Kitobni o'qish: «Тень Петроградского волка»
Глава 1. Смерть курьера.
Ноябрь в Петербурге — это не время года, а приговор.
Сырость проникает сквозь шинель, сквозь мундир, сквозь кожу — до самых костей. Мелкий ледяной дождь, который местные городовые называли «богоданной моросью», начинался всегда без предупреждения и заканчивался через три дня, когда уже не помнишь, каким бывает небо без этой свинцовой простыни.
Надворный советник Арсений Владимирович Барятинский стоял у подъезда доходного дома номер 18 по Надеждинской улице и тушил о каблук третью папиросу подряд. С тех пор как его подняли с постели в четыре утра, прошло уже четыре часа, а он всё ещё не решил для себя главного вопроса: кто убил курьера?
— Ваше благородие, — подбежал раскрасневшийся околоточный с повадкой выдрессированной собаки, — городовой у чердака обнаружил ещё один вход. С чердачным ключом. Следы свежие.
— Чёрт с ними, со входами, — голос у Барятинского был низкий, с хрипотцой человека, который курит больше, чем дышит. — Где хозяин квартиры?
— В седьмом номере изволите спрашивать? Так его нету. Третьего дня уехал в Москву. Квартиру снимает некая госпожа Челищева. А госпожа Челищева...
— Что — госпожа Челищева?
— В истерике, ваше благородие. Уже второй час. Фельдшер ей валерьянки дал, а она знай заламывает руки и всё «миленький, да родненький». Причём так, будто покойника знала более чем шапочно.
Барятинский усмехнулся одними уголками губ.
— Это интересно. Курьер министерства путей сообщения третьего класса Ефим Саенко, двадцати восьми лет от роду, холост, из мещан города Могилёва — и вдруг «миленький» от дамы, которая снимает квартиру за четыреста рублей в год. Или здесь не только железные дороги, или я не выучился читать по губам.
— Как прикажете понимать?
— Никак не прикажу. Я сам разберусь.
Он отбросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас, и шагнул в подъезд.
Запах ударил в нос сразу — на лестничной клетке второго этажа. Запах тяжёлый, сладковатый, какой бывает в дешёвых моргах на окраине, когда летом и денег на лёд не хватает. Но здесь, в доходном доме с мраморными подоконниками и вензелями на дверях, этот запах казался ещё более неподобающим — как покойник за праздничным столом.
Квартира номер двенадцать находилась в конце коридора. Дверь была дубовая, с английским замком — дорогая работа, каких в Петербурге делали всего три мастера. Барятинский отметил это про себя, но не вслух. У дверей топтались двое городовых с винтовками наперевес и один судебный следователь — господин Штольц, известный педант в бакенбардах, который уже успел натянуть стерильные перчатки.
— Надворный советник, — Штольц кивнул сухо, без обычного чиновничьего подобострастия. Штольц не любил Барятинского — считал его выскочкой, который лезет в чужую епархию. — Я не ждал сыскную полицию так скоро. У нас здесь судебное производство, а не ваш...
— А мой что? — перебил его Барятинский, не повышая голоса, но так, что Штольц вдруг поперхнулся.
— Ничего. Проходите. Только не топчите улики.
Они вошли.
Прихожая была тесной, оклеенной тёмно-зелёными обоями с золотыми лилиями — рисунок, который был моден пять лет назад, а теперь казался старомодно-богатым. В углу стояла вешалка из оленьего рога — кричащая, провинциальная, за сто рублей. На ней висело чужое пальто. Своё — курьерское, форменное, серого сукна — валялось на полу в луже растаявшего снега.
— Пальто не тронули? — спросил Барятинский.
— Нет. Как нашли, так и лежит.
— И кто нашёл?
— Уборщица, Марфа Никитична. Пришла в семь утра мыть полы, дверь в прихожую была приоткрыта. Она заглянула, увидела ноги в коридоре и побежала к дворнику.
— А что дверь? Взломана?
— Нет. Открыта ключом.
— Значит, убийца имел ключ. Или покойник сам его впустил.
Барятинский перешагнул через порог и вошёл в гостиную.
Здесь находился сам труп.
Курьер лежал спиной на персидском ковре, раскинув руки — поза неестественная, словно его бросили, а он попытался встать и не смог. Лицо было страшным. Не от ран — ран на теле не было вовсе, — а от выражения: застывшая гримаса ужаса, смешанного с удивлением. Глаза открыты, зрачки расширены до предела. Рот перекошен, будто в последний миг он хотел крикнуть, но воздух уже не шёл.
— Цианистый калий, — произнёс Барятинский, не спрашивая. — Яд попал в ротовую полость. Не в еду, не в питьё. Вероятно, с капсулы, которую он разгрыз. Или ему влили силой. Где следы борьбы?
— Нет следов борьбы, — Штольц поправил бакенбарды. — Ковёр не сдвинут, стол не опрокинут. Даже рюмка на столе стоит.
Барятинский обошёл тело по периметру, не наступая на ковёр. Внимание его привлекли руки покойника: правая сжата в кулак, левая разжата и неестественно вывернута. Он достал из кармана чистое носовое платок, присел на корточки и осторожно разогнул пальцы правой руки.
В ладони лежал перочинный нож. Дешёвый, с костяной ручкой, потёртой до блеска. Лезвие было сломано — ровно посередине, будто ножом пытались что-то поддеть и лезвие не выдержало.
— Это не его нож, — сказал Барятинский.
— Откуда вы знаете? — нахмурился Штольц.
— Потому что его нож, которым он резал хлеб и чинил перья, лежит в кармане его пальто в прихожей. Я заметил, когда входил: оттопыренный карман, там круглая выпуклость — складывается в рукоять обыкновенного дорожного ножа. А этот, — он поднял платок с обломком, — дамский. Им открывают письма. Утончённая работа, на лезвии — гравировка. Посмотрите.
Штольц нагнулся, прищурился. Гравировка была неразборчивой — то ли инициалы, то ли вензель.
— Передайте в лабораторию, — велел Барятинский, аккуратно заворачивая улику. — И отметьте в протоколе: нож принадлежал не покойному. Сломали его, когда убийца вырывал что-то из его руки. Возможно — конверт. Или маленький предмет. Покойник успел вцепиться в вещь, убийца вырвал её, нож сломался и остался у жертвы.
Повисла тишина. Даже Штольц, который при всём своём педантизме относился к Барятинскому с неприязнью, сейчас промолчал. Потому что версия была железной.
— Теперь воздух, — сказал Барятинский. — Вы чувствуете?
— Что — воздух?
— В прихожей пахло сыростью и старыми обоями. В гостиной — трупом. А здесь, между ними, в дверном проёме?
Штольц подошёл, принюхался. Потом ещё раз.
— Миндаль, — произнёс он удивлённо. — Горький миндаль. Но это же...
— Цианид, — закончил Барятинский. — Убийца нанёс яд на что-то, что покойный поднёс ко рту. Или впрыснул. Но самое интересное не это. Самое интересное — запах миндаля смешан с другим запахом. Чувствуете?
Штольц вытянул нос. Его лицо изобразило сложное усилие, а потом — удивление.
— Ваниль, — выдохнул он. — Духи с ванилью. Женские?
— Или мужские. Некоторые одеколоны от Аткинсона имеют ванильные ноты. Но я склоняюсь к тому, что это была женщина. Или мужчина, который хотел, чтобы мы подумали на женщину.
Барятинский выпрямился, потёр переносицу.
— Кто ещё был в квартире до нас, кроме городовых и вас?
— Пристав, фельдшер, уборщица и госпожа Челищева из седьмого номера. Она прибежала на крик уборщицы. Утверждает, что не входила в гостиную, только заглянула.
— А она говорит правду?
— Валерьянка говорит? — Штольц пожал плечами. — С ней работает ваш коллега — частный пристав Батуев. У него талант выпытывать правду у истеричных дам.
— Батуев здесь?
— В другой комнате. Допросил госпожу Челищеву и теперь пишет протокол.
Барятинский одёрнул мундир и направился в соседнюю комнату — маленькую гостиную, заставленную фикусами в кадках и безвкусными фарфоровыми статуэтками.
Госпожа Челищева оказалась женщиной лет тридцати пяти, полной, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь казалось оплывшей свечой в дешёвом подсвечнике. Она сидела на кушетке, обеими руками сжимая стакан с мутной жидкостью, и на её коленях лежал вышитый платок — уже полностью мокрый от слёз. Но Барятинский, который за годы службы научился отличать горе от актёрства, сразу понял: слёзы эти были настоящими.
Рядом с ней сидел частный пристав Батуев — мужчина лет сорока с лицом бульдога и манерами провинциального трактирщика. Увидев Барятинского, он поднялся и поклонился с той смесью уважения и настороженности, которую сыщик привык видеть на лицах местных чинов.
— Ваше благородие. Допросил. «Показания вот», —он протянул лист бумаги, исписанный убористым почерком. — Только... странные показания.
— Что именно странное?
— Госпожа Челищева утверждает, что не знала покойного. Слышать о нём не слыхивала. А при этом называет его по имени — Саенко. И когда уборщица закричала, она не спросила «кто там?», а сказала «боже, Ефим!»
Барятинский взял лист, пробежал глазами, потом отложил в сторону и подошёл к женщине вплотную.
— Госпожа Челищева.
Она подняла на него заплаканные глаза. В них было что-то, что он уже видел раньше, в рижских трущобах и варшавских притонах: страх человека, который уже приготовился ко лжи и поэтому врёт плохо.
— Голубчик, — пролепетала она, — я ничего не знаю. Я спала. Услышала крик, выбежала в халате, а там... там...
— Госпожа Челищева, — повторил он спокойно, садясь напротив неё на стул. — Ефим Саенко мёртв. Его убили. Если вы не расскажете всё, что знаете, вы станете подозреваемой. А подозреваемую в убийстве государственного курьера не допрашивают в уютной гостиной с валерьянкой. Её везут в Шпалерную. Там холодно, темно и очень долго ждут суда. Вы этого хотите?
Женщина задрожала. Стакан задребезжал о блюдце.
— Но я правда ничего... Я не...
— Как вы познакомились с Ефимом?
Пауза была долгой, тяжёлой. Госпожа Челищева перевела взгляд на Батуева, потом на Штольца, стоявшего в дверях, потом снова на Барятинского. И сдалась.
— Мы... познакомились в прошлом месяце. На Садовой. Он подошёл, спросил, который час. Я сказала. А он... он улыбнулся. Господи, как он улыбался! — слезы хлынули с новой силой. — Мой муж уехал в Москву полгода назад и не пишет. А я здесь одна. И Ефим...
— Что хотел Ефим? — голос Барятинского стал мягче, но не терял металлической нотки.
Она всхлипнула.
— Он говорил, что я красивая. Говорил, что приедет ко мне в гости. И приехал. Три раза. Мы... мы пили чай. Он рассказывал о своей службе — возит важные бумаги. Гордился этим. А потом неделю назад он пришёл и сказал, что ему дали задание особой важности.
— Какое задание?
— Не сказал. Только сказал, что если всё получится, то получит чин и уйдёт со службы. И тогда мы уедем в Могилев, к его матери. Он говорил, что у его матери есть дом и куры, и я буду там как у Христа за пазухой.
Барятинский слушал не перебивая. В голове у него складывалась картина: бедный курьер, глупая одинокая женщина, обещания светлого будущего — всё это было слишком банально. Но что-то не сходилось.
— Вы сказали, что он пришёл вчера вечером?
— Да. Около девяти. Я была у себя, услышала звонок — он был внизу, у чёрного хода, чтобы не видела дворничиха. Я впустила его. Он прошёл в вашу, то есть в эту квартиру?
— В двенадцатую. Он сказал, что у него здесь дело. Сказал, чтобы я ждала его у себя. И ушёл. А через час я услышала шум — что-то упало. Я подумала — Ефим что-то уронил. Не пошла проверять, потому что... потому что боялась, что он рассердится.
— Он был вспыльчив?
— Нет. Он был... он был ласковый. Но иногда, когда я спрашивала про эти дела... он злился. Один раз даже ударил меня по руке, — она машинально потёрла запястье. — Я заплакала. А он потом целовал мои пальцы и просил прощения. Говорил, что на службе нервы ни к чёрту. Говорил: «Соня, родная, прости дурака».
Барятинский замер.
— Соня? Он называл вас Соней?
— А меня так и зовут. Софья Павловна Челищева.
— Понятно, — медленно произнёс сыщик. — Понятно.
Он встал, прошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном моросило, и на Невском уже зажглись газовые фонари, их свет расплывался в тумане оранжевыми пятнами.
— Что вам ещё известно о его делах? — спросил он, не оборачиваясь.
— Он говорил... он говорил про какой-то камень. «Голубой». Сказал, что увидит его вблизи один раз в жизни и что этот камень стоит больше, чем все дома на нашей улице. Я подумала — бредит. Откуда у курьера камень?
Барятинский резко обернулся.
— Больше он ничего не говорил про камень?
— Нет. Только это. И ещё... он какой-то странный был вчера. Светился весь. Говорил: «Соня, через неделю мы будем королями». Я засмеялась, а он обиделся. Сказал: «Ты не смейся. Такие, как я, с пустым карманом, а потом раз — и выплывают». И ушёл.
— Ключи у него были от этой квартиры?
— Был один ключ. Он сказал, что ему дали на время.
— Кто дал?
— Не сказал. Только махнул рукой: «Люди с деньгами, Сонечка. Им пропадать нечем, а нам — сам Бог велел».
В этот момент в комнату вошёл городовой с лицом, на котором было написано «ваше благородие, я не виноват, но случилось нечто».
— Докладываю, ваше благородие. На чердаке обнаружен второй вход. Ключ был оставлен в замке с внутренней стороны. Крыша выходит на соседний доходный дом, там стройка. Можно перебраться по лесам.
— Следы?
— Мужские, сорок второй размер, подошва с крупным протектором — боты английские, такие на петербургских рынках не продаются. Следы ведут вниз по чёрной лестнице, теряются во дворе.
— Множественное число? Следов много?
— Трое, ваше благородие. Двое шли в одном направлении, третий — в другом. И ещё... — городовой замялся.
— Что — ещё?
— На лестнице найдена вот эта вещь.
Он протянул Барятинскому маленький предмет, завёрнутый в клеёнку. Сыщик развернул.
Это был дамский перстень с маленьким аметистом в обрамлении из дешёвого серебра. Обычная бижутерия — таких по Петербургу тысячи. Но на внутренней стороне кольца была гравировка: «А.Б. от С.Г. 1909».
Барятинский побледнел. Он узнал эти инициалы. Узнал почерк гравировщика. Узнал даже царапинку на камешке, которую оставил, когда уронил это кольцо в ванной год назад.
Это было кольцо, которое он подарил своей жене прошлой зимой.
— Чья вещь? — спросил Штольц, заглядывая ему через плечо.
— Неизвестно, — голос Барятинского был ледяным спокойствием, за которым скрывалась пропасть. — Отправьте в лабораторию. Срочно.
Он сунул кольцо в карман — украдкой, чтобы Штольц не заметил, как дрожат его пальцы. Потом повернулся к окну и замер, глядя на своё отражение в тёмном стекле.
Параллельная история — его собственная история — только что врезалась в это дело, как поезд в стену. Потому что его жена, Софья Гиршфельд-Барятинская, носила точно такое же кольцо. И он видел его на её пальце вчера вечером, когда целовал руку перед сном.
А сегодня утром, когда он уходил на службу, кольца на её руке не было.
— Ваше благородие, — окликнул его Батуев, — вы позволите допросить дворника?
— Позволю, — Барятинский не обернулся. — Допросите всех. И уборщицу ещё раз. И госпожу Челищеву проверьте — кто она, откуда, на какие деньги снимает квартиру. И найдите мне коляску. Я поеду в департамент.
— А что с телом?
— А с телом как положено: в морг. Вскрытие сегодня же. Мне нужен анализ содержимого желудка и точное время смерти.
Он наконец развернулся, посмотрел на труп, на заплаканную Челищеву, на суетящегося Штольца, на городовых, замерших по стойке смирно. Всё это было делом. Холодным, вязким, привычным делом.
Но в кармане у него лежало кольцо жены, и от этого кусочка серебра исходил жар, словно Барятинский держал в руке не украшение, а уголёк из собственного камина.
«Соня, — подумал он. — Что ты натворила?»
Час спустя он уже сидел в пролётке, натягивая воротник шинели от мелкого дождя, и смотрел, как доходный дом 18 по Надеждинской медленно уплывает назад, в сырую мглу петербургского утра. В голове его не было плана. Был только вопрос — один-единственный, который приходил в тишине между ударами копыт о мокрую брусчатку.
Ответа у него не было.
Но он знал одно: прежде чем он найдёт убийцу курьера, ему придётся найти истину о собственной жене. И в этой правде, какую бы форму она ни приняла, не будет ничего сладкого.
Глава 2. Кольцо и Лиговка.
До департамента Барятинский не доехал.
Он просидел в пролётке ровно до первого перекрёстка — там, где Надеждинская пересекается с Лиговским проспектом. И велел остановиться.
— Дальше пешком, — бросил извозчику, сунул двугривенный и выпрыгнул на мостовую.
Извозчик хотел что-то возразить — дождь усиливался, ветер дул с Невы по-ноябрьски злой, — но Барятинский уже шёл вперёд, не оглядываясь, и в его походке не было ни спешки, ни цели. Было только одно: ноги сами несли его туда, где он не был пятнадцать лет.
На Лиговский проспект.
Он и сам не понял, зачем сюда пришёл. Было ещё раннее утро — часов девять, — но проспект уже жил своей привычной, суетливой, грязной жизнью. Толклись торговки с корзинами мёрзлой клюквы. Ползли ломовики с дровами. Из распахнутых дверей ночлежных домов тянуло кислой капустой, махоркой и человеческим потом — запахом, который невозможно забыть, если ты однажды вдохнул его полной грудью и понял: это твой дом.
Барятинский остановился у дома № 37 — старый трёхэтажный доходный дом с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами в подвале. Здесь когда-то была ночлежка купца Еремеева. Здесь мальчишка по кличке Червяк, которого потом назовут Арсением Барятинским, учился выживать.
— Пятнадцать лет, — тихо сказал он вслух. — А пахнет так же.
Из подворотни выскочила орава оборванцев лет по десять — маленькие, тощие, с быстрыми глазами и грязными лицами. Они носились с жестяной банкой, изображая то ли войну, то ли игру в панкратион. Один, рыжий и веснушчатый, вдруг споткнулся, упал, рассек коленку и заорал — не от боли, а от злости: «Чёртов камень!»
Барятинский посмотрел на него, и что-то внутри перевернулось. Или не внутри — где-то глубже, там, где человек прячет свои обиды до самого последнего дня.
Он отвернулся, присел на корточки у стены, достал папиросу, но закуривать не стал — покрутил в пальцах, размял табак, понюхал. И закрыл глаза.
Память нахлынула — не постепенно, а сразу, как ледяная волна в Кронштадтской гавани, когда падаешь с пирса и не можешь вздохнуть.
1888 год. Лиговский проспект, Петербург.
Тогда здесь было ещё грязнее.
Октябрь. Арсению — нет, тогда просто Арсюшке, сыну сосланного инженера Владимира Барятинского и умершей от чахотки Елизаветы Петровны — шёл одиннадцатый год, но выглядел он на восемь: тощий, с прозрачной кожей, с глазами, которые научились не плакать, даже когда бьют. Он жил в подвале дома № 37 уже третий месяц, с тех самых пор, как мать зарыли на Смоленском кладбище — без отпевания, без креста, потому что у сына не было на свечку даже пятака.
Себя он называл тогда Червяком. Так его никто не звал — просто все остальные клички были заняты: Косой, Пузырь, Сопля. Червяк подходил больше всего — маленький, серый, забившийся в щель между жизнью и смертью с единственным талантом: он умел быть незаметным.
— Эй, Червяк! — окликнул его голос с галереи второго этажа.
Арсюшка поднял голову. На галерее стоял Крест — глава местной шайки карманников, мужчина лет сорока с лицом, которое даже в темноте казалось рябым от оспы. На шее у него висел медный крест на грязной ленте — откуда и кличка. Поговаривали, что Крест был когда-то послушником в монастыре, но выгнали за буйство нрава и любовь к горячительным.
— Подь сюды, — махнул пальцем Крест, сжимая в другой руке полуштоф с водкой. — Дело есть.
Арсюшка поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, в комнату, которую шайка именовала «малиной». Здесь пахло дешёвым табаком, прокисшими щами и опасностью. На полу — тюфяки, в углу — сундук с краденым, на столе — оплывший огарок свечи.
— Смотрю я на тебя, Червяк, — Крест налил водку в гранёный стакан без донышка (дно выбили ещё год назад, пили через край), — и думаю: либо ты сдохнешь к зиме, либо станешь человеком. Хочешь стать человеком?
— Хочу, — голос у мальчика был хриплым, почти взрослым. От голода.
— А что для этого надо?
— Чтоб вы меня научили.
Крест усмехнулся, обнажив гнилые зубы. В усмешке не было злости — было одобрение.
— Башковитый. Ладно. Завтра идёшь со мной на дело. Возьмём генерала, который каждый вечер в «Вену» ходит. Пьянь, при деньгах, табакерка у него серебряная с яхонтом. Запомни: ты — самый маленький и незаметный. Ты толкнёшь его в толпе, а я сниму табакерку. Если что — ты падаешь и орёшь. Понял?
— Понял.
— Повтори.
— Я толкаю, снимаете вы. Если что — я падаю и ору.
— Молодец. Иди жрать, там в углу ломоть хлеба с салом.
Это был первый раз в жизни, когда Арсюшка ел сало. Он запомнил вкус на всю жизнь — горьковатый, с прослойкой, тающий на языке. Сейчас, сидя в ресторанах с коллегами по сыскной полиции, он никогда не заказывал сало. Просто не мог. Потому что идеальный вкус был однажды — в детстве, перед тем как всё рухнуло.
На следующий день около шести вечера они стояли у входа в ресторан «Вена» на углу Невского и Малой Морской. Генерал — грузный мужчина в шинели с бобровым воротником — вышел ровно в половине седьмого, слегка пошатываясь, и направился к пролётке.
— Сейчас, — прошептал Крест и толкнул Арсюшку в спину.
Мальчик рванул вперёд, врезался в генеральское брюхо, ухватился за рукав шинели, заорал истошным голосом, как учили: «Дяденька, дяденька, мамка помирает, помогите, Христа ради!»
Генерал охнул, пошатнулся, инстинктивно схватился за карман — там, где лежала табакерка. Но Крест уже работал. Быстрым, отработанным движением он вытянул серебряную коробочку, сунул в рукав. Генерал ничего не заметил, отпихнул мальчишку: «Пошёл вон, сопляк!»
Всё шло по плану. Арсюшка отбежал в сторону, Крест растворился в толпе. Успех. Первый успех в жизни. Сердце колотилось так, что он боялся — сейчас выпрыгнет из груди и покатится по булыжникам.
Но на углу Литейного мальчишка споткнулся. Просто споткнулся — о выбоину в мостовой, которых здесь было как звёзд на небе. Он упал, больно ударился коленями, а табакерка, которую Крест успел ему сунуть (на случай, если погоня), вылетела из-за пазухи и покатилась по камням — серебряная, блестящая, с яхонтом, который засверкал в свете фонаря как капля запёкшейся крови.
— Держи вора! — заорал генерал, который почему-то оказался сзади.
Арсюшка вскочил, попытался бежать, но ноги не слушались. Его схватили двое городовых. Потом прибежал генерал, побагровевший от ярости, и начал бить. Бил ногами: в живот, в лицо, в пах. Арсюшка свернулся калачиком, прикрыл голову руками, как учила мать перед смертью: «Если бьют — закрывай голову, сынок. Голова — самое важное».
Последнее, что он запомнил перед тем, как потерять сознание, — блеск яхонта на серебряной табакерке, которую поднимал с земли генеральский лакей. И чей-то голос: «Забирайте в участок. Сгноим».
Но в участок его не забрали. Потому что Крест — рябой, пьяный, страшный Крест — откупил его у генерала за двадцать рублей и дал пощёчину, от которой мальчишка полетел в лужу.
— Ты, червяк, — прошипел Крест, — не спотыкайся больше. Умей падать так, чтобы не было больно. Или сдохнешь.
Арсюшка лежал в грязи, разбитый, униженный, и всё же живой. И в этот момент, в этой вони мочи и конского навоза, он понял главное — то, что определило всю его жизнь.
Воровать — глупо. Потому что вор всегда боится и бегает. А гораздо выгоднее — ловить воров.
Эта мысль пришла не умом — она пришла где-то в солнечном сплетении, больная и острая, как удар генеральского сапога. И засела там навсегда.
Отлеживаясь в углу малины — рёбра были сломаны, левый глаз не открывался три дня, — мальчик подружился с Липой, старым бродягой, который когда-то учился в семинарии и помнил по слогам Евангелие. Липа оказался дьяконом, расстриженным за любовь к мальчикам и копчёной рыбе.
— Грамоте хочешь? — спросил Липа, пережёвывая краюху.
— Зачем мне грамота? — Арсюшка даже говорить боялся — так болело в груди.
— Затем, что умеющий читать и писать имеет ключ от двери, за которой нет замков. А не умеющий — всегда собака на цепи, даже если он хозяин.
— Ты вор, — сказал Арсюшка. — Какая у вора дверь?
— Я не вор, — Липа обиженно скривил губы. — Я падший. А падший — это человек, который упал, но может встать. Вор — это тот, кто с рождения ползёт. Ты, мальчик, упал. А встанешь ли — не знаю.
Липа учил его читать по старым «Правительственным вестникам», которые тащил из трактиров. Писал на обрывках обоев углём. Буква за буквой, слог за слогом. Арсюшка оказался понятливым — схватывал на лету, глотал знания, как голодный хлеб.
Через месяц он уже читал вывески аптек на Лиговском. Ещё через месяц — написал своё первое письмо: в Рижское частное сыскное агентство «Берг и сын». Письмо было корявым, безграмотным (продиктовал его Липа), но в нём десятилетний мальчик просил взять его «учеником в сыщики, потому что я знаю, как думает вор, потому что я сам почти стал вором, но хочу быть на другой стороне».
Ответ пришёл через три недели. На бланке с золотым тиснением. Старый Берг писал: «Приезжай. Если выдержишь экзамен — возьму».
Крест, узнав о планах, расхохотался.
— Ты? В сыщики? Да ты червяк. Тебя же при первой облаве укусят собственные.
— Укусят, — согласился Арсюшка, — но я их всех перекусаю. Потому что у них нет того, что есть у меня.
— И что же у тебя?
— Я знаю, как падать. И я никогда больше не упаду.
Он сбежал из Петербурга в товарном вагоне, под ворохом соломы, сжимая в кармане червонец — последний, что дал ему Липа перед смертью: старый дьякон замерз в начале декабря на чердаке, не дожив до Рождества двух недель.
Рига встретила его ветром с моря и запахом селёдки.
Агентство «Берг и сын» располагалось на улице Калькю, в трёхэтажном доме с вывеской, на которой был изображён пёс, нюхающий след. Контора была бедной, захламлённой — старые папки, чёрный диван, на стене портрет Александра II с простреленной фигурой (заклеили, но дырка просвечивалась).
Старый Берг — шестидесятилетний эстонец с бачками и лицом, изъеденным оспой, — экзаменовал Арсюшку три часа.
— Скажи, мальчик, — спросил Берг, — зачем ты хочешь ловить воров, если сам был почти вором?
— Потому что я знаю, где вор споткнётся.
— Где же?
— На своей жадности. Вор всегда крадёт больше, чем ему нужно. А сыщик ищет именно то, что вору не нужно, но он его не заметил.
Берг помолчал. Потом повернулся к сыну — усатому верзиле по имени Пауль:
— Возьми его. Сначала будет мыть полы и чистить пепельницы. Но он уже мыслит, как наш человек.
Мытьё полов длилось полгода. Арсюшка драил паркет, подавал чай, бегал за папиросами, запоминал каждое слово, каждое движение сыщиков. Ночью, в каморке при конторе, он читал старые дела — о подделках, об убийствах, о кражах со взломом. Он выучил наизусть «Уложение о наказаниях» и «Устав уголовного судопроизводства».
Свой первый успех он одержал в тринадцать лет.
По Риге прошёл слух о серийном поджигателе. Горели склады, амбары, один раз — приют для престарелых. Каждый раз перед пожаром видели мальчика с корзиной — но никто не придавал значения. Берг и сын зашли в тупик.
Арсюшка предложил: «Дайте мне детское лицо и старую куртку. Я пойду просить милостыню у дверей подозреваемого».
— У кого? — удивился Берг.
— У лесопромышленника Тимме, чьи склады горели первыми. Страховку он получил, но потом пожары пошли дальше, и он сам испугался. Значит, не он поджигал. Но он знает, кто.
Арсюшка с неделю торчал у дома Тимме, изображая нищего, пока не заметил девушку лет семнадцати — горничную, которая каждый вечер выносила ему хлеб. Она была бледная, взволнованная, с красными глазами.
— Ты чего плачешь? — спросил Арсюшка.
— О... Господи, мальчик, уходи. Здесь злой человек живёт.
— Кто злой?
— Хозяин. Он... он меня по ночам... — она не договорила, закрыла лицо передником.
Арсюшка передал всё Бергу. Через три дня горничная созналась: она поджигала склады по приказу своего мучителя, который заставлял её делать это, а потом шантажировал — «если ты не подожжёшь следующий склад, я скажу полиции, что это ты начала».
Тимме арестовали. Слава о маленьком сыщике разнеслась по Риге. Берг, умирая от рака, успел сказать ему:
— Ты, Арсений, — не собака, а волк. Потому что волк умеет ждать и кусает только один раз. Запомни: в Петербурге тебя сожрут, если ты будешь слабым. Будь всегда на два шага впереди.
Девятнадцать лет. Варшава.
Сыскная полиция Царства Польского — отдельное пекло. Язык, обычаи, лабиринты старых домов, где в одной квартире живут семь человек, а в подвале прячут бомбы.
Барятинский — уже Арсений Владимирович, получивший паспорт по протекции рижского генерал-губернатора, — служит младшим околоточным, но делает работу за старших. Именно он нашёл «Ночного дровосека».
Этого маньяка боялись даже самые отпетые бандиты. Он убивал извозчиков на окраинах Варшавы — подходил сзади, ударял топором по голове, забирал выручку и исчезал. Полиция искала его три года. Барятинский нашёл за две недели.
Метод: он сам сел на козлы извозчика — переодевшись, с фальшивой бородой, с топором под сиденьем. Три ночи ждал на Васильковской улице. На четвёртую — услышал шаги. Шаги были мягкие, почти женские. Человек подошёл сзади, занёс топор.
Барятинский не стал ждать удара — он прыгнул вперёд, перекатился, схватил преступника за ноги. Они покатились по брусчатке. Дровосек оказался тощим мужичком лет сорока, который работал в городской бойне. Его звали Ян Ковальский.
— Зачем ты их убивал? — спросил Барятинский, заламывая ему руку за спину.
