Kitobni o'qish: «Ирония Кьеркегора»

«Я попытался выразить ту мысль, что применение категории «рода» для обозначения того, чем должен быть человек, и особенно в качестве обозначения высшего итога, есть неправильное понимание и чистое язычество, поскольку этот род, человечество, отличается от рода животных не только его общим превосходством как рода, но и той человеческой особенностью, что каждый отдельный индивид в роде (не только выдающиеся индивиды, но каждый индивид) есть нечто большее, чем род. Ведь соотнести себя с Богом – это гораздо более высокая вещь, чем принадлежать роду и через род быть соотнесенным с Богом».

Серен Кьеркегор, «Или-или».

1

Дубровин ехал к любовнице. Они не виделись две недели, и он успел соскучиться. И сейчас глазами он смотрел на дорогу, а в голове вставили соблазнительные картины предстоящих сексуальных утех. Молодая, красивая, страстная и уже очень умелая в науке любви. От одной мысли о ней закипала кровь сильней, чем вода в чайнике.

Дубровин усмехнулся; ему уже пятьдесят пять лет, у него было столько женщин, а он совершенно не утолил голод по ним. Все хочется и хочется, почти как в молодости, словно бы года над ним и не властны. Хотя с другой стороны кое-что все-таки меняется. В молодости он был в сексе груб и примитивен, брал напором, не признавал никаких обходных путей и маневров. Просто элементарно получал наслаждение почти так же, как это делает бык. Однажды он видел, как тот вспарывает буренку, как при этом мычит от огромного удовольствия.

Он был еще тогда подростком, но его буквально всего пронзило мощным зарядом электричества. Он понял, что сладострастие – самое важное, самое прекрасное, что есть в жизни, то к чему надо стремиться всеми фибрами души, ради чего стоит идти на жертвы, ради чего стоит трудиться денно и ношно, чтобы заработать деньги и получить то, чего тебе так хочется. Но тогда он все понимал чересчур примитивно, встретился с женщиной, тут же или почти тут же ею овладел. Сколько их было, он давно сбился со счета. И лишь со временем пришло понимание, что подлинное сладострастие он так и не испытал, все его ощущения оставались на бычьем уровне. И сам он ненамного превосходил это животное, хотя достиг определенной славы, заработал немало денег, поднялся на достаточно высокое общественное положение. Спасибо Алле, второй жене, она многому его научила, на многое раскрыла глаза. Он постиг внутренний смысл искусства любви, тонкость и изящество любовной игры, способной раздвинуть привычные рамки, порождать всплеск небывалых эмоций, обжигающих, как горячая смола. Тело человека подобно оркестру, способно воспроизводить бесконечную гамму звуков. Но далеко не всем дано это великое умение. Многие даже и не подозревают о таких его возможностях.

Человек должен от грубости и примитивизма идти по направлению к тонкости и изяществу. Таково генеральное направление движения. Об этом он даже написал целый роман, имевший самый большой успех из всех его произведений. Во время работы над ним и сам многому научился, немало понял. Он рос вместе с героями. Конечно, давно это было, без малого пятнадцать лет назад. Но ведь произведение пересдается и приносит ему доход, последний раз это случилось всего год назад. Значит, он тогда угадал, как говорится, общественную потребность, написал о том, о чем люди хотели прочесть. Немногим сочинителям выпадает такая удача. А у него получилось. А почему? Да потому что сам изменился. Хватило ума это сделать и таланта хорошо описать.

И вот сейчас он пожимает плоды. Дубровин снова стал думать о предстоящем наслаждении, почти физически ощущая, как весь салон автомобиля заполняется каким-то сладострастным благовонием. Внезапно зазвонил телефон.

Звонили из издательства. Но совсем не из того, из какого он ждал звонка. И чем больше он слушал, тем больше удивлялся. Он и забыл про тот эпизод, тем более он произошел уже полгода назад. Да и с самого начала не придал ему серьезного значения.

К нему обратились из этого издательства с довольно неожиданным предложением. У них возникло намерение издать серию книг о людях, которые были непохожи на других, резко выделялись из общей массы своими взглядами или своим поведением, необычной биографией. И первым кому они решили посвятить книгу, был выбран Кьеркегор.

Конечно, он, Дубровин, писатель известный. И все же удивился этому предложению, ведь ни о чем подобном он никогда не писал. Все его книги были о современной жизни и далеки от философии. Он сознательно не касался этого пласта, считая, что он только портит повествование, делает его унылым, лишает динамики. И когда он приехал в издательство, то первым делом поинтересовался, почему там решили, что именно он должен стать автором произведения об этом человеке. И получил ответ: потому, что он защитил диссертацию о датском философе.

Этот ответ сильно удивил его тогда. В первую очередь он поразился тому, откуда им известно об этом факте его биографии. В самом деле, после окончания философского факультета, он поступил в аспирантуру. И по совету своего руководителя написал и даже защитил диссертацию о Кьеркегоре. После чего посчитал, что отдал философии все, что мог, и даже больше и навсегда распростился с этим занятием, малооплачиваемым и по большому счету довольно скучным. Что же касается диссертации, то после банкета в честь ее защиты, не только ни разу не перечитывал этот текст, но даже не представлял, где он хранится, если вообще не был выброшен в связи с многочисленными переездами. А место своего проживания он менял неоднократно. И всякий раз оно было лучше предыдущего.

Но не только он не представлял, где находится диссертация, но и об ее герое он больше практически не вспоминал. Если быть честным, особого интереса он у него никогда не вызывал, а взялся за написание работы исключительно следуя совету своего преподавателя; тот полагал, что эта странная, нелепая фигура после многих лет забвения скоро станет модной и популярной в стране. И, как ни странно, в чем-то оказался прав, если вдруг через тридцать лет кто-то вытащил из почти полного забвения тот труд. Бывает же такое, верно, говорят, что ничего не происходит напрасно, ничего не проходит бесследно.

Первый возникший импульс – отказаться от заказа, желание снова возвращаться в прошлое, к этому персонажу Дубровин совершенно не испытывал. Но затем его остановила мысль, что дополнительный заработок ему не повредит. Он только что приобрел настоящий загородный дом – его давняя и наконец, сбывшаяся мечта. Но, чтобы ее осуществить, пришлось взять солидный кредит под солидные проценты. Конечно, он расплатится, но все же дело это не такое простое. Потому и не стоит отказываться от лишних денег. И все же заниматься этим проектом ни тогда, ни теперь ему ужасно не хотелось. Как говорят в таких случаях, душа не лежит. К тому же у него много других дел. Если бы не ипотека, он бы отказал сразу и безоговорочно. Мало ли что в молодости он когда-то настрочил. Теперь у него совсем другие интересы. К тому же жизненная философия этого чудака ему просто противна; он вообще ощущает отвращение к любому проявлению аскетизма. И нисколько не верит, что это путь к чему-то высокому и духовному. С его точки зрения это путь к полной деградации всего, что только возможно.

Дубровин посмотрел на часы. Они просят срочно приехать в издательство. Придется, ехать. Сколько времени это все займет? Он не выдержит, если не попадет сегодня к любовнице, он так распалился в мечтах, что не представляет, как избавиться от вожделения. В отличие от температуры не так-то просто его сбить. Да и не хочется. Но делать нечего, придется менять маршрут, дела, прежде всего. Этот принцип он соблюдал неукоснительно. Дубровин развернул машину и помчался в противоположном направлении.

С директором издательства он практически не был знаком, видел всего один раз во время первой встречи. И даже не запомнил его имени. Еще довольно молод, и, судя по всему, амбициозен, хочет отвоевать место на рынке. Он, Дубровин совсем не против этого, но только он-то тут причем. Если этот парень желает, чтобы он написал книгу, ему придется серьезно раскошелиться. Времена, когда он работал за гроши, давно канули в лету. Ладно, сейчас он все узнает.

Секретарша открыла ему дверь в кабинет, куда Дубровин вошел решительной походкой человека знающего себе цену. Директор издательства поспешил ему на встречу.

– Безмерно рад, что вы так оперативно откликнулись на наш зов, Глеб Романович, – проговорил директор издательства, пожимая ему руку. – Для нас это большая честь.

– Ну что вы, это для меня честь, что вспомнили обо мне… – замялся Дубровин.

Директор издательства понял причину его замешательства.

– Меня зовут Ашот Вагранович Погосян. Думаю, запомните, так как надеюсь, нам предстоит плодотворное сотрудничество. Проходите, садитесь.

Только сейчас Дубровин заметил в кабинете директора издательства еще одного мужчину. Он сел рядом с ним и посмотрел на него. Вряд ли ему был больше двадцати пяти, брюнет, судя по длине ног, довольно высокий. Правда, одет как-то невразумительно, какой-то потертый свитер, которому явно не один год, потертые на коленях джинсы. В общем, видок не слишком приглядный. Хотя какая ему разница, что хочет, то пусть и напяливает на себя. Только, когда человек так к себе относится, ему редко сопутствует удача. Это он хорошо знает.

Директор издательства занял свое законное место за письменным столом.

– Как вы знаете, господа, наше издательство объявило конкурс на написание книги о Кьеркегоре. Было получено несколько заявок, мы отобрали две, как самые достойные. И вот пришло время объявить о результате.

Дубровин удивленно смотрел на Погосяна, он отлично помнил, что ни о каком конкурсе во время их первой встрече тот ничего не говорил. Он бы такие вещи не пропустил мимо ушей. Как-то ему все это не слишком нравится.

– Мы тщательно изучили каждую заявку, – продолжил директор, – очень внимательно проанализировали представленные в них аргументы. И я готов огласить решение. В конкурсе победил Дубровин Глеб Романович. Поздравляю вас.

Погосян захотел выйти из-за стола, чтобы поздравить победителя. Но в этот момент плохо одетый молодой человек резко вскочил с места и, едва не сшиб директора издательства, быстрыми шагами направился к выходу. Дверь громко хлопнула за ним.

Погосян проводил его взглядом.

– Что это за решительный молодой человек? – поинтересовался Дубровин.

– К сожалению, сам мало о нем знаю. Зовут Виталий Молев. У него была довольно любопытная заявка. Но, как видите, ему не повезло, у него оказался слишком достойный конкурент.

– А если им был бы не я, ему достался бы заказ?

– Возможно. Его заявка, как я вам сказал, была весьма интересной.

– Но я-то никакую заявку не подавал.

– Мы решили, что ваша диссертация и есть ваша заявка.

– Вы ее читали?

– А как же. Вот этими глазами, – засмеялся Погосян. – Специально ходил в библиотеку.

– И что?

– Очень интересно. Хотя и написана с позиции того времени. Но книга, надеюсь, будет еще интересней, а главное современной. Многие мысли требуют развития, к тому же не мне вас учить, произведение и диссертация – разные вещи. Это должен быть живой и яркий рассказ о человеке, читатель не должен отрываться от текста до самой последней страницы. Нисколько не сомневаюсь, что у вас все получится.

– Да, конечно, – довольно кисло произнес Дубровин.

У него возникла мысль слегка переделать свою диссертацию и в таком виде отдать рукопись в издательство. Но после слов директора об этой прекрасной идеи придется забыть, этот чертов Погосян в таком варианте ее не примет. Это означает, что следует писать все от начала и до конца заново. А значит, придется вспомнить давно забытое, погрузиться в соответствующую необозримую литературу об этом чертовом Кьеркегоре. Только от одной этой мысли становится тошно, он давно отвык от подобных утомительных, словно бег в гору, студий. Может, все же отказаться под каким-нибудь предлогом. Например, под предлогом занятости. Тем более, это действительно так, у него уже обязательство перед другим издательством.

– Вы чем-то обеспокоены? – поинтересовался Погосян, внимательно наблюдая за Погодиным.

– Я до сих пор не знаю условий контракта.

– Разве мы с вами не обсуждали эту тему? – удивился директор издательства.

– Насколько, я помню, нет.

– Сейчас все исправим. Вот наши условия. – Погосян протянул ему бланк договора. – Я так понимаю, вас в первую очередь интересует размер гонорара. Посмотрите, там все прописано, остается поставить только вашу подпись. И деньги, считайте, у вас в кармане.

Дубровин нетерпеливо стал искать строчку с размером гонорара. И почувствовал волнение, он не ожидал такой щедрости. За такую сумму стоит постараться. По крайней мере, он будет последним идиотом, если откажется от контракта.

– Вас удовлетворяет сумма гонорара? – спросил директор издательства.

– Вполне. – Дубровин постарался ответить как можно невозмутимей, чтобы Погосян не обнаружил его волнения.

– К сожалению, контракт не предполагает аванса. Деньги вы получите после того, как мы окончательно прием рукопись. Вас устраивают такие условия?

– Да.

– Не знаете, заметили ли вы, но там есть один важный пунктик.

– Что за пунктик? – мгновенно насторожился Погодин.

– От момента подписания контракта до сдачи рукописи должно пройти не более четырех месяцев.

– Как четырех?! – одновременно изумился и возмутился Дубровин. – Это очень короткий срок для написания такой книги.

– Таковы наши условия. Именно за срочность мы вам выплачиваем повышенный гонорар. Надеюсь, вы согласны, что это более чем хорошая оплата за ваш труд.

– Согласен, но четыре месяца – это не реальный срок.

Погосян хитро улыбнулся.

– Я не первый год в этом бизнесе, издал большое количество книг. И хорошо представляю реальные сроки написания. Да, сроки жесткие, но вполне достижимые. В конечном итоге мы платим за работу, уважаемый Глеб Романович, а не за ваше громкое имя. Хотя, не скрою, оно для нас тоже имеет не маловажное значение. Но решать, конечно, вам.

Что же ему делать, заметалась мысль, как пойманный заяц. Отказаться от такой суммы с его стороны было бы сверхопрометчиво. Но подписать контракт – это означает обречь себя на муторную и очень непростую работу, к которой совершенно не лежит сердце. Ему снова придется по макушку погрузиться в эту скучную для него тему, проштудировать массу литературы. К тому же одновременно с этим придется выполнять уже ранее взятое на себя обязательство. Можно будет напрочь забыть обо всем, кроме тяжелого непрерывного труда. Вот если бы можно было найти хоть какой-то компромисс, какой-то неожиданный выход? Но какой? Увы, в голову ничего не лезет.

– Глеб Романович, какое вы принимаете решение? – напомнил о себе директор издательства.

Дубровин положил бланк договора на стол, достал ручку и подписал. Затем протянул его Погосяну.

– Замечательно! – не стал скрывать своей радости Погосян. – Я не сомневался, что мы с вами поладим. Не желаете выпить за успех нашего сотрудничества рюмочку великолепного армянского коньяка?

– Коньяка? Вообще-то я за рулем. А черт с ним, давайте выпьем. – Дубровину вдруг захотелось выпить. Надо же как-то разрядить напряжение внутри себя.

2

Дубровин отъехал от тротуара и, чтобы хоть как-то выплеснуть жуткое раздражение, тут же набрал скорость. Но, не промчался и двести метров, внезапно резко затормозил. Он вдруг увидел того самого парня, кажется, Молева, который принимал вместе с ним участие в этом сомнительном конкурсе. Он стоял возле палатки и поглощал чебурек. Делал это он так жадно, словно бы не ел целый день, а то и все два. А вдруг это так и есть, подумал Дубровин. К нему пришла одна мысль. Обдумывал он ее считанные секунды, затем припарковал автомобиль и вышел из него.

Несколько мгновений Дубровин наблюдал за поедателем чебурека. Да он, в самом деле, на мели. Молодой человек, закончив есть, сунул руку в карман, достал оттуда деньги, тщательно их пересчитал. Но на еще один чебурек капитала не хватило. Он с сожалением посмотрел на палатку и двинулся дальше.

Лучшего момента для реализации своего замысла и не придумаешь, решил Дубровин. Он быстро пошел вслед за ним.

– Молодой человек, можно вас на минуточку? – позвал он.

Молодой человек остановился и обернулся.

– Вы меня? – спросил он.

– Вас. Разве вы меня не узнали, полчаса назад мы были в одном кабинете у Погосяна.

– Что ж из этого?

– Кто знает, что может из чего получиться. Вы не против, если мы немного поговорим. – Дубровин огляделся по сторонам. Буквально в тридцати метрах от них находилось кафе. – Давайте посидим вон в том заведении. Так как приглашение поступило от меня, то и все расходы я беру на себя.

Дубровин не без волнения ждал ответа. Парень явно раздумывал.

– Ладно, пойдемте.

Дубровин почувствовал большое облегчение. У него вдруг появилась уверенность, что его затея увенчается успехом.

В кафе почти никого не было, зато было тихо и прохладно. К ним подскочил официант, явно обрадованный появлению клиентов, провел к столику и положил перед ними меню.

Этого парня надо хорошо накормить, он сейчас в таком состоянии, когда путь к его сердцу лежит через желудок, размышлял Дубровин, листая меню. Цены тут кусались, причем, сильно, но он решил, что сейчас не тот случай, когда стоит обращать внимания на такие пустяки. Вот только надо постараться с ним быть поделикатней. Черт знает, как он будет реагировать на предложение, как следует его накормить. Вдруг взыграет гордость.

– Мы с вами не знакомы. Давайте начнем с этого. Меня зовут…

– Я прекрасно знаю, как вас зовут, – довольно грубо оборвал его собеседник. – Мое имя Виталий Молев. Думаю, вы его не слышали, – усмехнулся он.

– Нет, но этот поправимо. Вы еще молоды.

– Я не ставлю перед собой цель прославиться.

Дубровин решил пока воздержаться от вопроса, какую перед собой ставит цель Молев. Он давно взял себе за правило, не спрашивать больше, чем надо для дела. Тем более, интуиция подсказывает ему, что этот парень не простой. Простые парни редко пишут книги про Кьеркегора. Всему свое время, такой у него будет сейчас девиз.

– А я ставлю перед собой цель хорошо пообедать, не знаю, как вы, а я сильно проголодался. Вы что-нибудь выбрали?

– Мне все едино, выберите сами. – Молев демонстративно отодвинул от себя меню.

– Если вы мне доверяете это ответственное дело, постараюсь справиться с ним достойно.

Дубровин продиктовал заказ официанту с таким расчетам, чтобы этот Молев наелся до сыта. С человеком, утолившим голод, общаться легче, чем с голодным. Не забыл он и про водку, все равно уже выпил у Погосяну коньяка, так что разница невелика сколько у него в крови будет алкоголя.

Дубровин старался незаметно наблюдать за тем, как есть Молев. Хотя он это делал довольно неторопливо, но по некоторым признакам можно было сделать вывод, что он действительно голоден. Как же это он себя довел до такого состояния?

Дубровин разлил водку.

– Предлагаю выпить за знакомство.

Молев удивленно посмотрел на него.

– Вы же за рулем.

– Все равно я уже пил у директора издательства. Да и разве можно двум мужикам по-настоящему познакомиться без выпивки.

– Как хотите, – пожал плечами Молев.

– Тогда за знакомство!

Молев посмотрел на Дубровина, ничего не ответил и молча проглотил водку.

– Вы, наверное, думаете, Виталий, зачем я вас остановил?

– Ничего я не думаю, – ответил Молев, продолжая есть. – Раз остановили, значит, есть цель. Так же просто ничего не бывает.

– В общем, да, если это можно назвать целью. Просто вы меня заинтересовали. Ваш интерес к Кьеркегору, он давно?

– Три месяца назад я о нем ничего не знал, кроме того, что был такой парень на земле.

– А сейчас?

– А сейчас я знаю о нем все, что можно было узнать. Ну, почти все.

– Это все из-за конкурса?

– А из-за чего еще?

– Так хотели его выиграть?

– Было такое желание.

– Нужны деньги?

– А вам они не нужны?

– Деньги нужны всем, но каждому в разной степени.

– В таком случае мне нужны деньги в самой высшей степени.

– Разве вы нигде не работаете?

– Нет.

Дубровин замолчал, обдумывая ситуацию. Можно ли приступать к главной теме разговора или еще рановато?

– А почему вы решили заработать деньги именно таким необычным способом? Есть же массу других возможностей. Вы писатель?

– Еще не знаю, об этом можно будет судить лет через сто.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. И даже мог бы согласиться с этим суждением. Если бы ни одна деталь, что кушать хочется каждый день. И ни по одному разу. Вот такая напасть.

– С этим не поспоришь.

– Так что же у вас с писательством?

– Последний год я писал роман. Но ни одно издательство его не приняло. Я оказался на мели. Вы это хотели узнать?

Надо бы попросить почитать его роман, подумал Дубровин. Но он терпеть не мог читать чужие, особенно не опубликованные произведения. И всегда старался отбиться, когда очередной начинающий литератор пытался ему подсунуть свое бессмертное творение. До сих пор у него это в подавляющем большинстве случаев получалось. Может быть, и сейчас получится.

– Знакомая история. В свое время я тоже что-то похожее пережил. Тут главное не вешать нос. Первый роман редко удается издать.

– Я не вешаю. Тем более и вешалку не на что купить.

– Знаете, иногда удача приходит совершенно с неожиданной стороны, – со значением произнес Дубровин.

– Вы говорите о себе?

Проницательность собеседника не очень понравилась Дубровину.

– Может быть.

– Так, в чем моя удача?

– Я тут подумал. – Дубровин замолчал. – Не хотите помочь мне написать эту книгу о Кьеркегоре? Разумеется, я заплачу. Понимаете, у меня есть еще ряд обязательств, которые я принял на себя ранее. И могу не успеть сдать рукопись к назначенному сроку. Учитывая ваше знание материала, могли бы выполнить часть, назовем, это технической работы. Как вам мое предложение?

– Нормальное. Я согласен, – не раздумывая даже секунду, произнес Молев.

Неожиданно у Дубровина что-то сжалось внутри. А не слишком ли он поступил опрометчиво? Он же совершенно не знает этого парня.

3

Дубровин ждал Молева с непонятным для себя волнением. Утром его вдруг охватило ощущение, что напрасно он все это затеял, надо было отказаться от этого проекта и забыть про него, как про плохой сон. Конечно, деньги нужны до зарезу, все время появляются новые расходы, но можно было бы подумать, как их добыть в другом месте. А он явно выбрал не лучший, можно сказать первый попавшийся вариант. Вчера вечером он попытался сосредоточиться на герое, отрыл в Интернете все, что там написано о нем. И стал читать. И уже через пять минут ему стало муторно, как от писаний самого Кьеркегора, как и от него самого. До чего противный и главное скучнейший тип, поглощенный самим собой и собственными нелепыми представлениями о мире. Просто удивительно, что когда-то он, Дубровин мог заниматься этим человеком. Правда, насколько он помнит, он и тогда был ему не слишком симпатичен, взялся за эту тему не по велению сердца, а практически по принуждению.

Но если тогда датчанин был ему не симпатичен, то сейчас – просто отвратителен. Как странно, что подобные личности восхищают людей, точнее, в основном потомков. Хотя скорей всего это не более чем самообман; если бы он, в самом деле, вызывал восхищение, все хотели бы быть таким, как он: так же жить, чувствовать, мыслить. Но таких нет и в помине, он, Дубровин, встречал в своей жизни тысячи человек – и ни один из них не желал быть на него похожим. Чудака или даже полусумасшедшего принимать за гения – это чисто человеческая черта; мы пленяемся непохожестью, нестандартностью, как экзотическим блюдом. Но его можно поесть раз, ну два, а потом быстро надоест. Зато любимую еду можем поглощать всю жизнь, какой бы простой она не казалась.

Дубровиным вдруг овладела смертельная скука, все эти мысли были ему не нужны, они появились, как реакция на сделанную им глупость. То, что это была глупость, сомнений у него уже не было; согласно его представлению, глупость – это все то, что вызывает в человеке отторжение. Конечно, за эту глупость ему хорошо заплатят, потому-то он ее и совершил. И все же это обстоятельство по большому счету не меняет сути дела, внутренний голос подсказывает, что он не должен был так поступать. А к нему он всегда прислушивался. И часто не напрасно.

А теперь помимо прочего ему придется еще как-то выстраивать сотрудничество с этим непонятным парнем. Дубровин знал, что некоторые писатели использовали таких литературных негров, но лично сам он не делал никогда. Да и не собирался, все его произведения были написаны от первой до последней буквы им самим. Но тут особый случай, он стал жертвой обстоятельств. Однако при любом раскладе надо как-то направлять процесс. Книга-то выйдет за его подписью, а потому он не может доверить ее написание другому. Понятно, что тот будет помогать, делать черновую работу, писать наброски, развивать его мысли. В общем, создаст некий скелет. А он, Дубровин, затем сядет и нарастить на него мясо, мышцы, все положенные органы.

Дубровин почувствовал хоть какое-то облегчение, наконец-то он нашел решение. Пусть не совсем полное, но вполне приемлемое. В последнее время его мучило то, что он не понимал, как все это организовать. Хотя и сейчас не все до конца продумано, какие он станет давать руководящие указания, ему пока не понятно. Надо вгрызаться в материал, изучать жизнь Кьеркегора и все ту ерунду, что угораздило тому насочинять. Сидел бы в своей теплой копенгагенской квартире – и убивал мух. Так нет, надо было корпеть над своими сочинениями. Между прочим, результат абсолютно одинаков, ни то, ни другое занятие никакой пользы не принесло.

Внезапно Дубровиным овладел припадок такой ярости, что он едва не запулил в стену первым же попавшимся под руку предметом. Он поймал себя на том, что одна мысль о Кьеркегоре, о необходимости погрузиться в жизнь и сочинения этого человека, о предстоящей работе с Молевым приводит его в бешенство. И это только начало, а что будет по мере того, как станет разворачиваться весь этот нуднейший процесс. Хотя, вдруг озарила его мысль, ведь этот парень готовился сам писать книгу о нем. Погосян говорил, что тот подал интересную заявку. Это означает, что Молев, по крайней мере, неплохо изучил этого датского зануду. Значит, можно будет воспользоваться его знаниями. В определенной степени, разумеется. Но и пренебрегать ими было бы глупо. Следовательно, в какие-то моменты можно поручить ему делать больший объем работы. Понятно, что, не выпуская общее руководство из своих рук.

Дубровин немного успокоился, но в глубине души он понимал, что на самом деле он скорей занимается элементарным самовнушением. Он просто утопил тревогу поглубже, но она никуда не исчезла, а только притаилась до поры до времени. Но что же делать, он не первый раз так поступал, проводил что-то вроде самопсихоанализа, заставлял себя забыть о плохом, искусственно восстанавливал нормальное состояние духа. Другое дело, что далеко не каждый раз удавалось сохранять его надолго. Но это вещь совсем непредсказуемая, тут уж как повезет.

В кабинет вошла жена. Дубровин без большой радости посмотрел на нее, в последнее время ее мрачное настроение все больше раздражало его. Вот и сейчас Алла была явно не в духе.

– Ты приготовила ему комнату?

– Разумеется, ты же просил.

– И где?

– В мансарде. Комната небольшая, но очень милая.

– Туда ведет очень крутая лестница.

– Он же молодой, заберется. – Алла села в кресло, положила ногу на ногу и закурила. Несколько секунд она сосредоточенно выдувала из себя густые клубы дыма, которые облачками разлетались по кабинету. – Скажи, это обязательно, чтобы он жил у нас? – вдруг спросила она.

– Так будет гораздо удобней нам работать. Нам нужен постоянный контакт.

Алла вдруг резко встала с кресла.

– Ты знаешь, как я не люблю, когда у нас в доме живут посторонние. Должно же быть на земле место, где я могу побыть наедине с собой. Для меня это так важно.

– Разумеется, дорогая. – Дубровин любыми путями хотел сейчас избежать вспышку раздражения у жены; всякий раз, чтобы успокоить ее, приходилось затрачивать много времени и сил. Желания же сейчас расходовать то и другое на эту пусть даже весьма благую цель, не было никакого.

– Но тогда, зная об этом, зачем пригласил его пожить у нас?

– Я уже объяснил, так удобней будет нам работать.

– Ты всегда думаешь только о своих удобствах.

– Давай не будем спорить. Я должен непременно выполнить этот контракт, если мы хотим сохранить дом. Ты же помнишь, нам надо выплачивать кредит.

– А мне плевать на дом. Зачем мне дом, если в нем находятся люди, которых я не желаю видеть.

– Ты его и не будешь видеть, он будет сидеть в своей мансарде и писать. Разве только спускаться на обед.

– И на ужин.

– И на ужин, – подтвердил Дубровин.

– И на завтрак.

– И на завтрак. Не можем же мы его морить голодом.

– Мне этого вполне будет достаточным, чтобы чувствовать в своем доме чужой. – Алла быстро направилась к выходу из кабинета и изо всех хлопнула дверью.

Кажется, у нее окончательно испортился характер, подумал он.

4

Дубровин водил Молева по дому и участку, давая подробную характеристику каждому уголку своих владений. Он чувствовал гордость за то, что сумел построить такой замечательный особняк. И сейчас как бы чужими глазами обозревал всю эту красоту. Своими он уже вдоволь насмотрелся, теперь же ему хотелось узнать впечатления своего гостя.

Дубровин и сам не понимал, почему ему столь важно услышать впечатления именно этого парня. С момента своего вселения в дом, гостей в нем пребывало предостаточно, в том числе лиц, известных на всю страну. И все как один выражали свое восхищение и восторг увиденным. Да и разве могло быть по другому, он, Дубровин во время строительство провел здесь огромное количество времени, не жалея сил влезал в малейшие детали планировки и отделки, сам выбирал все материалы. И теперь может гордиться своими достижениями, все сделано не только роскошно, что сейчас не так уж и редко, но и с большим вкусом. По большому счету – это даже и не дом, а настоящее произведение искусств, маленький дворец, воздвигнутый для наслаждения процессом бытия.

Экскурсия завершилась, но Дубровин так и не получил настоящего удовлетворения от нее. Молев, хотя и восторгался увиденным, но уж как-то чересчур спокойно, даже скорей безучастно. Словно бы выполнял какой-то ритуал. Дубровину вообще не понравилось, как он держался. И вообще весь его внешний вид. Держался же Молев подчеркнуто независимо, даже отстраненно, одет же был, по его мнению, вызывающе, в до предела потертые джинсы и в легкий, непонятного цвета свиторок.

В принципе ничего странного и особенного в такой одежде не было, молодежь еще и не так наряжается. Но Дубровину чуть не в каждом жесте и слове Молева чудился вызов. И это ужасно ему не нравилось, он чувствовал, как по отношению этому человеку у него формируется какой-то не совсем понятный комплекс неполноценности. А ведь кто он такой есть? Да, абсолютное никто, неудавшийся писатель. Не издал своего романа и никогда не издаст. Хотя он, Дубровин, мог бы ему в этом помочь, многие издатели прислушиваются к его мнению. Только этого он ни за что не станет делать. Пусть сам пробивается.

Дубровин подвел Молева к своей гордости – бассейну. Голубая вода маняще слегка подрагивала у их ног.

– Если возникнет желания искупаться, не стесняйтесь, в любое время дня и ночи, – предложил Дубровин. – Да и вообще, чувствуйте себя как дома. Я знаю, как это необходимо для высвобождения творческой энергии.

Молев взглянул на Дубровина, но ничего не сказал. Вместо этого нагнулся, смочил ладонь водой и снова встал во весь рост.

– Дом осмотрели, пойдемте в мой кабинет. Там обо всем и поговорим, – проговорил Дубровин, уже понимая, что Молев так ничего и не скажет из того, что он хочет от него услышать.

5

Дубровин предложил гостю сесть. Он знал, что с самого начала должен поставить дело так, чтобы у того не было бы никаких сомнений, кто тут главный, кто на кого работает. Он, Дубровин заказчик, он определяет весь процесс, а Молев – исполнитель. И в таком ракурсе они и должны общаться. Но, к своему удивлению он чувствовал, что не знает, как найти правильный тон. А все из-за поведения этого Молева; тот вел себя так, словно бы его все, что тут сейчас происходит, совершенно не касается. Он не то, что не заискивался перед своим работодателем, а всем своим видом подчеркивал равенство с ним. И это жутко раздражало хозяина кабинета. Еще больше усиливало это чувство, что он никак не мог придумать, как сломать эту ситуацию, подчинить его себе. Такого затруднения с ним давно не случалось. Да и случалось ли вообще когда-то?

– Не желаете ли чего-нибудь выпить? – спросил Дубровин.

– Почему бы и нет, – согласился Молев. Его черные большие выразительные глаза внимательно наблюдали за Дубровиным.

Дубровин подошел к оборудованному в его кабинете небольшому бару. Разных напитков там было предостаточно. Но Дубровин сознательно решил, что не будет спрашивать, что Молеву налить. Слишком велика честь. Пусть пьет то, что подадут.

Он выбрал самый плохенький коньяк, разлил его по бокалам. И один подал Молеву.

– За наше сотрудничество. Надеюсь, оно будет плодотворным, – провозгласил Дубровин тост.

Молев снова направил на него взгляд своих черных глаз, но этим его ответ ограничился. Он спокойно выпил коньяк и поставил бокал на стол. Дубровин не без отвращения вылил в себя свою порцию, он давно отвык от подобной бурды. Его даже слегка затошнило. Только еще не хватало, чтобы его тут вырвало на глазах у него.

Дубровин сел в кресло, откинулся на спинку, положил ногу на ногу.

– Нам нужно выработать стратегию предстоящей работы, – почему-то даже излишне сурово проговорил он. – Иначе будет трудно быстро продвигаться вперед. Надеюсь, вы помните, что времени у нас очень мало.

– Да, помню. Я готов приступить к работе прямо сейчас.

– Мне нравится ваш настрой. Думаю, у нас получится. Полагаю, мы разделим наш труд следующим образом, я буду излагать концепция главы, ну а вы делать ее черновой вариант. – Дубровин сделал паузу. – Но это совсем не означает, что если у вас есть интересная идея, то я не готов ее рассмотреть. Тем более, насколько я знаю, вы в последнее время детально изучали творчество Кьеркегора.

– Этим я занимался последние три месяца, – подтвердил Молев.

– А мне приходится все заново вспоминать. Представляете, я писал свою диссертацию тридцать лет назад. Мне предстоит большая работа. К тому же еще много дел.

– Я вам сочувствую.

Дубровин подозрительно посмотрел на своего собеседника – не издевается ли он? Но тут был абсолютно невозмутим.

Кажется, Молев понял его чувства.

– А вот у меня дел нет никаких, это ощущение гораздо хуже Полная безнадежность.

– Но ведь в Москве полно работы. Можно что-то найти.

– Мне не нужна любая работа, мне нужна та работа, которая мне интересна.

– Вот вы какой! – невольно вырвалось у Дубровина. – Значит, эта работа вам интересна?

– Я увлекся Кьеркегором. Хотя полгода назад почти ничего о нем не знал. По крайней мере, не более чем все.

– Но вы же понимаете, что эта книга будет не ваша.

– Таковы обстоятельства, – пожал плечами Молев. – Это лучше, чем ничего. К тому же это честный заработок. Разве не так? – В интонации Молева прозвучал вопрос, однако в глазах он так и не появился.

– Разумеется, честный. Это работа моего литературного помощника или секретаря. Честно говоря, мне представлялся этот вопрос довольно деликатным. Литераторы очень ревнивы друг к другу. Особенно при таких обстоятельствах, как у нас с вами.

– У вас не будет с этим проблем.

– Будем считать, что этот вопрос мы благополучно обсудили. Значит, можем перейти к главному. С чего думаете начать? – Дубровин чертыхнулся про себя, этой фразой он выдал свое незнание предмета. – То есть, я полагаю…

– Я думаю, лучше будет начать с истоков, – вдруг перебил его Молев. – Вся личность Кьеркегора, как никакая другая тесно связана с прошлым. Большинство людей стремятся насколько это возможно избавиться от него, а он жил им даже подчас сильней, чем настоящим. Может, в этом и заключался его ад и одновременно рай. Он из тех, у кого ад и рай представляет собой единое целое. Поэтому он создал нечто великое, так как сумел их объединить. Ад и рай по отдельности – скучное и жалкое зрелище, но когда они соединяются, вот тогда и возникает что-то такое, что превосходит обыденный уровень.

Дубровин изумленно посмотрел на Молева. Ничего подобного никогда не залетало в его голову. Даже тогда, когда он сочинял диссертацию про Кьеркегора.

– Вы так полагаете, чтобы создать нечто великое, надо соединить в себе рай и ад?

– Я это понял, когда изучал его. Раньше у меня и близко не было таких мыслей. Я думал, как все.

– А вам не кажется, что эта смесь слишком гремуча, слишком опасна для человека?

– Такова плата за великое. Если вы вознамеритесь когда-нибудь создать нечто подобное, вам придется открыть внутри себя и ад и рай. И не по отдельности, а как единое целое.

– Это слишком рискованный эксперимент, – недовольно произнес Дубровин. Ему не нравилось, как пошел разговор. Он сразу же отдал инициативу собеседнику.

– Я лишь попытался объяснить свое понимание взаимосвязи вещей. А уж каждый сам решает, что ему делать.

– Вот и хорошо, пусть каждый сам и решает. А у нас другие задачи. Мне нравится идея, начать с истоков. Главное, тут не пережать, все должно быть лаконично, но емко. Наша задача – создать увлекательное повествование даже для тех, кому в принципе не интересна философия. А для этого нам нужно нарисовать очень яркий образ. Это не тот случай, когда следует жалеть краски. Если в каких-то местах они будут нанесены даже гуще, чем следует, уверен, хуже от этого не будет никому. Включая, нашего героя. На наше счастье он уже возразить не сможет. Значит, договорились, начинаем с истоков. Как только напишите, покажите мне. Мы обсудим, насколько ваша трактовка отвечает моим представлениям. Вряд ли у нас сразу с вами получится попасть в нужную тональность. Но это, уверен, вопрос времени.

– Разумеется. – Молев встал. – Если у вас нет больше пока пожеланий, я пойду.

– Моя жена проводит вас в вашу комнату. Я ее сейчас позову.

6

Молев поднимался по лестнице вслед за женщиной. Перед собой он видел ее ноги, вполне еще красивые, разве только самую малость полноватые. Короткая юбка демонстрировала их почти целиком. Пожалуй, в ее возрасте носить такие вещи не очень сподручно, думал он. Судя по всему, эта дама ведет отчаянную борьбу с возрастом. А, как известно, ее все проигрывают. А потому она скорей всего весьма нервная особа. И отнюдь не рада его появлению. Когда она вошла в кабинет мужа, то посмотрела на него так, словно бы он задолжал ей приличную сумму и не отдает. Что ж, тем даже интересней. Если бы она встретила его доброжелательно, это было бы чересчур пресно. А так посмотрим, что будет дальше?

Алла отворила дверь, и первая вошла в комнату. За ней последовал Молев.

– Вот ваша комната, Виталий… – Она замолчала и вопросительно взглянула на него.

– Виталий Станиславович. Но лучше просто Виталий. Иначе получается слишком длинно.

– Вот ваша комната, Виталий. Как видите, она совсем небольшая, но все возможности для работы и отдыха тут есть. Если вам будет чего-то не хватать, скажите. Если в наших силах, мы это восполним.

Виталий огляделся.

– Вроде все есть: кровать, компьютерный стол с компьютером, шкаф. Что еще надо человеку, чтобы быть счастливым? По-моему, больше ничего.

– Вам так мало надо для жизни?

– Вы считаете это мало?

– А вы нет?

– У меня и это далеко не всегда есть. А тут еще такая мягкая постель. – Молев сел на кровать. – Я вам очень благодарен. Я буду тут спать, как младенец. Знаете, мне очень повезло, что я встретился с вашим мужем. Теперь у меня есть работа и дом.

– А разве у вас не было ни того, ни другого?

– Не было.

– Где же вы жили?

– У одного приятеля. А когда он приводил домой женщин, приходилось идти на улицу, так как у него была совсем маленькая квартирка. Не то, что ваш дом. Я предлагал ему все делать при мне, вернее, я бы спал или делал вид, что сплю, что одно и то же, а он бы сексом занимался – и каждый был бы доволен. Но он не соглашался. Говорил, ему неудобно. А выставлять меня в ночь на улицу, удобно? Как вы полагаете?

– И что вы делали ночью?

– Если погода была хорошей, сидел на лавке, если плохой, стелил подстилку в подъезде и пытался спать или читать.

Алла внимательно посмотрела на молодого человека.

– Вы меня не обманываете?

– А зачем мне вас обманывать?

– В самом деле, пока еще не зачем, – пробормотала она.

– Вы думаете, скоро понадобится?

– Не исключено. Вы знаете мужчину, который не обманывал бы женщину?

– Знаю.

– И кто? Дайте адрес? – насмешливо проговорила Алла.

– А зачем адрес, я тут рядом с вами. Меня даже можно потрогать.

Женщина с недоверием посмотрела на Молева.

– Это действительно так?

– Вы не верите ни одному моему слову. Мне вас жаль.

– Это еще почему? – с негодованием поинтересовалась Алла.

– Если вы не верите незнакомому человеку, значит, вы вообще никому не верите. Это плохой симптом.

– Знаете что, иногда возникают обстоятельства, когда лучше всего помолчать, – зло произнесла она. – Вам так не кажется, молодой человек?

– Не кажется, что проку в молчании. Мы слишком плохо друг друга знаем, чтобы молчать. Нам надо говорить и говорить, только тогда мы сможем однажды замолчать с обоюдной пользой.

– Вот как, любопытно, хотела бы я знать, в чем тут польза? Я заметила, у вас странный взгляд на многие вещи.

– Вы правы, последние полгода у меня почти на все кардинально изменились взгляды.

– И что же послужило этому причиной, можно узнать?

– Разумеется. Я все это время изучал Кьеркегора.

– Он так вас изменил?

– Да, – Молев кивнул головой.

– Что-то не верится.

– Я ж говорю, вы очень недоверчивая.

Женщина какое-то время молчала, внимательно смотря на Молева.

– Я практически ничего не знаю об этом Кьеркегоре, только слышала имя и то, что он был очень странный человек. Это так?

– Более чем. Он был совершенно не похож на обычного человека.

– Вы – тоже?

– Я? – Молев на мгновение задумался. – Нет, я самый обычный. Даже более обычный, чем это кажется на первый взгляд.

– Что-то сомневаюсь. Я все же актриса и могу достаточно верно определять людей на основе первого впечатления.

– И каково же ваше первое впечатление?

Несколько секунд она молчала.

– Мы с вами еще помучаемся. Муж совершил ошибку, пустив вас к себе.

Молев вдруг широко улыбнулся.

– Вы ему об этом скажите?

– Непременно. Только он меня не послушается.

– Напрасно, умных женщин надо слушать.

– Хоть вы меня понимаете, – усмехнулась Алла. Она направилась к выходу. – Я сообщу вам, когда мы сядем за стол.

7

Шестакова вернулась в свою комнату, села на стул перед трюмо. Несколько минут внимательно разглядывала себя. Нашла новую морщинку. И сразу же поднялось мощное желание разбить зеркало вдребезги. Она резко встала, подошла к бару, налила в бокал и выпила. То ли стало чуть легче, то ли ей так показалось. Она редко могла разграничить эти два состояния, да и не пыталась особенно это делать. Какая, в сущности, разница между реальностью и иллюзией, важно лишь то, что в этот момент чувствуешь ты. А что происходит на самом деле всегда вторично.

Ее взгляд упал на рассыпанные по дивану листы. Давно ей так не хотелось учить пьесу. Она вызывала у нее отторжение. Шестакова уже несколько раз делала попытки приступить к заучиванию, но неизменно прерывала это занятие в самом начале. Она прекрасно понимала, почему так происходит, впервые за последнее время она получила важную, но не главную роль. Когда режиссер сообщил ей об этом, она даже пошатнулась. А через секунду захотелось расцарапать своими длинными острыми коготками его лицо. Разумеется, даже прима не может позволить себе такую роскошь, вместо этого она молча проглотила обиду, как мерзкую пищу. Ее даже затошнило. Спасла бутылочка коньяка, накануне подаренная одним поклонникам. Она вошла в свою уборную и выпила прямо из горла. И как ни странно стало легче. На самом деле или ей так показалось? Она вдруг подумала, что то, что только произошло, может иметь немалое значение для всех последующих событий. Но то была мимолетная мысль, которую она прогнала и не позволила в тот день снова вернуться.

Все началось с приходом нового режиссера. Алла не сразу поняла, что теперь будет все по-другому, но сразу это почувствовала. Внезапно внутри нее возникла тревога, она не затихала даже тогда, когда пришелец любезно, даже отчасти подобострастно общался с ней, расспрашивал про дела в театре. Это уже потом Шестакова поняла, что он, будучи новичком в коллективе, пытался изучить расстановку сил, вырабатывал стратегию, как вести себя в новой обстановке. А как определил сразу же взял быка за рога. И все вскоре осознали, кто отныне в доме хозяин, кто будет всем тут заправлять. И она осознала, что отныне быть ей на вторых ролях. Но это перемещение уничтожало весь смысл ее жизни, напрочь лишала ее интереса и стимула, перерезывала какой-то крайне важный нерв. Может, он звался тщеславием, честолюбием, стремлением к первенству, ей было все равно. Важно было другое, что она остро ощущала, что отныне лишена этого притока жизненных сил, а все остальное уже имело второстепенное значение.

Алла внезапно ясно осознала, как с каждым годом становится все меньше того, что связывает ее с жизнью. Муж, сын – все это отдаляется от нее, причем, все стремительней и стремительней. Она давно не питала иллюзий по поводу того, что происходит в семье; то, что их всех раньше объединяло, в значительной степени утратило свою силу. Осталась то ли привычка, то ли страх потерять удобный жизненный плацдарм. Но ведь вечно так продолжаться не может, опыт учит: то, что лишилось прочности, однажды треснет и надломится. Вот она и живет в этом тревожном ожидании. Но где же тут счастье? Его нет и не может быть.

Шестакова попробовала учить текст, но он упорно вызывал только отторжение и даже не думал укладываться в ячейки памяти. Зато в памяти возникла Надежда Грязнова. Почему она никогда не думала, что именно к ней перейдет положение фаворитки. А ведь еще недавно они были подруги, она постоянно гостила у них дома, частенько оставалась на ночь, дабы не ехать в свой отдаленный пригород, где жила в старой деревянной халупе без элементарных удобств. Вернее, удобства есть, только во дворе. Однажды Алла была у нее на дне рождения, ей тогда стало жалко Надежду, она не заслужила такой участи, подумала Шестакова. Красивая, талантливая, только не слишком удачливая, особенно на ее фоне. А вот теперь ситуация поменялась на противоположную. И это не дает ей покоя ни днем, ни ночью.

Шестакова нервно заходила по комнате. Этот дом ей нравился тем, что благодаря своим большим размерам в нем, даже если здесь кто-то еще находится, можно чувствовать себя так, словно ты здесь один. Особенно если знать, где не надо бывать. Иногда ей даже удавалось за целый день никого не увидеть. Но сейчас эта задача сильно усложнилась в связи с появлением этого странного парня. Почему-то он не то, что ей не понравился, скорей насторожил. Она знала, что не очень хорошо разбирается в людях, но благодаря интуиции артистки хорошо их чувствует. Вот и на этот раз оперативно сработала интуиция, которая подсказывала, что этот человек таит в себе некую неясную угрозу. Он появился тут не случайно, его привела ее величество судьба. Эта странная идея мужа написать книгу с помощью другого пера, едва она узнала о ней, вызвала у нее настороженность, что-то во всем этом заключалось сомнительное. Нельзя на чужие плечи перекладывать свою работу, это обычно не кончается хорошо. А когда ей стало известно, что этот литературный негр, как иронично назвал его Глеб, будет жить вместе с ними, ее охватила самая настоящая тревога. В ее жизнь входил новый неизвестный элемент. А сейчас любая неизвестность вызывала в ней повышенное беспокойство. Но к своему недовольству она одновременно чувствовала, что этот странный парень вызывает у нее непонятный интерес, она сразу же ощутила, что в нем кроется нечто такое, что может стать для нее неожиданным и непривычным. Это можно сравнить с огнем, которого боишься, но до которого хочется дотронуться пальчиком.

Шестакова посмотрела на часы, пора начинать готовить ужин. Надо позвать на помощь Наталью; учитывая возросший объем работы, одной ей будет справиться сложно. Да и неправильно это, что все бремя по обслуживанию жильца падет только на нее, пусть его разделит и дочь Глеба. Хотя нахождение с ней на одной кухне вряд ли доставит большое удовольствие. Но ей по большому счету уже давно ничего не доставляет удовольствия.

8

Молев оторвался от компьютера, встал и прошелся по комнате. Хотя слово «прошелся» не очень подходило для данной ситуации, так как свободного пространства для ходьбы здесь было всего на пару шагов.

Молев подошел к окну, из него открывался вид на синий прямоугольник бассейна. Мысль о том, чтобы искупаться, он, несмотря на жару, отверг, как несвоевременную. Еще накупается, а пока неплохо понять, что же все-таки с ним произошло, куда он попал? Все случилось столь стремительно и неожиданно, что он не успел, как следует проанализировать происходящее. Но как бы ни фантастично все это выглядело, он ничуть не удивился таким внезапным переменам. Когда он стал глубже погружаться в жизнь и творчество датчанина, то с какого-то момента стала преследовать мысль, что все это не случайно. Так просто к таким знаниям не подводят, в этом должен заключаться чей-то глубокий замысел, некий потайной смысл. Он всю жизнь вел Кьеркегора, он же ведет и тех, кто соприкасается с ним. Необыкновенные люди для того и появляются на свет, чтобы менять тех, кто попадает в зону их воздействия. И если так рассудить, то он, Молев, давно ждал какой-то необычной встречи, чего-то такого, что выведет его за границы обыденного существования. Он всегда подспудно к этому стремился, отвергая все благие предложения судьбы? Сколько он себя помнил, ему претила обыденность и посредственность, в них он видел угрозу для себя. Он готовился к чему-то необычайному, редкому. Не будь этого чувства, не приехал бы в Москву, не поступил бы в Литературный институт, не стал бы после его окончания жить в нетерпеливом ожидании какого-то важного события. Он до сих пор сам удивляется себе, как сумел выжить в течение этих нескольких лет, по сути дела без постоянного заработка, без своего жилья, ведя полубродяжнический образ жизни. Зато сколько всего перевидал за эти годы, с какими странными людьми знакомился. Тот, кто не видел всего того, что удалось повидать ему, пребывает в иллюзии, что то существование, которое ведет, и есть подлинная реальность. Тусклое однообразие эти люди принимают за многоцветье окружающего мира. Хотя, надо отдать справедливость, эти цвета далеко не всегда радужные.

А вот он не таков, он вооружен и опытом и знаниями. И ему приятно сознавать свое превосходство над другими. Это вовсе не чванство, ни даже тщеславие, это идущие из глубины ощущение своей силы. Оно подкрепляется тем, что последние полгода, что он провел, поглощая труды Кьеркегора, изменили его. И дело даже не столько в самих работах философа, по большому счету не так уж они и замечательны, чересчур субъективны и невероятно многословны, в результате чего подчас тонет смысл, а в том, что они позволили обнаружить массу дверей, о существовании которых он еще недавно и не подозревал. И это сделало его другим, он словно бы отдалился от себя прежнего, зато вернулся к тому давнему своему ощущению необычности своей судьбы, которое с какого-то момента стало затухать.

Молев вдруг ясно понял то, что знал до сих пор только на уровне глубокого подсознания, что есть люди, которые призваны открывать новые миры, пробивать отверстия в толстенных каменных стенах, сложенных из кирпичей человеческой тупости, предубеждений, застывших, казалось бы на века, устаревших догм и стереотипов. И при этом вовсе не обязательно изобретать собственное учение, свою теорию; дело не в ней, точнее, не столько в ней. Можно использовать чужие достижения на этом поприще, главное не в этом, главное в другом – почувствовать свою власть над ситуацией, возможность манипулированием людьми. Он уже пробовал, хотя совсем немного, применять эти приемы. И они срабатывали! Когда это случилось впервые, у него от волнения аж закружилась голова. Посмотрим, что будет на этот раз.

Молев вдруг представил жену Дубровина. Женщина красивая, но при этом какая-то странная. При общении с ней его не отпускало ощущение, что что-то происходит не совсем позитивное внутри нее. При этом она почти не скрывала, что отнюдь не рада появлению в доме чужака. Тем лучше, посмотрим, что из этого выйдет. Да и сам хозяин любопытный тип. Хочет, чтобы за него сделали всю работу, но таким образом, чтобы он пребывал в уверенности, что руководит и направляет весь процесс. Что ж, поглядим, как у него это получится. Задача-то далеко не самая простая. Что-то в нем есть очень примитивное, плохо развитое, несмотря на то, что считается известным писателем, чуть ли даже не интеллектуалом. Хотя после писаний Кьеркегора ему интеллектуализм больше напоминает бред сивой кобылы. И лишь полное умственное одичание современных читателей позволило завоевать ему подобную репутацию. Причем, самое забавное то, что, точно такого же мнения он придерживается и о себе, считает себя жутко умным, необычным, щедро обласканным судьбой. Он, Молев, перед тем, как приехать сюда, ради любопытства нашел в Интернете несколько его интервью. И во всех них сквозила одна и та же мысль: я избранник фортуны, я выше всех вас на целую голову. И вы должны восхищаться мной. Разумеется, напрямую таких слов в этих текстах нет, наоборот, во всех них он старается предстать скромным, в меру ироничным, понимающим всю незначительность своего таланта на фоне великих предшественников. Но если вдуматься в оттенки смысла, то картина становится прямо противоположная, буквально из каждого слова выпирает демон неумеренной гордыни. А гордыня – это всегда признак примитивного существа, в какие бы одежды при этом она бы не рядилось.

К Молеву вдруг пришла странная мысль: то, что сейчас происходит с ним здесь, чем-то неуловимо напоминает то, что происходило с Кьеркегором. Этот дом – Копенгаген девятнадцатого столетия, а его обитатели – жители города. По большому счету с тех пор мало что изменилось, уж люди точно остались такими же. Меняются декорации, но не сама сцена и артисты на ней. Они постоянны, как луна над землей.

Когда он направлялся сюда, то сомневался, правильно ли он поступает, даже, несмотря на то, что ему позарез нужен был хоть какой-то заработок. Но сейчас в нем возникла убежденность, что он тут оказался не напрасно. Есть некая закономерность, что привела его сюда. Его первый роман, на который он возлагал такие большие надежды, их не оправдал, хотя он прошел едва ли не все издательства, ни одно из них его творением не заинтересовалось. И, несмотря на огромное разочарование, в глубине души он был согласен с таким вердиктом. Произведению не хватало жизненной силы и достоверности, в нем был излишний налет юношеского задора, ничем неоправданной самоуверенности в собственной гениальности. Когда он работал над ним, это ему нравилось, но когда закончил писать и перечитал написанное, то вдруг ощутил идущий от текста гнилой запах незрелости. В первый момент это так ошеломило Молева, что даже захотелось уничтожить написанное. Но затем он успокоился и решил, что надо все же попробовать пристроить им созданное. Многие начинают гораздо слабей. Но сейчас, как ни странно, он был рад, что все так получилось, успех бы сбил его с толку, направил бы по неверной дороге. Именно так и произошло однажды с Дубровиным, он быстро пошел в гору после выхода в свет первого его романа. И это убило у него все сомнения, конечно, если они у него были, в чем можно сильно усомниться. Вот если бы он пробивался тяжело, то вполне мог бы пойти по другому, настоящему пути. Предпосылки для этого у него, может, и не слишком большие, но были. А вот сейчас вряд ли остались.

Молев снова сел за компьютер, перечитал только что набранный текст. Он напишет книгу, которую захочет. И Дубровин ему не помешает это сделать. И это в данный момент самое важное.

9

Молев спустился вниз и оказался в небольшом саду. Деревья были еще молодыми, было видно, что их высадили совсем недавно. И некоторые так и не принялись, засохнув. И не удивительно, так как у него возникло ощущение, что за участком плохо следят; деревья не окучены, трава не скошена. В его родном городе у них была большая дача. И родители все свободное время работали на земле. И заставляли это делать и Виталия. И хотя он не любил этот тяжелый, изнурительный труд, но приобрел немалый опыт по части садоводства. И сейчас у него даже возникло желание что-нибудь здесь поделать. Все равно заняться нечем. Хотелось есть, но пока за стол его никто не приглашал. Скорей всего еще ничего не готово, так что придется потерпеть. А физический труд помогает бороться с голодом.

Кто-то оставил на участке лопату и, судя по тому, что она вся покрылась грязью, это случилось довольно давно. Молев поднял ее, очистил и стал окапывать яблоню. Дерево только пошло в рост, и надо о нем заботиться особенно тщательно, иначе погибнет. А им наплевать. Там обычно бывает в семьях, где каждый живет сам по себе.

Молев почувствовал на себя чей-то взгляд. Он обернулся и увидел, как на него внимательно смотрит девушка. У нее было красивое, но какое-то чрезмерно серьезное, даже в чем-то трагическое лицо. Такие лица запоминаются с первого раза и надолго.

Молев положил лопату на землю и направился к девушке. Не дойдя несколько до нее шагов, остановился. Какое-то время они смотрели друг на друга.

– Давайте знакомиться, – предложил Молев. – Меня зовут Виталий. Глеб Романович нанял меня для помощи в написании книги.

– Да я знаю, мне папа сказал об этом, – отозвалась девушка.

– Значит, вы дочь моего работодателя?

Девушка кивнула головой.

– Меня зовут Наташа. – Она о чем-то задумалась. – Как-то странно все это.

– Что вас удивляет?

– Отец никогда не нанимал никого помогать писать книги. Он всегда это делал сам.

– Все бывает когда-нибудь в первый раз. Не стоит удивляться. У вашего отца сейчас слишком много разных обязательств. Вот он и не успевает все их выполнить.

– Но в таком случае, не лучше ли не брать обязательства, которые невозможно выполнить? Как вы думаете?

Молев внимательно посмотрел на девушку, ни на ее лице, ни в ее глазах не было даже слабого намека на улыбку. Каждое слово она произносила с полнейшей серьезностью, словно это были самые важные в жизни слова, от которых зависела ее судьба. Странная манера вести разговор, подумал он. Может, ей катастрофически не хватает чувства юмора.

– Каждый человек совершает свой выбор. Ваш отец выбрал такой вариант. Значит, он имел на то основания.

Наташа едва заметно снова кивнула головой.

– Может быть, вы и правы. Но ведь основания человек тоже выбирает. Разве не так?

– Так, – подтвердил Молев.

– Но тогда получается… – Девушка задумалась. – Отец сказал, что вы будете писать книгу о Кьеркегоре.

– Да, о нем.

– Я ничего не знаю об этом человеке.

– Подавляющее число людей на земле о нем ничего не знают. Так что не расстраивайтесь.

– Могу я вас попросить рассказать о нем. Нет, не надо рассказывать, я сама прочту, что сумею найти. Так будет правильней. Как вы думаете?

– Согласен с вами.

– Тогда так и сделаю. Только… – Наташа задумалась. – Если я чего-то не пойму, могу я вас попросить мне объяснить. Для меня это важно.

– Разумеется. Тем более раз важно.

– Я вам заранее благодарно. А сейчас мне надо на кухню, помочь готовить обед. – Наташа направилась в сторону дома. Но сделав всего несколько шагов, остановилась и обернулась к Молеву. – Как вы полагаете, на все вопросы можно найти ответы?

– Не знаю. И, наверное, никто не знает. Есть версия, что нельзя найти ответ ни на один вопрос. Мне она кажется самой достоверной.

Девушка посмотрела на Молева и возобновила движение.

10

Молев впервые видел всю семью, которая собралась за большим обеденным столом. Ему сразу показалась царившая за ним атмосфера какой-то странной, не самой естественной. Все сидели молча, словно бы в зале ожидания вокзала. И в самом деле, чего-то ждали, но при этом не произносили ни слова.

– Наташа, ты у нас сегодня на раздаче? – вдруг весело произнес Дубровин. – Надеюсь, для тебя это не очень обременительно.

Девушка встала. Молев внимательно наблюдал за ней. Он уже понял, что по выражению ее лица никогда невозможно определить, что она думает, что чувствует. Оно всегда сохраняет какую-то неподвижную серьезность. В нем даже есть что-то скорбное. А ведь она и очень молода и очень недурна. Почему же так себя странно позиционирует?

Наталья принесла большую фарфоровую кастрюлю супа и стала его разливать по тарелкам. Когда она подошла к Молеву, их глаза быстро встретились и тут же разошлись.

– Хочу вам, дорогие мои, представить нашего гостя, его зовут Виталий Молев, – неожиданно проговорил Дубровин. – Если кто еще не знает, то извещаю, что этот молодой и красивый человек поживет в нашем доме несколько месяцев. Вас интересует, чем он будет у нас заниматься? У нас с ним совместный проект, связанный с написанием книги. Точнее, он мне помогает в подготовке рукописи. А сейчас хочу вас, Виталий, познакомить с моими домочадцами, если вы еще это сделать не успели. Впрочем, не важно, представление никому еще не повредит. Вот эта красивая женщина Алла Борисовна Шестакова. Она замечательная актриса, а в свободное от театра время еще и моя жена. Впрочем, это времени у нее немного, поэтому обязанности жены она выполняет не часто, – засмеялся Дубровин. – Кстати, хотя она и моя супруга, но у нее своя фамилия, потому что не любит, чтобы ее кто-то заслонял. Сначала я был недоволен таким ее решением, но теперь полностью одобряю. Жена вовсе не обязана растворяться в муже. Ты согласна, Алла?

– Согласна, Глеб, – ответила Шестакова, даже не посмотрев на мужа.

– А эта юная дева – Наташа, дочь от моей первой жены. К сожалению, она рано покинула нашу юдоль. Но так уж получилось, кому сколько отведено, тот столько и живет. Наташа замечательная девушка, очень талантливая, только очень серьезная. Если вам, Виталий, удастся хотя бы чуточку ее растормошить, вы сделаете благое дело для всего человечества. Да и я вам буду благодарен. Хотя скорей всего моя благодарность – это то, что вас интересует меньше всего, – снова засмеялся хозяин дома. – И, наконец, вот этот юноша по имени Антон, который является нашим совместным произведением с Аллой. У него тоже большие задатки, но пока он больше специализируется по мелкому хулиганству. В школе он первый заводила в этом деле. Так, Антоша?

Молев посмотрел на красивого, довольно высокого парня лет шестнадцати. Тот со скукой смотрел на все это действо, его мысли явно бродили где-то в других краях. Однако Молев вдруг обнаружил, что он вызвал у Антона определенный интерес, тот вдруг внимательно посмотрел на него. И его глаза как-то странно заблестели.

– Теперь, дорогой Виталий, вы познакомились со всей моей семьей. Вот так мы тут и живем на небольшом пяточке земного шарика. Может быть, не всегда дружно, но уж точно сплоченно. А это самое главное. Вы согласны, Виталий, со мной?

– Если говорить честно, я не верю в сплоченность людей, даже если они принадлежат к одной семье. Мир так устроен, что каждый человек сам по себе. А то, что кажется сплоченным, чаще всего вызвано подавлением одних другими. Если же разобраться поглубже в любом коллективе, то от сплоченности может не остаться и следа. Ни в чем нельзя быть уверенным.

– Хотите сказать, что я пребываю в иллюзии, обманываю сам себя?

– Я просто высказал свой взгляд на вещи. Могу сказать, что так обстояло дело в моей семье.

– Виталий в чем-то прав, – вдруг поддержала Молева Шестакова. – Многие сплоченные коллективы или семьи распадались за считанные мгновения. Я согласна, что ни в чем нельзя быть уверенным, все ужасно непрочно. Даже то, что построено на века, может развалиться за один миг. Все зависит от силы толчка.

– Кажется, Виталий, тут у вас появились единомышленники, – без большого удовольствия, но с нарочитой иронией произнес Дубровин. – Помнится, Алла, ты как-то пожаловалась, что тебя никто не понимает. Такой человек появился. Ты должна быть рада.

– Я рада! – Ее голос прозвучал излишне резко.

– Тогда я спокоен за все, что тут происходит. Наташенька, доченька, пожалуйста, разнеси второе. Кстати, Виталий, моя жена замечательно готовит, я все время восхищаюсь ее кулинарными талантами. И вы в этом еще убедитесь.

– Непременно, – отозвался Виталий. – Я люблю вкусно поесть. Тем более в последнее время это случалось крайне редко.

Он увидел, как быстро посмотрела на него Наташа. И вдруг к нему пришла мысль: он разыграет с этой странной девицей нечто вроде сюжет из Дневника обольстителя Кьеркегора. Почему бы не посмотреть, как работает его теория на деле. Тем более объект для этого можно сказать идеальный. Он еще плохо понимает ее, но интуиция ему подсказывает, что она как никто подходит для этого действа.

Молева внезапно охватил охотничий азарт, он уже предчувствовал, что это будет интересный эксперимент. У него было немало женщин, но до сих пор отношения с ними развивались по схожим и банальным сценариям. И хотя ему всегда нравилось это лакомство, как называл он слабый пол, чувство неудовлетворенности не покидало его. И только теперь он постиг его истоки – не было интеллектуальной игры, это не становилось задачей, а являлось обычным текущим процессом. А отношения между мужчиной и женщиной должны выходить за рамки обыденности, иначе они быстро превращаются в привычку, теряют остроту ощущений. Не становятся школой жизни, наконец. А без этого, какой в них смысл?

Молев снова взглянул на Наташу, она сидела за столом, упорно глядя в тарелку. Он попытался поймать ее взгляд, но она больше не смотрела на него. Почему-то он был уверен, что когда он посмотрит на нее, она ответит ему тем же. Но ничего подобного не случилось. И все же он почти не сомневался, что она думает о нем. На чем основана эта уверенность, Молев точно не знал. Но ему казалось, что он мог бы даже воспроизвести некоторые ее мысли. И это радовало его.

11

Наташа вернулась в свою комнату, села в кресло. Она всегда радовалась, когда оставалась одна после общения со своими близкими. После него на нее почти всегда наваливалось тягостное чувство, будто она только что проделала тяжелую работу. И почти всегда ей становилось от этого неприятно, она ощущала сильную вину. Почему она не может любить тех, кого должна любить, спрашивала в такие минуты она себя? А может, ей вообще это чувство не дано?

Она вспоминала свою детские годы, школу. Все девчонки влюблялись в одноклассников, в друзей по двору, а вот она ни разу не испытывала ни к кому этого чувства. И не потому, что не хотела, очень даже хотела. Но ни один из ее знакомых не заставил учащенно биться сердце. Скорей наоборот, они вызвали в ней внутреннее отторжение, она не могла представить, что этих парней можно любить. Она не видела, что именно в них есть такое, что способно породить любовь. Не все они были глупые, некрасивые, были и умные и приятные, даже талантливые. Но все эти положительные качества лежали на поверхности, не уходили куда-то вглубь. По молодости лет она не могла анализировать свои ощущения и мысли, да и не пыталась, но сейчас ей казалось, что они жили в ней изначально, она с ними появилась на свет. При этом Наташа была совсем не обделена вниманием противоположного пола, так как была привлекательной девочкой, к тому же у нее рано стала формироваться фигура со всем классическим набором женских прелестей. Но вскоре она заметила, что, несмотря на быстрое и бурное взросление, юноши как-то странно относятся к ней. С другими девушками они заигрывали, приглашали на свидание, тискали их, а с некоторыми даже спали. На нее же только в основном посматривали издалека. А если некоторые делали попытки сблизиться, то как-то робко и неуверенно. И быстро сворачивали свои намерения, даже когда она воспринимала их благосклонно.

Наташа относилась к такой ситуации двойственно, с одной стороны она ее огорчала, но с другой – радовала не меньше, так как позволяла не вступать в отношения, которые интуиция ей подсказывала ничего, кроме огорчений и разочарований не принесут. Эта двойственность мучила ее, так как она не знала, как должна себя вести в такой ситуации, какой сделать выбор? Вернее, какую себя выбрать. Это был мучительный вопрос, который без конца вертелся в голове, что нисколько не помогало находить ответа. Причем, она чувствовала, что он был так далек от нее, что не стоило даже делать попыток как-то его приблизить. Может, это случится в будущем, когда она повзрослеет. Но годы шли, а мало что менялось. Точнее, если что и менялось, так это то, что положение еще больше запутывалось. Разноречивые мысли и чувства разрывали ее, и она не знала, как это все связать. К тому же возникали все новые и новые проблемы, подчас совершенно неожиданные. И то новое, что она узнавала о себе, что входило в нее незнакомыми ощущениями заставляло переживать мучительный излом.

Но сейчас ее мысли неслись в другом направлении, она думала о Молеве. И это вызывало у нее легкое волнение. Наташу не отпускало ощущение, что с этим человеком в ее жизнь может войти что-то новое. А она так нуждается в этом, нуждается в обновлении. Ей очень нужны новые представления и ощущения. Она давно ищет такого человека, который позволит их обрести – и никак не может найти. Все, кого она пробовала на эту роль, не проходили кастинг. Включая, Вадима. Она задумалась о нем. Он должен скоро прийти, они почти договорились о том, что сегодня должно случиться… Да и она все вроде бы окончательно решила. Но сейчас вдруг поймала себя на том, что далеко не уверена, что хочет, чтобы это произошло именно сейчас. Хотя еще час назад ни в чем не сомневалась. Или думала, что не сомневалась…

А все началось с того, что однажды к ней пришла поразившая ее мысль: она уже не маленькая, совсем не девочка, а женщина, притягивающая, как магнит взоры мужчин. И при этом девственница. Причем, едва ли не единственная на всем курсе. По крайней мере, ее сокурсницы не скрывали, что уже расстались с этим атрибутом невинности. Так это или не совсем так, было для нее не важно, она подозревала, что некоторые из них говорят не правду. Но ее стал мучить этот вопрос, она без конца спрашивала себя, что ей делать со своим целомудрием, не настала ли пора раз и навсегда с ним распрощаться. Еще недавно она почти не думала об этом, а теперь сохранение ее девственной целости стало для нее нечто вроде клейма. Ее не покидало ощущение своей ущербности, как будто бы она была не такая, как другие. Все вырвались в этом забеге вперед, а она остались позади всех.

И как всегда одновременно с этими мыслями возникли в ней и другие, прямо противоположные. Где-то в глубине ее существа мерцало ощущение, что если она расстанется с невинностью, то утратит нечто невосполнимое. Причем, этот мотив звучал все сильней. Но при этом Наташа никак не могла проникнуть в его смысл; что изменится, если она лишиться девственной плевы? Никто это не заметит, никто не узнает, за исключением того, кто это сделает. Все будет точно так же, как было и до этого события.

Это были абсолютно логичные рассуждения, которые вроде бы целиком закрывали тему. Как и любая девушка, она просто боится перехода из одного состояния в другой, а после того, как он произойдет, все ее страхи улетучатся, как эфирные масла. Значит, следует как можно скорей совершить этот акт.

Но успокоилась Наташа совсем ненадолго, прежние мысли быстро вернулись к ней, причем, стали даже более настойчивыми. И с какого-то момента эта неопределенность начала ее раздражать; в этом заключалась некая тайна, которая она не была в состоянии разгадать. В отместку за такую непонятность, она окончательно решила: это должно случиться и как можно скорей. Наташа даже почувствовала облегчение; быть во власти сомнений всегда неприятно. Но теперь возникла новая проблема – кто тот человек, что лишит ее девственности?

Конечно, найти такого человека было не сложно, только пусти клич – сбежится целая толпа желающих. Но Наташа с самого начала знала, она отдастся только тому, кого выберет ее душа. Иначе произойдет что-то ужасное. В чем будет заключаться это ужасное, она не представляла, просто внутри нее жила такая убежденность. И обойти ее она была не в силах.

С этого момента она пристально стала изучать всех знакомых парней. Изучала внешность, манеру говорить, анализировала, кто что думает и как выражает свои мысли. И с ужасом убедилась, что никто не подходит для этой ответственной миссии. Сделать ее женщиной должен был ее мужчина – так решила она, точнее, так не уставал твердить ей внутренний голос. А вокруг не было ни одного, кого она могла бы назвать таковым. Все казались ей и чужими и чуждыми, по ее мнению то были грубые, примитивные существа. Кроме игры животных инстинктов в них не просматривалась почти ничего другого. Примитивность и грубость их натур, даже, несмотря на внешний лоск некоторых из них, отталкивали ее так далеко, что не было никаких шансов на сближение. И это приносило дополнительные муки, так как делало принятое решение трудно реализуемым.

На Вадима она наткнулась почти случайно, они оказались в столовой за одним столиком. Среди всех претендентов он был в той группе молодых людей, которых она отвергла самого начала. Он ей показался каким-то не приметным, несмотря на довольно высокий рост, статную фигуру и приятное лицо. Но за этим внушительным фасадом она не обнаружила никакого содержания; все, что он произносил, было изначально банально, не несло абсолютно никакой оригинальности. Через пару минут общения с ним Наташе становилось скучно. Правда, до этого момента общалась она с ним всего пару раз.

Но, оказавшись за одним с ним столом, ее поразило то, как он ел. Это было самое настоящее действо, так красиво это не делал ни один из ее знакомых. Причем, он совсем не рисовался, он почти не обращал внимания на свою соседку, эти манеры были у него естественными. И ее вдруг словно ударило током; если у него это действительно врожденное свойство, то он не может быть простым и примитивным созданием, надо лишь найти в нем тот креатив, который глубоко запрятан в его натуре.

Наташа решила сделать то, чего делала весьма редко, – заговорила первой. Сначала Вадим сильно удивился, словно бы рядом с ним сидела немая, у которой вдруг прорезалась речь, но стал поддерживать разговор. И неожиданно для обоих он их увлек. Они не расставались до вечера; после занятий в институте он пригласил ее в кафе. Затем проводил до дома.

Так началась их дружба, которая быстро переросла… Но вот во что она переросла, Наташа не очень понимала. Интуиция ее не подвела, Вадим, в самом деле, оказался далеко не глупым, весьма способным и даже творческим человеком. И все же это находилось в каких-то ограниченных рамках, а ей хотелось, чтобы он хотя бы однажды вышел из них. Сделал бы, сказал бы нечто такое, что заставило бы ее вздрогнуть от потрясения. Но ничего подобного даже не намечалось. И она уже знала, что и не наметится.

И, тем не менее, их отношения двигались по своей траектории, от чисто дружеского общения они перешли к более интимному. Когда Вадим впервые ее поцеловал, что-то странное произошло внутри нее, словно бы зазвенели колокольчики. Ей стало одновременно тревожно и радостно. Тревожно от того, что это происходит не совсем с тем, с кем бы она хотела. Радостно от того, что она сделала очередной шаг на пути к цели. Значит, не напрасны ее усилия, значит, она не ошиблась с выбором партнера.

И вот, наконец, они договорились о том, что между ними должно произойти то самое, ради чего она все и замышляла. Психологически она была готова, по крайней мере, до самого недавнего времени была тверда в своем решении. И вдруг в одно мгновение все разрушилось, вся проделанная за последнее время работа пошла насмарку. Достаточно было появиться этому странному парню. А ведь ничего такого он не сказал и не сделал. Тогда что же случилось? Как же все-таки плохо, когда ни в чем ты не можешь разобраться.

Вадим пришел точно, как они и договаривались, в назначенное время. Наташа почему-то пребывала в уверенности, что ради такого события он оденется как-то по-особенному. Но на нем был самый обычный наряд, легкий свитер и джинсы. И вообще, он был абсолютно обыденным, как будто просто пришел в гости, попить чая. Она понимала, что он прав, ради такого случая не фрак же ему надевать. И все же она не могла побороть досаду.

Хотя их дружба продолжалась уже пару месяцев, Вадим впервые пришел к ней домой. И явно был поражен увиденным.

– Это твой дом? – спросил он.

– Это дом моей семьи, – уточнила Наташа.

– Все равно классно! – не стал скрывать своего восторга Вадим. – Я такие дома только в кино видел.

– Мы живем тут недавно. А до этого жили в обыкновенной квартире.

– Твой отец крутой?

Только сейчас Наташа подумала, что Вадим ничего не знает о ее семье, до сих пор на эту тему они ни разу не говорили.

– Не думаю, он писатель.

– Твоя фамилия Дубровина. Выходит, Дубровин это твой отец. Я слышал о нем от матери, она его обожает. Правда, я сам не читал. Но теперь обязательно прочту.

– Только потому, что он мой отец?

– А разве это не причина, должен же я знать, что пишет отец моей девушки.

Почему-то последнее замечание не понравилось Наташе, она не считает себя его девушкой. Просто они… Но дальше было не совсем понятно, в самом деле, кто же в таком случае они?

Она смотрела на Вадима, он сидел полуразвалившись на диване и оценивающе смотрел на нее. В его позе не было ничего ни особенного, ни вызывающего, но ей стало почему-то неприятно.

По-видимому, неопределенность ситуации начала его постепенно раздражать.

– Садись рядом со мной, чего так далеко от меня сидишь, – предложил он.

Наташа встала, но тут же села на прежнее место.

– Подожди. Я хочу тебя спросить… – Она замолчала, так как вдруг осознала, что не знает, о чем намерена его спрашивать. – Ты слышал про Кьеркегора?

Вадим изумленно сморщил лоб.

– Кто это еще такой?

– Философ. Датский. Он жил в девятнадцатом веке.

– Ему не повезло.

– Почему, – теперь удивилась Наташа.

– Он уже давно умер, а мы живы. А мне нравится жить.

– Но ведь и мы умрем. А через двести лет кто-нибудь точно так же скажет о нас.

– Когда это еще случится. А с ним уже это произошло.

– Зато о нем помнят до сих пор. А вот будут ли помнить о нас?

– Какая разница помнят ли тебя, если ты мертв. Все равно ты об этом не узнаешь.

– А мне как-то грустно при мысли, что я исчезну без следа. Мне бы хотелось, чтобы обо мне помнили. Представляешь, ты давно умер, а люди по-прежнему читают твои произведения, спорят о них, как будто бы они написаны только что. Ну, скажи, разве не здорово, разве ради этого не стоит жить?

– А, по-моему, абсолютно бессмысленно. Что дает человеку посмертная слава? Ничего. Жизнь должна состоять из двух слов: здесь и сейчас. Поверь, Наташа, этого вполне достаточно. Мне их вполне хватит. У меня на эту жизнь большие планы, а вот на то, что будет после смерти, планов нет никаких. И не собираюсь их заводить. А что твой, как ты сказала…

– Кьеркегор.

– А что твой Кьеркегор, хорошо пожил в своем девятнадцатом веке?

– Я еще мало знаю о нем, только собираюсь узнать. Совсем немного успела прочитать. Но, кажется, он был не счастлив, он отказался жениться на девушке, которую любил. Хотя она этого сильно хотела.

– Почему?

– Не представляю. Но я постараюсь выяснить. Мне кажется, это важно.

– Важно? – удивился Вадим. – Кому важно? Какая разница, почему он отказался от той девушки почти двести лет назад. Я не хочу в этом разбираться. Мы что-то говорим совсем не о том.

– Подожди, Вадим, на самом деле, это важно. Вдруг то, что заставило его это сделать, хотя бы в какой-то степени относится и к нам. Мы можем воспользоваться его опытом.

– Нет уж, спасибо, мне хватает своего опыта. Как-никак обойдусь. И докажу это тебе прямо сейчас.

Вадим резко встал и двумя большими шагами преодолел разделяющее их пространство. Он хотел обнять Наташу, но девушка резко вскочила.

– Не надо, не трогай меня! – закричала она.

– Что ты, мы же договорились обо всем.

– Да, договорились… Вадик, дорогой, сядь, пожалуйста, на прежнее место.

Вадим с большой неохотой снова занял место на диване.

– И что дальше? Я ничего не понимаю.

– Думаешь, я понимаю. Но вдруг как-то все изменилось.

– Уж не из-за Кьеркегора?

Наташа кивнула головой.

– Да, из-за него.

– У тебя с головой все в порядке? – Вадим даже не скрывал, как сильно раздосадован.

– Честно говоря, не знаю. – Наташе вдруг стало жалко Вадима, она ясно сознавала, как сильно он огорчен ее отказом. Поэтому решила смягчить ситуацию. – Понимаешь, я вдруг почувствовала, что еще не готова. Надо еще немного времени. Я вовсе не отказываю тебе. – Она подошла к нему и поцеловала в щеку. – Я знаю, ты очень хороший и не станешь на меня, дурочку, обижаться. Мне и самой неприятно, но я не могу идти против себя.

Вадим несколько секунд оставался неподвижным, было заметно, как шла в нем внутренняя борьба.

– Ладно, хорошо, я хоть и не твой Кьеркегор, но тоже кое-что понимаю. Буду ждать. Ведь дождусь?

Наташа посмотрела на него и не уверенно кивнула.

– Тебе сейчас лучше уйти, Вадим.

– Это я уже понял. – Он встал, направился к двери. Внезапно остановился. – А все же ты это напрасно, было бы здорово. – Он вышел.

Наташа несколько секунд смотрела ему вслед, затем с облегчением села в кресло. Впрочем, она знала, что облегчение будет недолгим, все проблемы приобрели новый, еще более запутанный характер.

12

Дубровин сидел в своем кабинете, уже стемнело, но он не включал свет. Все равно ничего не идет, что-то с ним случилось в последнее время. Он всю жизнь так легко писал, почти как дышал. Хорошо ли, плохо ли, но слова и строчки вываливались из него, как сахар из мешка. Это давало уверенность и спокойствие в своем призвании, внушало чувство превосходства над другими. Он знал, как тяжело творили многие его коллеги, как ненавидели свой труд. Его же эта напасть благополучно обходила. Он даже вывел нечто вроде формулы: легкость бытия – это и есть счастье, по крайней мере, лучшее из того, что способно его заменить. Не случайно, если у него застопоривался какой-то процесс, он старался как можно скорей его остановить, не продолжать упорно начатое, как это делали многие. И никогда не жалел о напрасно потраченных усилиях и времени. Зато сколько их экономил за счет того, что не стал, словно дятел, долбить дерево, которое ему не поддавалась. Он давно пришел к убеждению: если материал сопротивляется, значит, не хочет, чтобы он им бы овладел. И точно такой же принцип применял и к женщинам; если с первого раза не получалось ее завоевать, второй раз уже он к ней не только не подходил, но ставил на ней жирный крест. И не менял своего решения, даже если она затем демонстрировала признаки благосклонности. Но он уже не доверял такой особе, мало ли что она выкинет в последний момент. Есть немало других, гораздо более покладистых.

Впрочем, сейчас был тот редкий случай, когда Дубровин не думал о женщинах, его волновал совсем другой вопрос. Ему не писалось. Причем, не писалось настолько, что он даже не пробовал стучать по клавиатуре, так как им владела полная уверенность, что ничего путного из этого не получится. В голове царила такая бездонная пустота, что он пребывал в полной уверенности в ее непреодолимости.

Первые признаки такого состояния возникли во время написания предыдущей книги, но они были кратковременны и легко преодолимы. Для этого иногда требовалось немного посидеть в тишине, выпить коньяку, совершить прогулку на машине по ночному городу, посетить любовницу. И все проходило. И все же тогдашние уколы тревоги отложились в его сознании. Ничего не бывает случайным, все имеет свою причину и свое продолжение. Это постулат тоже являлся его одним из основополагающих принципов. Дубровин исходил из тезиса, что ни одно событие не приходит в одиночку, они всегда появляются в виде цепочке. Далеко не всякий раз мы можем увидеть эту связь, но это свидетельствует лишь о нашей слепоте, а не о том, что она не существует. Такой взгляд на мир привило ему занятие философией, которой он занимался в молодые годы. И даже, несмотря на то, что в дальнейшем полностью забросил этот предмет, последствия от его штудирования осталось на всю жизнь.

А потому, то, что сейчас с ним творилось, вызывало особую тревогу, так как он понимал: то, что с ним происходит, отнюдь не случайно или временно. Опасение, что подобное состояние может стать хроническим, не покидало его. Но коли так, что он будет делать дальше, как зарабатывать деньги? И вообще, в каком качестве предстанет пред миром? Ведь он еще далеко не стар, по нынешним временам пятьдесят пять лет – вторая молодость.

Дубровин встал, подошел к бару, налил коньяка. Но не для того, чтобы взбодрить творческий процесс, он был уверен, что это проверенное годами лекарство сейчас не поможет – слишком сильным оказалась болезнь. Ему надо другое – чтобы сознание, перестало бы концентрироваться на негативных мыслях. И тем самым стало хотя бы немножечко легче.

Дубровин никогда не любил, если ему было плохо или просто не слишком душевно уютно, оставаться одному, он всегда искал общество других людей. Причем, чем их было больше, тем быстрей он восстанавливал душевное спокойствие. Одиночество же, наоборот, усугубляло его состояние. И сейчас он раздумывал, к кому бы отправиться. Первый импульс позвал его к жене, но Дубровин, сделав несколько шагов, остановился. Он вдруг почувствовал, что не желает в ней идти. Их отношения с какого-то момента становились все прохладней, они даже почти не спали друг с другом. В этой связи он периодически задавался вопросом, как она обходится без мужчины? У него есть любовницы, поэтому в этом плане он не страдает, но не использует ли она тот же рецепт? Но долго об этом он старался не думать; его не слишком взволновало, если бы у Аллы, в самом деле, оказался бы сексуальный партнер, но вот знать об этом ему решительно не хотелось. Чего не знаешь, того и нет – эту свою излюбленную фразу он однажды заставил произнести своего любимого героя.

Нет, к супруге он сейчас не пойдет. Тогда к Наташе? Вот она могла бы его понять, как никто другой. Но они никогда не были очень откровенны друг с другом, между ними всегда стояла незримая стена. С самого раннего детства он ощущал ее необычность, его это и радовало и настораживало. Внутренний мир девочки оставался для него закрытым, как дверь в камеру. И после нескольких неудачных легких попыток он перестал пытаться проникать туда. Что он ей скажет? Он даже не знает слов, которыми надо говорить с ней. Иногда он ловит на себе ее взгляд, после которого ему долго становится не по себе. О чем она думает, что ей известно такое, что заставляет так смотреть? Много раз хотелось задать этот вопрос, но он так и не решился.

Нет, к ней он тоже не пойдет. Есть еще Антон, но он юн. Но дело не только и даже не столько в этом, этот мальчик уж слишком похож на него. Не только внешностью, но и характером, внутренним миром. Их разговор на эту тему вряд ли окажется продуктивным.

Получается из всех обитателей дома ему не к кому прийти, если не считать нового жильца. Впрочем, Дубровин знал, что с самого начала подумал именно о нем, а об остальных – для маскировки. Не так-то просто и приятно идти к нему со своими проблемами. В любом случае напрямую о них говорить он не собирается, хотя надеется, что тот не догадается, что его беспокоит, не приходится. Тогда может не ходить? Но Дубровин понимал, что это не более чем игра с самим собой. Должен же он каким-то образом выбираться их тупика.

Дубровин вышел из комнаты, прошелся по саду, постоял возле бассейна. Было бы лучше, если бы они встретились как бы случайно. Но свет в окне Молева однозначно говорил о том, что тот у себя в комнате. Наверное, изучает Кьеркегора. Дубровину в очередной раз вдруг жутко захотелось разорвать контракт на эту книгу. Чем больше он думает о нем, тем больше убеждается в совершенной ошибке. Говорят же невозможно возвратиться в прошлое, а этот чертов датчанин – уж точно его далекое прошлое, которое он до недавнего времени был так уверен, навечно похоронил, что даже и не вспоминал про него.

Дубровин снова вошел в дом и медленно стал подниматься по лестнице. И чем сильней приближался к мансарде Молева, тем нерешительней становился. Он вдруг почувствовал злость на себя; до чего дошло, что он испытывает смущение в собственном жилище. Разве он тут не безусловный хозяин? А этот парень живет тут из его, Дубровина, милости, кормится с его стола. Он имеет полное право зайти сейчас к нему.

Перед дверью Дубровин замер на несколько мгновений. Он вдруг ясно ощутил, как что-то съежилось внутри него. Он стал маленьким, как в детстве, его душа, сознание за считанные секунды уменьшились на несколько порядков. Надо немедленно все восстанавливать до прежнего размена, ударила, как колокол, мысль. Дубровин громко и решительно застучал.

Молев отворил дверь. Он не скрывал, что удивлен визитом хозяина дома. И снова Дубровин ощутил, что становится все меньше и меньше. Он даже не припомнит, случалась ли с ним раньше такая метаморфоза? В любом случае ясно одно, с ним происходит нечто странное и далеко не самое приятное.

– Извините за вторжение, но захотелось узнать, как устроились, как ваши дела? – скорей не сказал, а пробормотал Дубровин.

На губах Молева возникла и тут же исчезла тонкая змейка улыбки.

– Как видите, все замечательно, – обвел он рукой малюсенькую комнатку. – Входите, гостем будете.

Дубровин сделал пару шагов вперед. Дальше идти было уже некуда, ноги уперлись в кровать. Как он тут будет жить в такой тесноте, подумалось ему? Перевести в другое помещение? Свободная комната была, вполне просторная и удобная. Но именно это-то делать ему очень и не хотелось.

Взгляд Дубровина упал на работающий компьютер, судя по всему, до его вторжения Молев набирал текст.

– Пишите?

– А для чего я еще тут. Вот пытаюсь набросать что-нибудь.

– Получается?

– Пока не знаю. Вам, наверное, известен этот феномен: когда пишешь, кажется, что хорошо. А когда потом прочтешь, такая гадость, немедленно стереть все хочется.

– Вы правы, со мной тоже такое бывает.

– С кем не бывает, – довольно безучастно проговорил Молев.

– А с вами часто? И вообще бывает ли у вас стопор, когда сидишь перед монитором и не знаешь, на какие буквы нажимать?

– Если только пара минут.

– А потом?

– А потом все само начинает происходить. Только успевай печатать.

– А вот у меня не всегда так, – признался Дубровин. – Было когда-то так, но теперь иногда не знаешь, что написать. Как будто бы в голове космическая пустота. Потом правда, проходит, но все равно неприятно.

– С возрастом это бывает у многих. Вы слишком много написали, Глеб Романович. Человек же не беспределен, надо же было это делать осторожно, размерено. Чтобы раньше времени себя не опустошить. Я вот решил, что напишу немного, но так чтобы хватило бы на всю жизнь.

– Разумно. К сожалению, раньше я над этим как-то не задумывался. Хотя теперь понимаю, что напрасно.

Молев внимательно посмотрел на Дубровина, зачем чему-то усмехнулся.

– Между прочим, Кьеркегор тоже столкнулся с такой проблемой. К концу жизни он почувствовал, что скудеет. Думаю, по этой причине и умер.

– Что вы хотите этим сказать? – Почему-то последнее замечание как-то странно резануло по Дубровину.

– Когда он ощутил, что стал пустым, жизнь потеряла для него значение. А он не из тех, кто может жить, не зная смысла, не понимая, зачем живет. И как только он это осознал, быстро пришла смерть.

– Получается, что по вашей версии он покончил с собой?

– Разумеется, – кивнул Молев.

– Но это противоречит фактам!

– Смотря каким. Разумеется, он не пускал себе пулю в висок, не вешался на трубе, не принимал яда. Он просто перестал жить. Внутренние силы истощились – и пришла смерть. Он всю жизнь черпал энергию из своего предназначения, когда он перестал его ощущать, наступил конец. Есть люди, у которых жизнь и смерть связаны воедино, это пророки и гении, – задумчиво произнес Молев. – Им не разрешается жить просто так, без всякого смысла. В отличие от всех остальных.

– Странная мысль, никогда об этом не думал в таком ключе. Но что-то в ней есть.

– Я тоже не думал. Но когда стал изучать его жить, то понял, что именно так дело и обстоит. Кто Богу не интересен, кто не является его рупором, тот долго живет. Обычный человеческий мусор, которым завалена земля.

Дубровин довольно долго молчал.

– А позвольте вас спросить, а вы относите себя к мусору? Или к рупору?

– Пока точно не знаю. И честно говоря, не тороплюсь узнать. Слишком большие последствия наступают от такого прозрения. Может вообще не стоит узнавать.

– Почему же, разве не интересно?

– Интересно. А хватит смелости принять этот вызов? Мне кажется, Кьеркегор даже сам не понимал, каким отважным человеком он был.

– В чем же вы видите его отвагу?

– У него хватило мужества стать тем, кем он был на самом деле.

– А у других не хватает?

– У абсолютного большинства – нет. Это слишком трудно. Приходится выкладываться по полной. Обычно таких людей надолго не хватает. Вспомните, что Кьеркегора, что Ницше… Хотя с другой стороны измерять человеческую жизнь количеством прожитых лет – занятие для дураков. Некоторым одного года хватает, чтобы оставить след.

– Да, возможно вы правы. Знаете, у вас для человека столь еще молодого возраста, очень зрелые мысли.

– Поверьте, это все он. Пока я не стал изучать Кьеркегора, все мои мысли были абсолютно стандартные. Правда, тогда я был уверен, что это далеко не так. Но когда я вспоминаю о них, мне становится весело. Вы даже не представляете, дорогой Глеб Романович, до чего же люди мыслят банально. И при этом претендуют на всякие высокие звания, вроде таланта, гения, лауреатов всяких премий. Вы согласны, что все это выглядит жутко смешно?

Дубровин молчал. Неожиданный поворот в разговоре пришелся ему совсем не по душе. Уж не зависть ли к нему говорит в этом парне, вот он и порочит его достижения якобы от имени Кьеркегора. С каким удовольствием он бы покинул эту комнатушку, если бы не его проклятая проблема – охватившая его, словно засуха поля, бесплодность. А он так и ни на шаг не продвинулся в ее решении. Хотя маловероятно, что он пришел по адресу. Но в любом случае идти все равно некуда.

– Не спорю с вами, это может быть, в самом деле, смешно. Мы действительно придаем чрезмерное значение разным отличиям и званиям. Но меня сейчас больше волнует другое. Изучение его творчества не дало ли вам ответа на вопрос: как заполнить содержанием возникающее в человеке пустое пространство?

Ответ Молева прозвучал после довольно длительной паузы.

– Такого ответа я у него не нашел. Могу лишь повторить: когда он опустошил себя, то практически сразу и умер. Разве так не должен поступить любой уважающий себя человек? Я бы сказал, что это и есть тот знак смерти, который подают нам свыше. Самое трудное в жизни – это своевременно умереть. Но и самое почетное дело.

– А если человек не хочет умирать, несмотря на знак? Мы так бываем сильно привязаны к жизни.

– В таком случае ему придется пережить неприятные моменты.

– И что за моменты?

Молев задумался.

– Ну, например, мучительные попытки отыскать утраченное, не понимая того, что его уже попросту нет. Между прочим, самое паскудное в жизни занятие. Но, как ни странно, им занимаются очень многие. Мне даже кажется, чем безнадежней занятие, тем упорней люди не желают от него отказываться.

– То есть, вы считаете… – Дубровин внезапно замолчал. – Ладно, спасибо, вы поведали мне много ценного. Не буду нарушать вашего тет-а-тет с великим философом. Я вижу, он, в самом деле, сообщает вам немало полезных мыслей. Поэтому не стану больше вас беспокоить.

– Вы нам совсем не мешаете, – не совсем понятно улыбнулся Молев.

– Как знать, – пробормотал Дубровин. – Я бы на вашем месте не был столь категоричным. – Нет уж, в другую комнату он его не переселить, пусть ютится тут, подумал Дубровин.