще бы, после Москвы, в отпуске не была две пятилетки, всю семью на себе тащит. «Не могу, упаду». – «Ну, постоим. Давай на камешке хотя бы посидим». Упрямо идет дальше. А впереди еще, от того места, до которого могут довезти на верблюде, еще восемьсот пятьдесят ступеней. Сам не считал, верю, что не меньше. Восемьсот пятьдесят. И не по двадцать сантиметров – по сорок, по полметра. Широкие, еще и по ним идешь. Ветер, тьма, нитки светлячков-фонариков внизу. Как много уже прошли! Но поднимешь голову – далеко-далеко тоже цепи фонариков. И это все надо пройти. «Я умру, иди один. Иди, я тут сяду и подожду». И видно – измучена вконец, лицо бледное, дышит прерывисто, лоб в испарине. «Тогда давай вернемся оба». – «Нет, ты дойди». Молча стоим на ветру под редкими звездами. Слышим вдруг хриплое дыхание, тяжелый кашель. Ползет по ступеням с двумя костылями старик явно старше меня. Подаю руку, он поднимает ногу, ставит ее на следующую ступень и подтягивает другую ногу. «Данке», – выдыхает он. Немец. «Хильфе?» – спрашиваю я. «Найн». Уходит. «Что ты ему сказал?» – «Спросил, не надо ли помочь». И жена – вот это и есть русская православная женщина, – сама еле живая, торопливо говорит: «Надо, надо ему помочь, пойдем. Если и такой человек идет, надо идти, стыдно перед ним». Идем, и я рассказываю, что в предыдущий раз видел, как родители-старики вели на вершину слепого сына.

Гора Синай. Эль Греко. 1570 или 1572 г.

И дошли. И встретили ликующий рассвет, восход солнца, уход ветра, тепло и сияние наступившего на земле Божиего дня. Обратно, к монастырю святой Екатерины, шли другим путем, более крутым и невозможным ночью. И жена, веселехонькая, прыгала по ступеням, как горная козочка. А я пел: «Хорошо нам с Надей тута: один час – одна минута».

А однажды причастился на Синае. И уже, может быть, и не расскажу подробно. А надо бы. А надо ли? Многие же поднимались. Мне просто повезло, Господь сподобил, что в ту ночь в церкви служили литургию. А обычно церковь заперта и в щелочки железных ржавых дверей ничего не видно. Поднимались, снабженные в дорогу сухим пайком. Но силенок не было даже на еду. Думал: дойду до вершины, там разверну этот харч-пакет. И вот – поднялись, отец Сергий идет радостный, говорит: «Греки служат. Кто не ел с полуночи, давай на исповедь». А как пели греки! «Агиос, агиос, агиос, кирие Саваоф!» И как мы Символ веры и «Отче наш»!

О, как спасает в тяжелые минуты, дни и часы воспоминаниие о таких событиях!

Пустыня святого Саввы Освященного

Помню неохватные взглядом свалки мусора, когда долго добирались до многострадальной Лавры Саввы Освященного. Они дымились. И звали эти места геенной. Сейчас и мусора, и дыму поменьше. Тот перегорел, новый не валят. Может быть.

В Лавре служба. Стоим. Тихонько отзывают, ведут наверх, к келье святого Иоанна Дамаскина. Знаменита поэма о нем графа Алексея Константиновича Толстого. «Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы, воды! <…> И в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду!» Цитирую – и видится эта молитвенная свобода человека, ушедшего от мира, от денег, от почестей. И куда? К послушанию чистить выгребные ямы в монастыре. И только сжалился жестокий старец, когда зазвучал обряд отпевания, написанный Иоанном. А точное изложение православной веры? Вот здесь написано, здесь. Тут свеча горела, тут он сгибался над рукописью. Выходил на выступ над пропастью, читал звездное небо, как мы газету. Днем видел стада коз, слышал шум потока внизу, то слабый, то тревожный. Тут и Мертвое море рядом, и кумранские рукописи тут обнаружены.

Там, у моря, – Моссад, за морем – гора Моисея, Нево, и гора Ирода, Мохерус, похожая на Иродион, который недалеко от Вифлеема. Вряд ли сопоставлял все это преподобный Иоанн, но, думаю, отражалась же близость ветхозаветных и новозаветных мест на высочайшем уровне его творений. Вот у него-то – творения, у нас – записочки.

Монах. Из Сибири. Был на Афоне в монастыре Хиландар, как раз где икона святого Иоанна Дамаскина «Троеручица». Полторы тысячи лет монастырю. Святой Савва ходил и увидел огненный столп. Божия Матерь ему: тут строй монастырь. Будет стоять до Второго Пришествия. Сотни монахов были убиты в начале VII века. Осталось два или три. И еще были монастыри, основанные Саввой, но остался только этот.

Служба. Только несколько свечей горит. Потолок низкий. Монахи стоят как темные столбики, которые его поддерживают.

Электричества нет, вода дождевая лишь. Русский старик-монах качает рукояткой водяной насос и кричит: «Дали визу на три месяца. Не продлевают. Отсижусь. Если что, спрячусь. Тут хорошо. Афонский устав. Молитва ночная. И женщинам нельзя».

Слышно, как оставленные у автобуса женщины поют молитву. Они поднялись на гору, чтоб было нам слышнее.

Может ли диавол спастись? Может ли Господь простить его? Где и поднимать такие вопросы, как не в монастыре, обагренном кровью мучеников за Христа, столько натерпевшихся от слуг диавола?

«А почему нет? – отвечает монах. – Я не от себя скажу, от Антония Великого. Его сам сатана вопрошал. Более того, Господь попустил и такое, что даже Великий Антоний не понял, кто перед ним. Приходит мужчина, простой человек, просит ответить, примет ли Бог покаяние от диавола. Антоний встал на молитву, и ему ангел после молитвы открыл, что Господь никого не отвергает, потому даже самые отчаянные грешники не отчаивались, а приносили покаяние. А почему, думаете, так Господь решил? Потому что на суде сатана может возопить: я хотел покаяться, а Бог не допустил. Чтобы у него такого довода не было. Так разумею. И когда снова тот человек пришел, Антоний уже знал от ангела, кто задавал вопрос. Сказал: «Стой на одном месте, обратись к востоку и день и ночь взывай: ”Боже, помилуй мя – злобу древнюю“. И так сто раз. Потом говори: ”Боже, помилуй мя – прелесть помраченную“. И это тоже сто раз. И еще: ”Боже, помилуй мя – мерзость запустения“. Опять стократно. Взывай непрестанно, ибо не имеешь состава телесного и не можешь устать. И что, спро́сите, сказал Антонию сатана? Захохотал! «Чернец, да как же я сам себя назову злобой древней, прелестью помраченной, мерзостью запустения? Да я живу лучше всех, да у меня столько слуг, море грешников, я царствую над ними, они любят меня, живу в их сердце, ходят все они по воле моей, а ты хочешь, чтоб я стал рабом покаяния? Как променяю власть на бесчестие?» Вот такой вам ответ».

Монастырь святого Феодосия

Сумерки совсем. Костница. Мужчина светом из окошечка мобильника освещает пространство. Черепа, черепа. Слева, справа по стенам. У алтаря два желтых черепа на подставке. Монах: «Их носим во время службы. На черепах некоторых проявляются кресты». То есть жизнь их продолжается. Лампада алого цвета, огонечек как звездочка. Уходил, оглядывался. Все ушли, еще постоял. Приложился. Запах полыни.

Мальчишки настоятельно требуют «ван доллар». У нас и рублю нищие рады. Дал одному рубль. «Сувенир!» – восклицает он, но все-таки просит доллар. Конфету дал маленькому. Он побежал, у него ее отобрал другой, у другого третий. Естественный отбор. Отскакивают просители, когда на них направляют камеру.

Ветер. Носятся и листья, и мусор в воздухе. И вдруг это напомнило одну из Страстных Суббот, когда приехал в свое Никольское. Очередища освящать куличи была от автобусной остановки. Топил баню. Вышел из предбанника, а до того было дождливо и полутемно. Тут небеса посветлели, приблизились, и стали сыпаться крупные хлопья белого снега. Еще и солнце засияло, ну! И церковь наша заневестилась под этой снежной фатой.

Оказывается, анчар – это плодоносящее дерево, на нем зреют… содомские яблоки, вот как. Жена Лота окаменела от наказания. Хемор – глина, отсюда – керамика. Трупы в ней, соответственно, окаменевают, сохраняются как в вечной мерзлоте. О мерзлоте это я за гида домыслил. Едем вдоль Мертвого моря.

«Цель – восстановить гармонию ветхозаветного мира». Это гида изречение. Как восстановить? Без Христа? И чего они восстановят?

От моря – к Хеврону. Дорога патриархов. Гид о расставании отцов и детей. Плакали. Господь с Иисусом Навином допустил в землю обетованную только детей. Кстати, три юноши, которых Авраам принимал под дубом, шли для образумления жителей Содома. И в Хевроне было развратно, но ради Авраама сохранился дуб.

Что писать, все знают – усох дуб. Зеленела последняя веточка в 1996-м. Росточки появились. Больше и меньше. Больший назван Авраамом, тот, что поменьше, – Саррой.

Араб продает желуди, показывает на остатки дуба и на них, говорит: «Бэби, бэби».

Гробницы. Влез и вылез. Три яруса. Грабили, было что грабить. Но заметили, что гробокопатели гибли, поняли – Божий гнев, перестали.

В гробницу пророков нас не пустили – режим. Говорят, что отсюда под землей ходы и в Иерусалим, и в Вифлеем.

Евреи создали государство, но светское. Такие держатся только законом. Не заветы выполнять, а жить хорошо хочется. Не того Бог хотел от избранных. Узнал, что талмудические евреи ходят в черных шляпах, ветхозаветные – в ермолках, остальные – так называемый авангард.

Авдат – город, растворенный пустыней. «Высокое разрушается, низкое заполняется». Ссылки на афоризм гид не дал. Вокруг холмы и впадины. Поверить, что тут вот взгорбилось, а тут осело без чьей-то воли и плана, трудно. Что-то на что-то стало походить. «Геотектонические сдвиги не позволяют быть однозначному умозаключению». Изысканно, однако. Говорит о караванах. Тут ссылка на Флавия, что надо вокруг каравана неделю скакать. По десять тысяч верблюдов, и все нагруженные.

Авдат

Развалины. Кто разрушил? Что спрашивать, тут было кому разрушать.

Михвар, Иродион, Моссад – последние крепости иудеев. Тит, войска обложили. Крепость Ирода на Мертвом море долго держалась. Но поняли – конец. И что сделали? Воины сами убили всех женщин, детей, жен, матерей, осталось их десять. Бросили жребий. Выпало одному. Он заколол девятерых, под конец и себя. От этого места название израильских спецслужб – Моссад.

Берега моря будто в наледи, будто в белом прибое. Это соль. Всюду теплицы, которые здесь лучше назвать холодицы, они спасают растения от жары. Вспомнишь тут дымящие в полярной ночи «крейсеры» Магадана. Там-то теплицы.

Ущелье, из которого выходит Кедрон. Далее – оазисы. И вот – Кумран. Кумранские свитки. Проскакиваем. Брошенные иорданские казармы. Все время справа мыльные воды Мертвого моря. Светлая полоса на середине – Иордан.

Едем. Какой разный небосклон! Даже потерял ощущение сторон света. От усталости сумеречное состояние, свет приглушенный, слабо-желтые склоны, зеленые кусты, взрывы красного – кусты цветут, вдали ровные ряды плантаций финиковых пальм.

Иаков боролся с Богом. Зачем?

Звенят слова: Бархаба, Маккавеи, землетрясения, колонна придавила, госпитальеры…

Оказывается, «пустынцы» здешние и не хотят дождя, он несет соль на поле, которое потом надо вновь опреснять. Хватает ночных рос.

К Иордану от Иерихона. Сбрызнуло. Освеженная зелень, легко дышать, не хочется в автобус, в искусственно охлажденный воздух. Водитель: «Холодно. Может, повернуть?» Да как это можно!

Каждый день бесконечен. Как вместить – утром служба в храме миссии, Иерихон, дорога к Иордану, и служба будто была в прошлой жизни. Замечал часто, что здесь непонятно как живет пространство. То до какой-то горы кажется очень далеко, а вот она уже рядом. Что это? Забылся я или что? Нет, сидел, смотрел, слушал, а гора уже рядом. За минуты.

Омовение под дождем. Милостив Господь!

И каждый раз не надеешься, что еще тут побываешь. И каждый раз так не хочется уезжать. И каждый раз вспоминаешь, что тут было в предыдущие приезды. В Кане, конечно, вино все покупают. Но оно, увы, не по слову Христову создано, а по корысти. Запах и цвет, даже и вкус соблюдены, но ненадолго. Свежего хлеба купил, вот чем запомнил Кану. Греки, Бог им судья, даже и церковь не открыли, требуют, чтоб вино покупали у них. Так бы и было, но оно у них дороже. А из группы уже кто-то заскочил в лавочку и, конечно, оповещает экономную братию о меньшей цене на то же самое вино.

Назарет – выводится (гид) из иврита – молодой побег. Площадь, где хотели отгрохать мечеть, рядом с огромным куполом францисканцев, пока не застраивается. Хотя мусульмане справедливо отвечали на запрещение тем, что, если вы хотите сохранить облик города времен Христа, уберите свой музей.

И верно: въехавший в Назарет западный, вспучившийся над городом храм – сплошь эклектика, сплошной космополитизм – дары отовсюду. Лепка, картины – все вызывает не молитву, а лишь желание поглядеть.

Мусульмане хотели вознести свой минарет выше креста. Их мечту, кстати, осуществили в Москве на Поклонной горе. Языческая богиня Церетели вздета на бетонную иглу гораздо выше храма Георгия Победоносца.

В Назарете Иисус не сотворил чудес по неверию жителей. Его же помнили как Сына Марии и Иосифа. Нет пророка в своем Отечестве. Это мы множество раз проходили в своей России. Всегда лучшие умы всем все предсказывают, и никогда их не слушают. Вообще сейчас (и так издавна) Назарет приводится в пример как город веротерпимости. Гид совершенно неправильно употребляет слово «толерантность». Толерантность – это опасное привыкание организма к заразе. Мы толерантны к протестантам? Очень зря.

Источники

Конечно, счастье, что стоит в Назарете наш православный храм, причем именно над источником Девы Марии. А ведь я еще помню, когда пускали вниз, по ступеням, к самому источнику. Такого освежения, такой встряски чувства молитвы испытать ли еще? Тогда прибежал вперед всех, торопливо поставил свечу и, восторженно крестясь, сдерживая себя, сошел к воде. Боже мой, это тут архангел Гавриил возвестил о скором рождении Спасителя Деве Марии! Кружка, помню, была металлическая, на белой цепочке. Мелькнули в голове бедные наши полустанки с баками кипяченой воды и с такими же кружками. Пил воду и обливался. Вначале голову, а потом остальное. Освеженный, и счастливый, и мокрый стоял сзади всех на молебне. А когда он кончился и поехали дальше, я уже весь обсох. И было ощущение чистоты одежды и легкости тела.

Источник Девы Марии в Назарете. Василий Поленов. 1882 г.

Ведь это же со мной было, Господи, слава Тебе!

Тут же запишу про еще один источник Божией Матери. Жил в Горней и бегал умываться к нему. Прямо всю голову макал, такой восторг! Но особенно помню, как ходил пешком к источнику Иоанна Крестителя, к католическому монастырю, к пещере, в которой он был младенцем. Они скрывались от воинов Ирода, уже знали, что всех младенцев убивают. Бежали ночью. Боже Ты мой! Пустыня, шакалы кричат, не просто кричат, а так воют, что содрогаешься. Ветер хамсин несет такую пыль, что проникает сквозь любые ставни. Ночью холод, днем жарища такая, что дышать нечем. И этот богоносный малыш один-одинешенек. А олениха, питающая молоком, ангелы, обучающие Писанию? Нет, слаб я, не проникну в Божию премудрость. Просто верую и исповедую, что так и было. Отец, убитый «между церковию и олтарем», умершая мать, Иоанн один. С Богом.

«Победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголюще». Тут искать ответ.

Да, эти незабываемые дороги до источника. Да какие дороги – тропы и заросли. Ведь не терпел зигзагов, казалось, близко напрямую. Да и монахини говорили, что иногда ходят напрямую. Торопливо шел, как говорят в Вятке – впробегутки. Склоны, овраги, камни. Боялся, помню, змей. Слаб верой, еще не дорос до изреченного, «на аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия».

Прибегал, и вот – счастье – был один-одинешенек у источника и пещеры. А один раз не успел до закрытия. И что? И конечно, нашел, где перелезть ограду.

А первый раз – я же не знал – принял за источник прудик у пещеры. Он очень глубокий. Декоративен, обведен мрамором, в нем цветущие водяные растения и крупные разноцветные рыбы. Это я все потом разглядел. А тут прибежал разгоряченный, приложился к образочку в пещере, разделся и ухнул в этот красивый водоем. Дна нет. Хорошо, умею плавать. Как-то выбрался. Потом разглядел и рыб, и то, что рядом лестница к источнику. Но лето, все заросло, немудрено, что не заметил. А вода в источнике показалась самой холодной изо всех источников Святой Земли. Так отрадно!

А Овчая купель? Уж выдам секрет. В ней нет погружения, да и воды никакой не видно. Но надо знать. Когда экскурсию (группу) ведут прямо и направо, надо потихоньку отстать и идти прямо и налево. Потом вниз по красным разбитым спускам. Там металлическая ограда. Может, нехорошо, но надо и ее преодолеть. Вреда ей не причинишь – железная. Там ступени, по ним осторожно вниз, там полумрак, там – вот и она – целебная влага. Замри – и услышишь тихие звуки. То не ангел «возмущаше воду», то музыка капели. Капли падают из разных мест, и от этого на воде узорные блики. Стоять бы тут, читать Писание, молиться. Но когда? Надо бегом-бегом раздеваться, опять же перекарабкиваться еще через одну решетку и входить в евангельские воды. Один раз было по пояс, другой раз по щиколотку. Опускаешься на колени, пытаешься понять, где восток. Но тут везде святое счастье прозрения, счастье исцеления.

Овчая купель. Ян Ционглинский. 1885 г.

Источник святой равноапостольной Марии Магдалины. Всегда был то огорожен, то безводен, а сейчас – какая благодать! Стоишь над ним, он темен и зеркален внизу, и в нем идут облака. Слава Тебе, Господи!

Недалеко и родоновый горячий источник. Это уже курорт. Маленькие рыбки щиплют волоски на ногах, думают – трава.

А Елисеевский поток? Спасибо матушке, подсказала, где он. Он в частном владении, и понятно, что не очень-то хозяев радует наплыв людей. Но они люди добрые и матушку любят. Поток льется в бетонном желобе, вода вкуснейшая. Надо раздеться и лечь в него, лечь и Бога славить за счастье такого омовения.

Уж доскажу и еще про один источник, про купель Силоамскую. Около нее, сколько помню, идут раскопки града Давидова. Где-то же тут обломки столпа Силоамского, под которым были погребены восемьдесят человек. «За что? Разве они были в чем виноваты, виноватее нас?» – «Нет, но, если не покаетесь, то же будет с вами». Подошла еврейка. Археолог из Новосибирска. Курит. Просто поговорить подошла. «Тут у меня и мама, и работа, но без русского языка тоскую».

А источник без подсказки вряд ли найдешь. Но заслышишь вдруг радостные детские крики, перекрывающие рев машин, и понимаешь – тут. Это начальная школа, она как раз над источником. Владеют им гостеприимные арабы. Вниз по ступенькам, подальше в темноту расщелины, по металлическим острым решеткам, там уступ, на который складываешь одежду, и вот ты в Силоамской, по слову Господа исцеляющей купели.

Еще успеешь и к группе присоединиться, и на раскопки воззреть.

И всегда слышу совет, и уже и сам его даю: «Всегда молиться». – «И все?» И все. Да, и все. И разогреется сердце, и услышит тебя Господь. Ведь входим в храм как неживые, как на ходулях. Замотаны дорогой, торопливостью, особенно мыслями о земном. Молиться. Только не мучить себя, не ругать себя, не ждать результата. Молиться, и все.

И не считать, что твоя молитва здесь, в Святой Земле, более доходчива, чем молитва сверстника-старика в деревенском храме. Дело в силе веры. Я и за этого старика молюсь. И за нашего батюшку и его семью, и за прихожан на родине, за всех. Услыши молитвы наши, Господи! Помоги нам, Господи!

Особенно молюсь за одну семью. Уже и дети есть, уже и в школу старший пошел, а всё не венчаны. Ну как же не понимают, прямо беда, что ради детей надо под венец. Нельзя детям в родительском грехе расти.

Да, вспомнил читанное о преподобном Кукше. Именно в Силоамскую купель он упал, теснила толпа, когда совсем молодым был в Иерусалиме. А первой попасть в источник мечтала женщина, не имевшая детей. По преданию, женщинам после омовения прежде всех Господь даровал детей. И над молодым иноком смеялись – дети будут. А у него и было потом множество духовных чад. Выселенный с Афона, когда греки старались, пользуясь смутой имяславцев, побольше наших монахов убрать со Святой Горы, Кукша много перестрадал. Умирал в преклонном возрасте. Он же еще и в тюрьме сидел, был на лесоповале. Раз увидел – за колючей проволокой – повар с кухни нес обед охранникам. Кукша сказал ворону: «Ворон носил Илие хлеб, принеси и мне хоть кусочек». И ворон принес страдальцу пирог, уронил его рядом на снег.

Преподобный Кукша Одесский (Величко)

Люди-голуби

Так я называю паломников. Цитирую из Даля: «Паломничество встарь было в общем обычае». Насильственно прерванное, оно возродилось и разрастается, как дерево из благодатной почвы. Даже и дуб в Хевроне возрождается. Нам ли унывать? Благую весть несут люди-голуби, прилетавшие в Святую Землю и разлетающиеся по всем пределам России.

Слово паломник производится от слова пальма. Ветвями пальмы выстилали последний земной путь Христа поверившие в Него. Но слово пальма имеет и латинские корни, напоминающие голубя. Палома, палумба. Вспомним песню юности «О голубка моя!» – «Ля палома, адью!»

Люди-голуби одушевляют и оживотворяют Святую Землю. Нет их – и Святой Земли не доищешься. Останутся одни жующие и обвешанные кино- и фотоаппаратурой туристы.

Замена веры в Бога верой в науку тупикова и губительна. Где та смоковница, хотя б кусочек коры от нее, засохшая по слову Спасителя? Не этим ли сказано – науки и пышны и зеленеют, а плодов нет? Кажется, у Василия Великого (проверить) о светских науках: это – листья, Богословие – плоды. Философия еще бы на что-то годилась, если б объясняла первичность Духа, слова Божия.

Даже и общественные движения обречены, если они без веры в Бога. Уж я-то нагляделся на десятки движений, фондов, партий, ассоциаций, объединений, где они все? Крапивой заросли. И все новые и новые появляются, пузырятся и лопаются. То-то радости врагу нашего спасения.

Святые ветхозаветные: Илия, Моисей, Соломон, Елисей, где их мощи? Были все они земные люди, такие, как мы. Только жизни праведной, за что и прославил Господь. И не просто были, продолжали жить после ухода с земли. На Фаворе пришли к Иисусу Илия из рая и Моисей из ада. Но мощей их для нашего им поклонения нет. Господь утаил. Так надо.

Помню, ходил у стен Старого города старый еврей, говорил всем, что он царь Давид. Подавали.

Мелькнуло место, у которого давно уже стоял больной ослик. «Выгнали, не прокормить. Ветеринар дороже ослика». Через день ослик уже был мертвым, и на нем прыгали вороны. Еще через сутки – лежали на этом месте кости.

Да, памятник пророку Давиду поставил московский Фонд святителя Николая. И что? Уже залили краской, отбили нос. Не хотят, не по ним реалистическое изображение. Но как же ветхозаветное: «по образу и подобию»?

Вечер в гостинице

Пораньше вернулись. В автобусе у стен Старого города нырнули в тоннель, выскочили – снова стены. «Да созиждутся стены Иерусалимския». Конечно, не эти стены, наши стены иерусалимские – молитвенные, те, что созидаем сами вокруг себя для защиты от стрел лукавого. Эти – XVI века, возведенные повелением Сулеймана Великолепного. Читал ли он пятидесятый псалом?

Мелькнула мельница. Кто-то: «Уже тут казино».

Туристы: щелк, щелк! шоп, шоп! И все дела.

Площадь Святого Вавилы. Тут, по преданию, будут убиты воскресшие пророки Енох и Илия. Как представить, как понять, как вообразить? А ничего и не надо воображать, как будет, так и будет.

Дали мне на вечер старинную книгу «Благословение Святого Града Иерусалима». Что-то выпишу. А прежде с радостью думаю: Ие-РУС-алим созвучен слову русский.

Из «Напутственного слова»:

«Вспоминая Вифлеем, в котором Сын Божий, будучи Богом, родился от Святой Девы Марии Человеком для нашего спасения, не забывайте, что и вы явились на свет Божий не для того только, чтобы есть, пить и веселиться, а для труда и забот о едином на потребу – служения Богу и спасения своей грешной души. С мыслью об Иордане, в котором крестился Господь наш Иисус Христос, у вас должен быть помысл и о вашем крещении, при котором вы дали обет служить Богу… Сорокадневный пост и молитва Спасителя в Иорданской пустыне да напоминают вам, что искушения и козни диавола и дикие вопли страстей человеческой природы могут быть усмирены и побеждены только молитвой и постом – этими двумя крылами, при посредстве которых и мы можем взлететь к Престолу Всевышнего… Подвиги и мученическая кончина Иоанна Предтечи да послужат уроком и образцом того, что правда должна быть выше и дороже всего, всех корыстей земных, хотя бы из-за нее пришлось лишиться свободы и даже самой жизни. Назарет да напоминает вам о величайшем смирении Пренепорочной Девы Марии, удостоившейся здесь неизреченного счастия – воплощения от Нее Бога Слова, и о том, что смирение есть наиугоднейшая Богу добродетель. Преображение Господне на Фаворской горе, при котором лицо Его просияло как солнце, пусть переносит вашу мысль к последнему дню мира, в который и наши тленные воскресшие тела, украшенные подвигами добродетелей, изменятся в нетленные и тоже просветятся, яко солнце, в Царствии Отца Небесного…

Не праздное любопытство влекло вас сюда, а святая вера, святое желание утолить духовную алчбу и жажду души вашей, помолиться Господу на самом месте принесения Им Себя в искупительную жертву, принести чистосердечное покаяние, дать Спасителю обещание прожить оставшуюся земную жизнь в добрых делах…

О вера, источник временных и вечных радостей, основание любви Божией к нам, грешным. О вера, Ангел наш Хранитель, утешитель, спаситель! Божественная вера, вера евангельская, православная! Вера Христова, единственная, единая, не оставляй нас! При такой вере, если пойдем и долиной смерти, не убоимся. С нами Бог, а если Бог с нами, то кто против нас? Только помните всегда, что вера без доброй жизни христианской – что дерево без плодов. Вера – цветок, а жизнь по вере – вожделенный спасительный плод ее…»

А рядом – мои выписки из Голубиной книги. Готовился же к поездке:

«Какой город всем городам отец? Иерусалим – всем городам отец. Почему тот город городам отец? Потому, что в том городе, посреди земли, стоит церковь, всем церквам мать. Почему она всем церквам мать? А стоит в ней Престол Божественный, а на том Престоле Божественном стоит гробница белокаменная. В той гробнице белокаменной почивают ризы Самого Христа, Царя Небесного.

А какая же река всем рекам мать? Это Иордан, где принял от святого Иоанна Предтечи крещение Иисус Христос.

А какая гора всем горам гора? Это Фавор, где произошло Преображение Господа нашего Иисуса».

И главный вопрос: «А какая же земля всем землям земля? Это Святая Русь – земля. На ней стоят церкви апостольские, люди молятся Богу распятому».

Ветер Страстной Пятницы

Садимся в облака, но не в небесные, а в серые. Весь аэродром в вихрях песка. Видно, как мотаются и гнутся метелки пальм. На земле страшно выходить из аэропорта – несутся оторванные зеленые листья, протаскивает отломанные ветки.

Мгла. Холод. День распятия. Плащаницы и в Горней, и в Русской миссии. Вынос плащаницы. Скорбный путь. Давка, но уже привычное состояние, когда тебя шарахают и с ног сшибают, но не обижаешься. За что? За то, что энергичнее, чем ты, пробиваются к святыне? Приложился и будь счастлив. Отнесли, отшибли, оттерли, притиснули к стене, шмякнули о полицейскую машину? По грехам-то и не так еще тебя надо. Жив же, приложился же, поёшь же со всеми и радостен от обилия православных.

Я вообще уже как ископаемое – помню старенького патриарха Диодора, который, совсем слабенький, нес сам крест. Господь дает сил.

Первая любовь

Это о моем Вифлееме. «Город хлеба» (Бейт-Лехем) был для меня первым в Палестине. Я жил здесь больше десяти дней. Потом все наездами, наскоками. Как щемило сердце при подъезде и как тосковало при новом расставании. И вот – поселили в прекрасной нашей гостинице.

Вифлеем! Думаю, Божия Матерь любила его больше всех других мест. Ведь каждый день, всю жизнь после вознесения Иисуса ходила из Иерусалима в Вифлеем. И думаю, конечно, знала, что будет Вифлеемский храм Рождества. И вспоминала тот день, когда к вечеру пришли на перепись и не нашли места, где ночевать. И пришли сюда, к этой вот звезде. От дома Иоанна Богослова, усыновленного Ею при кресте по слову Сына, до Вифлеема километров восемь. Каждый день! Какое величие в этом пути, освященном молитвами – беседами с Сыном!

Вифлеем. Василий Поленов. 1882 г.

Бетон, бетон, исписанные, изрисованные стены пограничные. Пропускают в трубу. Карикатуры изображают обезображенность теперешних отношений, что их запоминать? Граффити называется. Во всех странах это мычание на заборах. Это не отроки, это тинейджеры, это не отроковицы, это фанатки.

Сионская горница. Здесь схождение Святаго Духа на апостолов, здесь последняя земная Тайная Вечеря Христа, здесь умовение ног. Торопят. Рабочие ходят. Батюшка читает: «Иуда злочестивый… Бежи несытыя души…» Рабочие, думаю, может, даже специально начинают стучать громче и разговаривать. Отсюда ушел в ночь Иуда.

Но здесь положено начало Евхаристии, преложение вина и хлеба в Тело и Кровь Христовы.

В каждой группе обязательно находятся певчие, знакомые с молитвами, тропарями, величаниями. И если еще даст Бог в группу хорошего батюшку да такую матушку, какая у нас, мы – в раю. У нас они такие. Батюшка унывать не дает. Не дает и духу праздности оживать. Чуть что, возглашает: «Христос Воскресе!» И громко и радостно отвечаем: «Воистину Воскресе!» Что с того, что на календаре не Светлая седмица, в Святой Земле всегда Пасха Красная, всегда Воскресения день, так что «просветимся, людие: Пасха, Господня Пасха! Радостию друг друга обымем…».

К концу первого дня невольно определяется, кто ведет мелодию, кто в подголосках, кто создает фон. Хор крепнет, множится. Посещения святых мест становятся все молитвенней и все душеполезней. И кажется, что поехал в паломничество целый хор одного храма, который служит в таком составе много лет.

В Иерусалиме, в греческой православной семинарии, – три ученика. Из них один русский. Ваня. На двадцать преподавателей.

Соломон, оказывается, принес жертву Астарте. За это и был наказан.

Матерь Божия, когда Иисуса привели к первосвященникам, металась, просила членов Синедриона о помиловании Сына. Не слышали. Не слушали. Матерь Божию! Господи, прости! И им простила?

Овчие ворота, они же и Львиные. Они же и Стефановы. Да они же еще и Гефсиманские. Стефановы, потому что тут забили иудеи камнями первомученика Стефана. А Гефсиманские, так как из них ближе всего к Гефсиманскому саду. Овчие, понятно, по купели.

Самые широкие – Яффские. Раздвинуты для кареты императора Вильгельма. Пойдет разве такой барин пешком? Что он, Давид какой-то, чтоб босиком скакать перед Ковчегом Завета? Видимо, и в Берлине потом этим гордился.

Вечный жид получился из иудея, который не помог Иисусу. Может быть, превратился в снежного человека. Встречают всюду. Может быть, больше всех ждет Второго Пришествия. Не умрет до Второго Пришествия. Так изжился, так нажился, ждет смерти как счастья.

Храм занимал треть тогдашнего города. Арка «Се, человек». Цистерна для воды.

На лошадях только римляне, остальные на верблюдах, ослах. Надо же. Сохранились камни, отполированные тысячелетиями. Ласково и тепло касаются подошв. Теплые даже и в январе. Но какой в Иерусалиме январь? Смешно сказать.

Лифостротон – помост. Порог Судных врат. И никто не заступился, ни один член Синедриона, никто не махнул платком с помоста. Хотя «ни единыя вины не обретаю». Перешагнул порог под крики: «Распни!» Тяжело тут.

Уже храм святого Александра Невского. Высоченные своды.

Игра воинов «в царя». Жизнь ничего не стоила. Бросали жребий, кому выпадало, того все желания выполняли, поили, кормили. Одевали в багряницу, венок на голову, убивали. Так и с Христом решили играть, издевались. «Прореки нам, кто ударил Тебя?» Венец терновый. Эти страшные, ранящие тернии на ветках с горы Ирода. Привозил, хранил у божницы. Сгорели в пожаре.

Освящение Порога Судных врат. Фото монаха Иосифа. 5 сентября 1891 г.

Батюшка проникновенно читает об отречении Петра. Сто раз читал и слушал, но здесь всё впервые… И вдруг – не выдумываю – петух запел! Среди современного Иерусалима запел настоящий петух. Это для нас.

«Мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть». Где логика? Почему и кому должен? Если не су́дите, так чего других заставляете убивать?

Здесь, в Святой Земле, каждый день ощущение, что ты с утра входишь в храм и весь день в нем пребываешь. Все храм и храм. Мы – внутри Евангелия. Именно так. Святая Земля – это пятое Евангелие. Нет, лучше так: мы в гостях у Христа. Мы – Фомы неверующие, все нам надо самим посмотреть, во всё персты вложить. Мы тут каждодневно празднуем Пасху.

Люди на коленях ползли, а мы разуться не можем.

Матушка на раскопках: «Ходим по крышам тогдашним».

Анемоны – как капельки крови. Стали цвести после крестной смерти. Еще цветут в Горней черные калы, расцветают, показывая скорбь, в Страстную седмицу.

Мелькнуло – вывеска: «Свадба Суваниры Обуф».

Какое дело самое важное? То, которое делаешь сейчас. Кто для тебя самый важный? Тот, кто сейчас рядом с тобой.

Как отраден глас апостола Павла: «Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы или как судят другие люди; я и сам не сужу о себе. Ибо хотя я ничего не знаю за собою, но тем не оправдываюсь; судия же мне Господь» (Кор. 4, 3–4). И в самом деле, если еще думать о том, кто да что думает о тебе, кто что говорит, да еще и на это внимание обращать, тут хоть вовсе ничего не делай.

Миндаль зацветает первым. Еще и листьев нет, а цветы облепили каждую ветку. Цветущие прутья. Потом абрикосы, персик. Манго цветет розовым. И уже с февраля красные капельки маков. Вся земля и обочины дорог – всё маки. Их лепестки, тоненькие, гладкие, живут потом в книгах-молитвенниках. Сквозь них даже и текст читается.

Открывается Фавор, и сердце, опережая взгляд, летит к нему. Сколько раз возносился на машинах по его серпантинам к вершине – и ни разу пешком. Читаешь в книгах: шли по тропам, потом ступени, четыре с половиной тысячи ступеней. Ну и что? И шагали бы. Площадки были, часовенки на них, остановки. И общие молитвы, и свои. Когда тяжело, молитвы усиливаются. Это часа на два – на три, не больше. Но не дают идти, насильно перегоняют из автобусов в восьмиместные такси. Ясно, что для заработка. Якобы автобусы не вырулят. Был я на Фаворе в ночь Преображения Господня и видывал там заползших на самый верх таких двухэтажных мамонтов, они-то как? Не с парашюта же сбросили, сами заехали, как-то одолели крутые завороты.

Святая Земля. Цветущий миндаль

Все-таки один раз пешком прошел. Сверху вниз. И то. Как раз в ту свежую, прохладную ночь Преображения. После ночной литургии, Причастия, крестного хода вокруг храма. Три раза обошли.

Евангельские гадаринские свиньи, в которых вошел легион бесов, кинулись в Тивериадское озеро. По преданию, очевидно рыбацкому, свиньи превратились в сомов. Ибо когда готовят шашлыки из сомов, то мясо припахивает свининой. Ценное известие. Но сомы громадны. Раз к берегу Иордана (а я уже разделся) подплыло такое чудовище, что я заробел. Как влезать в воду? Заглотит, а я не Иона, не выпустит.

Видел и маленькую черно-желтую черепашку, ловко рулившую между плывущих листьев и веток. Прямо акробатка.

Эти сомы у Кинерета, у оборудованных для погружения мест, точно пасутся, стали попрошайками. Весело – и не только детям – их кормить. Любой кусок заглатывают. Медленно и важно открывая усатую пасть.

Но в этот раз совсем необычайное зрелище. Сомы ворочаются, как толстые поленья, глотают подачки. Не ссорятся, ибо и сыты, и подачек много. Плывет вдруг выдра, заплывает в центр стада сомов и начинает хозяйничать. Выхватывает прямо из пасти у сомов куски, держит кусок одной лапкой, а другой отпихивается от возмущенных сомов. Ложится в воде на спину, быстро съедает кусок и отбирает следующий. Восторг у всех без исключения. Все симпатии на стороне выдры.

Много темнокожих. И вообще всех полно, все в белых длинных рубашках. Пришли, поют хором баптисты или свидетели Иеговы. Заводят в воду полную визжащую негритянку и вдвоем ее притапливают. Замолчавшую и мокрую отпускают.

У нас в группе молодая пара. Ждут ребеночка. Везде старательно молятся и прикладываются. Молодая боится входить в воду. Батюшка терпеливо уговаривает. Сам он долго стоит в воде. Она судорожно вздыхает, отчаянно взглядывает на мужа, виновато на батюшку и наконец решается. «Во имя Отца…» После первого погружения в ужасе рвется на берег. Батюшка не отпускает и заканчивает: «…и Сына, и Святаго Духа». А после этого, веселая и счастливая, она уже сама забредает в Иордан и плывет на тот берег. Тут ею уже командует муж, плывущий рядом.

На том берегу наломал себе крохотный веничек из эвкалиптовых веток, из тех, что подобно веточкам нашей плакучей ивы полощутся в воде.

Всего за двое суток Иордан добегает до Мертвого моря, уносит в него грехи, снятые крещением и омовением с людей, приехавших со всех стран планеты. Кто ни есть на земле, а во всех явное или смутное предчувствие, что судить всех будут не идолы, не божки, не авторитеты, даже не пророки, а Христос.

Незабываемо: читаем заповеди блаженств на том месте, где они были сказаны впервые. Какой простор, какие осененные солнцем и небом зеленые горы! Какие караваны облаков и какие невесомые их тени тихо гладят поверхность главного в мире озера!

В автобусе исповедь. Освободили место для этого. Хорошо, есть возможность.

«Ой, а что говорить?» Это паломница, которая поехала с подругой, а в церкви не бывала. Но состояние группы, молитвы, храмы, иконы так благотворны, что решается причаститься.

«Ну ты с самого детства, с младенчества, – учит ее соседка. – Родилась я, скажи, и ночью плакала, маме спать не давала. Каюсь. В школу пошла, двойку получила, каюсь!»

Причастие

Утро. У Вифлеемской звезды, в пещере, только мы, русские. Служат греки, помогают им арабы. И наш батюшка облачился в праздничное. Проскомидия на виду у всех. Архимандрит, быстро и ловко вертя в руках просфору, вынимает частицы, читая записки или слушая диктовку имен. Очень терпелив. Но когда женщина читает имена и минуту, и две, и три, отстраняет ее и слушает следующую. Женщина, отходя, говорит мне: «У меня же еще записки и в другом кармане были». И все ее понимают, всем хочется побольше помянуть родных и близких. Ведь это в таком месте!

Это не высказать. Идет служба, мы стоим в пещере, откуда взошло солнце нашего спасения. Пастухи простыми сердцами умилились и пришли, куда привел ангел. И умных волхвов привела звезда. А ведь волхвам Ирод сказал, чтобы они вернулись к нему и рассказали о царе иудейском. То есть волхвы рисковали, когда решили к нему не возвращаться. Но что бы они сказали? Родился Мессия?

Рождество Христово. Фреска. Сербия. XIV в.

С царством твоим покончено, Ирод. А если бы это спасло Вифлеемских младенцев? Но о казни младенцев волхвы и подумать не могли; они и представить не могли такого. Все было как было.

Стоял на литургии у яселек Богомладенца. Только и думал: «Продлилась бы служба». Женщина-палестинка в черной куртке, простоволосая, вместо хора певчих. По-арабски «Господи, помилуй» похоже на «Я – архаба». Мальчик пробрался к звезде и сел у ног архимандрита, глядя на нас с любопытством. «Отче наш» пели на русском. Батюшка наш в богатой ризе. Пронеслась служба. Причастились. Только бы отложилась и эта литургия в сердце, вернее – на сердце, чтобы защищать его от стрел лукавого.

Много свечей на подставках для них. На круглом блюде с водой – решетка, и в нее вставляют коричневые толстые свечи. Особо со свечами не церемонятся. Некуда свою поставить? Выдергивают любую, гасят – и в ящик: хватит, погорела.

После Причастия запивки нет. Заедаем кусочками вифлеемского хлеба. Хлеб ломают над звездой и щедро раздают. Подхожу за ним дважды. Знаю, как целительно среди московской зимы начать день с крошки такого хлеба, запитого святой водой.

Из пещеры нас выгоняют армяне. Втаскивают свою икону, устанавливают над звездой.

Вернулся. Еще время до завтрака. Вспоминаю Причастия в Святой Земле, сколько их было? Десятки. Но разве важно количество? Истово верующий, однажды приехавший и однажды здесь причастившийся, может, более спасен, нежели аз грешный. А священники в ссылках, тюрьмах, причащавшие кусочками ржаного хлеба, делавшие епитрахили из тюремных полотенец, разве такие причащения не спасительны? Да еще больше!

Все в меру веры. Здесь же, лет одиннадцать назад, вернулись в пасхальное утро из собора Русской миссии, где причащались и разговлялись. Вышли из автобуса у гостиницы «Гранд-отель» и, не заходя в нее, не отдыхая, пошагали в храм Рождества. Шли по пустым улицам и пели: «Воскресение Христово видевше…»

А вот когда поют Херувимскую, в каком бы храме ни был в это время, представляю тут же Троицкий собор лавры. В нем на ранних службах бывал многократно за долгие, счастливые, годы преподавания в Духовной академии. И врезалось в память, как однажды, стоя у алтаря и слушая могучий хор молодых голосов, студентов академии, начавший Херувимскую, я совершенно отчетливо увидел у жертвенного столика преподобного Сергия. Он! В пол-оборота, в серой рясочке, склонясь над столиком, стоял молча, молился. Я боялся шелохнуться. Вышли со Святыми Дарами, заслонили вход в алтарь. Когда запели «Яко да Царя всех подымем, Ангельскими невидимо дориносима чинми…», у жертвенного столика никого не было.

И на Фаворе причащался, на рассвете Преображения, и много раз в Горней, и у гробницы Божией Матери, и, конечно, в храме Воскресения на ночных службах, у Гроба и в самом храме, причащался и уже после где-то записал, на Синае вроде бы. Поднимались на Синай, несли иконы, хоругви. Дали в дорогу и сухой паек. Помню, устал, но есть не хотелось. Сидел на камне, и не было сил даже очистить апельсин. А ведь это Ангел Хранитель оберег от еды. Приползли к вершине. Далеко за полночь. Идет отец Сергий: «Кто с полуночи не ел, давай на исповедь, греки будут служить литургию». Возликовала душа! И та служба! «Агиос, агиос, агиос Кирие Саваоф!», то есть: «Свят, свят, свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Своея!»

Осанна!

И всегда после Причастия была спасительная мысль: «Вот теперь не страшно умереть».

Боль сердца – напоминание о Боге. Болит – молись, исповедуйся, причащайся, и пройдет. Сердце болит у добрых.

Матушку терзают постоянно. Вот она в автобусе, перед остановкой, объяснила, сколько стоим, где можно руки помыть. Выходим. Ее несколько человек обязательно спрашивают: сколько стоим? где можно руки помыть? Терпение с нами нужно ангельское. «Для смирения хорошо, – улыбается матушка. – Лишь бы не потерялись». А у нас одна потерялась. Сама попросилась к Стене плача. Стена рядом с Мусорными воротами. Мы с батюшкой не пошли, глянули издали. Шум, оркестры. Без надетой на голову кипы не пустят. Подскочил русскоговорящий, уговаривает, обещает насовсем кипу подарить. И не картонную, – чуть ли не бархатную. Может быть, эта кипа и есть прообраз ленинско-лужковского кепи? Собственно, и мы носили кепки. Да и чеплашки-тюбетейки восточные носили. В кинофильме «Тимур и его команда» все правильные пионеры в тюбетейках.

Да, женщина потерялась. До того она всегда донимала матушку вопросами о размерах и датах. А какая высота? А сколько километров? А когда построено? Искали, ждали. Поехали. Она же хвалилась, что владеет несколькими языками, не пропадет. Тем более всем сообщены телефоны и матушки, и миссии.

Конечно, нашлась. Очень обижалась. «Меня бросили. Я плакала. И где я плакала? У Стены плача».

У католиков несообразность – ноги Христа прибиты одним гвоздем. Отлично помню, что когда-то во всех почти лавочках Старого города были именно католические распятия. И еле-еле можно было сыскать православное. Сейчас сплошь почти наши, правильные.

Здешние стены бетонные повыше Берлинской стены, которую видел еще до разрушения. Но там стеной был разделен один народ, здесь – два. Хотя все семиты. Все-таки что-то сдвигается в сознании, приходит понимание, что и евреи, и арабы, и эфиопы, ливийцы, ливанцы, сирийцы – одна этносемья. Как тут быть антисемитом? Некультурно.

Одержимость заразительна, как заразная болезнь, грипп например. От чихающего подальше. Так и тут, надо отстраниться. К тому, что группу пытался вывести из себя еще не успокоившийся в Израиле человек. Вежливо, но твердо избавились. А потом как-то лихорадило. Батюшка привел в норму: «Христос Воскресе!»

После ночной службы торопимся по узким темным улочкам. Вдруг в углу у торговых рядов что-то шевельнулось. Серый ежик. Как попал? Выбирайся, братишка. Если осторожно вести по колючкам от мордочки по спинке, то не колется. Помню из детства, отец принес из леса ежика. Ежик, как отец выразился, к вечеру обрусел. То есть стал пить молоко из блюдечка. Но все-таки потом убежал. Кошка очень его ревновала – лишал добычи. Выжила.

Наконец-то Вифания

Сколько ни ездил, а всегда где-то впервые. Всегда надеялся побывать в Вифании. Еще бы – Марфа, Мария, воскрешение Лазаря. «Веруяй в Мя, аще и умрет, оживет» (Ин. 11, 25). В Вифании ночевал последние дни перед несением Креста. «Тебе, Победителю смерти, вопием: осанна в вышних, благословен Грядый во имя Господне».

Хотелось в Вифанию. Но всегда не было въезда – зона конфликта, а сегодня даже паспортов не проверяли. Вифания – дом фиников. Так тут красиво, так древне. Хотя Иерусалим, его трассы рядом. Тут проще, будто провинция. Гранатовый свежий сок не три доллара стакан, а всего один. И сам выбираешь, из каких плодов при тебе сок выжимают.

Вифанский женский монастырь. Две монахини. Приветливо говорят с нашей давно им знакомой матушкой. Сажают в сухую твердую землю кусты герани. Таскают объемистым ведром воду. Оказывается, одна из них, невысокая, в шерстяной темной шапочке, – сама настоятельница, игумения Евпраксия.

Подходим под благословение. Улыбается, показывает на мотыгу и ведро: «Марфа. – Показывает на храм: – Мария». То есть совмещение труда и молитвы.

В монастыре уютно. Матушка обращает внимание на икону «Лоно Авраамово». Такую не видывал. В руках праотца плат, а в нем многое множество детских русых головенок.

К пещере. Хорошо, что задержался в монастыре, прошел свободно, побыл спокойно. Еще и камешек сам в руку попросился.

Колокола. Батюшка: «У нас на Светлую седмицу ходят школьники звонить. В поселке и мусульмане есть. Мальчишки же, хочется позвонить. Он идет с друзьями, они ему: тебе нельзя на колокольню, ты мусульманин. Говорю: “Почему нельзя? Тебе интересно звонить? – Кивает. – Бери благословение”. Складывает руки, благословляю, веселехонек бежит с другими. Да и звонит так ловко».

На выезде из Вифании размахнулось строительство мечети.

Запад погнался за порядком, за комфортом и пришел к безбожию. Душу потеряли, ублажив тело. Желудок у них вытеснил душу. Их кумир – телец златой, вспомним Шаляпина-Мефистофеля.

«Распев у тебя Бортнянский, да голос портнянский».

В автобусе: «Кем диктуется, кем устанавливается мода? Прочтите сзади наперед. Так кем диктуется мода? Адом». – «Да, здорово. А возьмите слово кабак, читайте хоть так, хоть так, все равно кабак».

И есть, и будет Христос посреди нас, и есть, и будет у нас Новый Иерусалим. В прямом смысле. Практически рядом с Москвой. Это уже все знают, и многие в нем бывали и бывают. До поездки побывал и я. Не был там давно. Но не ругаю себя, ибо для того сильного впечатления, которое испытал от приезда туда, был даже и нужен такой долгий перерыв. Знал, что восстанавливается монастырь, но такое было безотрадное воспоминание от тех приездов в 60-е – 70-е годы, что боялся, как говорят психологи, впечатлений со знаком минус.

Но все получилось со сплошными плюсами. Как поглядел на вознесшийся заново купол храма – ротонду – да как вошел в него, сразу сердце сказало: да! И уже сразу ноги понесли по ступеням на Голгофу. Крест палестинский, подлинный, Господь и добрые люди сохранили. Побыл, повспоминал ночную службу на Голгофе, и уже показалось, что именно тут причащался. Спустился, приложился к Камню помазания, вполз на коленях по коврам в Придел Ангела и в сам Гроб. Обошел все вокруг. Конечно, еще делать и делать. Еще и не вполне монастырь, еще сильный налет музейности. Но уже если один экскурсовод говорит о закомарах, апсидах, о тутошнем съезде эсеров в восемнадцатом году, то другой – невысокая, зябнущая на сквозняке девушка – о бичевании Господа, о распятии так, будто сама была свидетельницей страданий Христа.

Все наладится. Молитвой воспрянет. При мне приехал автобус из Ульяновска. Первое, что сказали с радостью, – осенью уже приедут из Симбирска, что приняли уже решение вернуть это удивительное имя городу, давшему миру вождя мирового пролетариата. «Да он и не наш вовсе, – весело говорит женщина, – они же в Нижнем Новгороде до этого были, она, мать его, уже была им беременна». Думаю, когда ж наша милая матушка Вятка вырвется из плена псевдонима пламенного большевика? В группе дитеночек четырех лет. Такой крепенький малыш, весело озирается, бежит к колоколу. Колокол пока не совсем колокол, пока он музейный экспонат, приподнят немного над землей, выставлен на погляденье. У него и язык болтами к железной полосе привинчен. Дитеночек колотит по колоколу кулачком, будто просит впустить. И колокол отзывается младенцу негромким чистым звуком.

Есть в Новом Иерусалиме, может быть, от изразцов, от окружающей зелени, от крепостных стен, сложенных из красных кирпичей родной глины, какая-то русскость, основательность, спокойствие. Изразцы здесь называются «павлинье око», а павлин – птица райская. Светят «павлиньи очи» нам из XVII века, и дай Бог им светить еще долго-долго.

Великое счастье, что в России есть эта святыня – Новый Иерусалим. И будет там, рано или поздно, схождение на Гроб Господень Благодатного огня в Страстную Субботу.

Все тут такое подлинное! Поток Кедрона мелкий и скоро высохнет. Как и в Иерусалиме. А река Иордан-Истра такая точная в совпадениях, только бы глаз не поднимать к зданиям и трубам. Для погружения все оборудовано. Не так богато, как в Кинерете, зато бесплатно.

По дороге на Иордан вкрапление дикого язычества – дерево желаний, обвешенное тряпками и разорванными носовыми платками. «Везде есть такие, – защищает дерево черноволосый мужчина в широкой кепке, – и у нас в Грузии есть. Разве у вас нет желаний?» – «Нет». – «Не может быть!» – «Может. У нас есть уверенность, что Господь лучше нас знает, что нам нужно».

Впервые разглядел, что то здание, которое именуется в музейном путеводителе кельей патриарха Никона, собственно кельей не назовешь; это скорее дом приемов. А сама келья – трогательно крохотный домик на крыше. Он каменный, но сделан по типу бревенчатых избушек. Метра, может быть, четыре квадратных. Вроде и большая келья, но далеко ей до загородных строений новых русских. Они вообще хамских размеров. Архитектура стиля а-ля финансы.

И зачем только Никон так резко и так жестко менял привычное богослужение? Да, надо было править книги. Да, и он был прав, и Максим Грек, но рвать привычное так сразу, так вдруг… Объяснить бы о троеперстии, об ошибках в богослужебных текстах – нет, не церемонясь выполнять приказ! Но и Аввакум, нападавший на крест, разве был прав? Это как понять: «Крест – польский крыж»? Хоть ты одним пальцем крестись (Бог един), хоть двумя (две ипостаси), хоть тремя (Троица), все равно начертываешь на себе знак готовности следовать за Христом, умереть за Христа.

Договорю о Новом Иерусалиме. Взорвали его 10 декабря. Взрывали эсэсовцы элитной дивизии «Райх», стоявшие там всего две недели. Тащили с собой огромное количество взрывчатки, но наше наступление под Москвой вынуждало все бросить. Тогда всё и зарядили в основание главного храма. И должна была остаться только груда щебня. Но – велик Господь – взрывная мощь обошла алтарь, сохранила кувуклию. Конечно, потери были огромны. И настолько было велико значение Нового Иерусалима, что обвинение в его порче стояло отдельной строкой в документах Нюрнбергского процесса, суда над фашистами. Их, немцев, приговорили к восстановлению архитектурного русского шедевра.

Не торопятся исполнять приговор. Да и некогда им, всё долги евреям платят.

Но узнал я, что приезжал в монастырь старик-немец, и плакал, и каялся, что он из тех, кто взрывал, и что тот, кто командовал, умер страшной смертью. Какой? Разве важно какой? Страшной.

Но есть и еще мнение, то, что храм взрывали наши. Что взрывчатка складировалась нами, а немцы наперли, и, чтоб она им не досталась, рванули. Как знать. Также есть версия, что сносили колокольни и высокие храмы по военной необходимости, ибо это были артиллерийские ориентиры.

Новые дороги

Едем. Прозевал, с каким святым произошло чудо, когда змея выпила отравленное вино и его изрыгнула в кувшин, и этим вином отравились сами отравители. Да, гид оправдывает и священника, и левита, которые не могли, оказывается, по своим убеждениям, помочь раненому меж Иерихоном и Иерусалимом путнику. Тут, тут где-то было это евангельское событие. Голо, пыльно, бедуины.

На самой вершине Сорокадневной горы – метеостанция. Туда уже не пускают, там солдаты. Хорошо, успел побывать раньше. Сказали, что место русское, но купчая то ли утеряна, то ли украдена. Тут суды и разбирательства идут десятилетиями. Скольких же юристов и чиновников кормят наши деньги!

Русский православный Елеонский женский монастырь и церковь Вознесения с колокольней во имя Иоанна Крестителя (Русская свеча). Старое фото

Жаркая вершина горы. Развалины стен, фундаменты. Куда ни повернись – нет преград для взгляда. Меж морей, на водах, стоит Иерусалим. Дрожит в жарком воздухе спичка колокольни – Русская свеча.

Было землетрясение, дорога не для автобусов. Пересаживаемся на маршрутки. Платили за четыре, подпрыгало три. Спорить, доказывать бесполезно. Набиваемся поплотней. На ухабах и рытвинах нас утрясает, и едем в давке, будто так и надо. Для смирения хорошо. Эти дороги как дороги моей родины из моего детства.

Цыганистые деточки. Монахиня сурово: «Гоу ту скул». Но им же с нами интереснее, чем в школе. Пугаются только при слове: «Хамас!»

Паломница Ирина о другой паломнице: «Ну не могу я ее полюбить. Со всеми ссорится, на молитве, будто нарочно, шуршит пакетами. Все время громко дает всему свою оценку, будто кому интересно. Смиряю себя, говорю ей: ”Сядьте, вы устали“. Она так резко: ”Надо говорить, когда вас спрашивают, а вас не спрашивают“. Я поставила задачу – полюбить ее за эту неделю».

Восток – дело уже давно не тонкое, а толстое. Военные машины. Веселые солдаты. Внутри легковых машин натолкано изрядное число детей. Худые жены, папы с животами. На рыночке общий шланг с льющейся из него струей воды. Передают из рук в руки. Купил на доллар клубники. Продавец изображал точное взвешивание, потом, показывая щедрость, подбросил две ягоды. Я тоже помыл их из шланга.

Муэдзин кричит. На фоне его крика батюшка читает Евангелие.

Пробки, пятница, подростки. Проносятся то кричащие велосипедисты, то трещащие мотоциклисты. В Иерусалиме у перехода терпеливая толпа хасидов.

В автобусе еще один батюшка – монах, подсевший по пути; поет давнюю песню «Паломнички идут». Хотел от него записать, но он выскочил у поворота.

Об иконе Иерусалимской. Писала русская монахиня, мать Сергия. При игумении Тавифе. Долго молилась, готовила доску, краски. Проснулась – стоит готовая икона.

Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас. Агиос офеос, Агиос исхирос, Агиос афанатос, елейсон имас. Так ли записал, не так ли, но так выучил на службах у греков. Бывало, и по очереди поют. То они, то мы.

Пальмовая роща у стен Старого города – тоже русская земля.

На армянской литургии в гробнице Божией Матери в девяносто девятом прорвало канализацию. Грязь выгребали трое суток наши монахини. «Это была радость, – рассказывает монахиня, – Божией Матери послужили».

За храмом равноапостольной Марии Магдалины монахиня катит тяжелую тачку. Помочь не дает: «Не надо, я же русская».

Часть лестницы, по которой ходил Иисус. Пещера, в которой были в ночь предательства апостолы. Камень, на который как белый голубь спустился пояс Богородицы. Да, не всяким посетителям монастыря покажут все это. Берегут.

Греюсь на солнышке. Нежусь прямо. Как-то там заметенная снегами родина? И вскакиваю, чего это я? Надо же глядеть, видеть, торопиться впитывать впечатления. Впечатления – впечатывать в память. Нет, слабеет память, вся надежда на сердце.

Лютая зима в Иерихоне – плюс пятнадцать.

От кашля – зеленый лук со сливочным маслом.

Сорок семь лет поливал Лот сухие палки. Крест Христов сросся из кипариса, сосны, кедра (монастырь Креста). Помню женщину из Ангарска, тут служила. Чуть ли не в одиночку годами охраняла огромные пространства монастыря. Где она? Спросить некого. Могила Шота Руставели. Был тут монахом. Написал себя на иконе, но из скромности маленького размера, у ног святителей. Вот грузины, лучше бы свой бывший монастырь у греков выкупили.

Еще убежала в этот монастырь паломница. Она хотела быть трудницей в Горней – не взяли, они тоже всех взять не могут, берут специалистов и тех, кто помоложе. Женщина все равно решила остаться и скрылась в монастыре Креста. И ее какая судьба?

Еще лет семь тому был случай: женщина убегала от следствия из Москвы. Ей знакомые израильтяне посоветовали: пока ты выездная, срочно оформляйся. Оформилась, поехала как паломница. На остановке ушла, оставив в автобусе записку на сиденье, как в детективе: спасибо, извините, не ищите, принимаю подданство.

Православное распятие – победа над смертью, католическое – только муки страдания.

Хлеб. Из «города хлеба» – только хлеб. Лепешки, купленные с тележки на улице. Продавцу я изобразил жест восторга, он залез голой рукой в самую сердцевину хлебной горы и вытащил три горячие лепешки. Еще немного воды – вот и завтрак. Какой там шведский стол, одна суета для разбегания глаз. И много съешь, и есть хочется. А тут лепешка, вода – и сыт до обеда. Лепешки с собой. Привезешь в Москву, среди зимы ломаешь к чаю.

Христианки у гробницы Богородицы. Жан Лекомт. 1871 г.

Снова счастье, снова стоял на литургии у Вифлеемской звезды. Два часа перед этим спал, а бодр. «Отдо́хнем, когда подохнем», – говорит вятская пословица. В автобусе дреману.

На исповеди много деточек. Суют под епитрахиль враз по две, по три, даже по четыре головенки. Довольнехоньки.

В конце выносят большие подносы с горами кусков белого хлеба. Благоухание в пещере райское. Да, этот хлеб – провозвестник хлеба небесного. О, его бы в мое голодное детство! Но – сразу запишу – пусть голодное оно было, но счастливее его не бывало. Нас уверяли, что Бога нет, а Он нас хранил. Вообще интересно, и эта мысль пришла мне однажды в комсомольскую голову: если Бога нет, так зачем бороться с пустым местом? Но такая борьба была непрерывная, так хорошо оплачиваемая. «Классики о религии» – таких книг было море. Маяковский, Бедный. И все ведь крещеные. Неужели Бога не боялись? Так наперли враги Христа, что многие считали, будто сами так искренне думают. А! Но ведь может же быть такое вновь? Увы, может. Но не для стада Христова. Будь в нем и ничего не бойся.

В Святой Земле все не важно, кроме святости. Ну и что, что не знаю, не запомнил названия, высоты, ширины, глубины, какая когда погода бывает и так далее. Да, интересны и костюмы, и кухня, и архитектура, но это все этнография с географией. Это все третьестепенное. Главное – здесь прошли стопы Его! Эти очертания гор видели Его глаза, в это небо вознесся Он с Елеонской горы.

Очередь ко Гробу. Даже и ссоры. Женщина: «Я тут стояла». Ей мужчина в богатой куртке: «Гоу отсюда!»

Священник: «Был я молодой, первый раз служил у Гроба. И в Пасху. И возглашают как-то жиденько. А стоят одни наши. Я и не вытерпел, и в паузу со всего духа: ”Христос Воскресе!“ Как весь храм грянул: ”Воистину Воскресе!“ Грек на меня злобно глянул, думаю, отстранят, но архиерей ему что-то сказал одобрительно, и он мне в следующий раз рукой махнул, мол, давай. А то и радости не было».

Автобус стелется сквозь белизну цветения вишен, яблонь, миндаля, каштанов.

Участок в Яффе. Праведная Тавифа была набожна, ходила пешком в Иерусалим, во дворе у себя сделала холмик, установила на нем крест, звала Голгофой. Сохранилась. Вокруг бродят цесарки, это такие пестренькие курочки, много индоуток. И попугаи. Откуда-то сбежали, тут прижились. То ли ссорятся, то ли у них хор такой, очень громко кричат. На своем языке.

В море, вверху, парашюты как паруса: они приспособлены таскать за собой водных лыжников. Дешевле, чем катером. Ветрено. Залез, русский все-таки. Даже и заплыл. А с вышки что-то кричат. Но понятия не имел, что мне. Я же не за волнорез заплыл. Выхожу – ждут. Штраф. Нет, буду права качать: ничего не нарушил. На русском языке требуют штраф. Силы неравны. Я мокрый, в плавках, они в шерстяной форме. Январь, дни Богоявления. Говорю: «А покажите, где это ваши такие правила, что на пляже нельзя в море заходить. Не война, не карантин». – «Никто не купается». – «Почему никто? Я купаюсь». Так и не пополнил кассу Израиля.

Катамон

Тут все связано с Симеоном Богоприимцем. Узнал, что он не сразу поверил в то, что «Дева во чреве приимет», решил проверить. Бросил кольцо в Нил, он тогда в Египте был, бросил и сказал: «Если предсказание – правда, то пусть это кольцо будет у рыбы, которую я поймаю, когда вернусь домой». Вернулся, ловил рыбу в Иордане, поймал, вскрыл – в рыбе его кольцо. И жил долго-долго, пока не был приведен Духом Святым в Иерусалимский храм. А уж тогда: «Ныне отпущаеши…»

Украшения у царских врат вышили русские царские дочери.

Литургия. Греческий патриарх. Много наших батюшек. Поём и по-русски. Лавровые цветы. Цветущие кусты алоэ. Горлицы в ограде. Голубенькие цветочки на колючих ветках – розмарин. Запах!

Чаял получить просфору. Мне сурово: «Только бату́шкам и мату́шкам».

Меня в группе прозвали босяком, потому что хожу босиком. Босяк. Только, чур меня, не горьковский.

Горняя

Горняя. Сплошные воспоминания. Тут, у колокольни, жил. Тут и пожар был. Приехали телевизионщики, и загорелось. Не они, конечно, подожгли, но именно загорелось, когда они приехали. Я уже спал. Разбудили – дымно. Так бы и задохнулся, ибо до этого тяжелые дни, мало спал, уснул крепко. Потом долго откашливался, горло колючее накашлял, трудно глотать. Перевели вот сюда, пониже. Потом тут, на втором этаже, жил, один в огромном доме.

И всегда на службах. Отец Феофан. Исповедовался ему. А вот стою у его могилки. Рядышком с мученицами Вероникой и Варварой. Лампадки горят.

Бегал тогда по дороге к госпиталю Хадасса звонить. Это все, и эти склоны, и земля, занятая постройками госпиталя, – все русская земля. Уже никогда не отдадут. Бегал и к пещерке Иоанна Крестителя. Кажется, уже записывал. Раз булькнул в источник с рыбами вместо незамеченной купели.

И вот уже и мобильник, и никуда бежать не надо.

Обидел девочку с автоматом, сказавши ей приветливо: «Сабах аль хайр», то есть по-арабски поздоровался. А надо было говорить «шолом», ибо девочка с автоматом – еврейка. Но могла и палестинка быть с автоматом. Такая у них ситуация, такая юность. Упрекаю себя: уж пора бы различать. Но зеленая форма всех обезличивает.

Монахини Варвара и Вероника Горненские

Хеврон

В Хевроне двести евреев, четыреста солдат их охраняют. В гробницы праотцев не пустили, и никогда в них не попадал. Крепко помнят палестинцы, что в здешней мечети стрелял в них еврей.

В Иерихоне плюс пятнадцать, в Хевроне снег. На велосипеде можно доехать. Да, анекдот к случаю. Еврей: «У меня отпуск на двадцать дней, наконец-то объеду Израиль на велосипеде». Ему: «А остальные девятнадцать дней что будешь делать?»

В Хевроне так же, как и в Храме Воскресения, ночные службы.

Въезд в Хеврон завален горами старых машин. Издалека именно горы.

Храм необыкновенно мощно и красиво смотрится, организуя все пространство. Поём, молимся, прикладываемся. Всё, как всегда. Неужели это все скоро закончится?

Позади храма пещеры. Желающие влезают и вылезают.

У дуба – араб. «Двадцать детей, не считая девочек». Прямо беда, нигде их не считают, а они могут даже голову выплясать. Араб продает желуди («Бэби от дуба»), показывает на цветной фотографии начала пятидесятых деточек со стадом коз у тогда еще зеленого дуба. Показывает на мальчика в длинной рубашке и показывает на себя. Это он в детстве.

Просим батюшку сняться с ягненком. Помним же снимок патриарха Алексия II с ягненком. Батюшка соглашается. И ягненок смиренно сидит на руках.

С сыном араба играют наши паломницы, дарят ему конфеты и какие-то игрушки. Когда мы садимся в автобус, начинает плакать, просится с нами. Проворно пролезает сквозь ограждающие дуб прутья, срывает там листики, несет нам.

«Чем больше ухаживали за дубом, тем быстрее он погибал». Это матушка вспоминает чьи-то слова. Да, усердно пичкали удобрениями, огораживали, поддерживали железными стояками, а дуб засыхал. Рос бы вольно. Но опять же засыхал-то по нашим грехам. Ну, даст Бог, вот эти деточки Авраам и Сарра вырастут.

У арабов головной убор – куфия черный с белым, у иорданцев – белый с красным.

Сказал на утренней службе женщине из нашей группы: «Перейдите на женскую сторону», – а потом всю службу переживал. Да и женщин вскоре подвалило изрядно. Лучше никому ничего не говорить. Да ведь всегда так – дергает бес за язык. Да, изо всех лишений: слуха, зрения, осязания, вкуса, – лишился бы я говорения. Не мое это дело.

В группе всегда есть причины для обид. Кто-то занял чье-то место, кто-то отстал, кто-то убежал вперед (это я часто), кто-то что-то кому-то сказал. Но это и есть испытания, искушения для смирения. И всегда группа сдруживается к концу поездки, и всегда грустно расставаться. Хотя и меняемся номерами телефонов, вряд ли позвоним – жизнь задавит заботами. Но то, что будем поминать друг друга в молитвах, это обязательно, и это главное. «Кто кого обидел, – это батюшка, – воздавайте вчетверо по примеру Закхея».

Вообще искушений в святых пределах, конечно, больше гораздо, чем в обычной жизни. Легко ли врагу нашего спасения – ездят и ходят люди больше недели и всё молятся да крестятся.

С православными только-только начинают считаться. А то всегда бывало предпочтение туристам. Те больше чаевых могут дать, может, поэтому. Но и капризничать здоровы́. Православные всё вынесут да еще и радоваться трудностям будут. Помню, на Корфу, у Спиридона Тримифунтского, нас разместили даже не в трехзвездочной гостинице, хотя гарантировали, а в каком-то общежитии. Да и в комнату на троих еще и раскладушку втаскивали. Ужин, завтрак – крупно порубленная капуста, холодные сизые макароны. Светлый чай с черствым хлебом. «У вас же пост». Дело было в декабре. И ничего, живы.

Гефсиманский сад. Засохшая страшная в коростах чернеющей коры маслина. Не разрушается и не живет. Труп дерева, столп соляной. Памятник предательству. А нам завет: «Бдите и молитеся, да не внидете в напасть» (Мф. 26, 41). Бдите и молитесь, разве много?

Читаем благодарственные молитвы после причащения, обратясь к Золотым воротам. Далее – Евангелие, место о молении и предательстве в Гефсиманском саду. Только представить: читаем Евангелие там, где оно родилось. Глушат голос батюшки ревущие меж нами и Старым городом потоки машин.

Хеврон. Пещера патриархов. Похороны Сарры. Гюстав Доре. 1866 г.

Конечно, дорого

Дорого самому собраться. Наш брат, православный, – человек достатков скромных. Все-таки скопить можно. Телевизор не купить, холодильник и стиральная машина еще поработают. Живут и без хрусталя и ковров. Поесть можно скромнее, это даже и полезнее. То есть ужиматься во всем сознательно, видя впереди великую цель.

Опять же коротко, хотя можно расписать на рассказ. Женщина, старуха даже. Не сразу я и заметил ее. Такая деятельная, аккуратная, всем старалась услужить. Везде собирала камешки и веточки, везде покупала недорогие образочки. И всё по три. Молилась истово, плакала всегда, но старалась таить слезы. И вдруг при переезде оказались рядом на сиденье, и открылась.

Их было три подруги. То есть не было, есть. Прихожанки одного храма. Одинокие остались, мужей похоронили, сдружились. Дети отдельно живут. Главная надежда – увидеть Святую Землю. Но это сейчас все дороже и дороже. Стали собирать деньги вместе. Общая касса. Где-то и подрабатывали.

– Полы мыли. Но решили у детей не просить: все сейчас так трудно живут». За три года собрали на одну поездку. Пошли на службу, молились, вернулись домой, снова молились. И достали жребий. «И выпало мне! Я – реветь: «Я самая глупая, дура такая необразованная, а вы такие культурные, вы, кто-то из вас поезжайте, только не я». Реву – отказываюсь. Они – ни в какую: «Выпало тебе». – «Ой, я ничего не запомню, ой, я бестолковая». – «Поезжай, и всё!» И вот везде стараюсь запомнить, как бы мне им потом все рассказать. Ждут ведь. Все время соображаю – сейчас на вечерней службе стоят, сейчас дома акафист или жития читают, обо мне вспоминают. И я везде за них свечки ставлю. Ставлю и, если рядом никого нет, говорю вслух: «Это Тебе, Матерь Божия, или святой какой, это тебе от Варвары, а это от Прасковьи. А если люди, то про себя говорю. И представляю, что мы здесь вместе, втроем, ездим. В гостинице все по пакетикам раскладываю, подписываю, откуда этот камешек или маслице.

– Вернетесь, будете на следующую поездку собирать?

– Надо. Да я все готова отдать, лишь бы они тоже побывали.

Асфальтовое купание

А ведь было со мной и такое – купался в Мертвом море. Иное название – Асфальтовое. У нас трупы, чтоб сохранить (везли, например, с поля Куликова убитых князей в свои княжества), заливали в колодах медом, на Ближнем Востоке – жижей, асфальтом из моря.

Останавливали израильские патрули. «Всем выйти! Руки на капот!» Жара стояла удушающая. Каково им в черной форме? Отходы густо дымили, дым гоняло по салону кондиционером. Подъехали. Около резервуара, поднятого на сваренную из рельсов треногу, принимали душ двое волосатых мужчин. В воде торчали (видимо, тут был причал) осмоленные остатки свай. Вдруг сваи эти зашевелились и стали на меня глядеть. Это были модницы, сидевшие в грязелечебнице. Ну вот, купаются же. Отошел, разделся, зашел. Под ногами вязло, как в болоте, ноги стали черные, как в смоле. Зачерпнул грязь, руки стали липкими и страшными. Грязь не смывалась, а размазывалась. Нырнул, да по привычке открыл в воде глаза. Даже и хлебанул этой отравы. Вначале не почувствовал жжения в глазах, горения языка, полежал на поверхности. Хотел плыть к середине, по которой, не смешиваясь с соленостью, течет Иордан. Но стало так драть глаза, что заторопился выйти. Настигло возмездие за погружение в это море греха, и такое, что никому не пожелаю. Горечь во рту была жгущая, едкая. Побежал к резервуару, открыл кран. А из него полился кипяток. Никто же не предупредил, волосатые мужчины уже уехали. Сам должен был сообразить – жара за пятьдесят. Сунулся под струю – ошпарился, отскочил и потом ладошками плескал воду на себя. Вернулся в машину плачущий, грязный, с горящим от горечи языком. Окрестностей не видел. Сам виноват. А как же тогда все эти рекламы о косметике Мертвого моря? В гостинице стал отмываться и отстирываться. Увидел в зеркале свои красные кроличьи глаза. Отмывался от черной липкости час, если не больше. И все плевался и плевался. Горечь во рту нельзя было ничем ни заесть, ни запить. Так что знаю теперь, что это такое – заполненный слизкой черной массой провал на месте Содома и Гоморры. Так мне и надо. Каялся. А один человек меня утешал, говоря, что во Иордане крестился Иисус и хоть одна капля да дошла до моря. Ну, не знаю.

Мертвое море. Василий Поленов. 1882 г.

Находки

На берегу Иордана, на месте, где погружался и заплывал раз пять или шесть, нашел ложку. Лежала, меня ждала. Знаю, что ни к чему что-то с улицы в дом приносить, но ведь разве это улица? Берег Иордана. Нет, не было сил выбросить. Повезу в Россию.

В этой ложке перекличка с другим случаем в другом году. В Лидде развалины монастыря, и всегда хотел их посетить. Они недалеко от храма, от мироточивых мощей великомученика Георгия Победоносца. Один раз дали время на покупки. Побежал к развалинам. Всё как у нас – крапива, бутылки. Отодвинул камень от алтарной части, под ним – будете смеяться – ложка. Другого облика, чем на Иордане. И опять же решил взять. Такими ложками есть – любая пища манной небесной покажется.

А кружка вот эта, она от Золотых ворот Иерусалима. Да, современная, да, кто-то из молодежи или туристов стащил из кафе, все так. Но лежала же под пальмовой ветвью, но оказалась же именно под моей ногой. И где лежала? У Золотых ворот. Это как? И оставить ее там? Никогда, ни за что.

А эта желто-красная вазочка – от подножия горы Фавор. Да разве можно было ее, такую нарядненькую, оставить лежать в мусоре? Упрятал в пакет. Вскоре, на остановке, увидел такую же на прилавке. Оказывается, в таких вазочках горят декоративные ароматические свечи.

Пусть это бытовые предметы, не святыньки. Но память. Гляжу и те дни вспоминаю.