Kitobni o'qish: «Аванс прошлому»

Shrift:

© Коломиец В. Г., 2018

© ИТД «СКИФИЯ», 2018

Аванс прошлому, или симфония жизни
Роман-эссе

Авторское предисловие

Принимаясь за дело, соберись с духом.

К. Прутков. «Плоды раздумья»

Мне уже давно хотелось написать о своей жизни. Вернее, не о себе, а о тех событиях, которые пришлось пережить, о людях, с которыми сводила судьба; а уж сводила она меня с таким числом, что самому иногда приходится удивляться. Написать же хотелось не мемуары, не роман, а то и другое вместе – нечто междужанровое, зная, что в художественном виде можно писать обо всем. И я остановился на эссе.

Я пишу это произведение по своим воспоминаниям, в центре которых рядом со мной были самые обычные люди, со своими житейскими, а порой и сложными судьбами. Почти каждый из вас, вольно или невольно, бывал на моем месте или на месте моих героев. Такова действительность.

Что же касается реально происходящих событий, описанных в эссе, они действительно имели место быть. Безусловно, я использовал при написании книги реальные факты, случаи, происходящие как в моей жизни, так и в жизни страны. Но, размышляя обо всем этом, я непременно задавал себе вопрос: «Как лучше описать события, своих друзей-товарищей так, как я это видел сам, соприкасался, сопереживал на наших совместных жизненных путях». Конечно, масштабы не те, что в воспоминаниях знаменитых мемуаристов, и люди, может быть, более заурядные». Но, оказывается, я знал многих замечательных людей. Это и мои учителя-наставники, и военачальники, с которыми приходилось встречаться, я видел и слушал даже члена Политбюро. А разве мог я представить, что буду общаться и работать с будущим министром обороны С.К. Шойгу!

В эти годы, когда мне семьдесят, все пережитое оценивается трезво, со всеми «плюсами» и «минусами», как говорится, смотришь на прошлое другими глазами. Оглядываясь назад, времена и события, люди и годы воспринимаются по-другому, осмысливаешь их совершенно с других позиций, видишь то, чего тогда не замечал и не ценил. Хотя люди старшего поколения любят говорить: «Вот когда мы жили… вот когда мы работали!» Нет! Сегодняшние реформенные времена пройдут. Все в стране станет лучше, чем это было до сих пор. В этом нет сомнения! Дело в другом. Есть ли на свете человек, умеющий оценить настоящее так, как оно того заслуживает? Не будем «плакать» по прошлому, не будем очернять настоящего. В жизни всегда есть и хорошее, и плохое, и от «старой», прошлой жизни нам досталось. А в сегодняшнем и будущем меня интересует идеологическая подоплека, нравственные проблемы. Мои воспоминания я постараюсь выстроить так, чтобы сокровищницу общественной культуры и жизни донести до своих внуков и правнуков. Как я сумею и успею? Вам ценить. А воспоминания всегда приятны, особенно «годы молодые, с забубенной славой…», они непреходящи, умирают с человеком. Вспоминаются слова из Шекспира:

 
Рассказ не из коротких – скучно слушать;
Достаточно, что слово я сдержал,
Хоть и пришлось явиться с опозданьем.
Я на досуге оправдаюсь так,
Что, верьте, вы останетесь довольны.
 
В. Шекспир. «Укрощение строптивой»

«Начинать, естественно, надо с плана», – подумал я. И стал набрасывать его. Но тут мысль оборвалась, и я долго просидел, обдумывая предстоящую запись. «С какого пункта начать рассказ о себе?» – задумался я. А ответа не было. Как это, оказывается, нелегко: найти в своей жизни момент, с которого начать отсчет. Все равно что отыскать Архимедову точку опоры, с которой можно перевернуть Землю, отыщешь – словно вся жизнь, что была прожита, высветится до самого конца, до той другой точки, до которой еще нужно дожить, которая неведома тебе и которую, скорее всего, сознание не может ухватить.

Возвращение в прошлое, мне кажется, вполне уместно сравнить с разбором забытой и заброшенной кладовки. Чего только там не скопилось! Многое, слишком многое свалено в кучу и валяется грудами ненужного хлама. Но вот одна, другая, третья вещь, едва попав в руки, вдруг сбрасывает пыль, оживает, высвечивая в памяти такие важные, такие яркие и щемящие душу эпизоды прошлого, что невольно чешутся глаза.

Я далеко не молод, но и старым себя не считаю. Но лукавить нечего, жизнь прожита. Вперед лучше не заглядывать, а вот оглянуться, покопаться в своей «кладовке» не мешает. Разумеется, не все из прожитого годится на бумагу, однако многое, чрезвычайно многое так и просится само в беспристрастное свидетельство очевидца, в, так сказать, документ.

Мои воспоминания, возможно, будут интересны философам, психологам, историкам, чтобы развеять красивые мифы, разрушить символику ярких нарядов и составить подлинную картину событий.

Немецкий философ Хайдеггер определил бытие как событие, в котором оно вместе со временем сбывается и исчезает. А бывает ли событие в инобытии? Не знаю. Скажу одно: жизнь не имеет смысла, если у человека нет цели что-то сделать для других, проявляя себя при этом творцом. Жизнь без идеи ужасна. Может, во имя этого и стоит пострадать, а главное – что-то сделать, что принесет пользу другим. Поэтому поискать истину никогда не зазорно. Как бы ни коверкали настоящую историю, ее можно выправить подробностями, неизвестными фактами, что я по возможности и делаю. Через ломку стереотипов буду дальше прописывать в своих литературных изысканиях нравственное начало и ценности Человека, вне временных ограничений.

Жизнь – это такая штука, сущность которой не каждому дано понять. Есть люди, которые глубоко разбираются и понимают ее смысл, а есть и такие, которым очень бы этого хотелось, но они не обладают той способностью. Мы сходны лишь в одном: Создатель даровал нам всем одну жизнь. И судить о жизни можно лишь тогда, когда ее проживешь. Поэтому надо стараться прожить ее с наименьшими ошибками, чтобы не сожалеть о сделанном, понимая, что уже не вернешь обратно.

Конечно, если бы человек мог наперед предвидеть все, что с ним произойдет, он бы не делал тех ошибок. И жить было бы гораздо легче. Но это сравнимо с недосягаемой высотой. О своих ошибках думаешь лишь тогда, когда совершишь их. А когда начинаешь исправлять – бывает, и не получается. Как говорится, к прошедшему дождю бурку не готовят.

Каждый человек живет в определенном времени и пространстве, в определенной социальной среде, которые, несомненно, оказывают влияние на его воззрение и жизнь в целом. В жизни каждого человека наступает рубеж, когда оглядываешься назад и оцениваешь пройденный путь.

Ни похваляться, ни поучать кого-либо я не намерен. Высказаться! – вот без чего не могу! Или, как говорили в старину, излить душу.

В своей книге я постарался осветить основные события своей жизни, а вместе с ней отразить некоторые события прошлых лет. Эссе – лишь небольшой фрагмент общей картины жизни моей и людей, окружающих меня. И запечатленные на его страницах люди и события отражают то время, которое уже становится историей. Растут новые поколения, и не прерывается древо жизни, а строки моего эссе станут одним из связующих звеньев этих поколений.

Пусть эта книга будет посланием нашим потомкам, которым творить дальнейшую историю.

Часть первая

Музыка жизни умолкнет, если оборвать струны воспоминаний.

Джером К. Джером

1

Я долго не мог решиться, что взять за точку отсчета. Вспоминал дедушку с бабушкой, мать, их рассказы о моем рождении, о пророчествах в отношении меня. Они забавно выглядели в сравнении с той жизнью, что мне в действительности пришлось прожить. И это было не то, с чего следовало начать. Совсем не то. Я даже почувствовал свою несказанную связь с исчезнувшими предтечами, в которой было слезное обожание и любовь, благодарность и больная вина. Предтечи были не в прошлом, а присутствовали в настоящем, дышали в капельках крови, в живых частицах плоти, в трепете мыслей и чувств. Меня омывала таинственная волна, которая доносила не принадлежавшие мне переживания, не изреченные истины, не сотворенные еще образы.

Итак, начав рыться в своей «кладовке», беру, как говорится, «быка за рога». Семья наша, как и вся родня, люди сугубо сельские – станичные. Мне не исполнилось и четырех лет, как умер отец, прошедший всю Великую Отечественную войну, несколько раз раненый. Как рассказывала мать, он, работающий в милиции, часто участвовал в засадах на бандитов, в погонях и захватах и еще больше подорвал свое здоровье и умер в довольно молодом возрасте, сорока трех лет.

Первые воспоминания детства отрывочны и бессистемны. Помню смерть Сталина. Приспущены флаги с траурными лентами, громко гудят проходящие поезда, слезы на глазах у людей. В этот же год пошел в школу.

Сельское детство полно радостей и впечатлений, не знакомых мальчишкам городских кварталов. Просторы полей, физический труд, общение с мудрыми людьми, хранящими традиции предков, обряды, праздники, причастность к земле и ее дарам – все это душа впитала в ранние годы.

Воспитывала меня мама. Сестры были уже взрослые. Помню, мама утром бежит на работу, а после, босиком, в сбившемся платке, что-то делает по дому: или мажет, или белит, или делает чего-то в огороде.

Если в доме днем никого не оставалось, меня отправляли к дедушке Андрею и бабушке Марине. Мне удалось выяснить, что дедушка – потомственный терский казак, его дедушку привезли в только что образованную станицу Пришибскую, ныне город Майский Кабардино-Балкарской республики, в первой трети XIX века в десятилетнем возрасте, бабушка тоже из местных. То есть от них идут нынешние станичники.

Дедушка служил в Сунженско-Владикавказском казачьем полку Терского казачьего войска и в его составе воевал с Японией в 1904–1905 гг. И в первой Мировой войне на Турецком фронте.

Помню, как искрились у него глаза, когда он рассказывал о тех событиях. В нем ощущался казак, на первом месте у которого в торжестве дисциплина и верность присяге.

Вот стоит посреди просторной хаты или во дворе дедушка, в своей казачьей папахе, с седой бородой и усами. Губы морщит усмешка надо мной. Он рассказывает о своем житье-бытье и, конечно, о «старинушке». Обязательно вспомнит о службе в царской армии, о войне с Японией, о казачьих рейдах в азиатской Турции. И быстрое молчание, когда речь доходит до Гражданской воины.

– Вырастешь, сам поймешь и узнаешь, – говорил он, когда я назойливо пытался расспросить его про красных и белых.

Его рассказы – как повесть временных, выпавших ему на долю лет, где присутствовали расказачивание и раскулачивание, работа на колхозных полях и токах, метание стогов и другие заботы. Война, когда вокруг станицы был бой, в котором погибла масса молодых красноармейцев, и в станицу въехали танки и машины немцев. Как они жарили кур и свинину, забавлялись яичницей, а народ повыгоняли из домов, и станица переселилась в сараи и времянки.

– Жарко и страшно горит станица, освещая отступающие колонны немцев, а мы молили Бога, чтобы Он уберег наши дома, – рассказывал дед.

А я внимательно слушал эти повести долготерпения, смирения, непрерывных народных тягот, среди которых они сохранили доброту, лиризм, природную мудрость.

Я вспоминаю… Наша память удивительна. Иногда достаточно самого ничтожного повода, самой тонкой ниточки для мощного клубка воспоминаний. Клубок начинает стремительно разматываться, и уже ничто не в силах остановить его или помешать. И, может быть, самое дорогое, самое ценное, что в конечном итоге останется у человечества и у человека – это память. Память со всей ее болью, изменой, грузом несбывшихся надежд и неисполненных желаний.

Огромность земли, даль дороги, горы, тайга, степи, реки и мосты над ними – все они, пройденные мною, остались в моем сердце, потому что, как говорил мой дедушка, в преодолении каждой трудности – тысячи удовольствий. «Если бы в моей жизни не было всего этого, не так билось бы сердце», – подумал я, выводя эти строки, неубедительными были бы и мои слова.

И вновь вспоминаю его:

– Надо уметь терпеть, надо радоваться, надо уверенно шагать, покоряя горы, прокладывая дороги, – другого не дано. Дед всегда чтил разум и труд, все, что дарует людям мощь, доброту, надежду. Он чтил и далекие тихие горы, ветер и дождь, бурный Терек, несущий светло-желтые волны к Каспию, зеленые луга, словно это было предопределено ему от сотворения мира, который и я сейчас приветствую от всего сердца, как мой седобородый дед.

– То, что помнишь, не стареет, – любил говорить он, вспоминая о некогда Оболенском и Медвежьем лесе, о «Барабане» – высоком месте за станицей, о Черной речке, о бьющих там родниках и какая в них вкусная вода.

У каждого, несомненно, есть индивидуально неповторимое, но в то же время общее, что сближает идейные и эстетические принципы. «Если моим пером водит великая любовь к родной земле, – про себя подумал я, – память о родителях, предках, если кто-то, неведомый мне, читая слова мои, может хоть на миг ощутить то, что ощущаю я, увидит – хоть на миг – произрастание травы, струйку родника, полет звезды, падающий на землю снег, – значит, ладится мой труд».

Жизнь – это длинная река, в ней за каждым поворотом сюрприз за сюрпризом. Любое событие чему-то учит, пережив его, мы становимся старше, опытнее, умнее, что ли.

Моя юность пришлась на короткий период «оттепели», когда мощный идеологический прессинг немного ослаб. Вместе с модным рок-н-роллом и стильной одеждой, вместе с книгами запрещенных и оттого еще более привлекательных писателей мы стали избавляться от прививки коллективного сознания, которое, как известно, было выше собственнических интересов. Я усвоил, что величайшая ценность на этом свете – личность человека. А личность всегда в одиночестве, в меньшинстве и рассчитывать личность может только на собственные силы и больше ни на кого. Тем более что с каждым годом эта задача становилась все важнее. Обеспечить свое будущее надо было самому, потому что другой поддержки у меня не было.

После восьмого класса я принял решение пойти учиться в ПТУ. Учился на слесаря-монтажника в городе Грозном, участвовал в художественной самодеятельности – играл на кларнете в духовом оркестре.

Учился я два года. Первый год – теоретические занятия в классах и практические в мастерских училища, а второй год – два дня в неделю занятия в училище, а остальные дни работа на производстве. То есть с восьми часов утра я приступал к работе с бригадой, куда был включен. Это был невероятный опыт. Я непосредственно выполнял работы по специальности, как и все рабочие бригады. И эта работа пробуждала важное для меня чувство единения с другими людьми.

А работали мы на различных объектах нефтеперерабатывающего комплекса города Грозного. Или строили что-то новое, или ремонтировали.

Специальность я получил «слесарь-сборщик стальных конструкций». Дипломную работу защитил по устройству и эксплуатации газгольдеров1. И продолжал работать в том же строительном управлении, где проходил практику.

Но и после окончания училища я не остановился в стремлении самосовершенствования. Я занимался музыкой. И это увлечение найдет свое продолжение в дальнейшей жизни.

В свободное время я продолжал играть на кларнете, а позже и на саксофоне в различных оркестрах города. Хорошую школу игры в духовом оркестре я получил у отставного военного дирижера В. Т. Тютяева, в руководимом им городском оркестре при парке культуры и отдыха «Трек» и в эстрадном оркестре при клубе МВД, которым руководил замечательный музыкант – трубач Владимир Иванович Медведев. Кроме рекомендаций по игре на инструменте они старались дать мне определенные необходимые теоретические знания, за что я им очень благодарен.

Оба личности неординарные. Виктор Тимофеевич перед войной окончил Саратовскую консерваторию по классу трубы и играл в различных симфонических оркестрах. В войну стал военным дирижером и на всю жизнь связал себя с армией. Его знали во многих городах, но так получилось, что последним местом службы оказался Грозный, и здесь он остался на постоянное место жительства. Здесь мне и посчастливилось с ним встретиться.

У Владимира Ивановича Медведева другая судьба. Он уроженец города Грозного. Законченного музыкального образования не имел, но был великолепным практиком – трубачом, аранжировщиком. Музыкант до военной поры. Он был инициатором и собирателем симфонического оркестра Грозненской филармонии, в котором сам долгое время проработал трубачом. А сам он был по основной специальности замечательный закройщик-портной. Пошитыми им мужскими костюмами гордились любители тогдашней моды. Вот у них я два года занимался музыкой, продолжая работать на стройках нефтехимии. А потом пришла пора идти в армию. Начал служить я здесь же, в городе Грозном, в военном духовом оркестре танкового полка и, как оказалось, надолго связал себя с армией. О службе в оркестре писать не буду. Она проходила успешно, ровно, с удовольствием, я стал сержантом. Об этом мною написан рассказ «Военной музыки оркестр», который печатался в периодической печати, поэтому опустим это. Замечу только, что в моей жизни того времени, по существу, было два пути. Я мог, как нормальный гражданин, отслужив положенный срок, вернуться на «гражданку» и работать в народном хозяйстве, заниматься своим любимым делом. Мог остаться в армии и заниматься музыкой, сделав ее своей профессией.

И я задумался. «Ну вот отслужу я, а потом куда?» – вертелось в голове. Но жизнь неожиданно сама открыла передо мной дальнейший путь. Дирижер оркестра Андрей Иосифович Усвайский, которому я многим обязан в жизни, посоветовал: «Оставайся в армии. А для этого стань офицером. У тебя получается политработа. А музыка всегда будет тебе подспорьем».

Вскоре по рекомендации политического отдела соединения я был направлен в политическое училище и успешно его закончил. Мне было присвоено звание «лейтенант» и я был назначен на должность заместителя командира роты по политчасти.

О сделанном выборе я не жалею. Были трудности и проблемы, которые так или иначе решались, но были и минуты счастья, удача – когда я видел, что интерес и уважение к моей работе замечаются и оцениваются. И работать хотелось еще лучше. Я иногда думаю: не уедь я учиться в Грозный, не послушайся в свое время умных людей, которые посоветовали мне остаться в армии, да, молодость у меня, конечно, прошла бы, может, веселей, беззаботней, может, и легче? Но позднее вот кем бы я стал?

А так я – смею думать – жил, как говорят, не праздно и не пресно, мне часто было тяжело, но никогда скучно.

Армейская служба подняла меня на высоту, которая раньше могла только сниться. Она заставила меня, уча других, самому постоянно учиться. Я имел власть, и бывали минуты, когда от меня зависели судьбы людей. А уже одно это чего-то да стоит. Пусть не всегда по своей воле, но я исколесил Россию. Жил и в хороших городах, и в глухомани, далекой от цивилизации. Я был посвящен в некоторые тайны, о которых не говорят вслух. За что я благодарен той власти, так это за то, что не стал самодовольным провинциалом. Но странным образом я никогда не чувствовал себя и нищим, чего больше всего боялся с детства.

Моя служба стала давать столько, сколько необходимо, и даже сверх того. И чем дальше – тем я получал от нее больше.

Написал об этом, и перед глазами пробежали места службы: Дагестан, Монгольская Народная Республика, город Череповец Вологодской обрасти, поселок Гарболово Ленинградской области, город Саяногорск в Хакасии и город Красноярск.

Первым местом службы стал город Буйнакск, куда я в числе восьми выпускников был направлен на восстановление последствий землетрясения в Дагестане.

2

И вот я в Дагестане.

Хотя я родился и вырос на Кавказе, Дагестан был для меня неизведанным краем. Выйдя в Махачкале из поезда, я полюбовался Каспийским морем, которое плескалось совсем рядом, и двинулся на автовокзал. С него я начал знакомство с республикой и ее жителями. Здесь от дагестанцев – тех же кумыков, аварцев, лезгин, агулов, даргинцев и других – в их нелегкие для жизни минуты я узнал, что в Махачкалинский аэропорт и на железнодорожную станцию приходят стройматериалы, продовольствие, палатки, медикаменты, другая помощь для пострадавших от землетрясения. И оттого, что горцы с первых же минут бедствия собрали свои силы воедино, оттого, что ощущали поддержку всех народов нашей страны, на лицах их я не заметил следов паники или растерянности. Хотя, как я потом узнал, в Дылыме (Казбековского района) не осталось ни одного дома, не пострадавшего от землетрясения. Одно из лучших сел района – Зубутль – было разрушено в прах. Беда маленькой республики стала бедой всей страны, и из всех уголков нашей страны люди протянули руки дружбы и братства. «Не прошло и восьми месяцев, как родилось на просторах низменности новое село Зубутль, – читал я позже в газетах, – с новыми домами, покрытыми оцинкованным железом, село, все утопающее в зелени, в виноградниках и фруктовых деревьях».

В разрушенном дотла Кумторкале живущие в палатках люди верили, что их новое село непременно будет краше прежнего. А так было везде, где набедокурила стихия. И вера людей была не напрасна, в чем я позже убедился сам.

Немного истории.

Один из героев А. Н. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» горный инженер Манцев говорил: «В настоящее время… земной шар представляет следующую картину. Верхний его покров состоит из застывших гранитов и диоритов толщиной от пяти до двадцати пяти километров. Эта корка снаружи покрыта морскими отложениями и слоями погибшей растительности (уголь) и погибших животных (нефть). Кора лежит на второй оболочке земного шара – из расплавленных металлов, – на Оливиновом поясе…» Это описание учитывало научные данные своего времени. Сегодня мы знаем про нашу планету больше, чем вчера, но вопросов остается еще очень много. Один из них – землетрясение. Отчего они происходят и можно ли их прогнозировать?

Наши предки придумывали самые разнообразные объяснения и, конечно, не соответствующие действительности причины. Хотя уже Лукреций говорил: «Природа все делает самопроизвольно, без вмешательства богов».

Поверхность земли кажется нам неподвижной. Но на самом деле она все время совершает колебания. Одни колебания слабые, для человека практически незаметные, их можно обнаружить лишь с помощью чувствительных приборов, другие – настолько сильные, что человек чувствует подземные толчки, а иногда слышит гул. Толчки бывают настолько сильными, что не только ощущаются человеком, но и являются причиной разрушений на поверхности Земли. Колебания земной поверхности под влиянием природных сил носят название землетрясений. При сильном землетрясении колебания почвы охватывают большое пространство. При этом около очага землетрясений появляются трещины в земле, разрушаются постройки. То есть причина землетрясений – смещение крупных блоков земной коры. Внутри Земли происходит перераспределение вещества, которое вызывает резкие нарушения равновесия слоев, что ведет к перемещению блоков горных пород. Перемещение блоков вызывает толчки, которые достигают земной поверхности и обусловливают ее движение.

Анализ явлений, происходящих при землетрясениях, сделал гениальный русский ученый М. В. Ломоносов. Так, в своей книге «Слово о рождении металлов от трясения земли» (1757 г.) он описывает землетрясения, отмечая, что не только разрушенные города свидетельствуют о происходящих землетрясениях, но и «…все лицо земное исполнено явственными сего доказательствами. Где только не увидишь в расселинах горы; тут оставшиеся следы земного трясения были, не сомневайся»…

Землетрясение явление не редкое. Геологами А. П. Орловым и И. В. Мушкетовым собраны сведения о 2574 землетрясениях за период с 596 г. до н. э. по 1888 г. В среднем приходится по одному в год. Но сейчас выявлено, что их намного больше. В СССР самые разрушительные были Ашхабадское с 5 на 6 октября 1948 г., в Ташкенте – в 1966 г., в Дагестане – в 1970 г. О ликвидации его последствий я и хочу поделиться, ну, это к слову. А пока я ехал к своему месту службы.

Шоссе с хорошим покрытием тянулось вверх, к перевалу, петляя вдоль крутого горного склона, то исчезая за сероватыми и бурыми горами утесов, то появляясь вновь ступенькой гигантской лестницы, висевшей над кручами и обрывами. Было безветренно и жарко. Воздух, соприкасавшийся с разогретым асфальтом, струился и подрагивал, обнимая тело плотной жаркой пеленой. Склон был каменным и почти безлесым, хотя среди скал виднелись какие-то деревья и кусты.

Автобус шел со скоростью не более сорока километров. На такой дороге достаточно. Видно, шофер не рисковал ехать быстрее.

Мимо мелькали каменные глыбы, то плоские, то остроконечные или причудливо изломанные, из открытых окон потянуло свежим ветерком, яркие солнечные блики заиграли на стенках автобуса. Подъем, сначала плавный, сделался круче, но автобус будто не замечал этого, лез и лез себе неспешно в гору, гудел мотором, цеплялся шинами за серый асфальт.

– Сейчас будет крутой поворот, – сказал кто-то в автобусе. И он действительно повернул, огибая скалу. Теперь справа тянулся вертикальный горный склон, а по сути вырубленная в горе стена, а слева зиял обрыв – так, примерно, в десять этажей. Водитель сбавил скорость. Автобус полз по дороге не быстрее тридцати километров, и скальная стена, иссеченная трещинами, неторопливо убегала назад, грозя нам растопыренными пальцами кустов. Струйки воздуха врываются в салон автобуса, ослабели, сделалось душновато, но ехать быстрее водитель не решался, знал, наверное, что впереди опять крутой поворот над самой пропастью или иное опасное место.

– Дорога, по которой мы едем, называется русской дорогой, – сказал мне молчаливый до этого сосед по сиденью.

– Почему?

– Она была прорублена в горах во время Кавказской войны русскими солдатами.

– И как к этому относятся горцы?

– Конечно, положительно! Нам, мальчишкам, говорили когда-то: «Бегите до русской дороги, многое узнаете». Расул Гамзатов неоднократно подчеркивал: «По русской дороге все дагестанцы пошли, и весь мир увидели, и историю свою утвердили, традиции прославили».

Написал это и вспомнил. Есть такое выражение: в того, кто выстрелит из пистолета в прошлое, будущее выстрелит из пушки. Сейчас у нас проводятся реформы, идет ломка старого. Но я считаю, что нельзя все ломать. Хорошее надо беречь, хранить, восстанавливать.

Будто в груди у меня два сердца бьются: одно – «за», другое – «против». Будто я надвое разделен. По-моему, очень плохо, если бывает в стране так, что все от одного человека зависит. Был культ личности, а потом стал культ должности.

Молчать о людях, которым принадлежит история, несправедливо. И я хочу знать, чему я так верил, почему меня обманули и в чем. Если и вправду за время, в которое мы жили, были преступления, их прощать нельзя и оправдывать их не следует. Многие трагически ошибались, они думали, что государство укреплялось. Если оно и укреплялось, то человек-то мельчал. Считаю, что и сегодня мельчает, ибо в него внедрилась болезнь, которую Ленин называл комчванством, бюрократизмом. А сейчас коррумпированность и т. п.

Что же получается, работали, трудились, жили, пели, танцевали – и все руководители после Ленина были, оказывается, плохие. На этот вопрос четкого ответа не слышно. Ответить же на него надо.

Но вернемся к дороге в Буйнакск. Автобус поднялся к перевалу. Слева вершина и справа вершина, впереди серая лента шоссе, а сверху голубой небесный купол. За новым поворотом взору открылась довольно обширная площадка, естественный выступ в горном склоне, обрамленный полукольцом деревьев, что отделяли площадку от пропасти. Под деревьями стояли три-четыре уютных домика, один из которых был кафе и возле него дымился мангал, где жарили шашлык.

Под навесом дежурили два милиционера, один из которых тут же осмотрел прибывший автобус. После осмотра он пригласил приезжих перекусить в кафе, что мы и сделали, благо, у автобуса предусматривалась здесь остановка.

Седловина продувалась свежим ветром, духота исчезла, и обед был для нас настоящим отдыхом.

За перевалом дорога чуть-чуть спустилась вниз и пошла, петляя, у самого края пропасти. Теперь внизу лежало дикое ущелье. Дорога пошла под гору. Пейзаж вокруг был изумительный. Серые, коричневые, фиолетовые вершины на фоне голубого неба, живописные скалы, рощицы, откуда тянуло резким запахом зелени. Здесь, на высоте, дышалось легко, гуляли тут свежие ветры, воздух был прозрачен и чист. Впереди у подножья просматривался город, в который мы приехали только через полчаса.

Буйнакск – районный город Дагестана, бывший его древней столицей Темир-хан-Шура, находится в сорока с небольшим километрах от нынешней столицы – Махачкалы, и ехали мы в него через высокий перевал, по крутым, многочисленным и довольно опасным серпантинам. Выше я рассказал об этом. А опасный перевал был до такой степени, что зимой его на некоторое время закрывали, и тогда в город можно было добраться только объездным путем, с расстоянием почти сто двадцать километров.

Буйнакск после землетрясения представлял унылое зрелище. Здания в два и больше этажей были разрушены, одноэтажные частные дома были в аварийном состоянии: с трещинами в стенах, с покосившимися или разрушенными крышами. Сильно пострадали воинские части, располагающиеся в городе, – были разрушены казармы, и солдаты жили в палатках, штабы, клубы, котельные и другие хозпостройки. И все это надо было в кратчайшее время восстановить.

Для восстановления сюда и прибыли несколько сформированных строительных воинских частей. В одну из них, прибывшую из Ленинградской области, попал и я. Странно, но об этом времени написано очень мало. А о военных строителях вообще ничего. А это же материал, который многим интересен, в особенности если писать в этакой мужественной современной манере типа: «Улицы разбитых фонарей» – «Стояла мертвая тишина… Стекла в домах были разбиты и заклеены бумагой… Из подвала одного из домов вылез горец. Он был старый, сгорбленный, лицо бледное, с реденькой бородкой…»

А это ведь так и было.

Когда мы общались с жителями, особенно со старшими, они непременно спрашивали: «И за что Аллах послал нам такое?» И когда мы отвечали, что не знаем, а приехали восстанавливать разрушенное, они в сердцах отвечали: «Мы знали, Россия нас не бросит в беде!»

И действительно, в город приехали сотни рабочих из Тульской, Белгородской областей, из Белоруссии и Армении со своей техникой, со стройматериалами.

И пока мы, военные строители, разбирали завалы и восстанавливали военные объекты, они стали строить новый микрорайон из кирпичных пятиэтажек. Каждый со своим орнаментом и рисунком. Это была действительно интернациональная помощь наших народов пострадавшему народу Дагестана.

Военные строители, как часть тогдашней Советской армии, тоже внесли свой интернациональный вклад в восстановление разрушенного стихией народного хозяйства Дагестана.

Восстановив, а по сути построив заново казарменный фонд и всю инфраструктуру воинских частей, были построены четыре жилых пятиэтажных зданий, два из них в центре города из сборного железобетона с сейсмической защитой и два дома в микрорайоне. Построили мы также больницу и психдиспансер. Участвовал в строительстве административного здания для городской и районной администрации, партийного органа района и в других местах.

Работали военные строители в две-три смены. Вели кирпичную кладку стен, монтировали перекрытия, устанавливали дверные проемы и окна, штукатурили, рыли траншеи для подводки к объектам кабелей электроснабжения и связи. И еще многие и многие работы. И ни дождь, ни снег и мороз не были этому помехой.

Вспоминая о деятельности военных строителей, я сравниваю их работу с проведением военных операций.

– Что такое военная операция, – учили нас в военном училище на тактических занятиях. – Это численное превосходство, огневой удар, молниеносные тактические действия, маневр.

То есть или раздавил противника, или не раздавил.

То же и у военных строителей: выдвижение и размещение личного состава в указанное место – туда, где возводился важный военный и государственный объект. А затем рациональное пользование личного состава, техники, задействование всех явных и скрытых резервов. И время. Планомерно по графику. Подразделения должны работать быстро, и чтобы успеть выполнить задание, каждое из них, вплоть до отделения и солдата, должны знать свой маневр.

Рота – в военно-строительном батальоне, отряде – важнейшее звено в выполнении производственных заданий, об этом знают командиры и политработники (сейчас заместители по воспитательной работе), хорошо, когда это учитывают и заказчики, и инженерно-технические работники. А мы – политработники – тогда, несмотря на уплотненный график работы, всячески старались разнообразить быт своих подчиненных. В выходные дни организовывали культпоходы в кинотеатр, по случайности оставшийся целым, в местный историко-этнографический музей, старейший на Северном Кавказе. Регулярно проводились информации о событиях в стране и за рубежом, к которым я активно привлекал комсомольский актив подразделения. Выпускались стенгазеты, боевые листки, в которых сравнивались трудовые успехи, отмечались лучшие воины. Актив подразделения – это нерв, через который политработник доводит до сознания личного состава задачи, стоящие перед подразделением, суть приказов командования и необходимость и важность их исполнения точно и в срок. Поэтому активу я уделял самое пристальное внимание. Как в учебе, так и в повышении их кругозора и культурного уровня. При всяком удобном случае я выводил их в столицу Дагестана – Махачкалу, в другие интересные места республики.

Неизгладимые впечатления у военных строителей оставила поездка на Чиркейскую ГЭС. Изящная плотина, будто упругая пружина, распирала массивные скалы, удерживая рукотворное море. Она противостояла двум стихиям – водной и земной.

У подножия плотины серебрился Сулак, река небольшая, всего 144 километра от Каспийского моря до места, где смыкаются два кипящих потока – Аварское Койсу и Андийское Койсу («койсу» по-кумыкски – «бешеная вода») – и начинается Сулак.

Над рекой чернел туннель, выводивший на свет дорогу. Дорога вторым ярусом зависала над Сулаком и упиралась в здание ГЭС.

Долго смотреть, наклонив голову, трудно, высота притягивает. Небо чистое, словно вода в водохранилище. Голубая вода и голубое небо, а между ними горы, поросшие кустарником. Осень уже разлила свои краски: красные, золотые, зеленые тона перемешались на склонах. Кое-где виднелись серые, поросшие мхом камни…

– Неужели и подо мной Кавказ, – раздавалось из группы цитирование из Пушкина и Лермонтова.

– Размечтались, – голос провожатого возвратил экскурсантов в мир реальный.

– Вам не кажется, что плотина сливается с горами? – задает кто-то вопрос провожатому.

– Нет, не кажется. Горы, они другие. Их склоны в трещинах, будто в морщинах. А плотина, она как юная дева – ни черточки времени.

– С инженерной точки зрения, Чиркейская ГЭС безупречна. Ее плотина самая стройная в мире, – объясняет провожатый. – Да-да, самая стройная. У экспертов есть термин «коэффициент стройности плотины». Он учитывает, как соотносится высота и ширина плотины на разных ее участках.

– ГЭС действительно уникальна, – отмечал провожатый, отмечая на каждом шагу инженерные новинки. – А первый агрегат будет пущен в следующем году, – отметил он.

Первый агрегат пустили в 1974 году.

– А как же землетрясение? – спросили у него.

– Природа – сильнейшее землетрясение – испытала ГЭС на прочность: плотина выдержала, горы – нет. Скала, в которую упиралась плотина, треснула. И люди привязали (в буквальном смысле) «осколок» горы. Бурили скважины, вставляли штифты, крепили растяжки.

– И как теперь?

– Пока все спокойно, специальная служба следит за малейшим движением гор и плотины.

– Теперь встает вопрос: выдержат ли горы? – задал кто-то вопрос.

– Конечно, выдержат, – успокоил их сопровождающий.

Человеческий организм очень странен и чертовски сложен даже для науки. Ты можешь забыть человека, забыть какое-то важное событие, которое произошло с тобой в прошлом, но стоит перехватить какой-нибудь незаметный сигнал, будь то запах, цвет или звук, и мозг мгновенно срабатывает, у тебя же меняется настроение. Если воспоминания приятные, то и настроение улучшается, а нет – хоть волком вой. И сейчас, описывая происходящие события, приходится задумываться о том, поверит ли в них уважаемый читатель, не подумает ли он, что рассказанные факты – выдумка.

Кто-то из великих сказал, что правда, изложенная на бумаге или пересказанная собеседнику, чаще всего выглядит малоправдоподобной. Тем не менее, решив придерживаться только фактов, я излагаю события так, как они происходили на самом деле, а читатель пусть сам решает: верить или нет.

Итак, мы остановились на том, как организовывали досуг солдат.

Несмотря на стесненные бытовые условия и напряженную работу на объектах, я вместе с другими политработниками (создал) организовал в ротах художественную самодеятельность, и через год в части прошел ее смотр. А победители вошли в концертную бригаду, которая потом выступала перед солдатами и даже в городе.

Чтобы заиметь музыкальные инструменты и перенять опыт выступлений, я наладил связь с отделом культуры города. Районный дом культуры был землетрясением разрушен, и отдел культуры с культработниками располагался временно в деревянном строении.

Взамен всего этого они привлекли меня в эстрадный оркестр и выдали в постоянное пользование саксофон. Руководил оркестром художественный руководитель бывшего ДК, хороший аккордеонист – кумык по национальности, и мы быстро нашли с ним общий язык. Он участвовал в наших концертах, когда это было надо, а я с ними выступал на различных мероприятиях.

Он подготовил солистов, которые исполняли модные в то время песни, несколько инструментальных пьес, и мы успешно выступали перед жителями, скрашивая уныние и тревогу, вызванные происходящим землетрясением. Нас стали замечать. И вот после новогодних праздников 1972-73 г. нас пригласили на республиканское телевидение в Махачкалу.

Предстояло отрепетировать выступление и сделать запись передачи о культурной жизни в пострадавших от землетрясения районах.

Нам выделили автобус, и мы выехали в столицу. Но перевал, о котором я ранее писал, был завален снегом и был закрыт.

Нас автоинспекция направила в объезд, а это 100–110 км. Вдобавок в дороге автобус сломался, и мы на запись опоздали.

Но, как говорится, «не было бы счастья, да несчастье помогло». Мне выпало счастье. В этот вечер я стал участником встречи с Расулом Гамзатовым, народным поэтом Дагестана, лауреатом Ленинской и Государственной премий, Героем Социалистического Труда.

Приехав, мы узнали, что сильно опоздали и передачу записали без нас.

И хотя опоздание произошло не по нашей вине, мы находились в самом подавленном настроении духа. Впрочем, надо сказать, и я чувствовал себя не особенно в (духе) настроении.

Ведь мы готовились – и все сорвалось.

Но распорядитель на телевидении, выслушав объяснения наших руководителей, успокоил нас и заявил, что в следующий раз нас обязательно задействуют. И направил нас в столовую.

Когда мы пришли, попали сразу в большой светлый зал, отделанный резным деревом. В зале людей было мало, это были участники данной передачи из других районов. Произошло легкое замешательство, конечно, больше с нашей стороны. Мы должны были сами представляться… Нас попросили сесть. Разговор неминуемо зашел об утреннем происшествии, но, продержавшись минут пять, истощился, и мы сидели молча и глядели друг на друга, тяготясь нашим молчанием.

К счастью, скоро в столовую вошел Гамзатов в сопровождении нескольких человек. Увидев нас, он удивленно закусил нижнюю губу, и брови высоко поднялись. Нас представили. По лицу поэта я догадался, что о случившемся с нами ему известно.

– Не переживайте! – по-простецки обратился он к нам, пожав руку заведующему отделом культуры.

– Я за вас отстрелялся. Чуть больше положенного пришлось посидеть перед объективом, но ничего – выдержал.

– Тогда с нас магарыч! – шутливо сказал наш зав. отделом культуры и поставил на стол объемную канистру замечательного дагестанского вина.

После обеда, во время которого мы радушно разговорили Гамзатова, беседа продолжалась. Поэт, философ, сын Гамзата Цадасы, балагур-рассказчик – он захватил нас своим вниманием.

Мы слушали его, как говорится, раскрыв рот. Не верилось, что Расул Гамзатов – удачливый, везучий, обласканный Сталиным, собеседник Шолохова, друг Твардовского, Фадеева, Симонова, живой классик – сидит рядом.

Родился он в высокогорном ауле отца – Цада. Это маленькое селение стало потом связано со всем миром.

– Отсюда широко и далеко видно, – шутя и улыбаясь, рассказывал поэт. – При жизни отца здесь побывало много известных гостей, писателей, деятелей культуры, и уже ко мне приезжали не менее известные. К отцу приезжали Николай Тихонов, Владимир Луговской.

В одиннадцать лет я читал им свои стихи. А они читали свои стихи отцу. Это они открыли отца всему свету. Позже приютили меня в Москве.

Гамзатов рассказывал, а мы, затаив дыхание, слушали.

– Меня часто спрашивают, сильно ли было влияние отца, – продолжал он. – Как тут ответить? Я считаю Гамзата Цадасу великим поэтом, но стихотворцем я стал, когда самостоятельно, без его влияния серьезно занялся поэзией. В 1945 г., после войны, я приехал в Москву и поступил в Литературный институт.

– Иногда говорят, что вас, дескать, поэтом сделали переводчики, – задал кто-то вопрос.

– Что же, я рад, пусть будет так. Правда, я об этом не думаю. Хотя почти все мои переводчики это мои сокурсники по институту, и мы дружили с тех послевоенных лет, когда никто не знал, кем и чем мы будем на этом свете. Я им всем благодарен, что они помогли мне обрести всесоюзное имя, стать известным русскому читателю.

Да что говорить, у меня есть национальное чувство, а националистических чувств нет и не может быть. Да и не только у меня, у всего моего народа. Особенно сейчас, когда вся страна приняла нашу беду и боль и пришла нам на помощь.

Разговор продолжался на многие темы. Потом мы своим ансамблем исполнили пару дагестанских песен, замечательную лезгинку и по чьему-то заказу «Очи черные».

Несколько раз Гамзатов нарочно проходил мимо наших столиков.

Наши глаза каждый раз встречались, и каждый раз в его глазах я видел лукавый и нежный огонек. Наше никем не подозреваемое знакомство делало нас чем-то вроде заговорщиков, людей, посвященных в одну тайну, и эта таинственность притягивала нас друг к другу крепкими задушевными нитями.

Зашел разговор о двуязычии.

– Конечно, великий русский язык стал для нас всех объединяющим вторым языком. Двуязычие для наших народов это как бы два родных языка, – заметил Гамзатов. – Но двуязычие нельзя насаждать. Я говорю о своих дагестанских народах, а дело других – это их дело. Я считаю, что чем больше языков знаешь, тем лучше. Для малочисленных народов это особенно важно.

В раздумьях мы еще больше замкнулись, переваривая сказанное, а Гамзатов продолжал:

– Без языка и истории нет народа. Мой народ, быть может, не такой великий, но история дагестанского народа и богата, и поучительна. Все в ней переплелось: и беды, и радости человеческие.

Он вместе с нами немного помолчал, а потом продолжил:

– Я с подозрением гляжу на людей, которые высокомерно говорят про историю других народов: «Приукрашивание…». В Армении – древняя история, в Грузии – древняя история, в Узбекистане – древняя история. Разве можно сомневаться в этом? Да и зачем? Что есть, то есть, чья-то история моложе, чья-то древнее, глубже. Надо изучать друг друга. А не завидовать. Это же прекрасно, когда народы будут знать историю друг друга. Ведь столько еще не познанного в любой истории.

Написал об этом и подумал: «Словно вчера это сказал для нас. Чего мы боимся? Истории? Правды? Самих себя? Или снова и снова страшимся национализма? Но у каждого народа своя национальная история, а в этой истории свои герои, судьбы, свои сложные социальные коллизии. Зачем же «вырезать» историю, она ведь не кинопленка».

Как необходима сегодня тесная связь между людьми, между народами.

Было уже темно, когда мы закончили нашу задушевную беседу и вышли на улицу. Расул Гамзатов шел впереди, а мы все за ним. Он попрощался с нами и уехал на приехавшей за ним машине, а мы пошли в гостиницу.

Я еще дважды встречался с Гамзатовым, но ту встречу не могу забыть до сегодняшнего дня.

Порою жизнь кажется нам такой неизлечимо будничной, что иронично думаешь: «И о чем и о ком написать?» Но словно кто-то спорит с тобой – услышишь что-нибудь интересное и про себя подумаешь: «Как я, простой парень, прошел такой тоже не менее интересный путь и волею судьбы встречался с очень интересными и яркими людьми…»

Говорят: не тот умный, кто прожил много лет, а тот, кто много видел. А кто много видел – кто прожил много лет, кто видел много тысяч раз рассвет солнца и его закат. Он скажет свое слово, потому что дает истинную цену и видит красоту жизни такой, какая она и вправду есть.

Жизнь коротка и бесценна, чтобы проводить ее в разговорах, не имеющих особого значения. Надо общаться на высокой волне – эссенциями своих чувств и мыслей. Пробуждать в себе только важное и сокровенное. Вероятно, абсолютно счастливым можно назвать того (и сам он это непременно почувствует), кто одинаково ощущает ритм дыхания вселенной и ритм окружающей его земной жизни.

Кто-то сказал, что писатель – это не тот, кто все время пишет. Писатель это тот, кто все время думает, о чем писать. И долго я жил довольный тем, что нашел оправдание своей непродуктивности. Я и в самом деле больше думаю над вещью, чем разрабатываю ее на бумаге. Да и не думаю я вовсе, о чем писать, – о чем писать, я знаю, я думаю над тем, как написать.

Итак, военные строители выполнили свой долг по восстановлению разрушенного землетрясением Дагестана. И народ был благодарен нам за это, а правительство отметило награждением отличившихся. Я в числе многих был награжден знаком «Активному участнику ликвидации последствия землетрясения».

Но эта награда нашла меня уже далеко от Дагестана – в Монголии, где я проходил дальнейшую воинскую службу в электромонтажном батальоне, обеспечивающем электроэнергией гарнизоны 39-й армии Забайкальского военного округа, располагавшегося в Монгольской Народной Республике.

Получал я эту награду на крупном офицерском совещании в городе Улан-Баторе, где дислоцировался наш отдельный батальон. Гордость распирала меня мыслью за то, что мой небольшой труд, служба не остались незамеченными и оценены по достоинству.

– Если отдаешься делу сполна – труд твой обязательно будет замечен и оценен, – сделал я для себя вывод, находясь за несколько тысяч километров от прежней службы и вспоминая трудовые будни своей службы в Дагестане.

А вспоминать было о чем.

Жил я с семьей, а у нас уже была дочка, в Буйнакске сначала на квартире, у кумыкской семьи, а затем в деревянном бараке, построенном специально для семей офицеров нашими же военными строителями. Пока я был на службе, а уходил я в шесть-семь часов утра и приходил в девять-десять вечера, жена училась топить печь дровами и углем, готовила пищу и занималась дочерью, а потом и она стала работать у нас в штабе.

Время, как правило, накладывает свой отпечаток на мысли, чувства, образ действия. И не зря сказано, что все мы – дети своего времени. Важно только, каким противоречивым, а порой и трагическим ни было то время, памятуя о вечном его движении, видеть из своего времени – с надеждой и верой, чистыми помыслами – день завтрашний.

Перебираю в памяти события и не могу избавиться от ощущения, что я как бы наблюдаю за сценой в перевернутый бинокль.

По сцене движутся люди, но их мелкие лица трудно различить. Понимаю, что надо перевернуть бинокль. Но когда это делаю, фигуры расплываются, а их очертания искажаются. И только сосредоточившись, говоря по-простому, на отдельном участке сцены, могу наблюдать действия ясно.

Поэтому, если мое повествование покажется то расплывчатым, то сфокусированным, вы поймете, что со мной происходит.

Мы родные дети своей истории и все-таки будто чужие, будто узнали где-то какую-то главную человеческую правду, почувствовали ее, а как с ней жить – не ведаем. Мы жили по-разному, но в чувстве единства и гордости. И для нас это было естественно, ибо так было всюду. Сравнивать было не с чем. И теперь, в воспоминаниях, для большинства из нас эта жизнь прекрасна, еще не тронута затягивающим, отравляющим анализом ума, раздражающей жаждой сопоставления.

А что? Вся моя жизнь состояла из непрерывных действий, из бесконечного ряда каких-то поступков, и каждый был сопряжен с какой-то ответственностью, важностью и требовал предельной сосредоточенности на каких-то обстоятельствах или ситуациях.

Я стал вспоминать какие-то события, фантастические встречи, случаи и подумал: «А ведь моя жизнь – тоже определенного рода урок». Хотя мои друзья уверяли меня, что молодые не воспринимают опыт старших изустно, их учат только собственные синяки и шишки. Не очень свежая идея, но от моего минутного сомнения еще более щемяще грустная.

– Может быть, это душеизнурение? – подумал я, и сам себе ответил: – Нет, память – это великое чувство, и пытаться кому-либо разубедить меня в этом – бесполезно.

Моя память – это еще не распечатанный сундук аббата Фариа… – вспомнил я что-то далекое из графа Монте Кристо. Так что же рассказать еще из своей жизни? Сначала мне надо вспомнить, рассортировать и выстроить долгую цепь. И рассказать это все себе самому. А потом записать…

Сев за стол, я, как прокурор при обыске, огляделся. Сидел тихо и вспоминал. Я цедил свою память по каплям – как живую воду, как крупинки, как глотки воздуха.

Может показаться нарочитым, что я живые, вполне житейские сюжеты все как будто норовлю перевести в литературное пространство. Но, с одной стороны, отражение жизни в любой ипостаси и есть искусство. А с другой – автор ждет не дождется, чтобы пустить свои мысли вперед и поговорить наконец еще о чем-либо важном.

Так и летит, идет жизнь. Умнее ее не будешь. Она мается – страдай и ты. Она кипит в противоречиях, умных поисках, смятении и несчастье, значит, и ты будешь сметен этим вихрем. Сколь не исхитряйся, а как один умный человек сказал: жить в обществе и быть свободным от него нельзя. Не получится, выйдет одно смятение и несчастье. А общество давно не живет, а бьется в каком то затянувшемся промежутке. Жить же внятно, осмысленно, ясно можно только с доверием к истории, с уверенностью в ее нормальном человеческом уважении, с сознанием, что она именно история – живая и полная народная биография.

3

Говорят, есть время разбрасывать камни и есть время их собирать. В речевом обиходе чаще употребляется, как правило, вторая часть этой библейской притчи. Ибо разбрасывать камни, равно как и сеять разумное, доброе, вечное, можно на протяжении всей жизни. А вот пожинать плоды этих праведных трудов – при достижении определенного возраста. Именно этот рубеж, я думаю, для меня наступил.

А жизнь все-таки прекрасна.

Чувствуя время от времени, что кто-то незримый заботится обо мне, смею надеяться, что и судьба моя сложилась. Жизнь старался прожить честно. Не святой я, но сознательно ни у кого ничего не взял. Я люблю свою Родину и честно ей служил.

За время службы случалось всякое. Но никак не получалось у меня подолгу оставаться на одном месте. Все время судьба кидала меня из одного конца в другой. И ладно, если бы одна служба – так нет, сама жизнь моя напоминала лоскутное одеяло. Так много мест, людей и событий в ней уживалось.

Откуда-то мелькнула догадка, а не этот ли кто-то водит моей судьбой. Посылая меня в странствие по земле, чтобы я прошел свой греховный путь, объехал землю и снова вернулся в заветное место с драгоценным забытым опытом.

Эта мысль меня изумила. Я стал вспоминать. То ли я собираю всю жизнь? Тот ли опыт принес? Во мне крепло сознание, что я готов услышать от того, кто послал меня в мир, – не напрасно ли прожил жизнь. Господь впустил меня в мир, наделил разумом, талантом, долголетием. Отправил в странствие, чтобы я, обойдя земли и веси, видя мир в роковые и возвышенные мгновения, сопереживая людям в их подвигах и падениях, собрал драгоценные знания о мире и принес их на Суд.

Угоден ли Господу принесенный дар или нет – не знаю. Воспоминания дают надежду нам разобраться в нас самих по-новому, куда мы идем. Доверять сердцу или разуму? Человек либо борется с безысходностью, либо попадает в нее, доживает свой век плавно, двигаясь по течению.

Наша страна переживает сложные времена. Люди остались прежние. Поменялись обстоятельства. Вызовы, которые бросала нам советская социальная система, сменились более жесткими – наступающей бездуховностью «общества потребления», «люмпенизацией души».

Как ни парадоксально, но два периода в жизни страны – 70-е годы и 2000-е – связывают практически одинаковые проблемы. Людей отчаявшихся и тогда было много, может, даже больше, чем сейчас. Были лозунги о светлом будущем, а обещанного коммунизма не случилось. Была, как говорят, эпоха застоя.

За время учебы и во время службы я несколько раз сдавал экзамены по истории партии, научному коммунизму, политэкономии и был, как мне казалось, убежденным коммунистом. Я верил, спорил и доказывал, что коммунизм будет и его построят новые люди, свободные от пороков капиталистического общества. Верил в этого нового человека. Но вот я стал замечать, что новые поколения, которые растут на моих глазах, лучше не становятся. Наоборот, появилась целая армия тунеядцев, воров, взяточников, спекулянтов, которых при коммунизме быть не должно. Больше того, изменились к худшему и сами коммунисты.

Мне говорили: «В семье не без урода», посмотри вокруг: разве можно сравнить то, что было? И это сделал советский народ под руководством Коммунистической партии.

– Это так, – думал я. – И промышленный потенциал у нас неизмеримо вырос, и атомного оружия хватает, и искусственные спутники Земли летают на своих орбитах.

– Но ведь то же самое есть и в любом обществе. Есть они и у нас. О них нередко пишут газеты. Партия борется с ними. Вот сумели же покончить с культом личности. И Берия получил в свое время за все, что творил за спиной у Сталина.

– Покончено? – сам себе задавал я вопрос. А за какие заслуги Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев получает раз за разом звания Героя Советского Союза? Это через 25 лет после окончания войны. Под Новороссийском Брежнев был полковником, политработником, ни в каких сражениях не участвовал… Можно сказать, из-за его нынешней должности. Но люди-то смеялись.

Да, успехи у нас были. Но жизненный уровень все еще ниже, чем в развитых капиталистических странах. Успехи и должны быть, потому что за них расплачивался вот уже несколько десятилетий весь трудовой народ.

В годы правления Брежнева развились и свили себе прочное гнездо такие негативные явления, как воровство и взяточничество, спекуляция и приписки, использование служебного положения в корыстных целях и семейственность в подборе кадров, пьянство, падение дисциплины на производстве.

Вспоминая о том времени, я откинулся на стул и задумался.

Творившееся в моем сознании было таким же загадочным, таинственно-непостижимым, как труд музыканта, сочиняющего пьесу: ее основа, фон – рояль, виолончели, альты, скрипки, в мелодию их вплетается песнь гобоев, кларнетов, флейт, а в нужном месте вступает арфа, контрабас, ударяют барабаны и литавры, прозвучит труба, и все это сольется целостной гармонией, откуда не выбросишь ни инструмента, ни единой ноты или звука.

Писатель – тот же композитор, в его голове оживают события, случаи, факты и просто мысли, каждая из которых должна занять свое место, вступить в свой черед, сыграть правильно, без фальши и повиноваться его дирижерской палочке, как слову всемогущего Творца.

Многоголосая фуга разрывалась в моей голове.

– Ну что, выкладывай свои приключения, – мысленно сказал себе я. И стал размышлять.

Голова шла кругом, и было такое ощущение, что все мои мысли крутятся по замкнутому кругу, проскакивая недостающее звено, которое никак не удается нащупать.

Я мучился, рылся в памяти в поисках недостающей связи. Не скажу, что голова у меня при этом превратилась в инкубатор мыслей, но пара-тройка откуда-то вылезли и уселись, болтая ножками, на извилину. Одна из них вскоре упала, а другая пропала, но третья оставалась и принялась докучать меня. Я, как мог, отбивался, а потом решил: поделюсь-ка я с читателем тем, как закалялась моя сталь в далеких степях Монголии.

Пока я вспоминал и писал эти строки, мысли мои переносились туда-сюда, и я удивлялся, как это мысль может перенестись через пространство и время, в продолжении нескольких секунд все мое «Я» находилось в другой части света – Азии. Забытые картины, виденные мною много десятилетий назад, воскресли, как живые, перед моими глазами, то есть прошлое совершенно не исчезло из моей памяти. А воспоминания продолжали витать в моей голове.

В то время, когда я учился и служил в Дагестане, резко ухудшилась международная обстановка. Обострились наши отношения с Китаем. Вылезли наружу как политические разногласия, так и территориальные притязания КНР к Советскому Союзу, что привело к военным столкновениям на Даманском. А когда на Пленуме ЦК КПСС в декабре 1972 г. Брежнев объявил КНР врагом № 1, запахло даже войной. Спешно укрепляются наши границы с Китаем, а в Монголию, по просьбе ее правительства, вводится 39-я армия. Туда и был я направлен для прохождения дальнейшей службы из Дагестана.

Путь мой в Монголию протекал через Читу – центр одноименной области и столицу Забайкальной Сибири. Здесь мне оформляли заграничный паспорт и другие соответствующие документы. И пока все это оформлялось в штабе Забайкального военного округа, я знакомился с городом и его достопримечательностями. Здесь я узнал, что основателем города является выходец из астраханских казаков Дмитрий Иринархович Завалишин. Осужденный по делу декабристов, он с 1827 по 1830 г. содержался здесь в казематах, а с сентября 1830 г. он провел девять лет в тюрьме Петровского завода, что в 634 верстах от Читы, откуда вышел летом 1839 г. на поселение. Выйдя на поселение, Завалишин активно занялся распространением образования и просвещения в Забайкалье.

Занимаясь изучением края в казематах, а затем на поселении, он накопил огромные знания о его природных богатствах и возможностях социально-экономического развития. Он первым пришел к выводу, что торговым и военно-административным центром в Забайкалье должна стать Чита. Он же был инициатором образования Забайкальского округа и заселения его казаками.

Позже, учась в Красноярском педагогическом институте на историческом факультете, я стал изучать историю Сибирского казачества и много узнал об этом удивительном человеке, оставившем замечательный след в истории Забайкалья и не только.

О нем мною написан очерк, который частями печатался в периодической печати. Но это к слову. А пока я через Улан-Удэ и пограничную станцию Наушки прибыл в Улан-Батор – столицу Монгольской Народной Республики, где располагался мой электромонтажный батальон. Батальон входил в инженерно-строительную армейскую бригаду и выполнял работы по всем военным гарнизонам, разбросанным по территории Монголии.

При батальоне находилось две роты, а две другие располагались вдали от штаба. Рота, в которую попал я, находилась в 250 километрах от него и располагалась при гарнизоне мотострелковой дивизии в Средне-Гобийском аймаке, а выполняли электромонтажные работы наши солдаты в гарнизонах и на точках в радиусе 600 км. Так что я во время службы побывал, кроме Улан-Батора, в семи аймаках (областях), их центрах, из 21, на которые в административном отношении делится территория МНР. Помню: Дархан-Уул с центром Дархан, Сухэ-Батор – с одноименным центром; Уверхангай с центром Буруун-Урт; Умнеголь (южно-гобийский) – Арвайхээр; Дарноговь (восточно-гобийский) – с центром Даланзадгад; Говьсумбэр (Гоби-Сунгурский) с центром – Сайншанд; Дундговь (средне-гобийский) – Чойр.

В этих аймаках или вблизи располагались гарнизоны и там строились казармы для солдат, хранилища для военной техники, дома для офицерского состава и их семей. Строились магазины, клубы, а кое-где и плавательные бассейны, то есть войска устраивались прочно и надолго. И везде нужно было провести электричество, чем и занимались наши солдаты вместе с инженерно-техническими работниками, офицерами и гражданскими специалистами-контрактниками.

Работали днем, а если нужно, и ночью. В жару и в мороз, и в ветер, и под дождем. Обстановка была боевая, и политработа велась соответствующе. Сижу я сейчас у окна, пишу, посматривая на всполохи над горами, и так мне стало хорошо думаться.

Вспоминаю. Оборудовали мы сигнализацию и громоотводы на дивизионных складах боеприпасов. Склады-ангары располагались в степи, окруженные несколькими рядами колючей проволоки с вышками для часовых по углам периметра. Они блестели своими куполами на солнце и выглядели совершенно мирно, даже как-то весело. Аккуратные металлические домики. Вот только то, что хранилось там, было далеко не мирным. В ангарах сосредоточены снаряды различных артиллерийских систем, танковые и минометные, для огнестрельного оружия, а также авиационные бомбы – огромная губительная, пока безопасная, усмиренная в специальных ящиках, разрушительная сила. Продукт деятельности человека. Продукт, предназначенный для уничтожения людей. «Странно все-таки устроена наша жизнь, – думал я. – Вот Земля – замечательная частица в галактике. Человек на этой Земле. Он появился на ней, чтобы жить. Жить в гармонии с природой. А вместо этого он начинает стремиться к господству не только над флорой и фауной, имеющими равное с человеком право существовать на планете, но и над подобными себе, прибегая к насилию. Примером этого вся история человечества. В результате появляется оружие, оно совершенствуется и накапливается в таких количествах, что может уничтожить и человека, и Землю. Руками все того же человека. Парадокс! А в блестящих ангарах хранится то, что создано для убийства. Пока это оружие дремлет. Вопрос: долго ли оно будет дремать? Не разбудит ли его злой гений человечества?» Я представил еще атомное оружие, чтобы уничтожить все. И себя в том числе.

Как часто на небосклоне мы видим падающие звезды. Может, это космические частицы сгорают в атмосфере, а может, целые планеты, сорванные с орбиты деятельностью своих обитателей, несутся, пылая, в бездну? Может, кто-то на далекой неизвестной планете тоже однажды посмотрит на небо и увидит падающую звезду. И не будет знать, инопланетянин, что падает в вечную пустоту Земля. Он просто посмотрит на нее вслед и, возможно, загадает какое-то желание! А человечества уже не будет существовать.

Я как бы очнулся.

– И что за мысли приходят в голову? – сказал сам себе. – Хотя… разве они не имеют право на существование? Имеют. А во мне что-то копилось, копилось, вроде главная какая-то мысль складывалась.

– Был у тебя в жизни, скажем, момент, после которого что-то в тебе перевернулось? – спросил я сам себя. И сам же ответил:

– Ну, был, конечно, понятно.

Но что в этом деле удивительно: ведь сколько со мной всего, если хорошенько вспомнить, до этого приключилось? И в армии, и во время службы. И по России-матушке я вволю поездил, всего посмотрел и всего наслушался. Пять лет служил в Монголии – укреплял обороноспособность страны на границе с Китаем. Дважды замерзал там в степи. Переворачивался на машине (по вине шофера), это был по сути цирковой номер, чуть не стоивший мне жизни. И случалось, брат, со мной еще много такого, о чем и через долгие годы не хочется вспоминать, а от другого и в пасмурный день светлеет. Все было. Но ведь какая штука: ничего на меня до этого не действовало. А сейчас взялся за ручку, сев за стол, и все пришло ко времени. Продолжу о Монголии:

Большая часть ее территории лежит на высоте 1000–2000 метров. Преобладают горы и высокие равнины. На юг и юго-восток заходит пустыня Гоби. Песчаные пустыни занимают около 30 тысяч квадратных километров и сосредоточены главным образом в Гоби и котловине больших озер.

В недрах Монголии заключены крупные запасы руд меди, золота, урана, углей. Есть вольфрамомолибденовые руды, свинцово-цинковые месторождения и серебро.

Климат – резко континентальный. Зима малоснежная, холодная, солнечная, в январе на севере –35 градусов (а бывало и до –50), на юге –10 градусов. С ноября по март температура ниже 0. Лето теплое, короткое. Средняя температура +18 – +26 градусов (максимальная +40). Безморозный период продолжался 80-100 дней на севере, 120–140 дней – на юге.

По долгу службы мне часто приходилось передвигаться по стране: на автотранспорте, самолетах, но чаще всего на поезде. Железная дорога от Улан-Батора до Гоби-Сунгурского аймака с центром Сайншанд прорезает Монголию с севера на юг. Дорога была однопутка. Проезжая с юга на север, обычно спишь, так как поезд идет в основном ночью, а вот обратный путь – днем. Сидишь в вагоне-купе у окошка и любуешься прекрасной равниной, на горизонте которого выделяются оранжевым цветом горы. Всматриваешься в небо с его незнакомыми редкими изображениями из туч, как разливается вокруг величественное солнечное сияние во всей его полноте! Земля одета в настоящую зимнюю одежду, имеет особую окраску, уныние. Проезжаешь это расстояние, где земля волнообразно поднимается и опускается наподобие необъятного океана. Замечаешь оттенки от самых светлых до самых темных. Они превращаются поочередно то в салатово-зеленый, то в пурпурный яркий цвет, там, где равнина сливается с голыми отрогами гор и где небо соприкасается с землей.

Населенных пунктов по пути от Улан-Батора до Сайншанда мало. Крупных вообще нет, а мелкие аилы, состоящие из двух-трех десятков юрт, видны вблизи разъездов, где поезд останавливается.

Наблюдая за пассажирами монголами, я заметил, что они просты, добродушны. В еде неприхотливы. В вагоне раскрывают холщовый мешок, достают вяленую или копченую баранью лодыжку, отрезают от нее куски мяса и без соли, без хлеба едят. Любят чай. Курят тут же в вагоне маленькие металлические трубки с деревянным чубучком. После каждого курения вытряхивают трубку.

О себе рассказывают мало. Но любят расспрашивать русских. Одевались, кроме столицы, в свои национальные халаты – дели, войлочные сапоги с задранными, подшитыми кожей носами. Это для того, говорили они, чтобы не сковырнуть носком землю – обидится их божество и возможна кара. Большинство, в особенности молодежь, говорили по-русски, только в далеких аилах (деревнях) пожилые не говорили по-русски.

У нас была знакомая семья, с которой мы дружили, – там все, кроме 80-летней бабушки, говорили по-русски. Самбу – так звали хозяина – работал старшим кочегаром в привокзальной котельной. Его все называли дарга – начальник. И он всегда ходил в шляпе, что уважалось и признавалось окружающими.

Основная часть населения Монголии – монголы-халха – 82,4 % расселены повсеместно. Есть ойраты (дэрбэты – 2,8 %, баяты – 2,2 %, захчины – 1,3 %, олеты – 0,6 %, урянхайцы – 1 % и др.). На западе проживают также казахи – 3,9 %, тувинцы – 0,2 %, среди прочих – 0,4 % – суртулы, узбеки, русские, китайцы и другие (по переписи 2010 г.).

У монголов есть старинный вопрос: «Каково расстояние меж правдой и не правдой?» И есть не менее старинный ответ: «Четыре пальца». То есть для людей издавна было самым убедительным то, что увидено собственными глазами.

Ну, что же, я не буду отклоняться от этого общего правила и продолжу рассказ об этой стране.

Монгольская Народная Республика – страна, расположенная почти в самом центре азиатского материка, с лесистыми горами, большими реками и прозрачными озерами в северной части, с пустынным плоскогорьем (Гоби) в центре, на юге и востоке, окаймленная отрогами высоких Алтайских гор с запада. Огромная страна, на территории которой вместилось бы несколько европейских государств.

Монголия – Монгол Улс – государство, граничащее на севере с Россией, на востоке и юго-западе – с Китаем. Площадь – 1564,9 тысячи квадратных километров. Население свыше 2,76 млн человек. Столица Улан-Батор – 1 млн 240 тысяч человек. Денежная единица – тугрик. Официальный язык – монгольский. Монголия – унитарное государство. Глава государства – президент. Избирается на 4 года, с правом переизбрания. Высший Законодательный орган – однопалатный парламент (Великий государственный хурал) – 76 депутатов. Избирается на 4 года. Исполнительная власть – правительство, формируется парламентом по предложению премьера и президента.

Монголия относится к группе слаборазвитых стран с переходным типом экономики.

Вооруженные силы МНР состоят из войск общего назначения, ПВО и строительных войск. Войска общего назначения – 8,9 тысячи человек – имеют:

– 8 мотопехотных полков (все кадровые);

– 1 артиллерийский полк;

– легкий пехотный батальон быстрого развертывания;

– воздушно-десантный батальон.

На вооружении состоит: 370 танков, 120 БТР, 310 БМП, 150 БТР, 300 орудий, 130 РСЗО, 140 минометов, противотанковые средства.

Комплектуется армия по призыву. Срок службы 12 месяцев. Существует откуп.

Монголия имеет древнюю и интересную историю.

Я посетил многие места, заслуживающие внимания и интереса в этой истории. Всей семьей мы осматривали мавзолей Сухэ-Батору, находящийся в центре столицы – Улан-Баторе (бывшая Урга), государственный музей революции, экспонаты историко-краеведческого отдела, которые по значению, великолепию и богатству могут удивлять, пожалуй, весь мир. (К счастью, я еще немного почитал об этом, и моя фантазия поэтому чрезмерно была возбуждена.)

Мы осмотрели и даже потрогали руками не очень большой по объем, но многотонный фрагмент метеорита, когда-то в древности упавшего на территорию Монголии, как говорил гид, он из чистого железа. С интересом рассматривали мы естественный скелет динозавра 12–15 метров длиной (точно утверждать не могу), возраст которого миллионы лет…

Я не намерен останавливаться здесь на описании всего, но не могу отказать себе в удовольствии сказать несколько слов о монастыре Чайжин-ламы.

Этот монастырь один из крупных в Урге (нынешний Улан-Батор). Он строился в течение 1903–1905 гг. на средства, взысканные с аратов и составившие сумму 88 879 ланов (3330 кг серебра). Монастырь действовал до 1938 г., а затем в 1942 г. был передан, как исторический памятник, в ведение Комитета наук и превращен в музей.

Монастырь-музей включает несколько храмов: главный храм – Чайжин-ламы, храм Будды, храм Ундур-гэгэна и храм Ядама (бога-прорицателя). Здесь собраны творения старых монгольских мастеров, предметы религиозного культа. Все эти экспонаты расположены в соответствии с канонами и предписаниями религии. Музей-монастырь, как ценный исторический памятник, был реставрирован в 1960–1961 гг. Среди экспонатов музея особый интерес представляют Ундур-гэгэна Занабазара – статуэтки божеств Дари-эх Манал, Минтуг, Аюуши и т. д. Там же выставлен бронзовый субурган (кумирня), изготовленный в Индии более 1000 лет назад. Очень интересны три коралловые маски, изображающие бога Жамсрана. Вес одной такой маски достигает 30 килограммов.

Я предварительно немного читал об этом. И теперь видел все это своими глазами, увидел издали и вблизи. Это – художественное произведение, совершенное, прекрасное, это – деревянное чудо. По прошествии лет я считаю, что среди художественных произведений человека монастырь Чойжин-ламы в отношении блеска, красоты, величия, изящества для монголов занимает такое же место, какое занимает всемирно известный Тадж-Махал для индийцев, который я, к сожалению, не видел и сравнить не могу.

Для меня это в высшей степени блестящее, ослепляющее, волшебное зрелище, это такое поражающее, божественное явление, в нем столько неописуемой красоты, столько неземного блеска, что едва ли можно где-то увидеть что-то подобное.

Посещали мы в столице и концерты Национального симфонического оркестра, Государственного цирка, Государственного ансамбля народной песни и танца, который пользуется огромной популярностью в стране.

Танцы в Монголии очень популярны, с давних времен в вечернее время собирались люди одного хотона у очага в юрте, слушали сказителя, играли и смотрели биелэг – танец тела. Биелэг – тематические танцы. В некоторых из них изображается веселая доярка, умелая хозяйка, смелый охотник, заботливый пастух, чаще всего исполнялись под аккомпанемент морин хура, тобшура. В них всхвалялись сила, красота, смелость, отвага и радость, они учили благородству душевных движений и грациозности манер, воспитывали романтическую приподнятость восприятия окружающей действительности. Танцор передает ее эмоциональное содержание и настроение не только движением тела, но и мимикой, в особенности выражением глаз. Танец биелэг, выросший из бытовых и обрядовых развлечений, сыграл огромную роль в развитии народного театра.

4

Из Монголии я вернулся в город Череповец Вологодской области, а оттуда был переведен под Ленинград в школу прапорщиков, где получил капитанские погоны.

Школа состояла из трех рот. Одна, в которой готовили прапорщиков – комсомольских работников, и я в ней преподавал военную администрацию и партийное и комсомольское строительство в армии и на флоте. И две другие, где готовили специалистов для тыловых подразделений: рота – командиров хозяйственных взводов и рота, в которой готовили заведующих столовой и заведующих или начальников складов – вещевых, продовольственных и ГСМ (горюче-смазочных материалов).

Начальником школы был подполковник Бобылев – строгий, но справедливый и, как говорят, «до мозга костей» офицер-командир. Служить с ним было одно удовольствие.

– Хороший офицер, независимо, кто он по должности, должен хорошо знать своих подчиненных. Он должен знать, что они делают, о чем думают и даже мечтают. При этом никогда нельзя докучать их расспросами, – подчеркивал он.

– Хорошо рассуждать задним умом, – скажет кто-то и будет прав.

А я это очень хорошо усвоил. И это стало для меня правилом. Хотя и пришло не сразу. Вначале я тоже увлекался задушевными беседами, которые чаще всего и были расспросами, а человек при этом замыкался и отвечал отвлеченно или ничего не значащими фразами.

Это, если хотите, задевало мои профессиональные чувства, так как все эти попытки разговорить человека я использовал только как средство помочь ему. Ан нет? И тогда я вспоминал Бобылева и анализировал свои действия.

А он много преподал не только мне, но и всем другим офицерам. А опыта действительно многим не хватало. Командиры взвода были вчерашними выпускниками военных училищ, преподаватели – капитаны, майоры, это бывшие начальники тыловых служб частей и соединений, которые мало общались с личным составом. Были, правда, и опытные офицеры, те, кто уже здесь, как говорят, не один день, да и в армии. Среди них выделялся преподаватель тактики – подполковник, бывший военный комендант заполярного гарнизона «Печенга», города, расположенного на границе с Норвегией. Мы с ним часто вели беседы на различные темы. А теперь о Бобылеве.

– Солдат должен всегда быть одет, накормлен и всегда занят, – подчеркивал он. И занятия, и весь распорядок были построены так, что у курсантов свободным был только час после обеда и час перед отбоем, и то в этот час они подшивались, гладились, чистили обувь, то есть готовились к следующему дню.

В выходные и праздничные дни в ротах занимались мы – политработники. Устраивали спортивные соревнования, конкурсы, беседы и встречи с интересными людьми. А после обеда – обязательный культпоход в клуб офицеров, на кинофильм или на концерты, с которыми часто приезжали из Ленинграда артисты.

Самое пристальное внимание Бобылев уделял строевой подготовке и выправке и курсантов, и офицеров. И особо был требователен к дисциплине и ответственности. Поощрял инициативу и сообразительность. Приведу пример. Как ранее было отмечено, командирами взводов были недавние выпускники училищ, а курсанты по возрасту их сверстники. Поэтому им хотелось проявить к ним лояльность, как говорят, дать поблажку.

Лето 1980 года – год Олимпиады – было жарким, и вот во время одного из занятий Бобылев, проверяя, как они идут, увидел купающихся в озере курсантов, за территорией школы. А купание было строго запрещено.

Он позвал к себе командира взвода. Назревал разгон… Но командир взвода четко доложил, что взвод отрабатывает преодоление водной преграды, и он может предоставить конспект занятий. Подполковник улыбнулся и сказал:

– Не надо конспекта. Продолжайте. Но не увлекайтесь. Смотри за временем, скоро обед.

Позже в хорошем расположении духа он спросил лейтенанта:

– А конспект-то был?

– Был, – утвердительно ответил тот.

– Молодец! – похвалил он командира взвода перед всеми офицерами. – Хороший будешь командир.

Вскоре он получил очередное воинское звание – старший лейтенант – и был назначен командиром роты. А позже, как мне стало известно, этот офицер был направлен начальником штаба батальона в Петрозаводск.

Сейчас я, конечно, сознаю, что теряю, может быть, чувство пропорции рассказа. Но поймите – сколько наваливается чувств при таких воспоминаниях.

Школа прапорщиков находилась в получасе езды на электричке до одной из конечных станций метро, поэтому я за время службы сумел довольно сносно познакомиться с Ленинградом, ныне Санкт-Петербургом, и некоторыми его достопримечательностями.

Петербург – город, которому принадлежит особое место в истории России. Возникший по воле Петра I в переломную эпоху, когда страна совершала крутой поворот к европейской жизни, он стал символов величайшего взлета русской культуры, науки, духовной жизни.

Петербург очень разный. Это величавое течение Невы, громадные архитектурные ансамбли, устремленные ввысь шпили, разнообразные храмы и памятники, берега каналов, тихие уголки садов и парков. Но здесь же огромные заводы и фабрики. Высокоширотное положение, а также близость моря и обширность акватории определяют многие специфические черты города. Ранние сумерки зимой, белые ночи летом, частая резкая перемена погоды – все это в определенной степени влияет на его восприятие.

Вспоминаю июль 1980 года. Я с детьми, дочерью и сыном, встречаем на Невском проспекте факел с олимпийским огнем, привезенный из Москвы. Кругом толпы людей, радостные, приветливые лица.

Проезжает открытая легковая машина, в которой три стоящих в полный рост спортсмена как бы несут факел с зажженным в нем огнем. Раздаются приветственные возгласы, и мы невольно оказываемся вовлеченными в водоворот движения. Невский. Сколько стоит за этим словом! На нем и прилегающих к нему площадях расположены театры, концертные залы, музеи, библиотеки, кинотеатры. На Невском находятся также крупнейшие универмаги и магазины, рестораны и кафе. Здесь мы увидели различные храмы и много кое-чего. Мы дошли пешком до Дворцовой площади и, отдохнув в сквере, решили посетить Эрмитаж. Этот музей, расположенный в бывшем Зимнем дворце является, одним из крупнейших художественных музеев мира.

На наше счастье, у входа формировалась экскурсионная группа, и мы вместе с ней вошли в эту сокровищницу.

В ней, говорили, более трехсот экспозиционных залов. За три часа экскурсии их, конечно, не обойдешь, но даже те залы, что мы посетили и обозрели, оставили неизгладимое впечатление.

На следующий день мы посетили Петропавловскую крепость. Шпиль ее собора является самым высоким архитектурным сооружением города. Высота его колокольни 122,5 метра, и он виден издалека. В Петропавловском соборе погребены российские императоры, кроме тогда Николая II. Я был там недавно – теперь и он с семьей покоится там.

Посетили мы потом знаменитую «Аврору» и другие достопамятные места. А позже я сам и с курсантами, которых мы вывозили на экскурсии, посетил некоторые храмы: Казанский (тогда он назывался Музей истории религии и атеизма), храм Воскресения Христова (Спас-на-Крови), Исаакиевский и другие интересные места типа Гостиный двор, Дом книги и другие.

Здесь, в Ленинграде, я стал замечать, а потом и понимать, что грядет новое время, что на смену идеологии придет экономика.

В стране еще гоняли диссидентов и осуждали империализм Рейгана, еще шамкал свои длинные речи, полные политического идиотизма, престарелый генсек, шла война в Афганистане, но умные люди уже чувствовали новое время. Когда умер Брежнев, показалось, что это и есть то самое начало новых времен и теперь сбудутся все ожидания. Разные были надежды. И многие связывали их с новым генсеком – Андроповым. Я встретил это событие в Хакасии – автономной области на юге Красноярского края, где проходил тогда службу.

А тем временем действительно начались ожидаемые перемены. Всесильный шеф КГБ Андропов, который знал реальную ситуацию в стране не понаслышке, решил взять круто, и Москва затрещала. Дело Чурбанова, торговая мафия. Но через год советский народ неожиданно понес тяжелую и невосполнимую утрату – Юрий Владимирович Андропов скоропостижно скончался от почечной недостаточности.

Дописал это и подумал: ах, сколько у меня еще интересного материала. Может, начать писать о чем-то другом? Тогда – и ну их к черту, эти воспоминания. Всего не перепишешь, что было, как говорится, жизнь прожить – не поле перейти. И тут я замешкался. Мною овладел момент какой-то нерешительности, когда напряженная мозговая работа и физическая усталость борются с непреодолимым раздражающим стремлением к новым пряным впечатлениям.

Акт выбора для меня – всегда тягчайший процесс, потому что во всем я могу до бесконечности находить за и против всякой вещи. Какой бы полной и значительной жизнь ни была, остается какая-то неудовлетворенность, какая-то подсознательная жадность жизни. И человек, который стремится к чему-то новому, постоянно в ненасытной жажде новых приключений, новых дерзаний, новых страстей от чувств неудовлетворенности. И говорят: «с этим ничего не поделаешь, вся жизнь – игра, азартная игра с судьбой, у которой всегда припрятаны тузы в рукаве». Стоит мысленно смириться с поражением, и тебе конец. Но не надо падать духом. Я часто бывал на грани поражения и все же выскакивал. Благодаря чему?

– Ты же сильный, – говорил я всегда сам себе. Хотя сознавал, что одна только сила не делает меня неуязвимым. Требуется везение в придачу. Вот и надо положиться еще и на удачу, не теряя веры в свою счастливую звезду.

«Never give up!» – Никогда не сдавайся!

Надо помнить, что на тебя рассчитывают. Ты не имеешь права обманывать тех, кому ты дорог.

Но пора возвращаться к действительности.

5

В город Саяногорск Хакасской автономной области Красноярского края военно-строительный отряд прибыл в июне 1982 года. Прибыл эшелоном из Вологодской области по распоряжению Министерства тяжелого строительства (Минтяжстрой), которому были переданы тогда военно-строительные части. Были они и в Министерстве среднего машиностроения (сейчас «Росатом») и даже в Министерстве сельского хозяйства, так называемые «рисовые батальоны», которые готовили чеки для рисоводческих хозяйств на Кубани, в Астраханской области и на Северном Кавказе.

В городе велись две всесоюзные ударные комсомольские стройки: Саяно-Шушенская ГЭС и Саянский алюминиевый завод. Для форсирования строительства последнего и были направлены сюда военные строители. Разместили нас в еще недостроенном 4-этажном профтехучилище, которое потом мы постоянно сами и благоустраивали. А через неделю личный состав уже приступил к работе на стройке. Работали по отделениям, взводами на общестроительных работах, а потом поочередно, пройдя обучение в трестовском учебном комбинате, стали работать по конкретным специальностям. Основной – плотники-бетонщики, но были и штукатуры-маляры, строгальщики и даже несколько отделений плиточников, которые очень ценились на стройке. Работали солдаты по отделениям или самостоятельно, с приданием к ним гражданского специалиста-инструктора, или в составе гражданских бригад. Один взвод работал на растворобетонном узле (РБУ). Это небольшой завод, который обеспечивал круглосуточно стройку бетоном и раствором. А одна рота работала на Саяно-Шушенской ГЭС. На военных строителей, как и везде на стройках, закрывались наряды о проделанной работе, и они получали зарплату. С них, правда, вычитались деньги за обмундирование, питание и некоторые бытовые услуги, остальное откладываось на их личные счета. На текущие расходы они получали положенные солдатские деньги: рядовые свою сумму, сержанты по должностям – командир отделения, заместитель командира взвода, старшина роты. Так что материальный стимул присутствовал. Прибыв в город и увидев, как идет строительство, я подумал: «Вот это масштабы, вот это темпы. Вот где творится история». Хотя позже я стал замечать, как станет лихорадить темпы, как пойдет чехарда смены руководителей стройки. И все это на фоне изменений, которые пойдут в стране.

А пока, знакомясь с людьми, работающими на Саянском алюминиевом заводе (СаАЗ) и Саяно-Шушенской ГЭС (СШГЭС), я не переставал удивляться им. Прибыв сюда с разных концов страны, они посвятили свою жизнь этому делу, они не думают о наградах; сама жизнь без приключений казалась им пресной и скучной. Едва закончив работы на предыдущих стройках, они потянулись сюда, где трудности заставляют сжимать нервы в пучок. Подобно парашютистам, раз вкусившим полет в небе, подобно альпинистам, раз покорившим вершину, они снова и снова отправляются в неведомое, потому что, чувствуют, иначе они жить не могут. «Человек, по-настоящему полюбивший хоть раз в жизни, не сможет жить без любви. Человек, однажды задышавший полной грудью, не сможет дышать в полсилы. Человек, испытавший силу жизни на краю пропасти, должен ходить по этому краю, утверждаясь в собственных силах и увлекая других», – размышлял я.

Саяногорск интенсивно расстраивался. Кроме двух строек союзного значения строились жилые дома, школы, садики, магазины и кинотеатры, то есть инфраструктура, без которой не может жить человек.

В зданиях, где только перекрывали крышу, внизу уже велись отделочные работы, устанавливались двери и окна и шла подгонка рам.

Автомашины доставляли стройматериалы, и трудолюбивые люди, словно муравьи, тащили в здание мешки с цементом, трубы. Ничего удивительного: многие из этих строителей получат здесь квартиры. А чем не стимул?

Яркий пейзаж окружал Саяногорск, и я восхищался его красотой. Располагаясь в предгорьях Саян, этот город напоминал мне Нальчик в родной мне Кабардино-Балкарии, только вместо величавого Эльбруса здешнюю округу восхищал могучий Енисей.

Здесь мне вновь посчастливилось встретиться и поработать с интереснейшими людьми, о которых я не могу не рассказать. Один из них – Шойгу Сергей Кужугетович.

Была весна, ранняя еще весна, холодная, стылая, неуверенная. Днем влага собиралась в лужах. К ночи они подмерзали, затягивались тонким ледком, исчерканным узорами из длинных пересекающихся линий. Грязь на строительных площадках тоже подмерзала, пронизанная льдистыми иглами, но стоило лишь ступить на эту вроде бы надежную опору, как она тут же расползалась под ногами.

Когда стало всходить солнце, его красноватые блики вспыхнули в лужах, придав им нарядный вид, но вскоре блики исчезли, округу затянул туман.

Весенний ветер гулял в пустых зданиях, расположенных рядом со сдаточным комплексом СаАЗа. Комплекс, это основной цех электролиза и ряд вспомогательных производств, был готов, но чтобы сдать его в эксплуатацию, надо было срочно завершить строительство еще ряда других сооружений и объектов. По пусковому графику шла сдача электролитейной, цеха подовой массы, где при устройстве фундаментов был допущен брак. Еще не введены были: заготовительное отделение, склад зеленых и обожженных анодов. Кроме того, монтажники сдерживали работы по кровле, а сроки поджимали. Для этого в тресте САС (Саяналюминстрой) на пусковые объекты были назначены ответственные. За узлом водооборота партийным штабом стройки были назначены заместитель управляющего трестом Шойгу С. К. и я – заместитель командира военно-строительного отряда по политчасти.

Узел водооборота был важным объектом. Но бывшее строительное управление сильно запустило строительные работы, и необходимо было ускорить дела на объекте.

Работа эта была поручена нескольким бригадам, в том числе и военным строителям.

Приехав на объект, я надел резиновые сапоги с холодным, вымерзшим нутром и отправился на участок, где уже началась работа: строители делали опалубку, готовясь к приемке бетона, монтажники монтировали трубопровод и устанавливали западную арматуру.

Я обошел вокруг стройплощадку, только сейчас оценив в полной мере ее громадность, своеобразие замысла и исполнения. Соседние сооружения тоже были непростые, каждый со своими наворотами, но не столь круты.

Сапоги провалились, скользили в колее, оставленной мощными машинами, кранами, бульдозерами. На бетонной площадке уже стояли машины со стройматериалами, и водители зябко покуривали, дожидаясь, куда разгружать.

Шойгу, ссутулившись, в своей традиционной куртке, сунув руки поглубже в карманы, вышагивал по участку, пытаясь не то вспомнить что-то, не то найти нужное решение.

Он несколько раз обошел вокруг сложенных бетонных плит, зачем-то попинал ногой приготовленные монтажниками трубы и пошел навстречу мне.

Мы разговорились.

– Подвезли вчера арматуру? – поинтересовался он у меня.

– Подвезли. Вторая смена работой была обеспечена, – ответил я.

– А вот бетона так и не было.

– И что?

– Мы вчера на бетонном заводе «тревогу»2 вывесили. Так они сегодня чуть свет подогнали две машины.

– Я видел. Молодцы. Сработали оперативно.

Мы пошли по стройплощадке вместе. Легкий ветер со стороны Енисея уже нес в себе неуловимые весенние запахи. На площадках вспыхивали острые огни электросварки, звучали редкие голоса. В котловане включили мощный прожектор – там пошел бетон.

К Шойгу подходили инженеры: одни – доложить, как выполняется график, другие – посоветоваться.

Погода обещала быть, не в пример вчерашнему дню, солнечной, теплой, но распогоживалось медленно.

Я зашел в бытовку солдат. Прапорщик – секретарь комитета ВЛКСМ, которого я привез с собой, колдовал у походной ленинской комнаты3.

В помещении было чисто и тепло. Я собрался было выйти, но в бытовку зашел Шойгу. Он осмотрелся и спросил:

– А это кто?

– Комсомольский секретарь, – представил я прапорщика.

Он поздоровался с ним и поинтересовался, чем он занимается.

Прапорщик сообщил, что сейчас обновил материалы соревнования за предыдущий день, и когда военные строители придут погреться, он их ознакомит.

– Он же ночью подвезет солдатам чай и сухой паек, – сказал я.

– Вот это правильно. Рабочие приезжают с термосками, а солдату перекусить негде.

Мы вышли на улицу. К нему вновь стали подходить люди. Мастер участка пожаловался:

– Сергей Кужугетович, у меня кран простаивает, и мы сдерживаем смежников.

– Почему?

– Должны были подвести плиты, – он назвал нумерацию, – и вот нет.

– А вон там же у вас лежат плиты, – и он назвал номера, показывая на стопку, у которой мы с ним встретились.

– А они же у́же тех, что нужны, – удивленно заметил мастер.

– Ничего, ставьте, а проемы заложите кирпичом. Эти стенки же не несущие.

– Хотя созвонитесь еще раз с базой. Но график не срывайте.

– Все правильно: на босса надейся, а сам не плошай, – вслух высказался мастер, почесал за ухом и, пожурив себя, наверное, за то, что сам не додумался, пошел в прорабскую.

После прошедших разговоров, советов и консультаций настроение у нас было приподнятое. Мы стояли с ним возле его машины, наслаждались неожиданно проглянувшим солнышком. Я поднял взгляд к небу. От ранней утренней непогоды не осталось и следа. Тучи разошлись, небо чистое. Дышится легко. И настроение. Отчего? Может, что работа на объекте шла строго по графику и день задавался. Может, все вместе. Рабочая обстановка на объекте подействовала на Шойгу – и он даже приободрился: спина распрямилась, фигура утратила кабинетскую грузность, движения стали быстрыми, уверенными и точными. Лицо уже не казалось одутловатым, быстрый цепкий взгляд вызывал авантюрный склад характера и способность решительных действий.

Не буду описывать дальнейшие действия на этом объекте, но вскоре Шойгу уехал на другой объект – очистные сооружения: ведь он кроме этого сдаточного объекта отвечал и за всю стройку. А после обеда и я был вынужден уехать. Предстояло побывать на Саяно-Шушенской ГЭС, где у нас работала рота солдат, о чем я раньше упоминал.

Очистные сооружения строились вблизи аэропорта города Саяногорска. А в нескольких десятках километров вверх по течению Енисея шло сооружение Саяно-Шушенской ГЭС. От города до ГЭС – меньше часа езды. Уже через сорок минут видно стройную плотину, изогнувшуюся, словно от огромного усилия, между лесистыми берегами глубокого каньона.

1.Газгольдер (англ. gas holder / gas – газ, holder – держатель).
2.Тревога – на ватманском листе черной тушью высказанное беспокойство.
3.Походная ленинская комната – тонкое складное приспособление в виде чемодана, в нем вывешиваются объявления и другие агитационные материалы.

Bepul matn qismi tugad.

23 221,85 s`om
Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
08 iyul 2021
Yozilgan sana:
2018
Hajm:
300 Sahifa 1 tasvir
ISBN:
978-5-00025-147-8
Yuklab olish formati: