Kitobni o'qish: «Жаль, что дважды не живут. Непростая история терского казачества»

© Коломиец В. Г., 2022

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом “СКИФИЯ”», 2022

Вместо предисловия

Предполагается, что в предисловии автор должен кратко объяснить, о чём, собственно говоря, книга?

Чтобы получить полный и развёрнутый ответ на этот вопрос, нужно прочитать книгу. Ну а если не прятаться за спасительную формулу: «Читайте повесть, там всё написано»? Если не прятаться – тогда, наверное, станут понятными мои сетования на то, что писать предисловие тоже трудно.

Начав писать книги, я переработал огромное количество архивных и музейных материалов, исторической и другой литературы, которые могли мне пригодиться в работе. Что-то пригодилось, а многое так и лежит мёртвым грузом, пропадая зря.

Вот я и подумал, отчего не поделиться, а то ни себе, ни людям.

Что-то из этих сведений и моих размышлений вам, возможно, и так известно. Но что-то, возможно, удивит, обрадует или напугает, или заставит задуматься – как в своё время меня.

С некоторых пор я начал ощущать свой возраст и стал чувствителен к быстротечности времени. Боюсь я не смерти, а старости. До старости мне ещё далеко, и я относительно здоров. Единственно, в чём я стал деградировать, это память. Благодаря ей, я легко приобретал знания, в том числе много ненужных. Всему этому я не разучился и сегодня, но кладовые моей памяти переполнены, я стал запоминать труднее и легче забывать. У меня появилась шуточная присказка: «Не так долго осталось жить». Хотя вряд ли кто-нибудь понимает, какое нешуточное содержание я в неё вкладываю. Мне надо многое успеть, пока я ещё в форме и не окостенел. Было бы, впрочем, неверно сказать, что какие-то периоды прошли для меня без следа и пользы, жизнь всегда чему-то учит, теряя одно, мы неизбежно приобретаем нечто другое, и я понимаю, как много для меня дали эти годы. Но поторапливаться надо, и это обязывает меня к жёсткой организованности, щажу я себя ровно настолько, насколько это необходимо для восстановления энергетических затрат.

Итак, пишущий эти строки определился.

Меня всегда забавляло выражение «пишущий эти строки». Почему-то я представляю этого пишущего тощим испуганным человечком, выглядывающим из-за частокола строк, одной из тех комических фигурок, какие нынче принято рисовать на полях научно-популярных изданий. Однако деваться некуда, пишущему эти строки пришло время представиться своему гипотетическому читателю. Гипотетическим я его называю потому, что пишущий эти строки не собирался писать эту книгу, эти же строки, порождённые не столько писательским зудом, сколько воспоминаниями, набрасывались без какого-либо плана и ясного представления о том, кто их будет читать и будут ли их читать вообще. Пишущий эти строки даже пытался себя убедить, будто делает это исключительно для собственного удовольствия, но очень скоро догадался, что лукавит. Человек, пишущий только для себя, не заботится о том, чтобы быть понятным, достаточно того, что он сам понимает свой код. Да и нет ли в формуле «пишу для себя» какого-то коренного противоречия, мы пишем и говорим всегда для кого-то, и разве писать «для себя» не такое же безумие, как произносить речь в пустой комнате?

Она родилась сама по себе.

Мы не знаем всех последствий своих действий, как бы тщательно они, эти действия, ни планировались, и иногда представляем их тайной. А учёные называют это «незапланированным результатом» – никто не хотел, «оно само так получилось».

Вот я и хочу раскрыть в своём повествовании, как это бывает.

Моя работа располагает к размышлениям, и я снова и снова погружаюсь в мучительные раздумья.

Пустяки приобретают таинственный смысл. Там, где его не было изначально, он появляется позднее.

Наверное, книга в целом получилась грустной, хотя я надеюсь, что некоторые страницы заставят Вас, Уважаемый Читатель, и улыбнуться.

Так что до встречи на страницах книги, дорогой читатель!

Глава 1
Мысли вслух

Создать мир проще, чем понять его.

Анатоль Франс

Вот я и подхожу к своему 75-летию: тот самый возраст, когда можно поразмышлять.

Я сам выбрал свой путь. И пришёл к результату, который предвидел как один из возможных. Почему я не стал менять свой путь? Каким образом сложилось это положение? Почему я поступал именно так? Как же устроен я, и как же устроен мир, и какой же в этом всем смысл? Где та система отсчёта, где чаяния и страдания человека увязаны с поступательным движением истории, в чём конечная цель и смысл этого движения? Как же создан человек и как же создан этот мир?

Если думаешь долго и добросовестно, то в конце концов всегда поймёшь. Просто мало кто хорошо думает.

Есть мир в человеке; и есть человек в мире, объемлющем всё, включающем в себя и человека.

Поэтому познать себя рекомендовали ещё древние философы. Мы познаём мир через себя и посредством себя. Через свои чувства и мышление, посредством своей нервной системы. Мы имеем дело не с миром, а со своими представлениями о нём.

Если ты плохо знаешь, плохо понимаешь себя – то ничего не поймёшь в этом мире. Потому что мир – это и есть ты. Всё, что только есть сущего, – как-то отражается в тебе. По этому отражению ты о мире и судишь. Каждый судит по себе. Нет ничего вернее банальных истин – они подтверждены временем.

Людям ведь свойственно приукрашивать себя, сообразуясь с моралью. А истина и мораль есть вещи разные. Поступать часто надо по морали, но думать верно возможно только по истине.

Конфуций был не совсем прав, когда утверждал, что благородный муж думает о морали, а низкий человек – о том, как бы получше устроиться. О том, как получше устроиться, думают все люди. И в этом многие видят счастье, разве не так?

Но и о морали забывать нельзя. Скорее всего, Конфуций имел в виду, что низкие люди думают только о том, как бы устроиться получше, а тот, кто записывал его высказывания, этим словом («только») пренебрёг.

Конфуций учил направлять свою волю на достижение правильного пути, помнить о морали, быть человеколюбивым.

Иногда, задумываясь о смысле нашей жизни, я не могу понять, почему Бог даёт нам душу, позволяет нам чувствовать, осознавать, любить и одновременно точно знать обречённость нашего положения. Как это несправедливо! Приговорив каждого родившегося к смерти, независимо от его дел и поступков.

Много говорят о нашем мозге…

Что такое есть мозг, если не деятельность наших серых клеток? Врачи научились менять сердце, почки, даже печень. А вот с мозгом ничего такого не получается. Или наша душа находится там? Может, разум и есть вместилище души? Тысячу лет разум и душу противопоставляли друг другу, считая, что это антиподы. Там, где говорит разум, молчит душа. И наоборот. Но без работы мозга тело оказывается лишь куском плоти.

Пандемия… Страх и уныние среди народа. И всё больше людей стали молиться. И в этом нет ничего неожиданного: в период испытаний любой народ обращается к Богу.

У каждого бывали минуты опасности, когда душа в мгновенном порыве рвётся ввысь. И даже если окаменевшие губы при этом не шепчут: «Господи, помоги!», – об этом молит всё существо человека, осознавшего: «Только Он может спасти».

«Бог есть любовь» – читаем мы в Евангелии. Но Он не старик Хоттабыч, которого можно вызвать на встречу волшебным словом, молитва – не заклинание. Богу нужно не наше многословие, а наше сердце. Но Он не будет покорять его чудом или демонстрацией своего Всемогущества. Бог сам наделил человека свободной волей, и любя нас, чтит и её. Как в любых отношениях двух личностей, здесь единственным адекватным, сообразным ответом на любовь Бога к нам может быть только свободное волеизъявление нашей любви к Нему – таковы законы мироздания. Человек вроде бы и рад любить, да только не всегда хозяин своему сердцу, своим желаниям – «иные силы манят нас». Как говорится: и себя любить разучились, все грешим; и как других любить – позабыли. Вот и про Бога не вспоминаем, пока петух жареный не клюнет.

В момент опасности, когда душа стрелой летит к Господу, понимая: лишь в Нём спасение, – мы не только собираем все силы воедино. Происходит нечто не менее важное – мы мгновенно трезвеем, до нас доходит наша малость, немощность, зависимость от Создателя.

Это есть смирение.

Ожидая для себя милосердия, не оскорбляй Бога своей злобой. Святые люди предупреждают: «Если ты, человек, не прощаешь согрешившего против тебя, не утруждай себя постом и молитвой. Бог тебя не примет».

Техника прощения – тема отдельная. Стоит заметить: обиженность уносит нас в водоворот смуты, а малый подвиг прощения озаряет душу радостью, осеняет покоем.

И удивительное дело: человек, научившийся молиться, получает не только опыт прощения, но и дар незлобливости.

Плюс способность к самоконтролю, собранность. Поэтому и говорят, что молитва – это дар Божий. Но даётся он только молящемуся.

И как тут не вспомнить мудрый афоризм, принадлежащий германскому мыслителю XIX в. Георгу Лихтенбергу:

«Для оправдания человека достаточно, чтобы он жил так, что своими добродетелями заслуживал прощения своих недостатков»?

Добродетель – слово старинное, но не умершее, оно по-прежнему включает в себя ум, честность, смелость, верность. А за недостатки человек расплачивается сполна и, пожалуй, с лихвой всю жизнь.

Однажды я услышал от священника очень умную мысль. Его один человек спросил: за что, дескать, Бог меня так?.. А он ему ответил: «Не торопись принимать за наказание то, что, может быть, послано тебе во испытание… Знаешь, всем нам разные испытания назначает судьба. Наверное, в чём-то это определяется тем, кому что по судьбе сделать положено… Но лучше не думать об этом…»

Все, кто верит в Бога, знают, что Он всемогущ, справедлив и всеведущ, что не происходит на свете ничего, чего Он бы не знал.

А неверующие, рассуждая, иногда вопрошают к небу: «Как же ты допустил?»

Стоящие на грани богохульства от непереносимой боли люди, как правило, не дожидаются ответа, не замечают его. И как понять провидение – действует оно в наказание или во испытание?

Бог может всё, и, даровав людям свободу выбора, Он и сам выбирает – какую судьбу уготовить и верующим, и тем, кто даже не верит в его существование. Выбирает, перебирает…

Немыслимые, невероятные повороты иногда совершает судьба – такие, что поневоле начинаешь думать о провидении Божием…

В начале 80-х мало кто из советских людей предполагал, что великой империи осталось всего лишь десятилетие… Даже и те, немногие, кто предвещал скорый крах советской системы – не предполагал, что так быстро.

Какой бы полной и значительной жизнь ни была, всегда остаётся какая-то неудовлетворённость, какая-то подсознательная жадность жить, ощущение уходящей жизни.

И однако же, человек, который вечно стремится к чему-то новому, постоянно в ненасытной жажде новых приключений, новых дерзаний, новых страстей, – такой человек, несомненно, страдает от чувства неудовлетворённости. Это точно, от этого не скроешься.

Судьба. Её не обманешь, не задобришь, с ней не договоришься. Ты зависишь от авиамеханика и лётчика, когда садишься в самолёт, как от придурковатого лихача на дороге, который, перепутав красный свет с зелёным, врезается в твой автомобиль. Ошибаются хирурги, мухлюют фармацевты, под крышами домов зреют таящие смерть сосульки, в подвалах ждут своего часа гексогеновые заначки, бурлит отравленная водка, торчат загнанные в чьи-то стволы пули, натачиваются финки, выходят из строя тормозные колодки локомотивов…

И говорят: «С этим ничего не поделаешь. Вся жизнь – игра, азартная игра с судьбой, у которой всегда припрятаны тузы в рукаве». Казалось бы, стоит мысленно смириться с поражением, и тебе конец. Но не надо падать духом. Я часто бывал на грани поражения и всё же выскакивал. Благодаря чему?

«Ты же сильный», – говорил я всегда сам себе. Хотя сознавал, что одна только сила не делает меня неуязвимым. Требуется везение в придачу. Вот и надо положиться ещё и на удачу, не теряя веры в свою счастливую звезду.

Надо помнить, что на тебя рассчитывают. Ты не имеешь права обманывать тех, кому ты дорог.

Но пора возвращаться к действительности.

Марк Аврелий, римский правитель, пишет:

«Всё следует делать, обо всём говорить так, как будто каждое мгновение может оказаться последним.

…Самая продолжительная жизнь ничем не отличается от самой короткой. Ведь настоящее для всех равно, следовательно, равны и потери – и сводятся они всего-навсего к мгновению. Никто не может лишиться ни минувшего, ни грядущего. Ибо кто мог отнять у меня то, чего я не имею?

Кто видел настоящее, тот уже видел всё бывшее и будущее… Всё однородно и единообразно.

…Время человеческой жизни – миг, ощущение – смутно, старение тела – бренно, слава – недостоверна, жизнь – борьба и странствие по чужбине, посмертная слава – забвение»¹.

«Делай то, чего от тебя в настоящее время требует природа…» – говорил император, даруя свободу поверженным варварам. Решение победителя, простившего поверженных, скорее продиктовано не добротой, а опять же этим самым чувством естественности, чувством природы.

Смертельно заболев, никого к себе не допускает, чтобы не передать заразу, Марк Аврелий спокойно переносит адскую боль… и умирает.

«Представь, что ты уже умер, что жил только до настоящего момента, и оставшееся время жизни, как доставшееся сверх ожидания, проведи согласно с природой…»

Согласно с природой… Но где, в чём и как искать это согласие?

Ведь буквально всё, от бессмысленных границ Вселенной до мельчайших клеток его собственной жизни, всё пропитано одним и тем же соком. Как отыскать тут правильный путь? Как не заблудиться в самом конце?

Разумные люди всегда понимают, что живой объект не может существовать в изоляции, будь то народ, государство, индивидуум. Общение влечёт за собой взаимное обогащение, без которого немыслим прогресс.

Бывают мгновения, когда даже бесстрастному взору Разума печальное Бытие человеческое представляется подобным аду, но нашему воображению не дано безнаказанно проникать в сокровенные глубины.

Мораль – готовый продукт и вылежавшийся плод чужих размышлений.

Нет ни одной черты в человеке, которую он не может подвергнуть сомнению. Чтобы увидеть мир, надо сначала до ясности протереть зеркало, в котором этот мир отражается.

Естественно, что именно в юности, при выборе пути, человек пытается осознать своё предназначение: зачем он явился на этот свет? Потом эти мысли и движения души обычно исчезают, сглаживаются – некогда: работать надо, семью кормить, купить что-то, карьеру строить.

А потом в старости сидит человек и думает: и зачем мне нужны были все эти мои труды и мучения? На тот свет ничего с собой не возьмёшь.

Но кто поумнее, отвечает ему: «Потому что человек должен делать в своей жизни самое большое, на что способен».

Кому полмира покорить, кому сад посадить, кому детей поднять – каждому своё. Мог ты сделать то-то и то-то, а вот не сделал. Не угадал своё предназначение. «Глуп был, слаб, – отвечает старик, – да и на кой черт оно всё, мир не переделаешь, суета сует, все помрём».

И вот как судить о человеке и его пользе, если нет единого мнения по вопросам, что это такое? Один видит пользу в удовольствии, другой – в здоровье и покое, третий – в общественном благе. Сначала надо понять всё – потом можно решать, как жить самому.

Хочется сказать: блажен понимающий, что происходит, когда не замутнённая посторонним, голая мысль бьёт тебя, словно электрическим током, и ты обретаешь речь. И тогда сами по себе, не нуждаясь в подборе, приходят на ум слова. Истина в своей простоте поражает тебя наглядностью. Оказывается, ты не знал многого о себе, как не знаешь многого остального, так знай, не пугаясь доступности, что всё постигаемо.

Находясь в квартире, я созерцал из окна окрестности. Не было ни злости, ни безнадёжности, ни страха. Скорее, я словно раздвоился: размышляя о происходящем и как бы потерявши собственную волю, желания, права, за всё на свете. Я понял, что верю: всё, что происходило и происходит со мной, – именно так, как я об этом думал. Жизнь частенько случается похожей на самый затейливый приключенческий роман.

«Самое страшное – попасть в поганую колею» – вспоминаю я чьё-то высказывание.

Понесёт по ней – вовек не выберешься.

Это размышление и сейчас навязчиво прокручивается какими-то, свободными от работы с окружающими впечатлениями, частичкой сознания….

«Все согласятся, что Жизнь – это великое и заманчивое приключение, – писал английский писатель Джон Голсуорси (1867–1933). – Мы лишь однажды берём билет до станции Неизвестность, лишь однажды пересекаем страну, именуемую Жизнь. Чем мы заняты в пути, что совершаем во время этого долгого или короткого странствия, зависит от склонности нашего характера, если мы научимся без страха смотреть в лицо Тайне и в то же время ощущать вечное движение Духа в подлунном мире – тогда наша Жизнь будет прожита недаром»².

Иногда задаём мы себе вопрос. Что такое «смысл жизни»? А это категория сознания. Через осознание себя и своих действий, через осознание устройства мира и происходящих в мире процессов – человек обретает для себя какую-то Высшую Ценность, и осознание своей причастности к работе на эту Высшую ценность и есть для него лично смысл жизни.

Но придаёт чему-либо эту Ценность он сам! Это можно назвать «обретением смысла», а можно «нахождением смысла» – разницы тут нет никакой. Осознал смысл – есть он у тебя, не осознал – нет его у тебя. Потому что объективно, вне человека, никакого смысла не существует. Поэтому прожить – значит реализовать заложенные в человеке возможности. Это уже мало зависит от сознательной установки. Это уже природа, устройство, имманентное свойство, так сказать.

И чем больше человек за жизнь испытал всего – т. е. перечувствовал разного, сильного, всякого, – тем полнее была, субъективно, его жизнь. Вот к этому он и стремится.

Говорят, что зрелость – это возраст с 30 до 45 лет. Врачи отмечают: после 30 замедляется нервная реакция, уменьшается скорость сокращения и выносливость мышц, понижаются обменные процессы (это знают спортсмены). После 45 начинает уменьшаться рост за счёт межпозвонковых хрящей, ослабевает зрение, набирает ход атрофия и перерождение тканей, ослабевают функции органов и т. д. Человеку кажется, что по части мышления он ещё ого-го, но озарений больше нет и интеллектуальная выносливость уже не та. Хотя, конечно, есть исключения, но всё же.

Шекспир написал всё лучшее с 31 до 37 лет – от «Ромео и Джульетты» до «Гамлета», Дюма написал «Трёх мушкетёров» в 42, Толстой «Войну и мир» – с 35 до 40, Шопенгауэр завершил «Мир как воля и представление» в 32, Ницше написал всё до 45, Спиноза в 45 умер.

Французскую революцию делали 30–40-летние люди. Наполеон был владыкой Франции и Европы с 30 до 46 лет.

Но почему во многих странах высшие должности разрешено занимать после 30 или даже 35 лет? А в древнем римском сенате возрастной ценз был определён выше 40 лет? Ясно: опыт, благоразумие, взвешенность. А когда речь идёт о судьбах страны, требуется максимум рассудка при минимуме эмоций – это гарантирует разумность и стабильность.

Марк Алданов (1876–1957), покинувший Россию после Великой Октябрьской революции и написавший в 1926 г. роман «Святая Елена, маленький остров», сообщает нам следующее.

«Итальянский маркиз, флорентиец, проездом из Бразилии остановился на острове Св. Елены и попросил гофмаршала Бетрана представить его императору Наполеону (после свержения сосланного на остров святой Елены). Наполеон его принял и у них состоялся разговор.

После небольшой вступительной беседы Наполеон перешёл на политические темы и вскользь заговорил об Александре I. Рассказал, к слову, как в 1807 г. царь просил его пожаловать высокую награду генералу Беннигсену, а он отказался наградить русского главнокомандующего, ибо ему противно, что сын просит награды для убийцы своего отца. Описал, как Александр изменился в лице, поняв из прозрачного намёка причину отказа…

Сказал, что Россия рано или поздно потеряет Польшу, что она вряд ли удержит Финляндию и никогда не получит Константинополь. Сказал, что все другие завоевания царей не стоят ломаного гроша и что даже сама Россия рано или поздно пойдёт к чёрту по вине какого-нибудь сумасшедшего деспота.

Позже, в разговоре с придворными, зашёл разговор: можно ли было предотвратить французскую революцию?

– Трудно было, очень трудно, – ответил после некоторого молчания Наполеон, – следовало убить вожаков и дать народу часть того, что они ему обещали… Революция – грязный навоз, на котором вырастает пышное растение. Я овладел революцией, потому что я её понял. Я взял из неё всё, что было в ней ценного, и задушил остальное. Заметьте, я сделал это, не прибегая к террору. Править при помощи несчётных казней, как Робеспьер, может не очень долго каждый дурак. Но вряд ли кто, кроме меня, мог успокоить Францию без гильотины. Вспомните то время. Тысячелетняя монархия пала в прах… всё было сокрушено, уничтожено, испачкано. Я поднял свою корону из лужи.

Он задумался.

– Да, революция – страшная сила, так как велика ненависть бедняка к богачу… Революция всегда делается ради бедных, а бедные-то от неё и страдают больше всех других. Я и после Ватерлоо мог бы спасти свой престол, если бы натравил бедняков на богачей. Но я не пожелал стать королём жакерии… Я наблюдал революцию вблизи и потому её ненавижу, хотя она меня родила.

Порядок – величайшее благо общества. Кто не жил у нас в 1794 году, кто не видел резни, террора, голода, тот не может понять, что я сделал для Франции. Все мои победы не стоят усмирения революции…

…Ему представился день коронования, собор Notr Dame de Paris. Он хорошо знал этот страшный средневековый собор. Помнил его запущенным. Опустошённым, грязным, каким он был в революционные годы: внутри веселилась чернь, тёмные вековые стены осыпались, статуи наверху были повреждены, разбиты… Потом и в церкви, как во всей стране, восстановили порядок… В тот день, в день коронования, орган гремел в горевшем огнями соборе, стены домов города тряслись от крика: “Да здравствует император!”»³

Мы часто повторяем: «История учит». Учит, как надо, а как не надо, что хорошо, что плохо? Да, может, и учит, да толку-то. Внутри себя человек может быть сколько угодно честным и правильным, справедливым, а обстоятельства постоянно заставляют его поступать против совести и убеждений.

Может, права такая невесёлая шутка: «Трудно быть человеком – люди мешают».

К 400-летию дома Романовых был показан документальный фильм «Романовы: мистика царской династии». Причины гибели династии авторы ищут не только в событиях начала ХХ века, но и во всей предыдущей истории трёхвекового правления Романовых. Жестокая борьба за трон и власть лишала их жалости к самым близким. Многие годы семья старалась держать свои тайны внутри дворцовых стен. Но это знание тяжёлым грузом легло на плечи последнего российского императора Николая II и отчасти предопределило печальную участь царской семьи. Говорят, Николай II верил, что погибнет именно в 1918 году. На это указывали предсказания, полученные им в разные годы. Похожие пророчества оставили святой Серафим Саровский и прадед императора Павел I. Ещё в XVIII в. он раскрыл в письме тайну конца рода, его завещание было адресовано именно Николаю.

«Мы, дети победителей величайшей из войн, волна демографического взрыва – сорок шестой – пятидесятый годы рождения – самое многочисленное поколение за всю историю страны, – пишет Михаил Веллер реквием ровесникам. – Мы, брюзги, неудачники. Мы, чьи лучшие рабочие годы – с двадцати пяти до сорока – ушли водой в песок, погрязли в болоте, ухнули в бездонную пропасть, в жизнеподобную пустоту непереносимо фальшивого фанфарного пения: оно скребло своей наглой фальшью нервы, и мы стали истеричны, оно разъедало душу, и нам уже нечем стало верить во всё хорошее и честное.

Но мы были! Мы мало знали, ещё меньше понимали, но верить умели, это было у нас в крови, – нет, сомневались, издевались, но верили. Что было, то было – верили. Верили: в добро, в справедливость, в честность, в правду».

О Петре I. До чего расходится подлинная правда его жизни с официальной правдой казённых историков. Вчитываясь в документы эпохи, всматриваясь в изумительные страницы подлинной истории того времени, всё время испытываешь острое удивление: до чего не похожа вся жизнь Петра на то, что принято о нём думать и считать бесспорным! Даже пушкинские слова о Петре – «то академик, то герой» – ни в какой мере не определяют этого огромного, сумбурного, суетливого, могучего, болезненного человека, ибо Лев Толстой не очень деликатно, но не без серьёзных оснований назвал его «беснующимся, пьяным, сгнившим от сифилиса зверем»⁴.

По сведениям, Пётр занимался всеми мыслимыми и немыслимыми делами в государстве. И возникает вопрос: до чего же суетлив был этот человек. Лишённый выучки, не умеющий даже писать как следует, он с налёта, как-то нахрапом, кидается на изучение геометрии, то на хореографию, то учится играть на барабане, то изучает навигацию. Искусство приготовлять фейерверки, устройство ассамблей и маскарадов, тушение пожаров, столярное дело, хирургия – всё вместе и ничего в отдельности захватывает, увлекает этого всегда спешащего, капризного человека. Отрубить голову собственной рукой и, выпив рюмку водки, заняться составлением регламента для маскарада. Изнасиловать при всех женщину и как ни в чём не бывало пойти в церковь и петь там на клиросе. Убить собственного сына и сразу вслед за этим торопиться на весёлый пир. Всё это было для него делом обычным и естественным.

Он не знает различия между добром и злом. Всё вместе, всего понемногу валит он в общий котёл. Там видно будет. После разберёмся!

Где уж тут говорить о той простоте, которую определяет В. О. Ключевский? Буйная смесь разных противоречий – вот основное качество психики Петра.

В детстве Пётр был настолько хилым ребёнком, что ещё в три года приходилось кормить его грудью. Никаких особых способностей в детстве он не проявлял. В одиннадцать лет он ещё не умел ни читать, ни писать.

Детские забавы Петра с потешными солдатами не имели того серьёзного значения, которое им пытаются придать впоследствии.

В шестнадцать лет он, правда, знает два первых правила арифметики, но писать как следует так и не научился до конца своих дней.

Если так мало похож внутренний облик Петра на то шаблонное представление, которое дают официальные историки, то так же мало похож на этот шаблон и его внешний облик. По описанию Полтавского боя у Пушкина памятны нам строки: «Из шатра выходит Пётр. Лик его ужасен. Движения быстры, он прекрасен». В описании отличаются лишь слова об «ужасном лике». Ничего подобного той мужественной красоте, гордому выражению лица, стройной и величавой фигуре, которую увековечили художники, понимавшие, что самодержцев всегда надо рисовать красивыми, в действительности не было. Все говорят об уродливости его гримас, о судорожных подёргиваниях, о дрожащей голове, о сгорбленной спине.

Очень много болезненного надрыва, издевательства над собой и кощунства было в характере Петра. Суровость Петра проявляется не только в моменты вспыльчивости. И в спокойном состоянии его приговоры поражают жестокостью.

Историки, словно сговорившись, приписывают Петру все заслуги развития России: и в культуре, и в кораблестроении, и реформе костюма, хотя это делалось уже при его отце Алексее Михайловиче и об этом есть достаточные сведения.

Поэтому судить о нём как о творце я затрудняюсь, а подражателем он был. Все его реформы привезены им с Запада. Его заслуга, видимо, в том, что проводил он эти реформы решительно и даже жестоко.

Помещики же того времени крепко держались принципа: «Крестьянину не давай обрасти, но стриги его, как овцу, догола».

Дальше этой мудрости не пошёл и всероссийский помещик Пётр Великий, так гордившийся тем, что он не лодырь и расточитель, а подлинный и будто бы рачительный хозяин.

Трудно дать всему этому оценку. Ибо до сих пор идёт спор о русской будущности и русской старине. Её видят и так, и сяк, а спор этот – отголосок давней распри о том, куда должна идти Россия – на Запад или на Восток.

Одни отстаивают идею национального своеобразия, толкуют об исторической ошибке и необходимости историю повернуть, пока не поздно, вспять, вернуться к развилке, когда не той дорогой пошли, и сделать наново правильный выбор и распоследними словами поносят Петра Романова. Другие предостерегают от увлечения славянофильством, в котором, справедливо или нет, указывается определённое сектантство.

Но первые неумолимы. Они никакой правоты Петра не признают. Они имеют свой взгляд.

Мы, русские, взяли на себя непосильную ношу, когда приняли православие вслед за дряхлой и слабой Византией и отгородили себя от европейской цивилизации. Византийская религия нежизнеспособна и совершенно не приспособлена для какого бы то ни было развития. Однако молодая и бодрая Русь сумела переплавить эту мистику, преобразовать в мощнейшее созидание и поставить православие на службу собирания азиатских земель. Православие у русских было совершенно иным, чем у византийцев. Никон же отринул всё самое крепкое, что было в народе, и заменил аскетичное двуперстие дряблой и женственной щепотью. Его реформа не только расколола общество, она загнала в подполье наиболее сильных и энергичных людей и открыла дорогу для трусов и приспособленцев. Она расплодила суеверие, презрение к обычной прозаической жизни, к накоплению и честности. Раскол часто сравнивают с европейской Реформацией, но ничего похожего между ними нет. Реформа Никона – это, по своей сути, контрреформация. Протестантство было, безусловно, прогрессивнее католичества, оно дало мощнейший толчок развитию Европы. Основой жизни каждого европейца, его нормой, стал честный и добросовестный труд. У нас же всё произошло наоборот. Пётр пытался что-то переменить и приучить нас к Реформации, но он не поддержал староверов, причём не поддержал по сугубо личным причинам, и в том было его заблуждение. К моменту его воцарения Россия колебалась: ещё можно было повернуть назад – необходимо было соединить энергию Петра с крепостью духа старообрядцев, и тогда мы не имели бы ни бироновщины, ни пугачёвщины, ни восстания декабристов. Если бы Россия была аввакумовской, у нас не было бы семнадцатого года. Мы имели бы совершенно другую страну, обогнавшую весь мир, устойчивую, стабильную и не допустившую, чтобы идея Маркса овладела большей частью её населения и в одночасье была предана православная вера. Ту же ошибку допустили и энергичные люди большевики, боровшиеся с религией и пытавшиеся подменить и без того расплывчатое православие никуда не годным обновленчеством.

Так это или не так, можно только догадываться. Время покажет. Только подумалось: сколько же осталось в России таких вот чудаков-правдоискателей, и Бог знает, как к ним относиться. Так как их горячность, поверхностные суждения, самоуверенность и потрясающее легкомыслие способны увести в любые дебри.

Жизнь всякого народа, всякого человеческого сообщества зиждется на единстве мировоззрения, определяющего моральные, этические и религиозно-нравственные нормы поведения.

Понятно, что столкновение противоречивых, порой взаимоисключающих религиозных вероучений, содержащих «разноименной» духовный заряд, не могло обойтись без потрясений. Подавляющее большинство войн имело в истории характер религиозный, а такие глобальные военные противостояния, как, например, вооружённая борьба ислама и христианства, длились, то затихая, то вспыхивая вновь, на протяжении веков. К ним относятся и так называемые походы крестоносцев.

Крестовые походы (экскурс)

11–13-й века… Иерусалим… Гроб Господень… Походы «младших сынов». Титулов и земель им не хватало, вот они и… Вот, собственно, и всё…

Обратимся опять к истории.

Крестовые походы 1096–1270 гг. – это военно-религиозные экспедиции западных европейцев на Ближний Восток с целью завоевания святых мест и реликвий, связанных с земной жизнью Иисуса Христа, – Иерусалима и гроба Господня… Но – к сути.

Итак, предпосылки Крестовых походов: традиции паломничества к Святым местам, захват в XI веке турками-сельджуками Сирии и Палестины и, возможно, угроза захвата Византии. Изменение взглядов на войну, которая стала считаться не греховным, а благим делом, если велась против врагов христианства и церкви. (Не здесь ли начало религиозного экстремизма?) Ну а самая большая, можно сказать генеральная предпосылка, разумеется, сугубо материальная, то есть тяжелейшее экономическое положение Западной Европы во второй половине 11-го века. Грубо говоря, жрать было нечего, народ пребывал на грани голодных бунтов, рыцарство тихо зверело от скуки и лени, а на всех базарах рассказывали сказки о богатстве неверных псов, оккупировавших Палестину. То есть, если разобраться, на святое вроде бы дело ребят подвигла обычная мирская суета, зависть и корысть.

26 ноября 1095 г. папа Урбан II призвал собравшихся на поместном церковном соборе в городе Клермон отвоевать захваченный неверными Гроб Господень. Публика папу единогласно поддержала, и тотчас же началось тотальное приготовление к экспедиции.

Взявшие на себя этот обет нашивали на одежду кресты из лоскутов и потому назывались крестоносцами. Добровольцам Крестового похода папа сулил несметные сокровища в Святой земле и райское блаженство в случае гибели, а также им были дарованы довольно ощутимые по тем временам льготы.

Они получали полное отпущение грехов, с них запрещалось на время похода взыскивать долги и феодальные повинности, их семьи оказывались под защитой церкви.

(Всё вроде бы вписывается в общепринятую концепцию. Цель – согласитесь – для общества была более чем благая… Но выходит, что цель оправдывает средства… Это тоже нам Европа подарила…)

В марте 1096 г. начали первый этап Крестового похода (1096–1101) – так называемый «поход бедноты».

Толпы крестьян, с семьями и скарбом, вооружённые чем попало, под руководством случайных вождей, а то и вовсе без них, двинулись на Восток, отметив свой путь грабежами (они полагали, что поскольку они воины божьи, то любое земное имущество принадлежит им) и еврейскими погромами. В глазах европейцев евреи из ближайших городков были потомками гонителей Христа. Раньше на это как-то не обращали внимания, а тут – поход, сам бог велел, как говорится….

Из 50-тысячного войска Малой Азии достигли всего 25 тысяч, и практически все они погибли в битве с турками под Никеей 25 октября 1096 г. Это, в принципе, было предрешено, т. к. неорганизованный сброд просто физически был не в состоянии противостоять отборным войскам турецкой армии.

Осенью 1096 г. двинулось рыцарское ополчение из разных частей Европы, вождями которого были Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский и ряд других известных деятелей того времени. К концу 1096 г. – началу 1097 г. они собрались в Константинополе, весной 1097 г. переправились в Малую Азию, где совместно с византийскими войсками начали осаду Никеи, взяли её 19 июня и передали византийцам.

Далее путь крестоносцев лежал в Сирию и Палестину. 6 февраля 1098 г. была взята Эдесса, в ночь на 3 июня – Антиохия, год спустя, 7 июня 1099 г., они осадили Иерусалим, а 15 июля захватили его, учинив в городе жестокую резню.

22 июля на собрании князей и прелатов было учреждено Иерусалимское королевство, которому подчинялись графство Эдесское, княжество Антиохийское и (с 1109 г.) графство Триполи. Главой государства стал Готфрид Бульонский, получивший титул «Защитник Гроба Господня» (его преемники носили титул королей).

В 1100–1101 гг. в Святую землю отправились новые отряды из Европы (историки называют это «арьергардным походом») и границы Иерусалимского королевства окончательно установились лишь к 1124 г. Выходцев из Западной Европы, постоянно живущих в Палестине, было немного, особую роль в Святой земле играли духовно— рыцарские ордены, а также образовавшие особые привилегированные кварталы в городах Иерусалимского королевства переселенцы из приморских торговых городов Италии.

Вскоре после того, как в 1144 г. турки завоевали Эдессу, был объявлен второй Крестовый поход (1147–1148), который возглавили король Франции Людовик VII и король Германии Конрад III. Он оказался безрезультативным.

В 1171 г. власть в Египте захватил Салах-ад-Дин, который присоединил к Египту Сирию и весной 1187 г. начал войну против христиан. 4 июля он разбил близ деревни Хиттин христианское войско, во второй половине июля осадил Иерусалим, а 2 октября город сдался на милость победителя.

29 октября 1187 г. был объявлен третий Крестовый поход (1189–1192). Поход возглавляли император Священной Римской империи Фридрих I Барбаросса, король Франции Филипп II Август и Англии – Ричард I Львиное Сердце. Проиграв несколько сражений, крестоносцы 2 сентября 1192 г. заключили крайне невыгодный договор с Салах-ад-Дином. Иерусалим остался в руках мусульман, столицей Иерусалимского королевства стала Акра.

В 1198 г. был объявлен новый, четвёртый Крестовый поход, состоявшийся много позднее (1202–1204). Он перерос из экспедиции в Святую землю во внутриконфессиональную братоубийственную войну. Предлогом стало вмешательство в династические распри в Константинополе и соединение православной и католической церквей под эгидой папства.

13 апреля 1204 г. Константинополь был взят и жестоко разграблен, примерно треть населения была уничтожена. Часть завоёванных у Византии территорий отошла к Венеции (она являлась инициатором), на другой части была учреждена так называемая Латинская империя.

Пятый Крестовый поход 1217–1221 гг. начался экспедицией в Святую землю. Но потерпев там неудачу, крестоносцы, не имевшие признанного вождя, в 1218 г. перенесли военные действия в Египет. Взяли в 1219 г. Думьят (в дельте Нила), стали развивать успех, но захлебнулись ввиду организованного противодействия войск султана.

Возвратили Дамьетту и ушли из Египта.

Шестой Крестовый поход (1228–1229) предпринял император Фридрих II Штауфен, ярый противник папства (за что был отлучён от церкви). Он заключил договор с султаном, что будет ему оказывать помощь, и тот отдал Иерусалим (18 марта 1229 г.).

Но только Фридрих отбыл на родину, султан снова занял Иерусалим.

Седьмой Крестовый поход (1248–1254) был делом почти исключительно Франции и её короля Людовика IX Святого и, в отличие от предыдущих, вновь нёс в основе своей первоначальную идею: избавление от неверных.

Объектом для нападения вновь стал Египет. В июне 1249 г. крестоносцы вторично взяли Дамиетту, но позднее были блокированы и в феврале 1250 г. сдались в плен в полном составе, включая короля.

В мае 1250 г. король был отпущен за выкуп в 200 тыс. ливров, но не поехал на родину, а переехал в Акру, где напрасно дожидался помощи из Франции, куда отбыл в 1254 г.

В 1270 г. тот же Людовик – настырный король, предпринял последний, восьмой Крестовый поход. Целью его был Тунис, самое сильное мусульманское морское государство Средиземноморья. Предполагалось установить контроль над Средиземноморьем, чтобы беспрепятственно отправлять отряды крестоносцев в Египет и Святую землю. Однако вскоре после состоявшейся 18 июня 1270 г. высадки в Тунисе в лагере крестоносцев вспыхнула эпидемия дизентерии…

25 августа умер Людовик, а 18 ноября войско, так и не вступив ни в одно сражение, отплыло на родину, увозя с собой тело короля.

Дела в Святой земле шли всё хуже и хуже, мусульмане отбирали город за городом, и 18 мая 1291 г. пала Акра – последний оплот крестоносцев в Палестине.

Характерно, однако, что папская церковь не успокоилась и после этого неоднократно провозглашала Крестовые походы против язычников – славян, своих родных еретиков и так называемых схизматиков, то бишь против православных христиан….

Почему я вспомнил о крестовых походах? Да потому, что между 6-м и 7-м походами на землю обетованную крестоносцы действовали и против нас. Златоглавая Русь, цветущая, благословенная, любимая земля, «земля ста городов», как называли нашу Отчизну иноземцы, подверглась татаро-монгольскому нашествию. И в это время вместо оказания помощи нам, да в конце концов и принятия мер по защите земель западной Европы, легаты папы римского заключают с княжескими дворами Европы договор о совместных действиях против нас. Но Русь давала им достойный отпор.

– Не оставляет сомнений выявленное нами, что латины замыслили худое против нас, – сообщили русские лазутчики из европейских княжеств и земель. – И раньше мы ведали – не друзья они нам, а коршуны, выглядывающие добычу. Сейчас же коршуны те объединились. Папа Крестовый поход объявил. Гардарику⁵ идут воевать.

– Да, Ордынец всю низовию положил, когда гулять перестанет, неведомо. Теперь эти вот варяги, – объявил собравшимся у него князьям Александр Невский. У него осёкся голос, он сглотнул тугой комок, подступивший неожиданно. – Пусть владыка Спиридон слово напутственное скажет.

– Не ратный я, не знаю, каков будет наш ответ, но ведаю: правда с нами, – ответил тот. – Не может Бог наш Иисус Христос терпение дать такое русской земле, которое выше сил человеческих. Значит, с нами Бог. Как поступать, какую стратегию сочинить, не ведаю. С одной стороны ордынцы скачут, с другой латин подпирает. Не ведаю… Решайте, пусть князь решает… Только смирение перед ворогом – грех! Смирение оно перед Богом надобно, а перед ворогом должно дерзать и не пускать, а Бог любит дерзновенных… Благословляю.

Владыка перекрестился.

Растроганные словами, князь с мужьями продолжали молчать, пока Александр не встал, хлопнув себя по коленям:

– Бог любит дерзновенных! – почти вскрикнул он.

Мужи подняли головы, а он продолжил:

– Дерзнём и мы! Неужели мы глупее латынников, неужели не знаем, что они могут предпринять в замыслах коварных? До войны допускать нельзя, не можем мы сейчас в прямом бою с ними сладить, обессилили очень. Перехитрить их надо и подножку поставить в нужном месте. У кого есть задумки?

И пошли разговоры. Но пришли к одному выводу: с двух сторон пойдут. Варяги с моря, крестоносцы от Юрьева. Эти Псков будут ратить.

Составили план действий и решили ждать свежих вестей и более достоверных от разведчиков сведений.

Литовцев разбили под Псковом. А основное событие развернулось в начале апреля 1242 года от рождества Христова на Чудском озере.

Крестоносцы стояли конным полком, не трогаясь с места, пропуская пешцев вперёд. Сеча началась у самого берега. Впереди взвивался огромный стяг. Древко белое с мелкими чёрными крестами по всей длине призывно вело за собой рыцарей.

– Если немец осилит, то к Городищу, к Вороньему камню пойдёт, там добыча, – крикнул новгородский воевода и послал своих ушкуйников из запасного полка к указанному месту.

– За Русь, ребята! – крикнул кто-то, и стоящие в первых рядах передового полка перекрестились.

С вражьего берега донёсся рёв труб.

– Немец воет, – сказал кто-то.

Рёв повторился. Лёд стал мерно вздрагивать под ногами. Будто волна всемирного потопа подходила, стелилась приземисто по глади озера. В клубах завивающейся снежной пыли виднелись щиты и пики. «Господи, как их много», – думали русичи.

Князь вставил ногу в стремя и прыгнул в седло.

Подняли стяги над головой. На чёрном – Христос золотом вышит, на красном – Богородица с младенцем.

– С нами Бог! – крикнул князь и, перекрестившись, выхватив меч, первым помчался по льду. Конная лава двинулась за ним. Свежая сила поддержала ратников, утомившихся в сечи, и они стали теснить немцев.

Крестоносцы запели латинскую песню во славу Божию: «Иезус Христус, аллилуйя!»

И казалось, вновь силы вернулись к ним. Они стали теснить русских.

– За князя! За Русь! – вскричал дружинник на белом коне, и вся рать подалась вперёд.

– За Ру-у-сь! – подхватили ратники и запели поперёк немецкой песне. – Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй нас!

И дрогнул немец. Попятился, чувствуя непреодолимую крепость духа и силушки. Поначалу стыдливо пятились, а потом литовцы побежали. Рыцари остались одни, и стали сдаваться. Клали мечи на землю и вставали на колени, снимая шлемы.

Понеслись вперёд княжие конные. Князь Александр с дружиной погнал врага. А вместе с ним были и его верные ушкуйники, потомки которых через века придут на далёкий вольный Терек.

Грохот боя прекращался. И задние спрашивали у подвозимых раненых: «Так победили или нет?»

– Наша взяла, – отвечал ушкуйник. – Жаль коня. Не пожалели его нехристи, а что… битва она битва и есть, тут коней жалеть не станешь.

Он охотнее всех отвечал на вопросы, был легко ранен и, видно, не устал или бодрился.

Упоминание «ушкуйников» не случайно. Существует старинное предание гребенцов (самого старого слоя казачества на Тереке), что они составляют смесь рязанских казаков Червленного Яра с новгородскими «ушкуйниками» – вольными удальцами, рыскавшими в то время в целях охоты, торговли и при случае грабежа по рекам Земли Русской, от Белого моря до моря Хвалынского (Каспийского). Они вместе с запорожцами несли с собой и «прогресс».

Кстати: говорят, что казаки первыми стали применять боевые ракеты. Да – ракеты. Это было на Сечи. Ими в 1516 году казаки гетмана Ружинского разгромили орду Мелик-Гирея. Тех было намного больше, однако ракетным ударом удалось уничтожить всех до единого. Никто не спасся. Так, во всяком случае, рассказывали современники. И хотя к рассказам надо относиться осторожно – но всё же нет дыма без огня.

Где появлялись казаки, затем образовывалась армия, и где они останавливались, земли те вскоре вливались в состав Великой Российской империи. Пока казаки и русские войска крушили Казанское царство или якутских царей и захватывали их земли, это не очень тревожило Европу, хотя стремительное усиление России всё же нарушало хрупкое равновесие сил. Но когда Пётр сокрушил Швецию и захватил побережье северных морей, а своё царство объявил империей, Европа начала беспокоиться. Когда же Екатерина в ряде турецких войн отхватила огромные территории, обеспечила выход и к южным морям, где спешно стали строиться верфи для военных кораблей, то в европейских дворах пошли разговоры о том, что как-то надо остановить стремительный рост евроазиатской державы.

Узнали они и о том, что вынашиваются планы по захвату всего Кавказа с его бесчисленными народами, царствами и княжествами, завоевание Бессарабии, выходу к Дарданеллам и отвоеванию у турок Константинополя, который те кощунственно переименовали в Стамбул…

Ещё киевские князья намеревались захватить Константинополь для себя, ввести его в состав Руси, великому князю Владимиру оставалось лишь протянуть руку, но он удовольствовался званием базилевса – императора, и сестрой императоров Анной, которую отдали под угрозой захвата и разрушения Константинополя.

Немцы говорили: Den Vorsichtigen bewahrt der Gott und den Kosaken bewacht sein Sabel! – а казаки: «Бережёного Бог бережёт, а казака сабля стережёт».

«То были запорожцы, – скажет кто-то. – Сейчас таких людей нет».

«Есть, – заявляют ныне терцы. – Казацкому роду нет переводу!»

Поговорим о времени.

Обратимо, в принципе, в конце концов, всё же наше время или нет?

И это не праздный вопрос. А то живём вроде по времени, а что это такое?..

В последнее время серьёзно ставится под сомнение необратимость времени, односторонность его. С другой стороны, есть, по-видимому, какой-то реальный путь движения по кругу времени на основе всем известной модели Геделя. Тяготение, как известно, действует на все виды материи, в том числе и на лучи света, искривляя их. Не могут ли при этом и линии самого времени как-то искривляться? Искривляться до того, что в конце концов и сами станут замкнутыми кривыми. Именно такие замкнутые кривоподобные линии и возникают в решении Геделя. Поэтому все события по «геделевской» линии повторяются через оборот – повторяются до мельчайших подробностей. И в итоге – прошлое должно обязательно к нам регулярно возвращаться.

Решение Геделя – вполне законное решение уравнений теории относительности, не менее законное, чем та же модель Фридмана…

Кстати, тот же Ричард Фридман, американец, убедительно показал, что в квантовой механике позитрон – уже реально существующий… реально! – можно рассматривать как электрон, двигающийся назад во времени… Вполне возможно, что позитрон – это электрон, путешествующий в прошлое?..

А если таковы реальные факты, то дело лишь за тем, как сделать такое путешествие в прошлое более массовым, более человечным, что ли…

Предавшись размышлениям, я будто не слышал голос того, что люди называют «разумом» или «рассудком». А он говорит: «Жизнь проста и мудра: живи настоящим. И можешь при этом представлять себе прекрасное прошлое: никто в твоём прошлом у тебя ничего уже не отнимет, и блестящее будущее: оно не в твоей власти. Живи».

Написал и засомневался. А может, правы те, которые говорят банально: «Каждый живёт не так, как хочет, а так, как может», «Каждый получает ту жизнь, какую заслужил», «Каждый имеет право на стремление к счастью» – ну эти вообще из американской конституции.

Впрочем, не все мудрствования пусты и никчемны. Человек часто пропускает жизнь потому, что живёт именно воспоминаниями о прошлом и надеждами на будущее, теперешнее своё существование полагая лишь прелюдией к чему-то значительному, цельному…

«Мудрёная задача», – подумал я про себя и вспомнил рассуждения одного писателя: «В каждом из нас существует по меньшей мере два человека. И они – непримиримы и своевольны. Но только один распоряжается твоей жизнью. Ему нужны деньги, успех, слава, женщины, вино… А другой – молчит. Ему есть о чём молчать – о подвиге, о любви, о силе. О том, что силы этой в человеке столько, что он способен перевернуть мир!» Но наш мир сегодня полон полуфабрикатов – людей, не потрудившихся ими стать. И в жизни они ищут не подвиг и не свершения даже, а комфорт, который представляется им покоем. И правит такой жизнью рок. Это он дёргает невидимые нити наших страстишек и заставляет плясать под свою музыку в этом глумливом балагане. И даёт иллюзию счастья, называемую довольством… И только потом человечек может разглядеть его мерзкую физиономию – физиономию лжеца. Но – поздно. Жизнь уже прошла. Прошла бездарно и мнимо, и впереди – ничего.

Бывает.

Я посмотрел в окно и увидел звёзды. Какие из них живые, какие умерли до того, как зажглось Солнце, – я мог только гадать. Но звёзды виделись близкими, и из глубин подсознания всплыл давний, дальний, детский ещё страх: сорваться с Земли и – упасть в эту беспредельную бесконечность Млечного Пути…

Я ощутил себя маленькой песчинкой, затерянной и в пространстве Вселенной, и во времени. Мне казалось, что я живу не одно тысячелетие и при том могу вспомнить каждый миг этой бесконечной жизни, каждое мгновение… Это было мучительно, пока не пришло осознание того, что жизнь на самом деле коротка, полна самоограничений, глупых порывов, несостоявшихся чувств.

Некогда, наверное, кто-то похожий на меня вот так же ночью смотрел на звёзды, и чувства его были схожими, и желания, а теперь – и прах его истлел и развеялся, и не осталось ничего, даже имени, носимого ветром. Когда-нибудь кто-то похожий на меня будет вот так же смотреть на звёзды и любоваться ими, мучимый смутным томлением по краткости жизни и – чем-то ещё… Может быть, надеждой на бессмертие?

И почему всё так? Оттого что только люди из всех живых существ на земле знают наверняка, что смертны. И знание это – ложно. А страх смерти – это расплата за то, что люди называют разумом.

Была ночь.

Близкая молния полыхнула, как световая граната. И почти сразу – разряд грома расколол небо, оглушил. Хлынул ливень – плотный, густой, укрыв всё почти непроглядной тьмой. Казалось, ничего особенного не произошло. Но так только казалось.

«Не хлебом единым жив человек» – так говорят в народе. Уже первобытный силился понять, как же устроен мир вокруг него, каков его механизм, в чём закономерности, почему восходит и заходит солнце, меняются времена года, что происходит с человеком в момент смерти – куда исчез собственно «он»? – и вообще, почему дует ветер и идёт дождь.

Так возникла мифология. Духи и боги наделялись человеческими качествами, любили и враждовали, у них были свои судьбы и обязанности. Но первобытному человеку его мифологическая космогония служила космогонией и научной: мир-то познавать хотелось и требовалось, а других объяснений не было.

Это уже потом, с фиксированием и анализом многочисленных фактов, с накоплением знаний стала возникать наука об устройстве мира. Изначально же чистая наука (астрономия, скажем), прикладная (метеорология и др.), гуманитарная (история) были сплетены в одну кучу и замешаны на искусстве, познавательная, научная, «объяснительная» функция которого – постижение внешнего мира.

Бойцы вспоминают подвиги, походы, сражения и свершения. Здесь история и историческая (мемуарная тоже) литература поначалу существует нераздельно. Рассказчик и слушатели осознают себя не изолированными во времени данного дня, но значительными наследниками всего обозримого исторического процесса, возвысившего их род, племя, народ, частью значительного целого. Вдохновляющий пример прошлого. Осознание, откуда ты, кто твои предки.

Итак, мы встраиваем человека в общую материалистическую картину Вселенной. Сам разум человеческий с его структурой – есть порождение и орудие Вселенной, созданные и функционирующие в полном соответствии с закономерностями её энергоэволюции. То есть разум делает не то, что полагает разумным, а лишь обслуживает то, чего психика хочет, её же хотения коррекции практически не поддаются.

Осознавая окружающий мир, разум – дополнительно к прямым физическим ощущениям, которые получает человек, – преобразует внешние явления в мысли о них, которые служат для человека источником положительных или отрицательных ощущений.

Разум выполняет функцию связующего звена, трансформатора и трансмиссии, декодера между ощущениями и действиями. Человек может ощущать счастье или горе от получения или неполучения награды, выигрыша или потери больших денег и т. п., то есть от условных, надуманных явлений, которые для его чисто физического благополучия необязательны или даже вредны, сокращают срок жизни и доставляют лишние отрицательные эмоции. И жизнь его человеческая есть то, что он о ней думает. Чего не знает – о том не думает, того не переживает, к тому не стремится. Разум есть «устройство» для получения положительных ощущений из чего угодно: вплоть до несправедливости жизни и неизбежности смерти. Эти осознания доставляют ощущения, а ощущения подвигают к действиям – скажем, бороться за справедливость, развивать медицину для продления жизни и создавать мощные церковные структуры для преодоления смерти через учение о загробной жизни.

А суть в том, что и счастье, и страдание являются стимулами к действию. А сумма действий и есть объективно жизнь. Стремясь к счастью, человек сознательно ставит себя в такое положение, когда он должен совершать действия, чтобы удовлетворить своё желание и получить желательные ощущения. Стать счастливым!

Что такое счастье?

С одной стороны, это знают все, с другой стороны, этого не знает никто. А это, по-видимому: высшая степень радости, удовлетворения. Чтобы исполнились самые главные, сильные, заветные желания и мечты. Чтобы всё было так, как хочется.

И в счастье человек расцветает, глаза сияют, на губах улыбка, дело в руках спорится, и он наполнен оптимизмом. Жизнь прекрасна! Вот к этому любой и стремится. Ради этого стоит жить.

Порой я задумываюсь над тем, как мы живём, что делаем в этом мире, для чего всё это, какой в этом смысл? Говорят, что нынче бо́льшая часть людей живёт только ради получения денег. Кому-то их действительно не хватает, а кто-то хочет урвать ещё больше. Смысл жизни – в достижении финансового благополучия. Только деньги. Трудно это понять. Но можно.

Как всем давно известно, партийная верхушка, наворовав столько, что дальше уже некуда, столкнулась с проблемой использования захваченного богатства. Иметь фантастическую кучу денег и не иметь возможности свободно и открыто их тратить – нелепость, граничащая с горем. Осознав это, заинтересованные лица решили устроить себе некую своеобразную демократию. Подчёркиваю – именно себе, а не народу. То, что эту несчастную пародию на демократию автоматически получат ещё и ничего не соображающие массы, в расчёт не бралось. Могут делать с ней что заблагорассудится. Всё равно ничего не выйдет. Это вроде как дать дикому крестьянину принтер без компьютера. Вещь нужная, полезная, а толку с неё нет. Это я к тому, что даже сталкиваясь с очевидным, люди предпочитают принимать как факт совершенно другое, а именно то, чего бы им хотелось.

Молодёжь, как все недостаточно пожившие люди, принимает многие вещи такими, какими их видит. То есть – такими, какими они выглядят на первый взгляд.

Но это же не всегда так.

Вот наглядный пример. Ни одно социальное преобразование не происходит по воле народа. Народ, как самостоятельная сущность, способен только на кровавые бунты, не приводящие ни к чему, кроме многочисленных убийств тех людей, которых он избрал на роль идолов зла. Толпа, как известно, тупа, и её можно направить куда угодно, но решает это не она, а те, у кого хватает умения, хитрости и смелости оседлать её. Сейчас вы поймёте, о чём я говорю, и убедитесь, что ничего здесь тайного нет. То, что я сказал выше, давно стало общеизвестным. Вспомните: пресловутая перестройка – вовсе не воплощение решения народных масс.

Анализирую ситуацию и всё больше прихожу к мысли, что так оно и есть.

Как это объяснить? Попробую. Я не могу утверждать, что ненавидел то общество, которое мы называли социализмом. Так же, как не могу признать и любви к нему. Странным оно было, то время… Но такие беспредел и коррупция во власти, какие начались потом, не могли тогда присниться в самом беспокойном сне.

Воровали, разумеется, и раньше. И секретари, и председатели, и прочие чиновники. Поворовывал и простой люд. Но чтобы дойти до такой дикости, бессердечия, хищной ненасытности… Никогда!

С перестройкой, с рождением России изначально что-то пошло не так.

А коррупция во власти, взявшая старт в начале 90-х, – почище бандитизма и всей организованной преступности вместе взятой.

Написал и подумал: «Разве?» И вспомнились слова, сказанные ещё две с половиной тысячи лет назад Платоном: «Но если люди, стоящие на страже законов и государства, таковы не по существу, а только такими кажутся, ты увидишь, что они разрушат до основания всё государство, и только у них одних будет случай хорошо устроиться и процветать».

Это ли не подтверждение сегодняшнему дню?

В принципе все общественные пороки: нищета, проституция, наркомания, воровство, тот же бандитизм, мздоимство врачей и преподавателей – вполне излечимы, если общество борется с ними всерьёз и всем миром.

Когда 19 августа 1991 года по радио и телевидению объявили о создании ГКЧП и в мгновение ока ставшие вновь металлическими голоса дикторов целый день зачитывали грозно-туманные постановления, власти на местах растерялись. Но наиболее смелые, или скандально настроенные, шли к начальству и издевательски спрашивали, какие указания теперь выполнять – ГКЧП или, как они с усмешкой говорили, «законного» правительства… Они желали показать, что всё случилось именно так, как они и предполагали с самого начала. Что демократам дали поиграть в свои игрушки, те распустили хвосты и почувствовали себя хозяевами, а вот пришли серьёзные, настоящие люди – и демократам, возомнившим о себе, сейчас придёт конец.

Человек ведь сам про себя в глубине души всегда всё знает. Кого бы он из себя ни строил, что бы ни говорил сам себе о собственном величии, где-то в самой глубине у него ворочается, как головастик, маленький чёрный червячок сознания… И иногда этот червячок возьмёт и напомнит ему: «А помнишь, как тебя в милицию забирали? А как ты по квартирам мыкался, а как ты торговал когда-то по мелочи? А судьба ещё разберётся в своей ошибке и или что-то улучшит, или всё у тебя отберёт…»

«Вы узнаете истину, и истина сделает вас свободными» – это слова из Евангелия, если вы помните.

Разгонят это «законное» правительство в два счёта, и опять никто не будет обижать их, чиновников районного и областного масштаба, и никто не будет смеяться над ними и выгонять с работы.

Так думало 95 % чиновников. И так оно и произошло. Депутатский корпус поменялся, пришло много демократов, а чиновники как сидели, так и остались сидеть на своих местах. Даже внешний вид и «униформа» у номенклатурных работников высокого ранга нисколько не изменилась: меховая шапка, дублёнка нараспашку. Под ней яркий мохеровый шарф и белая сорочка со строгим галстуком.

Удивительно, что демократы, дорвавшись до власти, с обезьяньей точностью скопировали все атрибуты тоталитарного режима. Как будто стремились к власти только от зависти, из желания урвать свой кусок от «красивой жизни».

Ещё не родилась и не созрела та власть, которой бы не был нужен умный и покладистый чиновник. Это вековая каста, которой принадлежала, да и принадлежит, вся полнота власти в стране, и при том не только в нашей.

Выскочки, в силу тех или иных обстоятельств взлетавшие на высокие посты, наивно думают, что они – власть. Где они? Только аппарат, тайный, невидимый чиновничий орден обладает властью и наследует её. Да что там наследует! Он никогда не выпускает её из рук. Вот нынче в немилость попало слово «аппарат», ну поменяли его на слово «команда». Что, полегчало? Молодёжь воспринимает не только старое слово, но и саму суть, дух аппарата, правила его жизни. Ей нравится поговорка старых аппаратчиков: «Чиновник – всего лишь пыль на сапогах власти, но чтобы стряхнуть эту пыль, власть должна нагнуться». И новые чиновники мнят себя этими сапогами и безразлично, в пыли они или нет, главное – чтобы не жали.

Ещё в древности Платон ввёл в свои философские произведения жанр диалога, назвав его диалектическим, то есть вопросно-ответным. Великий мыслитель полагал, что такой метод в наибольшей мере выражает драматизм поиска истины. Считайте, что мы с вами будем заниматься установлением истины. Согласны? … Ну, разве что из уважения к Платону.

Наше общество заражается. И на первый план выходит низменный мотив – ненасытная, как раковая опухоль, всепоглощающая жажда наживы.

Кто же заражает общество насквозь прогнившей мещанско-потребительской философией? Пресловутый разлагающий «ветер с Запада» – не более, чем катализатор реакции. Это моё собственное, стопроцентное убеждение. Не так давно раскопали эту «причину» массового дефицита совести и пошли клепать ярлыки один лучше другого – на музыку, на одежду, на причёски…

Где искать истоки? В дефектах воспитания? Пожалуй, самое правдоподобное толкование зарождения червоточины сердца. Если бы хоть кто-нибудь взял и докопался по-настоящему до причины, а то ежедневно слышишь заезженную пластинку: семья – школа, средства массовой информации, семья – школа…

Если не лукавить перед собой, мою душу растравливает убеждение, что в обществе утверждается какая-то вывернутая наизнанку мораль, связанная с духовным оскудением. Чем выше вскарабкивается по служебной лестнице недобросовестный чиновник, тем сложнее к нему подступиться.

Он становится опытнее, «сильным хищником», ощущающим надёжную опору в более высоких кругах… А сколько вокруг него хищной мелкоты, шакалов, которыми он с лёгкостью пожертвует в случае «пожара». Жалобы людей исчезают, и их разборы вязнут. Или под жёстким давлением сверху спускаются на тормозах, а зачастую жалобы, вопреки закону, возвращаются к тому, на кого жалуются.

Честному человеку трудно пробиться сквозь частокол чиновнического крючкотворства. Кто в этом виноват? Кому исправлять? Одни вопросы…

Подобно настройщику рояля, перебирающему клавиши инструмента, я мысленно перехожу от одного размышления к другому, возвращаясь назад, стараюсь определить, какая же нота фальшивит, в каком месте перетёрлась или ослабла туго натянутая струна.

Парадоксально! Чем больше мы узнаём, тем больше увязаем в фактах и запутываемся. Каждое новое ответвление расследования оканчивается глубоким обрывом… Чувствуется даже какая-то систематика опережения…

Минут пять я раздумывал, осмысливая ранее написанное. Почему-то вспомнилась игра на кларнете… Мелодия так и льётся из-под пальцев. Пришли в голову слова: «Вот так и «боян бо вещий, аще кому хотяши песнь творити», налагал пальцы на струны и пел о подвигах богатырей и предательстве князей». Вспомнилось былинное и перешло на современное. Вероятно, таким образом подсознание реагировало на трагедию положения.

«Неужели я становлюсь пессимистом?» – спросил я сам себя. Да вроде нет, хотя насмотрелся всякого. Между прочим, есть такая пословица: «Когда к власти приходят оптимисты, пессимисты начинают понимать, что их пессимизм был вполне обоснован».

«Я же историк», – подумалось мне.

Так что там говорят насчёт отечественной демократии у нас в стране? По сути это проблемы добра и зла, решаемые у нас в стране садомазохистскими методами…

Ни один современный политик, прикрывающийся заботами о благе народа, не хочет знать, что демократия – это не только греческое «демос», но и арабское, которое переводится не «власть народная», а «власть гуманная». В силу того, что истинный смысл слова в нашем отечестве сильно искажён, трудно согласовать слово «демократия» со словом «добро».

Боюсь, и у меня к категориям «добро» и «зло» очень нефилософское отношение: добро следует защищать, зло уничтожать. Или и тут я не прав?

А ведь говорят, что уничтожить зло до его полного исчезновения нельзя. Ещё Шекспир писал: «О польза Зла! Зло – верная основа, добрей Добро становится на ней». Исчезнет зло, не станет и добра – опять же в глобальном философском плане. Зло и Добро взаимно ограничивают друг друга и регулируют социум. В сущности, Зло – это процесс деструктуризации, и оно имеет пределом Хаос, то есть абсолютную бесструктурность.

Предел же Добра – Совершенство, то есть сверхгармония. Но главное – с точки зрения равновесия оба предела совершенно равнозначны! Это Абсолюты. Понимаете? Вселенная не может реализовать отдельно ни тот, ни другой. Они могут существовать только вместе, дополняя друг друга.

Голова гудела от невесёлых дум. Не хотелось сознаваться самому себе, что страшно делать выбор.

«Что ждёт нас впереди, – металась мысль, – что ждёт не меня конкретно, а вообще впереди, вообще в жизни?»

Уж так, наверное, устроен человек: никак не может он прожить одним днём, всё время старается заглянуть в будущее и страшится этого, словно стоит на краю глубокой пропасти и осторожно смотрит вниз, боясь сорваться с крутизны. Захватывает дыхание от высоты, легко кружится голова, но смотришь, стараясь разглядеть – что же там, под обрывом. Что?

О плохом думать не хочется, но считаю, современная модель человеческих отношений меняется, и, надо сказать, далеко не в лучшую сторону.

В современном человеке почти не остаётся романтики. Её заменили прагматизм, психология потребителя и страсть к наживе. А этому способствует и общество, в котором мы живём.

Давайте же поговорим о нём: какое оно есть и каким должно стать в русле размышлений А. И. Солженицына.

Общество состоит из людей, а для людей будущее не может быть закрыто: люди определяют своё будущее сами, и на любой точке искривлённого и ниспадшего пути не бывает поздно повернуть к доброму и лучшему.

Будущее – неистребимо, и оно в наших руках. Если мы будем делать правильные выводы.

Обществу (столь) порочному, загрязнённому, в стольких преступлениях десятилетиями соучастному ложью, холопством радостным или подневольным, ретивой помощью трусливой скованностью, – такому обществу нельзя оздоровиться, нельзя очиститься иначе, как пройти через душевный фильтр. А фильтр этот – ужасный, частый, мелкий, имеет дырочки, как игольное ушко, – на одного. Проход в духовное будущее открыт только поодиночке, через продавливание.

Через сознательную добровольную жертву. В новом обществе должна быть чистота общественных отношений. И лозунгом их, как говорил А. И. Солженицын, должно стать «Жить не по лжи!»

А у нас ложь была включена в государственную систему как её важнейшая сцепка, миллиарды скрепляющихся крючков, на каждого приходится не один десяток.

Именно поэтому нам так гнетуще жить. Но именно поэтому нам так надо распрямиться! Когда давят безо лжи – для освобождения нужны меры политические. Когда же запустили в нас когти лжи – это уже не политика! Это – вторжение в нравственный мир человека и распрямление наше – отказаться лгать – тоже не есть политика, но возврат своего человеческого достоинства.

Могут возразить: а что есть ложь? А кто это установил точно, где кончается ложь, а где начинается правда?

«А ответ самый простой, – заключает Солженицын, – как ты видишь сам, как говорит тебе твоя совесть. И надолго будет довольно этого. В зависимости от кругозора, жизненного опыта, образования, каждый видит, понимает границу общественно-государственной лжи по-своему: один – ещё далеко от себя, другой – верёвкой, уже перетирающей шею. И там, где, по честности, видишь эту границу ты, – там и не подчиняйся лжи. От той части лжи отстранись, которую видишь несомненно, явно. А если искренне не видишь лжи нигде – и продолжай спокойно жить, как прежде.

Как разнообразны формы лжи, так и разнообразны формы отклонения от неё. Тот, кто соберёт своё сердце на стойкость и откроет глаза на щупальца лжи, – тот в каждом месте, всякий день и час сообразит, как нужно поступить».

Этот путь – самый безопасный, самый доступный изо всех возможных наших путей любому среднему человеку.

Но он и самый эффективный. Именно только мы, знающие нашу систему, можем вообразить, что случится, когда этому пути последуют тысячи, как очистится и преобразится наша страна без выстрелов и без крови.

Это путь самый нравственный, ибо мы начинаем освобождение, и очищение со своей души. Ещё прежде, чем очистим страну, – мы очистимся сами.

Говорят: «жаль молодёжь». Но чьё будущее, как не их, правда? Из-за кого мы ждём изменений? Для кого мы томимся этим будущим? Мы-то старые. Если они сами себе не построят честного общества, то и не увидят его никогда.

Об этом и весь разговор.

Из нашей нынешней презренной аморфности никакого прохода в будущее не оставлено нам, кроме открытой личной и преимущественно публичной жертвы. «Вновь открывать святыни и ценности культуры» придётся не эрудицией, не научным профилем, а образом душевного поведения, кладя своё благополучие, а в худых оборотах – и жизнь.

Не обойдётся, конечно, без замены интеллигенции России, ибо это слово давно извращено. Первое малое меньшинство новой элиты или новой интеллигенции, которое пойдёт продавливаться через сжимающийся фильтр, само и найдёт себе новое определение – ещё в фильтре или уже по другую сторону его, узнавая себя и друг друга.

«Там узнается, родится в ходе их действия. Или оставшееся большинство назовёт их без выдумок просто праведниками (в отличие от «правдистов»). Не ошибёшься, назвав их пока жертвенною элитой. Тут слово «элита» не вызовет зависти ничьей, уж очень беззавистный в неё отбор, никто не обжалует, почему его не включили: включайся, ради Бога! Иди продавливайся!

Из прошедших (может, и в пути погибших) одиночек составится эта элита, кристаллизирующая народ»⁶.

И пусть не смеются злопыхатели. Это действительно очень смелый шаг. Потому что каждодневная ложь у нас – не прихоть развратных натур, а форма существования, условия повседневного благополучия всякого человека.

Главная часть нашей свободы – внутренняя – всегда в нашей воле. Если мы сами отдаём её на разврат – нам нет людского звания.

Но заметим: коль скоро абсолютно необходимая задача сводится не к политическому освобождению, но к освобождению нашей души от участия в навязываемой лжи, она и не требует никаких физических, революционных, общественных, организационных действий, митингов, забастовок или союзов, о чём нам отовсюду твердят и от чего отговориться условиями вполне естественно. Нет! Она есть всего лишь доступный нравственный шаг каждого отдельного человека. И ни перед живущими, ни перед потомками, ни перед друзьями, ни перед детьми не оправдывается никто, добровольно болеющий гончею лжи или стоящий её подпоркою. Винить нам некого, кроме себя.

После западного идеала неограниченной свободы, после марксистского понятия свободы, как осознанно неизбежного ярма, – вот воистину христианское определение свободы: свобода это самостеснение. Самостеснение ради других! – пишет А. Солженицын.

Такой принцип, однажды понятый и принятый, вообще переключает нас – отдельных людей, все виды наших ассоциаций, общества и нации – с развития внешнего на внутреннее, и тем углубляет нас духовно.

Нелёгок будет такой поворот.

Стимул к самоограничению ещё никогда на существовал в буржуазной экономике, но как легко и как давно он мог быть сформулирован из нравственных соображений! Исходные понятия – частной собственности, частной экономической инициативы природны человеку и нужны для личной свободы его и нормального самочувствия, и благодетельны были для общества, если бы только… если бы только носители их на первом же пороге развития самоограничились, а не доводили бы размеров и напора своей собственности и корысти до социального зла, вызвавшего столько справедливого гнева, не пытались бы покупать власть, подчинять прессу.

Наша страна после столетия ложного направления своего могущества (и до 1917 г., и в советское время), стянувши столько ненужного внешнего и так много погубивши в себе самой, теперь, пока не окончательно упущено, нуждается во всестороннем внутреннем развитии: и духовно, и как последствие – географически, экономически и социально.

Нам всегда было до всего дело. И во всём мире. Мы устали от этих всемирных, нам не нужных задач!

А ещё ко всему, похваляясь своею передовитостью, мы рабски копировали западный технический прогресс и вместе с ним бездумно зашли в кризисный тупик, угрожающий сегодня существованию всего человечества.

Как семья, в которой произошло большое несчастье, старается на некоторое время уединиться ото всех и перебороть своё горе в себе, так надо и русскому народу. Побыть в основном наедине с собой, без соседей и гостей. Сосредоточиться на задачах внутренних: на лечении души, на воспитании детей, на устройстве собственного дома.

И лечению душ принадлежит первостепенная задача, после всего отжитого, после нашего всежизненного участия во лжи и даже злодействах.

Поколения старшие, быть может, уже не успеют с этим, но с тем большей ревностью и самоотверженностью мы должны заняться воспитанием нашей молодёжи, чтобы выросла она, по чистоте несравнима с нашим нынешним обществом.

Нашим зажравшимся чиновникам госаппарата ещё долго и много придётся учиться и перестраиваться. Ведь у них всегда прав тот, кто стоит на служебной лестнице выше остальных. И эти «остальные», зная, что их начальник хам и негодяй, заискивающе улыбаясь, молча терпят вылитую на себя бурю его «культуры»! Может быть, поэтому госаппарат, состоящий из таких послушных винтиков, позволяет отдельным лидерам государства на определённых этапах его развития вращать его механизм то в одну, то в другую сторону.

Мы, обыватели, видя ошибки своих руководителей, тоже молча и послушно выполняем их волю. Мы, жители России, ещё не погибли и не утонули на корабле своего государства лишь потому, что наш корабль огромен и крепок, и при всём желании самодуров-вождей им не удаётся его ни перевернуть, ни посадить на мель. Поэтому в нас теплится уверенность в том, что за рулём нашего корабля будет опытный, мудрый капитан, достойный своего многострадального, терпеливого и трудолюбивого народа.

Глава 2
Ностальгия

«Грустный зов Неведомого и Иного всегда манил меня», – говорил кто-то из писателей. Это отношу к себе и я.

Выдумывая людей и сюжеты, когда пишу исторические романы, я иногда задумываюсь: а как они выглядели в то далёкое время, чем были похожи, а чем отличались? Смотришь на старинные картины, а чаще их репродукции, и думаешь: а таким ли был этот человек, его-то изобразил художник, а так ли он его изобразил?

А вот фотографии – дело другое. Люди, снятые беспристрастной, лишённой воображения фотокамерой, точно существовали. Они меня просто завораживают. И мне иногда кажется, что я каким-то чудом увидел навсегда канувший мир таким, каким он был на самом деле. А от этого всего один шаг до не столь уж фантастической гипотезы: если минувшее может сохраняться на фотографии (картинке), быть может, оно вообще не исчезает?

Что если люди, которых больше нет, где-то всё-таки существуют? На снимке ведь они остались.

Смотрю на портрет моего дедушки. История и память родственников сохранила его имя: Чумак Андрей Алексеевич. Подвигов он не совершил, ничем не прославился. Но снятый на фото где-то в девяностолетнем возрасте, его образ заставляет задуматься: а родился-то он аж в 1880 году? То есть ещё в позапрошлом веке. Царствовал ещё дед Николая II Александр II, а затем отец Александр III (1881–1894).

Конец XIX – начало XX вв. – это бурный экономический расцвет России. На 1/3 выросло население.

Это был период значительного прогресса во всех областях русской культуры. Падение крепостного права, развитие и утверждение капитализма способствовали её подъёму. Развитие капиталистического хозяйства требовало увеличения числа различных специалистов и грамотного населения, а это привело к расширению системы просвещения и образования. Исключительных успехов достигла русская наука. Основатель петербургской математической школы П. Л. Чебышев сделал открытия мирового значения по теории машин и механизмов, великий русский механик Н. Е. Жуковский провёл классические исследования по гидравлике и аэродинамике, А. Ф. Можайскому удалось сконструировать первый в мире самолёт. Д. И. Менделеевым была разработана Периодическая система элементов. В этот период трудился основатель почвоведения В. В. Докучаев, были сделаны важнейшие открытия в биологии И. И. Мечниковым, в электротехнике – П. Н. Яблочковым и А. Н. Ладыгиным, С. И. Мосин сконструировал русскую трёхлинейную винтовку, а А. С. Попов изобрёл радиотелеграф.

Значительны достижения географической науки. Критический реализм способствовал созданию национальной демократической русской школы живописи.

В этот период работали выдающиеся русские писатели: Н. С. Лесков, И. А. Гончаров, Л. Н. Толстой и И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский, А. Н. Островский, А. П. Чехов.

Музыкальное творчество этого периода связано с П. И. Чайковским, М. П. Мусоргским, А. П. Бородиным, Н. А. Римским-Корсаковым и другими.

Русскому искусству была свойственна народность, национальный характер, оно отражало жизнь народа и поднимало его на борьбу за лучшие идеалы человечества.

Влияние передовой русской культуры благотворно сказывалось на развитии демократических элементов народов России, в том числе и казачества. А развитие образования в это время сыграло большую роль в культурном развитии народов Северного Кавказа. Так, ещё в 1865 г. в станице Прохладной, что в нынешней КБР, было открыто одноклассное училище. Вслед за ним подобные школы возникли в Солдатской (1871 г.), Пришибской (1872 г.), Екатериноградской (1873 г.) и Котляревской (1876 г.). Создавались церковно-приходские школы. В семи школах этих станиц обучалось 826 учеников и их обучали 25 учителей.

В целом состояние грамотности в Терском войске была выше (37 %) среднего по империи (21,1 %). Общее число детей войскового сословия, обучающихся в школах, составляло 13 671 человек, в том числе мальчиков 8 987 и девочек 4 684. На тысячу душ войскового населения учащихся обоего пола приходится 119 человек: мужского пола – 78, и женского – 41. В сравнении с прочим населением Терской области казаки по образованию стояли выше невойскового населения. У них соотношение на 1 000 душ составляло 51 человек обоего пола, около 34 мужского и 17 женского.

На расходы по народному образованию Терское войско тратило 312 909 рублей, в том числе из станичных средств 131 045 рублей и из общевойскового капитала 185 864 рубля⁷.

Вообразите – благодаря портрету моего деда, родившегося в позапрошлом веке, живо всё, что существовало в ту отдалённую эпоху, как бы легитимизируется, доказывает свою подлинность.

А его рассказы об истории казаков Среднего Терека, о войнах, в которых ему пришлось участвовать, – разве это не воскрешение былого, как бы далеко-давнишнего, а по воспоминаниям деда – вроде и не очень.

Прошло много лет. Но я нет да и вспомню свои разговоры с дедушкой. Я был ещё мал, а он уже старенький.

– Дедушка, я готов слушать дальше, – обычно напоминал я, если он почему-то прекращал рассказ.

Он улыбался про себя, но видно было, что он доволен. Он любил, когда другие слушали его занимательные рассказы из его жизни. Если учитывать, что он (по моим воспоминаниям) рассказчик был отменный, то удивляться моей просьбе не приходилось.

– Ладно, так и быть, чуть времени у меня есть, – говорил он и начинал рассказывать.

– Давно это было, – начинал он. А передо мной открывались картины о Японской войне, участником которой был дед, и я описал это в своей предыдущей книге. О I Мировой войне – а он во время неё был на Турецком фронте. Как это героически далеко, а тот, кто тогда мёрз, стрелял, получал награды, сидел рядом и рассказывал.

Глаза деда искрились. Вспоминал ли он о взятии Карса, об очередном разъезде в разведку, в нём ощущался казак, на первом месте у которого дисциплина и верность присяге.

Таинственная казачья жизнь даёт языку, говорку, преференцию особой выразительности.

Казачий язык – затейлив, картинно живописен, орнаментален и щекотлив.

Казачий монолог – это увлекательное словесное приключение. Это некая драма с интригующей завязкой, увлекательной кульминацией и бурным финалом. Либо оратория, с многозначительными паузами, внезапными нарастаниями темпа, богатой звуковой нюансировкой и душераздирающими голосовыми фиоритурами. Монолог казака – это законченный театральный спектакль. Это – балаган, яркая, вызывающая и свободная творческая акция.

– Верю-верю всякому зверю, а тебе, ежу, – погожу, – подначивал иногда рассказчика кто-то.

– А ну-ка, пойдём, поворкуем! – отвечал тот.

– Не нукай, не запряг! И руки убери, – слышалось в ответ.

– Эй ты, шутник, – вздыхал тот, – меня звать Емеля, а тебя?

– Зимой Кузьмою, а летом Филаретом.

Они заводились. Атмосфера между ними накалялась.

– Как сюда попал? – спрашивал один.

– Не по плису, не по бархату хожу, а хожу-хожу по острому ножу, – с напевом и нежностью отвечал другой, глядя на собеседника.

– Так мы родня!

– Почему?

– Кожа у нас похожая.

– Да мы ведь с тобой уже седые.

– Сила не в цвете, а в сухожилиях, – назидательно отвечал рассказчик, а собеседник, перекрестившись, глубоко вздохнув и подмигнув, отвечал: – Нас легко не возьмёшь, потерял хвост, другой отрастёт.

Ну а потом вполне уже мирно продолжали.

– Ну а что нам вообще-то надо? Много ли? Как старые люди говорили: «Были б гроши, да харчи хороши»?

– Ага, и самый пустячок – красну девку под бочок, – подхватил другой, и они оба расхохотались.

А потом пошли прибаутки: «сова сокола не родит», «мышь глаз не выколет, хотя по соломе бегает», «воля и отвага либо мёд пьёт, либо кандалы трёт», «не жалей ухналей – подкову потеряешь, не жалей алтына – отдашь полтину!»

Вспоминая и размышляя обо всём этом, я стал представлять места, где селились казаки.

Это были места преследуемых и гонимых. Они шли друг к другу, каждый приносил, не что имел (потому что, как правило, ничего не имел), а что умел. Один обладал чувством дорог, другой знал, что где растёт, третий видел воду в земле, четвёртый предвещал грозу, бурю, землетрясение, голод, засуху и лихую долю.

А в целом – это же разум.

Для казаков разум был высочайшей святыней, может быть, потому что брошены были в такие дебри жизни, где не было никакой святости. О своей прошлой жизни вспоминать не любили, потому что жили надеждами на будущее. Бога поминали, когда им было неизмеримо тяжело, и забывали, когда становилось легко, хотя это бывало весьма нечасто. Когда клялись, сомневаясь, вспоминали Бога ещё чаще и осмотрительно сходили с места, чтобы гром кары небесной не поразил их.

Ничего казаки не делали из ненависти, а только из чести. Они страдали не от самого зла, а от мысли об этом зле.

Один из полководцев, желая узнать больше о казаках, с осторожностью спрашивал:

«Имеют ли казаки что-либо общее с немецкими наёмниками или похожи на турецких янычар?» На это ему спокойно ответили, что казаки отличаются от всех, так как нет у них ничего общего с немецкой упорной машиной военной, ни с янычарской жестокостью – это и воины, и хлеборобы, рыбаки, любящие земные радости, весёлые и певучие, хорошие ораторы и заводилы, впечатлительные, но и добродушные, любят одежду (форму), но пренебрегают деньгами, идеалисты в отношении рода людского, но привередливы в отношении товарищества… Более же всего казаки не любят осторожничать в жизни своей, в особенности же в военных поступках, каждый старается быть впереди всех, потому их с полным правом можно называть войском героев, и тут у них нет никакой разницы, все одинаковы – от атамана до рядового казака.

Надежда живёт в человеке с самого его рождения, а вера приходит потом. Иногда и вовсе не приходит. Иногда изменяется.

Я стал размышлять. Человек живёт не только на земле, но и под небом, под стихиями и их битвами. Бог только наблюдает, ничему не отдавая предпочтения. Но человек не может быть всегда равнодушным. Я смотрел на звёзды, и они приводили меня в ужас. Чёрная безбрежность неба напоминала о суетности людской жизни, а я сейчас должен сделать выбор или принять решение.

Есть мудрые народные пословицы: «Далеко сосна стоит, а своему бору шумит», или «Где родился, там и пригодился».

Родные места привязывают нас к себе памятью о близких, друзьях, подругах, даже если мы их давно потеряли, о первых радостях и печалях, пусть они и не кончались счастьем несказанным или горем неизбывным, родина дорога́ нам всеми детскими и юношескими воспоминаниями, если даже ты не можешь их назвать сладкими грёзами. А с годами приходят знания о твоих родных краях, об их прошлом, в котором каждое доброе слово или благое деяние со временем возрастает в цене, и о настоящем – ступеньке к будущему. А дедушка очень любил песню:

 
Последний нынешний денёчек
Гуляю с вами я, друзья,
Прощай, мой край, где я родился
Прощайте, все мои друзья…
 

Среди старых фотографий попадаются и такие, которые раскрывают свой смысл не сразу, требуют дополнительного осмысления.

Вот на фотографии три сына дедушки (братья моей матери), все трое не вернулись с фронтов Великой Отечественной войны.

А вот единственный портрет моего отца, сделанный с какой-то фотографии. Самого отца я не помню. Придя с фронта, раненый, он служил в милиции, ещё больше подорвал своё здоровье и умер в довольно молодом возрасте.

Вспоминая рассказы матери об отце, я представляю, как в черноте зимнего утра подымался ото сна батальон, в котором он воевал. Пили кипяток, обматывали туже портянки. Занимали места в окопе, прижимая трёхлинейку, глядя, как в степи начинает желтеть заря. По приказу шли в атаку. Отец бежал, задыхаясь, проваливаясь в мелкий снег, выставив штык вперёд. Степь начинала мелькать огоньками, летучими брызгами, красными шарами разрывов. Свистящий удар сбил отца с ног. Огромная серая степь в летящей позёмке чернела пятнами убитых бойцов. Контуженный отец лежал с открытыми глазами, приподняв в муке брови. Ночью, в высоком небе, оставляя туманный след, катилось пылающее ночное светило, словно рождественская звезда Вифлеема, озаряя отца, вскоре подобранного своими.

Но как же и впрямь неуловимо пролетела жизнь! Кажется, вот только что – ну десять, двадцать лет назад – мчался в школу в новых ботинках, которые скользнувши кожей по школьному коридору, улетели вперёд, а я остался сидеть на отшибленной заднице. Ерунда – вскочил и побежал, охлопываясь, благо падать было ещё невысоко. А вот уже игра в клубном духовом оркестре. Как прекрасно звучит кларнет.

Потом вокзал. И поезд мчит меня в город Грозный. Учёба в профессионально – техническом училище – одна нескончаемая минута упоения, сквозь все забытые обиды и неприятности сияет неизменная путеводная звезда: всё будет изумительно! Работа на стройках нефтехимии, игра в духовых и эстрадных оркестрах Грозного. Замечательные учителя по жизни. Потом призыв в армию и на долгие годы жизнь, связанная с ней.

Это были бесконечные годы как бы благополучия, от которых осталось много остановившихся мгновений, затем Перестройка – и пенсия.

Мелькнула жизнь, как летний сполох, и нет её.

Никогда я не нуждался в чьих-то подбадриваниях, но уныние заставило задуматься. Это же смешно – плачущий пенсионер… Пробуждает в нас мужество только беспощадность, ясное понимание, что ни единой душе во всём мироздании нет до тебя ни малейшего дела. Хотя в трудные минуты всегда можно рассчитывать на помощь друзей: если даже хитроумным способом покусишься выцыганить у них хоть пылинку сострадания, немедленно получишь отпор – брось, старик, брось, у тебя всё хорошо, учись бодрости у меня. И это приводит в чувство гораздо надёжнее, чем ведро ледяной воды. А то, если пробрезжит хоть мизерный шанс на сочувствие, непременно соблазнишься показать, как ты страдаешь, – и тут же причинишь себе увечье сверх необходимой самообороны.

Нарастающая тоска пока ещё держалась, но я хорошо знал, что вонзившееся жало уже не рассосётся, будет нарывать, покуда не прорвётся по-настоящему невыносимым отчаянием – на смену коему на какое-то время явится блаженное безразличие. То есть счастье. Нужно только поторопить сознание.

…Я вспоминаю Грозный. Старый мир разрушен. И город, наверное, сильно изменился с тех пор. Кто-то уехал, кто-то умер, а кто-то погиб. А оставшиеся доживают дни, ностальгируя по прошлому. Кто мог подумать, что всё так кончится?

У меня столько знакомых осталось в городе. Поэтому мне до сих пор больно вспоминать об этом.

Вспоминаю ресторан «Кавказ». Его знал весь город. Там собиралась вся грозненская элита. В ресторане звучали популярные мелодии того времени, новые джазовые композиции. И после того, как я немного пообтёрся в городе, меня туда водили мои приятели, чтобы познакомить с новыми течениями в музыке, и конкретно с джазом.

Вспоминаю.

На эстраду вышли музыканты. Их было трое. Саксофонист долго прилаживал на груди свой инструмент, похожий на огромного морского конька, быстро провёл языком по мундштуку с тростью, будто пробовал на вкус: какой там звук получится? А его товарищ поднял гриф прислонённого к стене контрабаса и легко погладил рукой толстые струны, раздался тихий рокочуще-стонущий гул. Саксофонист вышел вперёд, набрал полную грудь воздуха, сильно выдохнул, нажав одновременно на все кнопки на боках своего блестящего морского конька, будто пришпорил его, и заиграл, глубоко и резко.

Его инструмент кричал страстным светлым голосом. Звуки метались по залу ударялись в стены, разбивались в углах, сплетались, и когда они заполняли всё вокруг, их резко разрывал пианист такими высокими стремительными пассажами, что казалось, будто облака звука пролили хрустальный дождь. И не давая вырваться из его строгих ритмов, цепко держал музыку глухим пунктиром контрабас. Глаза у басиста были закрыты. Заканчивая фразу, он поднимал веки, недоверчиво рассматривая всё вокруг.

Я плыл на волнах музыки. Но помню, как кто-то сбоку сообщил мне, как неслыханную тайну, как огромное откровение:

– «Сен-Луи-блюз» написал слепой негр Уильям Ханди из Нью-Орлеана…

Волшебные звуки, волшебные звуки, ушедшие навсегда…

Осень в этом году наступила рано. Воздух был лёгким и прозрачным. Небо казалось далёким и твёрдым, как голубой фарфор. Деревья на аллее по улице Первомайской, отходящей от площади им. Челюскинцев, становились розовыми, золотыми, красными. Они были расположены строго в ряды, как инструменты в оркестре. Отдельно лимонно-жёлтые, отдельно ржаво-красные, серебристо-серые, тёмно-зелёные, почти чёрные: ясень, дуб, тополь, плакучая ива. Аллея, как и вся улица, казалась замысловатой цветной партитурой, и каждая группа деревьев была как бы строкой на обширной странице этой партитуры. Пышнолиственные, розовые и жёлтые, трепетали при малейшем дуновении ветерка, как тремолирующая мелодия струнных. Чёрно-зелёные, жёсткие и неподвижные высились, точно аккордовые соединения медных инструментов и саксофонов – торжественные и напряжённые. Так повторялось каждую осень. Перед тем как поблекнуть, облететь и умолкнуть на зиму, деревья играли прощальную колористическую симфонию.