Kitobni o'qish: «Ветроум. Странное, страшное, смешное в повседневной жизни русской провинции XVIII – начала XX века»

© Коршунков В.А., 2021

© Издательство «Редкая птица», 2021

Памяти Николая Тихоновича Коршункова (1909–1981) – псковского крестьянина, полковника авиации, лучшего из людей

Предисловие

В старинной Вятке (ныне Кирове), у высокого обрыва, откуда распахнута панорама заречной слободы Дымково и далёких лесов, находится Александровский сад. Уже два столетия подряд любят здесь прогуливаться горожане. На том краю, где речной откос сворачивает в овраг, высится ротонда с классическими колоннами (правда, деревянная). В глубине сада – другая ротонда. До их постройки, когда город чаще называли не Вяткой, а Хлыновом, открытый всем ветрам крутой берег именовался Ветроумом.

В прежние времена по кромке Раздерихинского оврага проходила линия обороны – земляной вал, укреплённый брёвнами. На нём были устроены выступающие вперёд «выводы» для пальбы из пищалей (вроде башен на крепостной стене). На мысу Ветроума, где ныне береговая ротонда, располагался «вывод» с причудливым названием Веселуха.

На другой стороне оврага вплоть до XX века ежегодно по весне начинался народный праздник – Свистопляска. Сперва в ветхой часовне справлялась панихида по воинам, убиенным полтысячи лет назад в какой-то давней, легендарной сече. Затем разворачивалось буйное веселье. Городские жители скатывали глиняные шары по склонам оврага, затевали кулачные потасовки, дурачились и свистели (шары и свистульки изготавливались гончарами слободы Дымково). Вот только едва ли при часовне в самом деле имелось воинское захоронение. Скорее всего, когда-то это была привычная для русских городов божедомка (иначе скудельница), где складировали невостребованные трупы, которые обнаруживались на улицах и задворках, особенно зимой и на Масленицу. Раз в году их всех отпевали и после прикапывали в общих могилах.

Древнейшая часть города окружена оврагами – на севере это Раздерихинский, на юге Засора. Через Раздерихинский в 1980-х годах соорудили висящий над бездной пешеходный мост, по которому можно пройти из Александровского сада к большой старой тюрьме, занимающей целый квартал возле хорошо обустроенной набережной. Под тюремными стенами фланируют горожане, стараясь не замечать клубков колючей проволоки.

На ограждении пешеходного моста местные романтики начали было цеплять любовные замочки, и в газетах его поначалу называли мостом влюблённых. Власти вмешались, замки ликвидировали и неподалёку, на тюремном берегу Раздерихинского оврага, водрузили древообразную металлическую конструкцию для навешивания символов любви и верности. А в народе мост стали называть мостом самоубийц. И неспроста. Тогда власти велели надстроить ограду: теперь она заканчивается штырями, перемахнуть через которые было бы непросто.

Городские достопримечательности там, у реки, как на подбор колоритные (см. карту в первой цветной вклейке). Раздерихинский овраг и часовня, божедомка-скудельница, убиенные воины и ничейные покойники, Свистопляска, мост самоубийц, тюрьма. На другой стороне оврага – Веселуха и Ветроум.

Речь пойдёт, главным образом, о Вятской губернии, простиравшейся между Волгой и Приуральем (её центральная часть стала нынешней Кировской областью). Когда-то этот лесной край был не только обширным, но и многолюдным. Русские живут в среднем течении реки Вятки издавна, уже много веков. А ещё удмурты, татары, марийцы, бесермяне, коми-пермяки и коми-зыряне.

В книге во множестве использованы документы Центрального государственного архива Кировской области. Некоторые главы, по сути, представляют собой комментированную публикацию архивных источников. Я очень благодарен за постоянное дружеское содействие сотрудникам областного архива и прежде всего заместителю директора Елене Игоревне Пакиной. Ценные иллюстративные материалы были щедро предоставлены коллегами из научно-исследовательской археологической лаборатории Вятского государственного университета (заведующий – Алексей Олегович Кайсин). Старые чёрно-белые фотографии, авторство которых не оговорено, – из тех альбомов, что хранятся в фондах лаборатории.

Книга создана на основе уже имеющихся у автора публикаций. Все они были значительно переработаны в соответствии с новым контекстом – в чём-то сокращены, в чём-то дополнены новыми материалами.

Ветроум, Ветроум… В соседнем Прикамье «ветроумный» применительно к человеку означает «ветреный, легкомысленный». А на Вятке есть схожее слово «ветряной» – «весёлый, общительный, разговорчивый». Ум, что ли, из шалых голов весь повыдуло, и ветер там свищет? Либо, напротив, ветерком нанесло лёгкие мысли и весёлость – Веселуха там, короче.

Многие события, случавшиеся в российской глубинке два-три века назад, если к ним присмотреться внимательнее, – то страшные, то смешные. И уж точно – странные.

Конструкция для свадебных замочков

Фотография автора

Глава 1
Лев Кошкин и «суеверная тетрадка»

Божественная или колдовская? Судить по совести. Заговоры из тетрадки. Реально ли колдовство? Кровавый зуб

В 1781 году в окружном (то есть уездном) городке Вятского наместничества Яранске жил 19-летний молодец. Он носил звучное имя Лев и обычную для Вятки фамилию Кошкин. Был грамотен, служил «пищиком» (писцом) в яранском казначействе. И вот случилось страшное: у него обнаружились «суеверные» записи! Парня застукали прямо на рабочем месте.

Божественная или колдовская?

Яранская нижняя расправа начала расследование («расправами» назывались учреждённые в 1775 году судебные органы). А затем дело направили в более высокую инстанцию – в Вятскую верхнюю расправу. Тогда оно же было озаглавлено: «Дело по репорту из Яранской нижней расправы при чем прислана суеверная книшка…». Сейчас оно хранится в Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО)¹.

Кошкин допрашивался неоднократно. Он менял свои показания. Очевидно, Кошкин быстренько уразумел: ситуация была для него опасной. «Неболшая писмянная книшка»² оказалась серьёзной уликой. Характерны его слова: «Как увидел, что небожественная…»³ Должно быть, это значит: сперва-то я думал – «божественная», «молитвенная», а оказалось – «волшебная», колдовская.

На протяжении большей части XVIII века всевозможные «суеверия» преследовались и строго наказывались. Выявлением таковых занималось тогдашнее немилосердное государство, а церковные власти были у него на подхвате. В правление Екатерины II отношение к суевериям начинает смягчаться. Просвещённая императрица была уверена, что колдовство – это всего лишь обман, коим хитрецы невежественных людей дурачат. Плохо, что невежд так много, потому следует пресекать толки о ведьмах и колдунах, о порче и прочих глупых нелепостях. Ведь такое могло вести к народным возмущениям.

В общем, незадолго до того народная магия сурово каралась, и Кошкину было чего бояться, когда его заметили с «суеверной книжкой». Да и яранские чиновники сообразили, что нельзя просто так отпустить своего молодого коллегу, только лишь пальчиком ему погрозив.

Поначалу Кошкин признавался, что «книжку» взял от 17-летнего «купецкого сына» Василия Попова. А тот, дескать, нашёл её на мосту через реку Ярань. Потом Кошкин начал утверждать, будто на самом деле получил её под заклад пяти копеек у Ильи, сына священника Знаменской церкви города Яранска. Затем вернулся к прежним показаниям: мол, Илью оговорил из-за ссоры с ним, а «книжка» найдена на мосту⁴.

Под заклад – значит, взял на время. То есть она чужая, Кошкину не принадлежит. Так или иначе, но попович Илья в этой истории мелькнул – и исчез.

А Василия, купеческого сына, допросили. Он показал, что, действительно, дал Кошкину крамольные записи, чтобы тот, умелый переписчик, их скопировал: «…Для списания копии которую де книшку по листам означеннои своеи рукою написал песню»⁵. «Означенный» – Кошкин. Это тёмное место в документе, видимо, надо понимать так: Попов заявлял, что какая-то особо крамольная «песня» вписана в «книжку» рукою Кошкина. Попову нужно было отвести подозрения от себя. И вообще сам он, дескать, неграмотный (или, допустим, малограмотный). Кстати, даже если так, сейчас мы знаем:

неграмотные люди в те времена тоже заказывали для себя копию заговорного текста, чтобы использовать такую запись как своего рода талисман⁶.

А сам Кошкин припомнил, что мать Василия Попова пыталась подкупить его, чтоб отвести подозрения от её сына. Она-де при встрече предлагала согласовать их показания. На самом же деле, утверждал Кошкин, это Попов к нему обратился, посулив плату в 10 копеек за копирование некоего текста. Они тогда вдвоём отправились на место службы Кошкина, в яранское казначейство, где имелись все условия для переписывания. И вот, рассказывал Кошкин, только он занялся копированием, как «усмотрел тогда написанных в непристоиных законом строки з две…». Бдительный и осторожный Кошкин, по его собственным словам, отдал непристойную «книжку» старику-сержанту, который прислуживал в казначействе и находился там в то самое время, когда они туда явились⁷. Отдать-то он ему отдал, но, наверное, тот брать её не хотел, коль она обнаружилась у Кошкина?..

Допросили сержанта. Тот указал, что Кошкин и Попов, действительно, были тогда в помещении и вместе списывали какую-то бумагу. И на вопрос сержанта Кошкин заявил, что эта «книжка» – «божественная»⁸.

Стало быть, Кошкин всё же занимался копированием подозрительного текста. А от назойливого старика-служителя отмахнулся: то ли всерьёз, то ли лукавя, сказанул ему, будто всё вполне благонадёжно.

Похоже, что обнаружение у мелкого чиновника «суеверной книжки» наделало переполоху в тихом провинциальном Яранске. Привлечённые к следствию юлили, стремясь смягчить свои проступки. Все – и следователи, и обвиняемые – понимали, что дело это непростое, можно кнута отведать и на каторгу загреметь.

В показаниях привлечённых по делу заметно противопоставление «божественного» и «небожественного» («суеверного»). В те времена нелегко было провести грань между такими понятиями, а ведь от этого зависела квалификация деяния. Списывать для себя или для другого «божественную» книжку (например, псалтырь), разумеется, не возбранялось. Ну, а если то был сборник вредоносных заговоров? Заговоры в представлении современников не слишком отличались от вполне разрешённых православных молитв⁹.

Судить по совести

Бумаги по этому делу оказались в Вятской верхней расправе. Туда поступила и сама «книжка»¹⁰. Однако к сохранившемуся архивному делу она не приложена, да и копии текстов, увы, нет.

Вятские «расправные» сами заниматься следствием и судом не стали. Они передали дело в следующую инстанцию – Вятский совестный суд¹¹.

Так называемые совестные суды создавались по одному в каждой губернии Российской империи по инициативе Екатерины II, начиная с 1775 года, как специальные учреждения для тех правонарушений, виновные в которых оказывались людьми малолетними или безумными. Ещё там расследовались дела об оскорблении родителей детьми, а также преступления, совершённые в состоянии аффекта, случайно, неумышленно или по стечению обстоятельств. Разбирать дела полагалось в соответствии с «естественным правом», милосердно, учитывая смягчающие обстоятельства, стремясь не столько покарать, сколько примирить¹².

Живший в XIX веке юрист и историк Г. М. Барац указывал, что положение о совестных судах носило «переводно-компилятивный характер»: оно было собрано из украинских и британских установлений. Если при Екатерине эти суды вызывали «гиперболические похвалы в русском обществе», то при её преемниках «в законодательных сферах, по-видимому, совершенно охладели к полуказацкому, полуанглийскому судебному учреждению, столь нежданно-негаданно перенесённому на русскую почву в екатерининскую эпоху». Отнесение к его деятельности колдовства – результат смешения «малороссийского с английским»¹³. Изучавший законодательную деятельность Екатерины II О.А. Омельченко расценивал совестные суды как учреждения, которые и по своим полномочиям, и по предоставленным законом правам были «малозначительными»¹⁴. Специалист по истории российской правовой системы И. П. Слободянюк отмечала, что «принципы гуманности и справедливости, провозглашённые при учреждении совестных судов, не были в полной мере реализованы»¹⁵. Юристка О. В. Харсеева писала: «К сожалению, современная наука не располагает данными правоприменительной практики, которые в целом свидетельствовали бы об успешности функционирования данного института»¹⁶. Знаменитый историк В. О. Ключевский задолго до того утверждал, будто «за всё царствование Екатерины не насчитать и десятка дел, решённых во всех совестных судах надлежащим образом»¹⁷.

Тем интереснее выяснить, как на деле работал этот суд в одной обширной и удалённой от центра провинции – на Вятке. В последние годы российские историки и юристы стали обращать внимание на деятельность совестных судов как составной части правовой системы в Российской империи последней четверти XVIII – первой половины XIX века. Уже раздаются голоса, что это суды значимые, решения они принимали важные, относились к делу серьёзно, руководствуясь принципами гуманизма и целесообразности¹⁸.

Действительно, вопреки мнению Ключевского, Вятский совестный суд за один только 1787 год рассудил гораздо большее количество правонарушений, чем указанный им десяток. И уж когда перед судьями представал несовершеннолетний, которого обвиняли в недоносительстве, упущении арестованных и т. п., то его обычно миловали. Если же подросток занимался открытым, наглым грабежом, то велели пороть розгами и «отпускали в жительство» под присмотр. Розги – это не убийственный кнут, такое наказание – скорее, для острастки.

Совестный суд в Вятском наместничестве тогда только начинал свою работу. Его торжественное открытие произошло менее года назад, в декабре 1780-го¹⁹. Из-за очередной реорганизации системы местного управления суд прекратил свою деятельность в 1796 году, но уже в 1801 году возобновил её²⁰.

В архиве сохранился журнал записей Вятского совестного суда за 1787 год, который до сих пор не привлекал внимания историков. Это толстенный том в переплёте из бараньей кожи. День за днём туда вписывали, кто из заседателей наличествовал, а кто иной раз не был по болезни, какие дела рассматривали и что решили. В начале того года председательствовать в суде был назначен надворный советник Антон Живоглотов²¹. Случалось и так, что никакие дела в тот или иной присутственный день не поступали вовсе. Нередко в таких случаях в журнале отмечали, что судьи, дескать, знакомятся с основополагающими юридическими документами: «Читаны законы и указы, и Высочайшее Ея Императорского Величества о управлении в наместничествах Учреждение, и правила Совестного суда». Или же честно писали, что «по невступлению» входящих дел ничего в этот день не рассматривали. К концу года записей о повышении юридической квалификации становилось всё меньше… И всегда, в любом случае, в начале и в конце протокола имеются одни и те же фразы: «Прибыли пополуночи в 8-м часу»; «Вышли из присудствия пополудни во 2-м часу».

В общем, подневные записи велись по шаблону и не без лукавства. Однако заметно, что по сравнению с такими же судами в ближайших губерниях – Уфимской, Пермской, Нижегородской, Казанской²² – Вятский совестный суд работал усердно, разбирая множество дел, да и старался, как велела императрица Екатерина II, руководствоваться человеколюбием (насколько вообще можно было проявлять «матернее милосердие» в преступлениях, зачастую чудовищных).

Совестным судам было предписано собираться на многодневные сессии не реже трёх раз в год (от 8 января до Страстной недели, от Троицы до 27 июня, от 2 октября и до 18 декабря), а ещё «когда дело есть»²³. Однако Вятский совестный суд под руководством Живоглотова заседал и в промежутках между обозначенными в законе сроками, причём иной раз дел тогда вовсе не было.

При этом вятские «совестные» заседатели занимались больше правонарушениями несовершеннолетних да имущественными спорами. Изредка разбирали обвинения в колдовстве.

В журнале заседаний и определений Вятского совестного суда за 1782 год есть несколько записей по яранскому делу. Оно поступило в середине февраля. Окончательное решение было вынесено быстро – через месяц²⁴.

Одновременно с пришедшими в совестный суд бумагами туда же был направлен и находившийся под арестом Лев Кошкин. Интересно, что уже в первой по времени записи в журнале совестного суда (о том, что дело, согласно закону, принято в этой инстанции к рассмотрению) определённо заявлено: причина следствия и суда – в открывшейся у Кошкина «якобы заговорной суеверной тетратке»²⁵. Не печатной книжки, а рукописной тетрадки. В ней, несомненно, находились заговорные тексты. Неясно, правда, что именно в протоколе допроса Василия Попова было названо «песней», вписанной туда, дескать, Кошкиным? Может быть, кроме заговоров, там и какие-то подозрительные песенки обнаружились? Или же недотёпистые яранские чиновники (те самые, что тетрадку книжкой называли) и в этом случае напутали?

Заговоры из тетрадки

Какого типа заговорные тексты могли быть в «суеверной тетратке»? В сохранившихся материалах дела вроде бы нет ни намёка на это. А ведь заговоры бывают лечебными, хозяйственными, промысловыми, любовными, свадебными, социальной направленности (например, «на подход» к судьям или иным властям), наводящими порчу, защищающими от порчи и т. д.

Обратим внимание, что вовлечённые в историю с рукописным сборником заговоров люди – молодые мужчины. Фольклорист и этнограф А.Л. Топорков, изучивший русские письменные заговорные тексты, определил: «…Рукописные любовные заговоры – исключительно мужские тексты, призванные воздействовать на женщин. Количество “мужских” текстов абсолютно преобладает в XVII–XVIII вв. (43 “мужских” текста против одного “женского”)»²⁶. Если что и могло заинтересовать яранских парней, то, конечно же… Нет, не любовь, а исключительно секс. Как устроить, чтобы приглянувшаяся красотка не пила, не ела, всё бы по добру молодцу вздыхала и сама бы к нему ластилась?.. Только на это и были направлены любовные заговоры, с помощью которых мужчины пытались обольстить женщин.

В старинных рукописных сборниках заговоров нередко содержались тексты различной направленности. Например, в 1753 году у рудокопщика Полевского медеплавильного завода на Урале Ульяна Рудакова обнаружился сборник, который в архивных документах, как и в нашем случае, именовался и волшебной книжкой, и тетрадкой. Там находились любовные «присушки», заговоры «об отваде печали», «о излечении от зубной болезни» и другие²⁷. В яранском сборнике тоже могли быть заговоры не только любовные.

Е. Б. Смилянская, разобравшая множество дел о «духовных преступлениях», отмечала: «На основании изучения материалов следственных дел создаётся впечатление, что и доносители, и хранители заговоров так или иначе осознавали греховность и запретность магии. Заговорные тетрадки давали для переписывания обычно скрытно из опасения светского наказания»²⁸. Обвинения в колдовстве сплошь и рядом начинались даже не по причине проявившейся некоей «порчи», а просто по факту обнаружения заговорного текста²⁹. Для тех же, кто прибегал к магическим, заговорным средствам, важным бывало различение магии «белой» и «чёрной». При этом любовная магия, несомненно, понималась как «чёрная», запретная, которая по степени воздействия и восприятия близка к вредоносной³⁰. Тем опаснее в глазах яранских чиновников, начавших раскручивать это дело, выглядела найденная тетрадка.

Реально ли колдовство?

Лев Кошкин стал арестантом или, как тогда говорили, «колодником». А от свидетеля по делу Василия Попова потребовали, чтоб он покуда не удалялся за пределы города Вятки³¹.

15 марта 1782 года в Вятском совестном суде дело было рассмотрено по существу. В постановлении судьи опять-таки уточнили, что, строго говоря, это не печатная книга, а рукописная тетрадь: «И разсматривая ту вздорную тетратку, а не книжку…»³²

В итоге решено было отпустить восвояси без наказания обоих – Кошкина и Попова. С них взяли подписку «о неимении впредь таковых сумазбродных и суеверных пустых сочинений, а буде впредь найдутся какие-либо дурные сочинении, то [эти двое] неминуемо подвергнутся неизбежного поступления по законам». Саму же тетрадку приобщили к материалам дела: «…А ту безделную глупого и невежественного слога тетратку за печатью оставить при деле»³³.

Ещё одна характеристика заговорных текстов из этой тетради дана при оформлении документов спустя три дня после рассмотрения дела. Тогда было отмечено, что «слушано и подписано определение о вздорной и пустословной тетратке»³⁴.

Совестный суд направил в Яранск предупреждение и указание, чтобы тамошние чиновники были в подобных случаях осторожнее и не заводили впредь этаких дел³⁵. Ведь такое вообще не подпадает под те, определённые законом деяния, которые подлежат наказанию. А здесь – глупость, невежество, вздор, пустословие… Только и всего!

Мягкость вынесенного решения была характерна для совестных судов в эпоху просвещённой монархии. Удивительно, насколько быстро произошёл поворот от свирепого преследования колдовства ещё в середине XVIII века к уяснению того, что никакого колдовства вообще не существует – это лишь обман и невежество. Даже в такой отдалённой провинции, какой было Вятское наместничество, совестные судьи (дворяне, мещане и крестьяне) мигом приняли к руководству просветительскую идеологию! И указывали не вполне перестроившимся коллегам на местах (в уездных учреждениях), что те отстают – недопонимают круто изменившуюся «генеральную линию».

Трудно сказать, насколько осознанно люди, заседавшие в судах, воспринимали этакую перестроечную загогулину. Мы располагаем многочисленными сведениями, что так называемое народное православие – с его обрядоверием, бытовой магией и предрассудками – сполна разделялось высшим слоем российского общества в XVIII и первой половине XIX века. Так что едва ли все судьи и чиновники екатерининского времени были искренне убеждены в том, что от напущенной колдовством порчи нет никакого реального вреда. Но если и так, то они держали своё мнение при себе. В конце концов, насаждавшаяся в те годы в России просветительская идеология требовала от нижестоящих прежде всего не веры в неё, а исполнения. Это была своего рода поведенческая установка, приспосабливающая человека к навязанным ему сверху правилам игры. В условиях самодержавия указанные правила нужно было принять сразу. И суровость, с которой преследовали народную магию в предыдущие десятилетия, тут же стала клеймиться как отсталость, дикость и глупость. Просто потому, что императрица изволила решительно объявить своим подданным: никакого колдовства не бывает!

Кровавый зуб

Вот ещё один случай того же времени, разобранный тем же Вятским совестным судом.

В 1782 году секунд-майор Степан Филиппов, служивший судебным заседателем Вятского верхнего земского суда (крупная фигура, да и сам судейский), пожаловался на свою крепостную, дворовую жёнку Пелагею (или, как в документах, Палагию). Она подала в кушанье человеческий коренной зуб – причём, как показалось Филиппову, со следами крови. А в приготовленной ею припарке, которую он прикладывал к опухоли на животе, обнаружилась нижняя часть клюва неведомо какой дикой птицы. Ещё она постоянно добавляла в еду барину и его жене заговорённую соль.

Поблуждав по инстанциям, дело попало, наконец, в совестный суд (как там сказано, это же – «род колдовства»). При расспросе в суде Филиппов уверял, что Пелагея сама ему признавалась: зуб – чтобы его умертвить, клюв – чтобы у него было «колотьё», а соль – чтоб не получать от него битья. Правда, улики суду представлены не были: зуб сразу выкинули на улицу, а клюв он тогда велел сжечь.

Пелагея же ни в чём не сознавалась: если же она что-то такое Филиппову и говорила, то разве что будучи в беспамятстве во время сильной порки, которую тот ей задал. Отношения барина с крепостной вообще были сложными. Пелагея твердила, что Филиппов её бил, намеревался склонить к греху с ним; она от него не раз уже убегала (власти её ловили, секли, возвращали); он выдал её замуж за парня, о котором заявлял, будто тот – вольный, но после оказалось, что муж – тоже крепостной Филиппова. Сам Филиппов уверял судей, что Пелагея ему теперь вовсе не нужна и пусть живёт, где хочет.

Вот что важно: «совестные» искусно подвели своего коллегу-истца к признанию, что никакого реального ущерба от возможных действий Пелагеи никому не приключилось; что он не должен верить в «бабьи шёпоты»; что императрица полагает всяческое колдовство обманом. Так и записано в протоколе! В итоге иск дворянина против его крепостной по обвинению в колдовстве, смертоносной порче и прочих страшных злоумышлениях оставили без удовлетворения³⁶.

Получила ли Пелагея вольную? Так это не от совестного суда зависело. Хорошо уже то, что судьи напомнили Филиппову: он мог бы, по совести, озаботиться пропитанием своей крепостной, пока она, до решения дела, прозябала в остроге, да ещё с младенцем на руках. Но рабов на волю отпускать – такого права императрица судьям не давала.

Фотографии Сергея Лобовикова. Начало XX века

Глава 2
Дело о пропавшей жёнке

В ожидании парома. «Осталась она в потерянии». «Сего малолетка освободить безо всего». Как в воду!

Осенью 1787 года близ города Вятки, на переправе через реку Вятку у Дымковской слободы случилась загадочная история. Началась она комично, да обернулась душегубством.

В ожидании парома

Немолодая крестьянка Авдотья Зыкова поехала за тридцать вёрст – из Вятки в уездный город Слободской за покупками. Остановилась там в доме своей замужней дочери. На обратном пути, когда Авдотья, напившись допьяна ещё в Слободском, спала на берегу в ожидании парома на тот берег, она таинственно пропала. Поиски ни к чему не привели. Главным свидетелем стал подросток Михаил Макаров, которого его отец, извозчик, послал доставить Авдотью на телеге туда и обратно. Транспортными услугами этого семейства она пользовалась уже не в первый раз. Подозреваемым оказался один из бывших при паромной переправе мужиков – Леонтий Окулов. И хотя не все обстоятельства удалось раскрыть, Окулова, в конце концов, осудили.

Эта история сохранилась в Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) среди прочих случаев, которые рассматривал Вятский совестный суд. Дело о пропавшей жёнке оказалось там из-за того, что по нему проходил малолетний возчик Михаил Макаров. Так что случившееся отразилось в журнале Вятского совестного суда несколько однобоко: судей не особенно интересовали всяческие подробности, ход следствия, да и улики, которые могли бы показывать на обвиняемого Леонтия Окулова. «Совестные» заседатели, как им и было предписано, решали судьбу подростка-возчика – не более, но и не менее. Хотя делопроизводство XVIII века было устроено так, что в каждой следующей официальной бумаге отражались бумаги предыдущие (причём обычно – дословно). И суть дела видна из этого протокола. Приведу его здесь целиком³⁷.

«осталась она в потерянии»

«1787-го года декабря 3 дня по Указу Ея Императорского Величества вятского наместничества совесный суд слушал дело, наченавшееся по уведомлению вятской нижней расправы от 1-го числа сего м[еся]ца декабря под № 164-м, наченавшееся же в той расправе, по сообщению вятской управы благочиния. А во уведомлении написано, что в производимом во оной деле оказалось³⁸.

Минувшего октября 30-го дня живущая здесь в городе Вятке, Котельнитской округи Гостевской волости деревни Черемиской крестьянина Меркулия³⁹ Зыкова жена Авдотья, Логинова дочь, наняла живущего ж в городе Вятке, Слободской округи Медянской волости крестьянина Филипа Макарова, ценою за сорок копеек, чтоб свозил ево сын, одиннадцатилетней Михайло Макаров же на ево одной лошади, в телеге, ее Авдотью Логинову для покупки мелочного товару отсель в город Слободской. Почему оная женка, доехав с тем малолетным ямщиком того ж 30-го октября, и по приезде переначевала в Слободском с тем малолетным ямщиком Макаровым. Где купила товару чюлков и рукавиц шерстяных, да кожаных черезов⁴⁰ и протчих мелочных вещей не более рублей на шесть. Потом возвратились с ямщиком же оным из Слободского и приехали к состоящему против города Вятки перевозу 31-го числа октября в 10-м часу пополудни, в небытность у пристани перевозной на песку перевощиков и порома. Будучи в Слободском, напившись оная женка у дочери своей, живущей в том городе крестьянской женки Матрены Давыдовой вина допьяна, и с самого отъезду из Слободского спала она, как дорогою, так и по приезде сюда к перевозу, не разбуживалась. Кою спящую в телеге на перевозе оном точно видял⁴¹один перевощик того перевозу, крестьянин Калина Зырянов. По приезде ж со здешней из города стороны, к пристани на песок, с поромом для перевозу того ямшика⁴² Макарова с женкою, спящею в телеге, перевощики крестьяне Орловской округи Леонтей Окулов и Вятской округи ж Антон Пересторонин да здешней мещанин Гаврило Селезнев поставили оной пором у подъезду, а сами ушли в шалаш близ той пристани, стоящей на песку⁴³, к огню грется. И тогда, по приезде, действительно, те трое перевощики у ямщика Макарова телегу с запряженною лошадью видели, а женка имелась ли в телеге, того не знали. В тот же их приезд и во время бытности в шалаше, из них Окулов созвал от объявленной женки малолетнаго ямщика Макарова в шалаш, почему Макаров с [г]лупости⁴⁴ ево в тот шалаш грется к огню ушел, оставя лошадь и женку спящую в телеге у пристани. Где в том шалаше сидели с ним Макаровым у огня перевощики Селезенев и Пересторонин, дожидались приезду еще разных людей к общему перевезению с тою женкою из за реки на здешную сторону. А Окулов, по приезде от телеги Макарова в шалаш⁴⁵, из оного вышел и был неведомо где с полчаса. Напоследок, возвратясь в шалаш, звал Селезнева и Пересторонина к перевозу сказанной женки с малолетным ямщиком на пором. Кои, выдя из шалаша, пришедши на пором, выливали из оного воду, а Окулов, стоявши на берегу, объявил им Селезневу и Пересторонину, что лошади с телегою и женки у пристани нет, куда ж утерялись? якоб⁴⁶ не ведает. После чего вскоре лошадь та была найдена ходящая в запряженных одних передних колесах на берегу, а телега усмотрена ниже той пристани, напримик в саженях шестидесяти, стоящая в воде по ступицы⁴⁷. В телеге ж оной бывшей⁴⁸ товар оказался в целости, а женки оной Авдотьи и при ней девяти рублей денег серебряных не найдено. А по оному и осталась она в потерянии ее безвестно. Но в погублении ее перевощики не признались, однако ж из сих перевощиков крестьянин Окулов довольно подал на себя в неизвестно пропавшей женке Логиновой сомнение тем еще, что при отыскивании упоминаемой женщины, как уже оная была не найдена, тогда реченной Окулов учинил от обыщиков побег, которой и навел на себя существителные подозрении⁴⁹. А потому в потерянии оной женки Авдотьи по разным обстоятельствам, явствуемым в деле силою законов, тот преступник Окулов в расправе осужден, чего ради с положением об нем Окулове мнения отослано дело на ревизию в Вятскую верхнюю расправу⁵⁰. А малолетнаго ямщика Макарова в неосторожности ево при воске им означенной женки Логиновой, коя неизвестна оказалась из телеги пропадшею, как тот Макаров должен был по приезде к пристани за лошадью своей иметь присмотр, а когда и женка та имелась спящею, то и к охранению оной должен же был он Макаров из шалаша выходить частовременно, чего им не учинено единственно с глупости. Но как уже тот Макаров несовершенного возраста и малолетен, почему в силу высочайшаго учреждения XXVI-й главы 399-й статьи⁵¹ оной Макаров в ево деянии и прислан в совестный суд при уведомлении. Который того ж числа со учиненной резолюции в пополнении со увещеванием⁵² спрашиван и показал»⁵³.

«Сего малолетка освободить безо всего»

«Подлинно он не знает, каким случаем телега, на которой он привез к перевозу здешнему пополудни в 10-м часу живущую в городе Вятке Котельнитской округи Гостевской волости деревни Черемиской крестьянина Меркурия Зыкова жену Авдотью, Логинову дочь (коя лежала в телеге пьяная, напившись еще в Слободском), очютилась от берегу сажень с десять в воде без перетков⁵⁴; а лошадь с передками очютилась близ перевозу ходячая, потому что он кликнут был по приезде перевощиком Орловской округи Леонтием Окуловым в шалаш для обогрения и был в оном. И той женщины каким же случаем не оказалось, кроме товару купленова, он не знает же.

А из шалаша уходил только перевощик один, вышеписанной Леонтий Окулов. А что от телеги в шалаш отошел, то от глупости своей и по зву перевощика для обогрения, до тих⁵⁵ пор, пока перевощики перевозить их стали б. И он, сидя в шалаше, как выше показано, ничего не видал и открыть произшедшего случая совсем не знает.

А высочайшего учреждения главы XXVI в статье 397 напечатано: “Совестный суд вообще судит так, как и все прочие суды по законам, но как совестный суд установляется быть преградою частной и личной безопасности, и для того правила совестного суда во всех случаях должны быть: 1-е человеколюбие вообще; 2-е почтение к особе ближнего, яко человеку; 3-е отвращение от угнетения или притеснения человечества; и для того совестный суд никогда судьбы ни чьей да не отяготит, но вверяется оному совестный разбор и осторожное и милосердое окончание дел ему порученных, в чем пред Богом и пред Нашим Императорским Величеством подлежит во всякое время ответу и отчету”⁵⁶.

ПРИКАЗАЛИ. Как из обстоятельства и показания, учиненного со увещеванием в суде совестном, сказаннаго малолетка Макарова означают: поступок ево, учиненной отойдением при перевозе в здешнем по ту сторону реки Вятки в шалаш перевощичей от телеги и везущей им женщины по найму (коя из телеги безвестно пропала), по единственному отозванию перевощика Окулова, для обогрения при огне в шалаш, произведен от глупости по малолетству еще ево сущему и имению только одиннадцати лет. И не найденной, чтоб оной произшел чрез подкупление со стороны перевощиков и предательство и пропадению неизвестно из телеги женщины, кою он и прежде неоднократно в Слободской важивал по найму отцом ево крестьянином Макаровым. Да и судом совестным не замечается, чтоб крылось какое злоумышление со стороны сего малолетка, кроме отлучки от телеги с лошадью, по глупости и отзыву, как выше упомянуто, в шалаш.

Дело ж в нижней расправе, хотя и с неясностию, но открылось, по сущему касательству и сумнительству до перевощика Окулова, которой и осужден по законам, и дело представлено к расмотрению и на ревизию в верхную расправу. Но сего малолетка, вменяя ему за отлучение от телеги от глупости сострадание бытием по стражею в нижней расправе, теперь, вследствие правил совестного суда, изображенных в высочайшем учреждении главы XXVI статьи 397-й, и матернего милосердия, освободить безо всего. И как ево родной отец, сказанной крестьянин Макаров же, находится здесь в городе для извозу, то призвать ево в суд и отдать ему на руки с роспискою, с подтверждением, чтоб он впредь одного сына своего по малолетству в ызвозе без себя или других надежных и доброго поведения людей не употреблял. А затем сие положение суда при отце оному малолетку прочесть при открытых дверях. И сие дело по суду совестному числить решенным и внесть в реэстр».

Как в водУ!

Эта история интересна не только детективным сюжетом. В ней просвечивают ценные для нас чёрточки обыденной жизни XVIII столетия.

Основные действующие лица – крестьяне, приписанные к сельским местностям, но жившие и работавшие в городе.

Авдотья Зыкова отправилась из Вятки в Слободской не в первый раз. Да, там жило семейство её взрослой дочери, так что Авдотья заодно погостила у неё (и угостилась!). И всё же главная цель поездки – прикупить кое-что в Слободском. Шерстяные чулки, шерстяные рукавицы, кожаные черезы и прочий мелочный товар – вещи вроде бы вполне обыкновенные, которые можно было бы и в Вятке раздобыть. Но Авдотья предпочитала делать закупки не в Вятке.

Известно, что Слободской во второй половине XVIII века был значительным торгово-ремесленным центром, превосходя даже ближайшую к нему Вятку (Хлынов). Спустя несколько десятилетий всё изменилось, и Слободской уступил первенство губернскому центру. Как следует из писем уроженца Слободского, ученика Вятской духовной семинарии Фёдора Пинегина, в 1835–1837 годах он в Вятке регулярно заказывал для своих домашних обувь и одежду, покупал медикаменты для бабушки, клетку и корм для канареек, да и многое другое, включая даже кровать, сработанную вятскими мастерами. И отправлял всё это в Слободской⁵⁷.

Наклюкалась же Авдотья знатно! От Слободского до дымковского перевоза возле города Вятки по осенней дороге, на телеге, запряжённой одной лошадью, с малолетним возчиком, даже по накатанной дороге и даже в ясный день нужно ехать много часов. Добрались они в десятом часу вечера. И всё это время Авдотья спала – и на пути домой, и тогда уже, когда телега стояла на берегу в ожидании переправы. Даже вечерняя промозглость поздней осени (по новому стилю это уже ноябрь) не протрезвила несчастную.

Куда подевалась Авдотья – сие осталось тайною. Как говаривал Женя Лукашин, надо меньше пить!

Надгробие 1767 года, вмонтированное во внешнюю сторону стены Царёво-Константиновской Знаменской церкви в Вятке (Кирове)

Фотография автора

Глава 3
Любовный напиток с чемерицей

Опой травы. Версия жёнки Мавры. Версия девки Акулины. Версия следствия и суда. Нерадивые прихожанки. Травушка-отравушка. Чемер и чихотка. Чемерица на Вятке и в окрестных землях. Коварство и любовь? Любовный приворот?

В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО), в фонде Вятской губернской палаты суда и расправы, хранится дело 1799 года, тогда же озаглавленное: «Дело по доношению Нолинского уездного суда, о крестьянской женке Мавре Осиповой дочере Гущиной, в поении мужа своего травою»⁵⁸.

Опой травы

Нолинск (или, как в архивных документах, Ноли) – уездный городок Вятской губернии, а ныне – районный центр Кировской области. В тех краях жила эта «жёнка» и её близкие. Дело сначала разбиралось в инстанциях Нолинска, а затем поступило наверх, в Вятку.

Обвинялась не одна только Мавра Осиповна Гущина. Вместе с нею привлекли к ответственности крестьянскую девку Акулину (иначе: Акилину) Мартыновну Машарову, которая, согласно показаниям Гущиной, дала той смертоносную траву. К счастью, муж Мавры Варлам Герасимович Гущин выжил: спустя месяц он «находится жив и ходит» (л. 6 об.). Потому судили их не за убийство.

Я стану здесь цитировать отрывки из присланной в Вятку «выписки, учиненной в Нолинском уездном суде», где вкратце излагается суть дела.

Началось всё 15 марта 1799 года, когда крестьянин Герасим Гущин, отец Варлама, доставил в мирской двор сноху свою Мавру. Герасим утверждал, что она дала своему мужу Варламу выпить пива, куда была подмешана какая-то трава, от чего тот «находится при своем доме в тягчайшей болезни и к выздоровлению не благонадежен» (л. 2).

Через три дня лекарь и мирские люди освидетельствовали Варлама: «…Оной Варлам имеет колотье в животе, сопряженное с лихорадкою. Но сомнително, де, чтобы оное могло произойтить от опою неведомо какой травы, потому что оной травы налицо не оказалось. И по сему, де, и судить заочно о ней не можно, столь ли оная была ядовита, чтобы возмогла действием своим приключать вышеозначенные болезненные припадки» (л. 2 об.).

На следующий день после осмотра больного допросили саму Мавру.

Версия жёнки Мавры

«А 19 марта Нолинской округи ясашной Стретенской волости починка По речке Сосновке ясашного крестьянина Варлама Гущина жена Мавра Осипова в отраве ею означенного мужа своего в Нолинском земском суде допрашивана и показала.

Маврой ее зовут, родная дочь крестьянина Ботылинской волости деревни Голиков Осипа Прилукова. От роду ей 20 лет. На исповеди и у святого причастия от роду своего ни разу не бывала. В замужество вышла она за реченного Варлама доброволно, сего 799 года прошедшим мясоястием, на Сплошной неделе в пяток, чему минуло толко недель с пять. Мужа ж своего напоила она в пиве на 15 число месяца марта ночью травою, не с намерением, чтоб ево тою травою умертвить, но сие учинила по глупости своей таким образом. Хотя во первых после свадьбы с тем своим мужем она жила согласно и ласково до первой недели Великого поста и он ей ни на словах, ни делом никаких обид и притиснениев не чинивал, равно до сего времяни и домашние не делали ж. А на той первой неделе муж ее подрал за уши, сказав, что сие он ей чинит за то, что с ним она мало говорит. Из чего и взяла она сомнение, что он ее не очень любит. И для того в бытность ее в городе Нолях в первое поста воскресение, на базаре, сошедшись с прежнею своею подрушкою, крестьянина Мартына Машарова дочерию, девкою Акулиной на улице наедине, и между разговоров ей сказала, что муж с нею живет не очень ласково. Которая, де, ей на то отвечала, что у нее есть такая трава, когда оную дать в чем-нибудь напитца, то любить ее муж будет. И обещала оную ей дать, сказывая, что оная называется чемерицею, которую она Окулина ей в бытность на второй неделе Великого поста, но которого дня, не упомнит, у своего отца родного в гостях, в вышеупоминаемой деревне Голиках, на улице, завернутую в тряпке, наедине и дала. После чего с нею разошлись. И потом вскоре воротилась она Мавра в дом мужа. И, ночевав толко со оным одну ночь, при наступлении другой, в сумерки, когда уже затемнело и огня еще не было, попросил ее муж пить, то она, пошедши за пивом и при налитии онаго в ковш, высыпала ту траву всю, ибо оной было весма мало и то истертая в мелкой порошок, похожей по цвету на табак, но сзелена. И более у нее травы той нисколко не осталось. Коего пива по выпитии муж ее часа чрез два зделался внутренностию болен, а прежде того был здоров и толко что тем вечером приехал из лесу с лучиною. А поутру, узнав свекор ее от мужа, что он крайне зделался болен, по сказанию ево, будто бы от выпития пива, при питии коего чувствовал он, что был в нем какой-то сор, то и объявил в мирском дворе. А потом, по прошению своего свекра, села Стретенского священник Мокей Лошкин мужа ее исповедал и приобщил святых тайн. Напредь сего убивств, воровства и других преступлениев никаких она не чинивала и под судом ни за что не бывала» (л. 2 об. – 4).

Позднее Мавра дополнила свои показания: оказывается, муж её «по недопитию пива отдал оное выпить брату своему, которого также вырвало и которой теперь жив и здоров» (л. 6 об.). Доза отравы, таким образом, пришлась на стороннего человека. А муж Мавры мог бы получить из рук жёнушки той гадости и побольше, но обошлось – «жив и ходит».

В тот же день в Нолинске допросили подружку Мавры Акулину.

Версия девки Акулины

«А оговорная оною женкою Маврою девка Акулина в земском суде допросом изъяснила.

Акулиной ее зовут, крестьянина деревни Голиков Мартына Машарова дочь, девка. От роду ей 18 лет, на исповеди и у святого причастия у духовного своего отца Петра Сушкова ни разу с роду своего не бывала. Что она сего года в марте месяце на второй неделе Великого поста и никогда крестьянской женке Мавре Осиповой, по муже Гущиной, в своем селении и нигде никакой травы для отравы или опою мужа ее Варлама, чтоб ее впредь любил, не давала. И будучи в первое воскресение Великого поста в городе Нолях на базаре, о даче таковой травы ей Мавре обещания не толко не делала, но с нею нигде тогда не схаживались и не видались. Да и в своей деревне с ней Маврой в бытность ее у отца в гостях нигде не видалась же. Да и в девках будучи, оная Мавра с ней короткого знакомства не имела, ибо живут друг от друга в неблиском разстоянии, чрез целое почти селение по концам» (л. 4–4 об.).

Поскольку Акулина ни в чём не сознавалась, то ей в тот же день устроили очную ставку с Маврой. Акулина и там запиралась. Она, дескать, Мавру вообще не знает.

Похоже, Мавра очень старалась доказать знакомство с Акулиной и подкрепить свою версию. На очной ставке она припомнила, что один мужик проходил мимо них, когда они встретились на деревенской улице и Мавра получала от Акулины траву. Факт их знакомства могла бы подтвердить ещё двоюродная сестра Акулины, которая, мол, видела, как они вместе стирали бельё (л. 4 об.).

Сосед Акулины Семён Марков заявил: действительно, во время Великого поста, когда Мавра гостила у отца своего Осипа, вёл он как-то раз по улице лошадь и заметил стоящих поодаль Мавру с Акулиной. «…Но что они говорили или делали, не всмотрелся, кроме того, что Акилина имела с собою водоносные ведра лужении. Осиповой снаружи никаких вещей не приметил, изключая имеющейся на ней одежды» (л. 5). А двоюродная сестра Акулины Катерина Мосеева (Моисеева) не засвидетельствовала знакомства Акулины с Маврой: ну не видала она, как те вместе бельё мыли, не бывала при том мытье и вообще не ведает, сходились ли они для разговора (л. 5–5 об.).

Версия следствия и суда

Итак, и Акулина, и её родственница Катерина Мосеева всё отрицали. Тогда провели «повальный обыск», то есть опрос всех, кто хоть что-либо знал об обвиняемых. Обратились к крестьянам тех деревень, где жительствовали Мавра и Акулина.

Соседи отвечали: «…Крестьянская женка Мавра Осипова дочь поведения замечена добраго и напредь сего в штрафах и подозрениях и наказаниях не бывала». В замужество взята «ныняшнего году прошедшим мясоедом на Сплошной неделе». А те, кто знавал Мавру девкой, когда она жила в одной деревне с Акулиной, про них обеих поведали кое-что любопытное: «…Но по слыху и по подозрителным обращениям замечены они в блудодействе с разными людми, но за то по невыимке и по необъявлению ни от кого суждены нигде не были и доказать совершенно в том по неимению явных улик не могут, кроме слуху…» (л. 5 об. – 6).

Дело было заведено в марте в Нолинском нижнем земском суде. Затем в апреле его рассмотрели в Нолинском уездном суде. Отравительнице жёнке Мавре прописали плети. Вина же девки Акулины не была доказана (л. 13 об. – 14).

Решение о необходимости покарать Мавру пояснялось так: только с её слов известно, что это была чемерица. Хотя муж остался жив, «но от таковаго ее суеверия естьли б вместо чемерицы дал ей кто-нибудь какое-либо другое едовитое вещество, то б она, как видно, по глупости своей, конечно, и оное мужу своему для привлечения изъясненной себе любви выпить или съесть дала, а через оное, не зная действия вещества того, зделалась причиною смерти ево» (л. 13 об.).

Чуть позже, в мае, решение Нолинского уездного суда подтвердили и в Вятке. Да, Мавру было «велено наказать плетми и отдать в жительство» (л. 19). Акулина ни в чём не созналась, даже в знакомстве с Маврой. Потому «по непризнанию ея и по недоказателству» повелели передать её на поруки (л. 1).

Нерадивые прихожанки

Обе обвиняемые утверждали, что ни разу в жизни не бывали на исповеди и у причастия.

Между тем в свои 18 и 20 лет они уже неоднократно должны были бы исповедоваться и уж тем более – причащаться. Люди ходили к исповеди и причастию хотя бы раз в год, перед Пасхой. Государство строго требовало этого от своих подданных православного вероисповедания.

В указах Петра I и Анны Иоанновны, подтверждённых указом Екатерины II от 30 сентября 1765 года, говорилось о необходимости «исповедываться и Святых Таин приобщаться по всягодно»⁵⁹. И позднее, в указе Павла I от 18 января 1801 года «О наказывании людей Грекороссийского вероисповедания за уклонение от исповеди и Святого причастия, вместо денежного штрафа, церковным покаянием» содержалось требование, «чтоб всяк хотя единожды в год непременно сего исполнял…»⁶⁰. Внимание властей к этому вопросу объяснялось не только желанием узнавать о тайных помыслах (начиная с Петровского времени, священники должны были доносить о противозаконных деяниях, которые открывались на исповеди). На протяжении первой половины и середины XVIII века шла ожесточённая борьба государства с расколом, и если кто-нибудь не желал приходить на исповедь и к причастию, то такой мог оказаться явным или тайным раскольником. А приверженцев старой веры не считали возможным привлекать в качестве свидетелей в судебных тяжбах. Соответственно, 17 декабря 1745 года было принято постановление Сената «О праве подсудимых отводить свидетелей, не бывших три года у исповеди и Святого причастия»⁶¹. Кроме того, исповедь и причастие (наряду с ношением креста и посещением церкви) в обыденном сознании той эпохи означали, что человек не замешан в колдовстве⁶².

Первое причастие происходит уже при крещении младенца. И Мавра, и Акулина, разумеется, получили должное причащение в младенчестве. Когда они признавались, будто «от роду своего ни разу» у причастия и исповеди не бывали, то имели в виду – в сознательном возрасте. Церковь определяла семилетний возраст как рубеж, когда наступает ответственность человека за свои поступки. После можно было не только причащать, но также исповедовать. Государственная власть, дисциплинируя подданных в их отношении к исповеди и причастию, указывала, что это должны делать все люди «от седьми и до самых престарелых лет»⁶³. 22 декабря 1785 года был подписан указ Екатерины II «О дозволении малолетным, коим минуло 14 лет, просить Попечителей, по прошествии же от роду 17 лет вступить самим в управление имения, но прежде 21 года не продавать и не закладывать оное без согласия Попечителей». Там говорилось определённо: «Малолетному по прошествии от роду 17 лет вступать в совершеннолетство», причём это касалось людей обоего пола⁶⁴. Так что и 14-летие тоже было важной вехой юридически определяемого взросления. Указ этот касался дворянских детей, но, по логике тогдашнего законодательства, его формулировки можно было применять и к иным ситуациям. Из него следует, что, имея от роду 18 или 20 лет, человек вполне мог отвечать за себя и уж к исповеди и причастию обязан был являться⁶⁵.

В то время действовали губернские совестные суды. Они служили в качестве специальных учреждений, в частности, для процессов над малолетними обвиняемыми. В 1787 году Вятский совестный суд разбирал дело о крепостном парнишке из Уржума, который бежал из-за побоев. Когда выяснилось, что ему не 16, а 18 лет, то дело передали в другую инстанцию – Вятский уголовный суд⁶⁶. Похоже, что именно 17-летие было расценено как рубеж, после которого прекращается подсудность совестному суду.

Ещё два дела из практики Вятского совестного суда за тот же 1787 год показывают отношение к возрасту совершеннолетия, а заодно к посещению исповеди и причастия. «Крестьянский сын» знал о том, где скрывались беглые рекруты, но властям не донёс. Этот случай рассматривался в совестном суде, поскольку «от роду ему пятнатцатой год». Меж тем мальчик «на исповеди и причастия святых таин бывал»⁶⁷. Другой малолетний вместе с двумя товарищами напал на прохожего, избил его и отнял имущество. Был ему «шестнадцатой год», «а на исповеди и причастия святых таин бывал»⁶⁸. Оба моложе 17 лет, и оба исповедоваться и причащаться ходили.

Позднее, 29 ноября 1818 года и Сенат подтвердил, что «малолетство» продолжается вплоть до 17 лет (а не до 15, как решили было смоленские чиновники, проконсультировавшись с местной консисторией). Соответственно, и подсудность совестному суду простиралась до такого возраста⁶⁹.

Насколько строго следили за тем, регулярно ли народ исповедуется и причащается, видно по некоторым архивным делам. В 1783 году епископ Вятский и Великопермский Лаврентий разослал по уездным духовным правлениям распоряжение, требуя подготовить и прислать реестры о тех, кто не ходил к исповеди и причастию во время прошлогоднего Великого поста. На них нужно было наложить взыскание⁷⁰. В 1787 году Вятский совестный суд рассматривал дело о посещении исповеди и причастия. Оказалось, что два человека у исповеди бывают, а к причастию не ходят⁷¹.

В 1793 году Вятский совестный суд разбирал слова и поступки дворцового крестьянина Михайлы Балобанова и его жены Авдотьи. Эти пожилые люди, дескать, знали «волшебную науку», произносили «похвальные слова к порчению людей», а баба к тому же летала сорокой. Было установлено, что она и на исповедь является, и к причастию. Но он «у исповеди бывает каждогодно, а святых тайн не приобщался»⁷².

Спустя четверть века после истории с чемерицей, в 1825 году было заведено «дело по отношению Вятской духовной консистории о небывших у исповеди и причастия прихожанах и о наложении на них церковного наказания». Епископ, ссылаясь на указ 1801 года, конкретизировал вразумление церковное таким людям: кто не бывал у исповеди и причастия один год – тому по воскресеньям и праздничным дням бить в церкви сто земных поклонов, кто два года – тому двести, кто три – триста и т. д. Проделывать это нерадивые должны были «под смотрением духовных их отцов и полиции». Покуда не отбудут наказания, их нельзя никуда отпускать из жительства. И затем надлежало взять у них подписку, что они больше так поступать не станут⁷³.

Среди тех законов, по которым намеревались судить Мавру и Акулину, разыскали упомянутый выше указ 1765 года, который предусматривал: если какие-либо люди не бывали на исповеди и у святого причастия сверх трёхлетнего времени, «а в расколе не окажутся», то их следует подвергнуть публичному церковному покаянию молитвою и постом. Следователи специально выясняли, не состоят ли Мавра и Акулина в расколе (л. 7 об., 14, 19).

Подозреваемые были не из «иноверцев» и не из старообрядцев. И они вовсе не ходили к «духовному своему отцу»! Мелкоячеистая сеть, которой «регулярное государство» Екатерины II пыталось опутать российское общество, оказалась вполне проницаемой. В итоге крестьянкам было назначено «исправление духовное»: обеих поместили под церковный надзор.

Травушка-отравушка

Чемерица, которую Мавра подала в пиве муженьку, – это многолетние травянистые растения, которые широко распространены в России. Чаще встречается чемерица Лобеля или иначе чемерица обыкновенная – Veratrum lobelianum Bernh. И эта чемерица, и близкородственные ей растения предпочитают влажные места. Судя по всему, таким словом народ обозначал много разнообразных трав, даже не слишком сходных с ботанической точки зрения⁷⁴.

Чемерицы, относящиеся к семейству мелантиевых (Melanthiaceae), весьма ядовиты, и это отмечается во всех справочниках. Вот как сказано о чемерице Лобеля в книге о применяемых человеком дикоросах Русского Севера: «Растение очень ядовито, два грамма свежих корней составляют смертельную дозу для лошади». А стебель, в заваренном и подслащённом виде, вызывает «повальную гибель мух»⁷⁵. Соответственно, в наше время рекомендуется употреблять это растение разве что для наружного применения: «Чемерицу Лобеля используют только наружно – в виде спиртовой настойки как болеутоляющее средство при невралгии, артритах и ревматизме»⁷⁶. Иногда, как и в прошлом, ею пытаются лечить кожные болезни, вроде чесотки. Из-за своей ядовитости она способна выводить паразитов. Указывается, что для животных она может служить рвотным. Все манипуляции при заготовке и обработке чемерицы требуют большой осторожности, потому что даже вдыхание этой травы, измельчённой в порошок, вызывает раздражение дыхательных путей, глаз и слизистой оболочки: «Ничтожное количество пыли чемеричного корня вызывает сильнейшее чихание и слезотечение». От вдыхания такого порошка может происходить и кровотечение из носа⁷⁷. А из семян сабадиллы – также из семейства мелантиевых, растущей в Центральной и Южной Америке, немцы накануне Первой мировой войны изготовили слезоточивый и чихательный газ⁷⁸. При отравлении чемерицей у человека проявляются такие симптомы: выделение слюны и слёз, насморк, тошнота, рвота, понос, гипотония, брадикардия, головокружение, расстройство зрения, судороги – вплоть до смерти⁷⁹. Известен случай отравления целого семейства, когда сушёными листьями чемерицы «поперчили» суп. Описано также смертельное отравление спиртовой настойкой чемерицы⁸⁰.

Так что поданный с пивом порошок в самом деле был очень опасен.

Чемер и чихотка

Автор «Ботанического словаря» Н. И. Анненков писал, что название чемерица – «взятое от болезни “Чемер”»⁸¹. В. И. Даль помещал слово «чемерица» в словарную статью «Чемер». Значит, и он считал, что наименование травы происходит от существительного «чемер». Согласно Далю, таким словом называли макушку головы; чуб, вихор, хохол, а также определённые виды болезненных ощущений. Это могла быть болезнь конская или же «болезнь человечья, головная боль; боль в животе, иногда с поносом и рвотой; либо острая поясничная боль». Выражение «сорвать чемер» использовалось для обозначения лечения: «Кладут голову больного на полено, обвивают неск[олько] волос вкруг пальца и дёргают сильно разом, или прикусывают их у корня, чтобы хрустнуло». Если кто-либо хватал другого за волосы, тот мог отозваться репликой: «Аль тебя чемер сорвать позвали?» На Псковщине и в Тверской губернии словом «чемерá» называли «одуряющий табак из багуна»⁸². Хотя багун – это народное название вереска, но ясно, что и сама чемерица использовалась для приготовления зелья, которое можно было использовать вместо табака. В справочнике Л.А. Уткина отмечено, что русские сибиряки чемерицу Лобеля добавляли к табаку: «Траву распаривают, варят, затем высушенную в порошке присыпают к нюхательному табаку для чиханья»; «Траву варят и парят, затем высушивают и в виде порошка подсыпают к нюхательному табаку для крепости и для чиханья. <…> Трава горькая, как табак»⁸³. Недаром в народе её называли также «чихотной травой».

Сведения о таком применении чемерицы можно найти в русской литературе. В очерке «Еврей в России» (1883) Н. С. Лесков писал: «Отставной солдат… открывал самую мелкую, но ходовую фабрикацию табаку, т. е. крошил “дубексамокраще” и тёр в глиняном горшке нюхательный “пертюнец” или “прочухрай”, подмешивая к нему для веса – чистой золы, а для букета и для крепости – доброй русской чемерицы»⁸⁴. А в рассказике А. П. Чехова «Психопаты» (1885) один из героев восклицал: «…Эти, брат, французы себе на уме! Того только и ждут, чтоб Бисмарку фернапиксу задать да в табакерку его чемерицы насыпать!» (курсив мой. –  В.К.)⁸⁵. Лингвист И. Г. Добродомов, комментируя Чехова и ссылаясь на различные словари русского языка, приводил ещё несколько примеров из художественной литературы – авторства А.А. Бестужева-Марлинского, Н. В. Гоголя и малоизвестного В. Н. Никитина. По ним тоже видно, что чемерицу («чемерку») или, в просторечии, чихотку некогда употребляли подобно табаку⁸⁶.

Итак, чихотку, то есть чемерицу, нюхали, как табак. Изготовленный из неё порошок действительно производит чихание и слезотечение. Когда же нюхательный табак вышел из моды, то курить стали и заморское зелье – табак, и эту местную отраву.

Как и авторы XIX века, специалисты по этимологии тоже производят слово «чемерица» от «чемер». Чемер (яд) и чемерь (растение чемерица) известны в древнерусском языке с XII века. Однокоренные слова хорошо представлены во многих славянских языках, в балтийских и германских. Некоторые из них обозначают неприятный, горький вкус, а также яд. От того же корня происходят названия вредоносных персонажей народной мифологии⁸⁷. Филолог, специалист по народной культуре Н. И. Толстой, детально изучивший эту лексику, заметил, что чемер «может считаться особым мифологическим персонажем, лишённым определённого внешнего облика и ипостасей, отдельных атрибутов и локуса, т. е. излюбленного места пребывания и излюбленного времени действия, характерных занятий и привычек, функций и направленности действия, особых контактов с человеком, т. е. почти всех признаков, которые характерны для большинства мифологических персонажей… Единственным признаком чемера является имя или название и прикреплённость его к конкретному виду малых текстов – к проклятиям» (курсив автора. –  В.К.)⁸⁸.

Сходным образом понимают чемер тамбовские исследовательницы Е. Ю. Блинова и Д. Н. Лоскутова, изучившие местные материалы⁸⁹. Они обратили внимание на рассказ А. П. Чапыгина (1870–1937), уроженца Каргопольского уезда Олонецкой губернии, написанный им в 1918–1919 годах и названный «Чемер».

Речь там о крестьянском парне, которому заводское начальство предлагает хорошо оплачиваемую, но очень вредную работу: он дышит испарениями и быстро превращается в больного, злобного человека с помутившимся сознанием. Слово «чемер», кроме заглавия, встречается в рассказе лишь дважды и никак не поясняется. Заметив «голубой сладковатый дым», парень бормочет: «Чемер! Угарно, вишь, и страховито, ежели… Ништо…» В другой раз, понимая, что дым губителен, он решает на время покинуть мрачное помещение: «Пущай без меня изойдёт чемер!..»⁹⁰ Слово для обозначения отравы – привычное для автора и загадочное для литературоведов: ни в комментариях к рассказу, ни в приложенном к книге «словаре областных и устаревших слов» оно не объяснено.

В Мурашинском и Опаринском районах Кировской области собирателями отмечены слова «чомер» и «чомор» (обозначение чёрта и бранное слово), а также ругательство «чомерь тебя побери!»⁹¹. В Толковом словаре В. И. Даля можно найти термин «чёмор» («чорт, диавол, нечистый»), записанный в Чердынском уезде соседней с Вятским краем Пермской губернии. Даль предполагал, что пермский диалектизм «чёмор» связан с «чемером»⁹². Этими вятско-пермскими терминами подтверждается: причислять чемер к разряду мифологических персонажей вполне допустимо.

Фольклорист Г. С. Виноградов некогда записал в Иркутской губернии пояснение информантки, что такое чемёр (чемер, чимер): «Голова болит, кружитца, лихотит, пища нейдёт. Надо чемёр рвать», то есть с треском вырывать клочки волос на голове⁹³.

Описание растения «черемица» (так!) содержится в одном из древнерусских травников, который был опубликован А. В. Баловым⁹⁴. Это, конечно же, чемерица, в названии которой произошла перестановка согласных – такое явление отмечается также в народных её наименованиях, употреблявшихся у русских жителей Прикамья и Сибири⁹⁵.

Чемерица на вятке и в окрестных землях

В Вятском крае чемерица чаще встречается на востоке⁹⁶ и на севере⁹⁷.

В начале 1930-х годов в Нолинском районе (неподалёку от того места, где жили герои этой истории), по наблюдениям местного краеведа, собирали и продавали на базарах немало разных лекарственных трав. Однако в составленном тогда перечне чемерицы нет⁹⁸.

Из опубликованной в 1848 году статьи академика К.А. Мейера о флоре Вятского края (озаглавленной по-латыни и написанной по-немецки) явствует, что вятские крестьяне активно использовали несколько видов чемериц. Сушёный и истолчённый в порошок корень чемерицы Лобеля вдыхали при обмороках и головокружении. Вываренный в воде корень чемерицы белой прикладывали к коже против чесотки. Знали, что чемерица лесная действует опьяняющим образом и при этом вредна для скота⁹⁹.

Судя по сведениям, собранным в 1960-х годах студентами и преподавателями Кировского пединститута, чемерицу, в соответствии с особенностями говора, могли также называть «чемеричей». В Кайском районе это растение определяли как «сорняк наподобие осоки, трубочки как у кукурузы». В Халтуринском районе собирателям поясняли, что это высокая трава, длиной и полметра, и метр, очень ядовитая, которую прежде употребляли вместо табака: «Старики всё чемерицу брали на табак. Крепка она очень». А в Нолинском районе слово женского рода «чемеря» обозначало «картофельный суп, заправленный мукой»¹⁰⁰.

Итак, в Вятском крае чемерицу Лобеля (и другие растения, называвшиеся чемерицей) хорошо знали. Однако в недавно вышедшем большом своде «Флора Вятского края» отмечено, что чемерица Лобеля встречается «оч[ень] редко»¹⁰¹. Такое заявление весьма странно. Вот и в соседнем Прикамье, по свидетельству П. Н. Крылова, чемерица во второй половине XIX века принадлежала к наиболее употребительным травам. В деревнях она была известна почти каждому¹⁰².

Судя по уже опубликованным данным, в некоторых местах России (в том числе на Вятке, в Прикамье и в Нижегородчине) и Украины (на Черниговщине и Черкасщине) чемером также называли макушку головы, темя, вихор, чуб, хохол, косу¹⁰³. Эти сведения подкрепляются и уточняются данными из Картотеки словаря вятских говоров: иногда «чемер», а чаще «чемерь» – это «волосы выше лба и на макушке головы; чуб, чёлка; вихор; вообще: волосы»¹⁰⁴. Н. И. Толстой, который исследовал этот вопрос, сделал вывод: «Семантическая цепочка развития значений вплоть до вихра волос не вызывает особых сомнений. Её можно представить следующим образом: болезнь живота (от отравления и т. п.) – болезнь вообще – болезнь головы – место на голове, где лечится болезнь головы. Последний семантический шаг может пониматься как метонимический перенос значения»¹⁰⁵. Кажется, нужно принимать в расчёт и то, как чемерица Лобеля выглядит. Верхушка растения представляет собой длинную метёлку (с маленькими невзрачными цветками), притом что растение высокое – до полутора-двух метров: «Местами чемерица… так обильна и растёт настолько густо, что в предрассветном тумане кажется, будто стоит войско»¹⁰⁶. Вероятно, такая метёлка напоминала чуб на голове.

Академик И. И. Лепехин, проехавший весной и летом 1771 года от Тюмени до Архангельска, неоднократно отмечал на своём пути среди прочей растительности чемерицу. Она «по мокрым местам изобиловала» на северо-востоке Вятского края, между городами Каем и Слободским. Да и перед тем, на пути от Тюмени к Уральским горам, как заметил Лепехин, чемерица (или «чихотная трава») занимала «потовые места» (влажные). По его словам, «из корня… крестьяне делают конское лекарство». Лепехин подробно описал непростой способ его приготовления. Смешивая с кормом, снадобье дают лошадям и таким образом «очищают они внутренность лошадей». А в связи с путешествием от Великого Устюга к Архангельску Лепехин писал: «В каждом доме у крестьянина бывает запас чемеричного корня, которым они лечат свой скот весною от угрей, которые не иное что суть, как зародыши овода, в великом множестве здесь водящегося. Сим корнем, истолченным в муку, присыпают они расковыренные угри и тем умерщвляют червяков. <…> Когда сей корень, по их примечанию, довольно имеет силы к умерщлению червей, под кожею находящихся, то из сего сделано заключение, что он полезен должен быть и от внутренних червей, коих мы глистами называем и коим малолетные особливо подвержены бывают. Таким малолетным детям до половины золотника дают чемеричного корня, смешенного с медом сырцом… Хотя сие в прочем весьма пряное и ядовитое средство кажется; однако крепкой крестьянских детей желудок дальнего вреда от него не чувствует» (курсив автора. –  В.К.)¹⁰⁷.

В более поздние времена и сибиряки предлагали детям настой корней чемерицы Лобеля «от сердца», зная, однако, что из-за этого случается понос и рвота. Они же отваривали в молоке корень и травянистые части чемерицы Лобеля и по одной рюмке давали этот отвар при лечении золотухи (которая тоже обычно бывает у детей)¹⁰⁸.

В народной медицине вполне могут использоваться растения ядовитые. Исследовательница народной медицины украинского Полесья отмечала такую особенность: местные жители активно применяют для лечения ядовитые растения (в том числе чемерицу)¹⁰⁹. В соседнем с Вяткой Прикамье чемерицу использовали не только наружно, но иной раз и внутрь – при глистах, запое и даже при отравлении. Причём давали немалые дозы, так что у больных случались сильная рвота и понос¹¹⁰. Но сильнодействующие растительные яды употребляли внутрь всё же нечасто.

Итак, даже само название травы чемерицы связано со словами, указывающими на болезненные проявления, в том числе на боли в животе. И это неспроста: чемерица действительно ядовита. Однако ей находилось применение. Ею выводили насекомых-паразитов. Мужики курили её взамен табака, она одурманивала, считалась «крепкой». А в народной медицине разные виды чемериц использовали преимущественно для лечения наружных кожных болезней. Для внутреннего же применения она не слишком пригодна: ею можно отравиться. Попытки такого применения бывали. Но в этих случаях люди, использовавшие чемерицу, хорошо понимали, что передозировка очень опасна.

Коварство и любовь?

У нас нет оснований подозревать Мавру или Акулину в том, что кто-либо из них перепутал зелья, подав смертоносную чемерицу вместо какой-нибудь невинной травки. Мавра определённо заявила, что это была чемерица. Она и не пыталась оправдываться указанием на возможную путаницу.

Если в этом случае чемерицу использовали не вместо какого-нибудь другого снадобья, а прямо по назначению, то по какому именно?

Возможно, коварная Мавра хотела погубить, извести нелюбимого мужа. Обычный тогда женский способ – отравить злодея. Так поступила «леди Макбет Мценского уезда» из повести Н. С. Лескова (1864): свёкор откушал каши с грибочками да и помер. Мавре, не ходившей на исповедь и к причастию, морально-религиозные соображения серьёзным препятствием быть не могли. Коли справедливы туманные намёки и подозрения её земляков, то к своим двадцати годам, когда её отдали замуж, Мавра уже успела сполна оценить общество ухажёров. Этим парням нужна была её благосклонность, и понятно, что она от них получала только подарки, ласку да любовь. Любовь – от ухажёров, не от законного мужа. Мужик вообще относился к своей бабе как к собственности. То-то Варлам сердился, что после свадьбы она с ним «мало говорит». Он её, видите ли, «подрал за уши». Такое проделывают с малолетними. В те времена крестьянин свою жену за провинность мог «учить» иначе – нещадно лупцевал кулаком, поленом, вожжами. Жестокие избиения зачастую воспринимались без особого трагизма: бьёт – значит, любит. А оттаскать за уши – это унизительное для взрослой женщины наказание. Этак мужья с жёнами не поступают. И с ним – навсегда? Вот принял бы незаметно для себя чемеричного порошка да изошёл рвотой и лихорадкой. Мало ли какая болесть по весне приключиться может…

Казалось бы, в качестве любовного снадобья, как на том настаивала Мавра, чемерицу можно было применить уж совсем сдуру. В решении Нолинского уездного суда предусмотрена такая возможность: мол, «по глупости своей» Мавра не только чемерицу, но и что-нибудь иное запросто поднесла бы несчастному Варламу.

Любовный приворот?

Всё же могли ли чемерицу использовать для приворота?

Парни прибегали к магическим действиям, чтобы пользоваться успехом у баб и девок, девушки – чтобы мужчины их ценили и сватались. А замужние женщины стремились таким способом восстановить мир в семье: пусть муж подобреет, будет любить и не станет рукоприкладствовать. Любовная магия обычно состояла в том, что человеку, на которого она была направлена, следовало тайком подать с пищей или питьём что-либо, связанное с другим человеком: когда мужчина вкусит каплю пота, менструальной крови, грудного молока или воды, которой женщина омылась, то и привяжется. Если использовали травы, то, как правило, такие, название которых по созвучию ассоциировалось с любовными отношениями или «прилипанием» – любисток, лепок. Либо же травы приятные людям, красивые¹¹¹. Типичным при таких действиях было произнесение заговора¹¹². Увы, в нашем случае следствие этим не заинтересовалось.

Мог ли порошок из сильнодействующего ядовитого растения применяться для любовного приворота? Казалось бы, это нелепость. Но есть одно важное обстоятельство.

Любовная магия предназначена для того, чтобы внедрить в человека «тоску». Тоска понималась как нечто внешнее. Попав в тело жертвы, она сушит и томит, не даёт покоя. Это тяжкая напасть, которая действует на человека разрушительно. Человеку становится тошно. В старинных лечебниках тоской могли называть тошноту или боль в желудке, причём всё это ассоциировалось со стеснением сердца. В качестве лекарства «от тоски» предлагали зелье, прочищающее желудок. По сути, нападение «тоски» – это разновидность порчи. Недаром «тоской» страдали кликуши¹¹³.

Как писала исследовательница народной религиозности Е. Б. Смилянская, «магию подозревали везде, где чувство выходило из подчинения разума». По её наблюдениям, «магическое сознание склонно объяснять “злым помыслом” не только душевную одержимость, сопровождающую любовную страсть, но и болезнь физическую» (курсив автора. –  В.К.)¹¹⁴. Историк А. С. Лавров заметил: «Совершенно очевидно, что любовная магия воспринималась как “чёрная”, отречённая»¹¹⁵.

Тоска могла овладеть человеком так.

Осенью 1850 года жившая в починке Лобачевском Глазовского уезда Вятской губернии крестьянская девка Палагея Мокрушина, 23 лет, приболела и вскоре решила, что её «испортил» сосед Михаил Коробейников. По её версии, он подлил какого-то снадобья в «яровой кисель». Правда, тогда угостилось несколько человек и остальные ничего такого не ощущали. Как было записано со слов пострадавшей, «лишь только поела она этого киселя, то в то же время почувствовала болезнь во внутренности своей и объята была несносною тоской»¹¹⁶. Спустя некоторое время сидела она у себя дома на печи. Туда пришёл Коробейников, чтоб лечить наговорами какую-то их родственницу. Тут-то Палагея и сообразила, что он, оказывается, чародей! А он, закончив с той бабой, расположился на полатях. Вот её показания в пересказе чиновников: «…Коробейников, лежавши на полатях к верху лицом, читал какую-то длинную речь, которая заключалась в том, чтоб напустить на неё Палагею тоску. И во время чтения дотрагивался бывшею в руках его лучиною до левого ея боку. Из всей речи она по тяжкой болезни помнит, что только он призывал всех ветров и духов для того, чтоб они напустили на неё несносную по нём тоску. И лишь только он кончил речь свою, то она задрозжала всем телом, а болезнь жесточе прежнего начала свирепствовать, и во внутренности у ней появились какие-то животные, которые безпрестанно трапещутся и причиняют давление сердца до того, что она еле переносит» (курсив мой. –  В.К.)¹¹⁷. Палагея утверждала, что он уже прежде домогался её: основывала она «подозрение своё в испорчении её Коробейниковым на том, что он ранее сего имел виды склонить её к прелюбодеянию с ним, но так как она от сего уклонялась, то он, выдавая себя за чародея, каковым и действительно есть, не смотрев на ея несогласие, надеялся склонить к сему чародейством, а в противном случае напустить болезнь»¹¹⁸.

Далее оказалось, что животные, которые завелись у неё в утробе, – бесы. У Палагеи открылась способность вещания не своим голосом. К ней стали отовсюду приходить люди, которым голос давал предсказания, и они платили семейству Палагеи деньгами и съестным. Она вместе с домашними приехала из своего починка в город Вятку. И только в 1853 году, после вмешательства самого губернатора, кликушу наказали за ложный донос на Коробейникова: прописали ей розог и водворили по месту жительства.

Началось-то всё с того, что немолодая по тогдашним меркам девушка заподозрила: женатый сосед её вожделел. Почувствовала она ту самую тоску, которую наводили колдовскими манипуляциями, когда хотели кого-либо к себе приворожить. Тоска была ощутима как тяжкая болезнь и проявилась подобно отравлению. В конце концов, стала Палагея кликушествовать.

Значит, снадобье, отравлявшее человека, могло-таки вызывать «тоску» – состояние, которое считалось первейшим признаком любовного приворота. Не для того ли Мавра применила сильнодействующий порошок из чемерицы – целебного и ядовитого растения, хорошо знакомого людям XVIII века?

Глава 4
Картёжники в ссылке

Академики игры. Последствия праздничной драки. На житьё в уездные города. Хворый секунд-майор. Бесчинства коллежского асессора. Игроки и ревизор

В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) хранится архивное дело из фонда канцелярии вятского губернатора с заголовком: «Дело о карточных академиках». В нём собраны официальные бумаги за 1797–1798 годы. Как только дело было закончено, канцелярские служители дали ему столь интригующее заглавие¹¹⁹.

Академики игры

В самих архивных бумагах выражение «карточные академики» ни разу не встречается. Похоже, оно было неофициальным – современники знали, что так именовалась шайка московских шулеров, разоблачённых и подвергнутых наказанию в 1795 году. Об этих людях многие слышали, их многие запомнили: например, о них вкратце писал публицист и учёный В.А. Гольцев в своей книге о законах и нравах в XVIII веке¹²⁰.

Историк Н.Д. Чечулин отмечал, что в правление Екатерины II «вместе с роскошью усилилась до страшных размеров карточная игра; о развитии её в столицах есть упоминания ещё раньше; в провинции же она была прежде известна гораздо менее и составляла принадлежность лишь общества более богатых и образованных людей; но, начиная с конца 80-х годов (1780-х. –  В.К.), дворяне почти только и делают, что сидят за картами, и мужчины, и женщины, и старые, и молодые; садятся играть с утра, зимою ещё при свечах, и играют до ночи, вставая лишь пить и есть… составлялись компании обыграть кого-нибудь наверняка; поддерживать себя карточною игрой нисколько не считалось предосудительным»¹²¹. Бытописатель М. И. Пыляев на основании воспоминаний и частных архивов составил подробный очерк об играх, знаменитых картёжниках и шулерах XVIIIXIX веков. Он упоминал и о той самой московской «картежной академии». При описании шулерских сообществ им используются красочные словеса: «профессор карточной пёстрой магии», «профессор карточной магии», «академия игры» (таковая имелась в середине и второй половине XIX века в Барнауле)¹²². Так что ироничные «академические» титулования были тогда в ходу для обозначения завзятых игроков-шулеров – задолго до романа Германа Гессе «Игра в бисер» с его магистрами игры.

Вообще-то азартные карточные игры в те годы находились под запретом, и уж тем более преследовалось мошенничество при игре. Это напрямую следовало как из нескольких указов Екатерины II, так и из «Устава благочиния» (1782). Правда, высочайшие указания мало кого останавливали. По словам современного историка В. В. Шевцова, «на практике азартная игра не влекла за собой наказания, если она не сопровождалась какими-либо противозаконными действиями и была лишь развлечением, не переходящим рамки семьи или дружеского круга»¹²³. Кроме того, слишком уж тонка была грань между дозволенной игрой «на интерес» и недозволенной – на деньги либо имущество (когда ставки мало-помалу доходили до умопомрачительных размеров).

Самые популярные азартные игры были довольно просты. Решающими в них оказывались не столько умение и память, сколько случайность, удача, выдержка – как тебе карта ляжет, так и будет. Такова, скажем, ставшая фатальной для пушкинского Германна из «Пиковой дамы» игра «фараон» (и её разновидность «штосс»)¹²⁴.

Последствия праздничной драки

В весенний Николин день, 9 мая 1795 года, во время традиционного гуляния москвичей в Сокольниках, подрались подпоручик Афанасий Волжин и коллежский асессор Павел Иевлев. При разбирательстве выяснилось, что оба состояли в шулерской «академии». Они не поделили добычу, один вроде бы надул другого, вот Иевлев и побил Волжина. Начавшееся следствие обнаружило многих иных, подобных им «академиков».

Московский житель, знаменитый историк и археограф Н. Н. Бантыш-Каменский 23 мая 1795 года писал князю А. Б. Куракину в его саратовское поместье: «У нас сильной идет о картежных академиках перебор. Ежедневно привозят их к Измайлову. Действие сие в моих глазах; ибо наместник возле меня живет. Есть и дамы… Basta!» Названный тут наместником М. М. Измайлов – московский главнокомандующий и губернатор. 14 июня Бантыш-Каменский сообщал Куракину: «Академики картежные, видя крепкой за собою присмотр, многие по деревням скрылись»¹²⁵, то есть разъехались по своим поместьям. Некоторых, впрочем, покарали. Занимавшийся этим делом Измайлов извещал императрицу о ходе следствия. 4 июня она направила ему указание:

«Михайло Михайлович.

Не видя из представления вашего о карточных игроках, коих вы по делам Волжина и Шетиловича допрашивали, кто они таковы и чьи те домы, где были сборища для карточной игры, я желаю, чтоб вы доставили мне об них, не исключая ни одного, имянной список»¹²⁶.

На житьё в уездные города

Покуда следствие ещё шло и московское общество только о том и судачило, императрице пришлось разбираться с иным скандальным происшествием в Москве, которое тоже касалось картишек. 7 июля Екатерина писала московскому главнокомандующему Измайлову, что жена отставного гвардии поручика Петра Михнева подала ей прошение, жалуясь на мужа, который проиграл в карты до 60 тысяч рублей некоей «соединенной компании» (то есть шайке шулеров). Екатерина предлагала Измайлову расследовать это дело и затем уведомить её, «из кого состоит та соединенная компания»¹²⁷. Как видим, тем летом императрице не давали покоя скандалы с шулерами-картёжниками. Очевидно, мнение В. В. Шевцова о том, что шулерство в России стало профессиональным занятием лишь в начале XIX века¹²⁸, следует скорректировать: и прежде, в конце XVIII века, то и дело появлялись этакие «соединённые компании» да «академии».

Окончательное решение о наказании «академиков» Екатерина приняла 7 августа 1795 года: «Находящихся в Москве коллежских асессоров Павла Иевлева и Дмитрия Малимонова, секунд-маиора Роштейна, подпоручика Афанасия Волжина и секретаря Луку Попова, которые, как по произведенному следствию оказалось, не взирая на законную строгость, с какою запрещены в империи нашей всякие азартные и разорительные игры, не только продолжали таковые игры, но при оных употребляли все средства хитрости и обмана для вовлечения других в пагубные свои сети, повелеваем, как людей провождающих праздную и развратную жизнь и совершенно вредных обществу, удалить из столицы нашей, отправя их на житье в уездные города “Вологодской и Вятской губерний”, с тем, чтоб городничие тех городов имели за поведением их наблюдение, внеся притом имена их в публичные ведомости, дабы всяк от обмана их остерегался». Императрица далее просила Измайлова подтвердить «всем тем, кои в представленном от вас списке поименованы, дабы они от упражнения в разорительных играх всемерно воздержались под страхом нашего гнева и неизбежного взыскания по законам». Отобранные же у Волжина ценные бумаги на 159 тысяч рублей и различные драгоценности, «яко стяжание, неправедным образом снисканное и ему непринадлежащее», велено было передать на благотворительность¹²⁹.

Наказание Екатерина II определила самолично, без правильно организованного суда – по-матерински, так сказать. Российские самодержцы и впоследствии, до середины XIX века, лично распоряжались о высылке и надзоре, если в действиях или помышлениях кого-либо из дворян усматривали нечто предосудительное. Наказания были выборочными и очень зависели от умонастроения монарха в тот момент.

Отголоски шумного московского дела доносились до тульского поместья, где жил литератор и учёный А. Т. Болотов. В феврале и марте 1796 года он занёс в свой дневник слух о том, что «играют по-прежнему, и не столько в Москве, сколько в самом Петербурге». Потом исправил: нет, в Москве с этим «величайшая строгость». Наконец, упомянул о ложной, как оказалось, молве, «что в мае выйдет манифест и все сосланные игроки будто будут прощены»¹³⁰.