Kitobni o'qish: «Градиент»

Градиент

Часть 1. Испытание

1. Сомали, Бербера, 26 октября 1974 года.

Дружба, дружба!

Легкий бриз лениво шевелит лозунги на сомалийском, арабском и русском. На серой стене пакгауза колышутся портреты Леонида Брежнева и Сиада Барре¹. Вдалеке, за проволочным забором порта, видны стада одногорбых верблюдов.

Портовый кран медленно вытягивает из недр советского транспортного судна зачехлённые грузовики, один за другим, и ставит их на площадку возле временного узла связи. С судна слышится «Кумпарсита». Вдалеке, на рейде, темнеет силуэт подводной лодки.

Лейтенант Петр Скворцов, придерживая рукой фуражку, смотрит с причала, как чёрные днища и ребристые шины тяжёлых грузовиков проплывают высоко над головой. На щеку лейтенанта падает капля жидкости.

«Черт, с машин, что ли, масло летит? – лейтенант вытирает лицо ладонью, – кажись, вода. Радиатор дырявый? Да быть того не может…»

Дверь Р-140² открывается, из кунга³ выглядывает солдат. С полминуты он ничего не видит после полумрака аппаратной кабины, прикрывает рукой глаза, трясет головой. Заметив лейтенанта, солдат что-то кричит, и Скворцов, поправив фуражку, быстрым шагом направляется к радиостанции. Его полевая форма на спине темна от пота.

В стороне несколько десятков худых чернокожих мужчин, одетых лишь в набедренные повязки и куски ткани, наброшенные на плечи, молча наблюдают за разгрузкой.

Работа продолжается до вечера. Вслед за машинами сгружают контейнеры, платформы с тюками и сетки с мешками. Уже при свете прожекторов к сомалийцам подходит переводчик. Говорит одно слово – завтра. Они заворачиваются в свои тряпки и садятся там же, где стояли, прямо на песок. Зажигают маленький костер и ставят на него невесть откуда взявшийся закопченый чайник.

Глядя на костер в черной сомалийской ночи, лейтенант Скворцов вспомнил пионерский лагерь под рязанской деревушкой Сумбулово, где мальчишкой провел не один летний месяц… «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры – дети рабочих⁴…»

«Да… рабочими здесь и не пахнет. Бичи⁵ какие-то одни… Как здесь люди живут? Ничего же нет, одна пустыня, – думал лейтенант. А в Москве негры поупитанней были, не то что эти ходячие скелеты… ай, зараза! – зато комары здесь толще наших ровно в десять раз… однако пора спать…»

Затемно пять зачехленных грузовиков и радиостанция выстроились в колонну. Майор начал с головной машины. Легко запрыгнул на бампер, открыл капот, вывернул пробку радиатора. Заглянул внутрь. Приказал долить воды. Проверил запас бензина и давление в шинах. Попробовал на вес каждую канистру с водой – полна ли? Все это он проделывал, не выпуская из рук меленького саквояжа. Солдаты-водители стояли у машин, молча наблюдая за майором. Из-под кузова четвёртого «Урала» капала вода, образуя на сухой глине тёмное пятно. «Сейчас ребятам достанется» – подумал лейтенант.

Майор подошел, проверил радиатор, канистры, заглянул под кузов.

«Ну, держись…»

Но майор, не сказав ни слова, пошел дальше.

«Значит, так и надо. Теперь наша очередь».

«Сто сороковая» лейтенанта Скворцова замыкала колонну. Майор подошел к машине. Скворцов вскинул руку:

– Товарищ майор, радиостанция к маршу готова!

– Застебнитесь, лейтенант!

– Есть!

Скворцов пробежал рукой по пуговицам – застегнуты все.

– Вольно! По машинам!

Солнце уже выглянуло из-за морской глади и щупало желтыми лучами брезентовые тенты грузовиков. Захлопали двери кабин. Майор, не выпуская из рук саквояж, забрался в головную машину, скомандовал – заводи!

Сначала ехали по кривым колеям из засохшей глины. Тяжелые грузовики переваливались с бока на бок. Длинные удочки АЗИ⁶ раскачивались на крыше радиостанции. Лейтенант мельком увидел в дрожащем зеркале черные фигурки негров и белые мешки на их спинах.

Не соврал переводчик – работа нашлась…

Дружба! Дружба!

Слава богу, мы не рабы, думал Скворцов. Рабы – они! Как они живут здесь? Это же уму непостижимо… Каналов не строят, пустыню не орошают. Все-таки социализм – великая вещь, великая! Вот оно, живое доказательство: нет социализма – и жизни нет. Нищета и голод.

Лейтенант украдкой потрогал нагрудный карман, где лежал новенький партбилет:

«Хорошо, что меня приняли в партию. Хватит уже в комсомольцах бегать».

Солдат-водитель посмотрел мельком – чему это командир улыбается?

Машину резко качнуло, Скворцов поспешно схватился за железную ручку под выносным пультом радиостанции. Машинально поправил микрофон в гнезде. Выглянул в окно.

Самолет, казалось, висел неподвижно.

«Шустрые америкашки. Засекли уже. Теперь прилипнут, как банний лист к заднице… однако днем жарища будет – мозги поплавятся…»

Монотонный гул мотора, духота и мерное покачивание машины клонили лейтенанта в липкую дрёму. Мотнув головой, он вынул из бардачка книжку-определитель, полистал страницы с черными силуэтами вражьих самолетов, еще раз выглянул в окно.

– Вот он, – лейтенант ткнул пальцем в страницу.

– Кто, товарищ лейтенант? – Водитель попытался увидеть самолет через лобовое стекло.

– Тебе его не видно. Это RA-5C «Виджилент».

– Что за зверь?

– Американский палубный разведчик. Значит, авианосец где-то тут, в заливе.

В середине дня майор скомандовал привал. Заглушили моторы, пообедали сухим пайком. Экипажам разрешили отдохнуть на расстеленном брезенте в тени машин. Под горячим брезентом противно копошились вездесущие многоножки. Высоко в небе парили грифы. Редкие порывы жаркого ветра доносили незнакомые запахи.

Майор и лейтенант Скворцов поднялись в «кунг» радиостанции.

– Включайте, лейтенант.

– Товарищ майор, придется мотор заводить.

– Нет. Пусть остывает. Запускайте генератор!

– Есть!

Лейтенант спрыгнул на песок. Посмотрев на часы, негромко скомандовал:

– К бою! Автономное питание!

Солдаты вскочили с брезента. Через минуту затарахтел бензогенератор.

Радиостанция ожила. Скворцов смотрел, как майор уверенно настраивает передатчик, вращая черные ручки верньеров.

«А майор-то наш с аппаратурой не хуже меня управляется… и движения те же. Не иначе как наше РВКУС⁷ кончал, хоть петлицах у него пушки… впрочем, особист любую эмблему может воткнуть…»

Два крошечных вентилятора создавали иллюзию прохлады.

Солнце прилипло к белесому небу и не хотело двигаться дальше.

Через сутки пути колонна подошла к подножию плоскогорья. Не останавливаясь, начали подъём. Лейтенант беспокоился за свою машину – ей такого раньше не доводилось…

Потихоньку одолели, вылезли наверх. Ни один «Урал» не подвел. Здесь, насколько хватало глаз, расстилалась баскалия – пустыня красного марсианского песка с редкими шарами шипастой травы да еще более редкими кустарниками из голых шишковатых веток. Кое-где торчали безлистные деревья-колючки. На севере, в дрожащем мареве, синели горы. Водители приспустили шины,⁸ и колонна пошла по песку, тяжело и медленно углубляясь в пустыню. Майор раскрыл планшет и сверился с картой.

Самолет жужжал вверху назойливой мухой. Лейтенант высунулся из окна и посмотрел в небо: «вот зараза…»

Вдали паслись антилопы с длинными рогами.

Темнота упала внезапно. Только что был день, и уже стала ночь. Повеяло прохладой.

Пропотевшее ХБ⁹ медленно и зябко высыхало.

Колонна шла по зыбким верблюжьим дорогам, и без дорог, пересекая туги¹⁰, огибая грязные баллехи¹¹, видя в дрожащем воздухе то ли оазисы, то ли миражи. Когда «Уралы» подползли к подножию небольшого холма, каких уже встречалось множество, майор, сверившись с картой, скомандовал:

– Стоп! Глуши моторы!

До поселка Бохотлем оставалось десять километров. Вокруг росли кустарники из сухих бугорчатых веток. Пахло бензином и раскаленным песком. Американский самолет кружил в вышине.

Солдаты под командой прапорщика быстро соорудили высокий брезентовый навес на четырех телескопических мачтах. В его тень заехал «Урал», под чехлом которого оказалась буровая установка. Скрытая навесом от фотокамер самолета, она начала бурить в земле скважину, какие бурят под телеграфный столб. Песок осыпался вниз, но спиральный бур, сверкая победитовыми зубьями, упрямо погружался и поднимался, выкидывая его назад. Майор поглядывал на часы.

– Скворцов!

– Я, товарищ майор!

– Застебнитесь!

– Есть!

– Запускайте агрегат. Связь может понадобиться в любой момент.

– Есть!

Лейтенант взбежал по лесенке, хлопнул дверью «кунга». Ожил генератор, выбрасывая еле заметную струйку дыма.

Бур делал своё дело. Валик глинистой породы вокруг скважины становился выше. Рычание мотора буровой разносилось по пустыне. Майор мельком взглянул вверх – самолет кружил прямо над ними. «Ну, ты-то не услышишь. И не увидишь».

Когда солнце упало за горизонт, и зажглись светомаскировочные фары, майор забрался на подножку и что-то крикнул в ухо солдату-бурильщику. Тот кивнул головой, бур пополз вверх. Через минуту буровой станок улегся в походное положение. Солдат перебрался в кабину, «продернул» машину вперед, от скважины. В такую дыру телеграфный столб вошел бы по самые провода…

Майор зашел в кунг радиостанции, жестом выпроводил лейтенанта и закрыл за ним дверь. Передал шифрованное сообщение, получил ответ. Сбил настройку частоты, вышел наружу. Тихо сказал экипажам стоящих поодаль машин:

– Ребята, застебнитесь и действуйте…

Люди работали, подсвечивая фонариками. Первая расчехлённая машина оказалась обычным подъемным краном. Когда брезентовый тент второй был сброшен на песок и дуги сняты, фонари осветили что-то белое, бесформенное. В правом переднем углу кузова стоял толстый ребристый баллон с краном и манометром, а всю среднюю часть занимал сугроб настоящего холодного снега…

«Ни фига себе, – подумал Скворцов, – так вот откуда вода капала…»

Водители смотрели, разинув рты. Прапорщик и его ребята достали из третьей машины серые армейские валенки, трехпалые рукавицы и совковые лопаты. Двое солдат, забравшись в кузов, быстро выкидывали снег через открытый задний борт. Подарок Деда Мороза моментально таял на чёрном горячем песке.

Через несколько минут работы показался длинный деревянный ящик и тонкая трубка, что связывала его с баллоном. Майор забрался в кузов; круги света запрыгали по зелёной крышке и бокам ящика.

Надев рукавицы, майор сорвал две пломбы, открыл скрипучие защёлки. Повалил густой пар. Под крышкой оказался слой пенопласта. Майор снял его, обернулся к крановщику: давай! Заворчал мотор, и железный крюк уверенно опустился прямо в толстую рукавицу майора. Тот застропил его за рым кабель-троса, лежащего в ящике поверх длинного предмета, завернутого в хрупкий от запредельного холода брезент. Выше рыма виднелось неровное колечко сложенной куликовки¹². Еще одно «давай!», и крюк медленно пошел вверх. Брезент сломался с жестяным скрежетом; в клубах пара на кабель-тросе закачался чёрный цилиндр, похожий на кусок хорошо просмолённого телеграфного столба. В ярком свете фары было видно, как черноту цилиндра быстро скрывает белый иней.

Теперь телескопические мачты, держащие маскировочный навес, стали мешать – они не давали развернуться стреле крана. Навес пришлось убрать. Это заняло много времени – одну мачту заклинило. Хоть самолета и не было слышно, майор нервничал – здешняя ночь коротка.

Кран осторожно повернул стрелу. Цилиндр завис над скважиной. За несколько минут его шуба стала заметно толще. Майор махнул рукой, и цилиндр медленно опустился вглубь земли, оставляя вокруг отверстия быстро тающий снег.

Кран отъехал. Солдаты стали сгребать в скважину вынутую землю. Ту, что не вошла, разбросали вокруг. Бросив лопаты, они граблями выровняли песок. Майор посмотрел на часы и присел на корточки там, где была скважина. Было слышно, как щелкнул натяжитель куликовки. Солдаты принесли кустики с сухими бугорчатыми стволами и прикопали их. Вылили под корни несколько канистр драгоценной воды. Теперь даже вблизи невозможно было разглядеть торчащий в середине куста шишковатый прутик антенны.

Майор еще раз посмотрел на часы. Он быстрым шагом прошел к радиостанции, забрался в кунг и вынул из саквояжа шифровальную машину. В эфир ушёл короткий сигнал. В эту минуту никто в мире не знал, что в самом сердце Африканского Рога, на трехметровой глубине, внутри холодного цилиндра бесшумно сработал криогенный триггер¹³. Двое солдат сняли ребристый баллон с кузова «Урала», отнесли шагов на двадцать, поставили в песок. Из кабины вылез прапорщик с автоматом в руке. Две короткие очереди прокатились по ночной пустыне. Баллон не взорвался, лишь окутался клубами пара. Солдаты подошли, положили баллон набок; из отверстий вытекли последние капли невесомой ледяной жидкости. Баллон принесли и забросили в кузов. Майор торопил.

Прилетевший чуть свет американец увидел лишь колонну, которая ползла назад, к морю.

«Поздно, дядя Сэм, – устало подумал Скворцов. Главное представление ты профукал… А солдатики, те, что с прапором, ой, не просты – никто даже бровью не повел, когда кучу снега увидели… Это здесь у них на погонах «СА¹⁴» красуется. На родине-то, небось, «ГБ¹⁵» носят… Теперь в Союз уедут вместе с майором. И слава богу. Меньше начальников – меньше проблем. Эх, сейчас поспать бы…»

Температура воздуха на плоскогорье медленно пошла вверх и уже через неделю на несколько градусов превысила климатическую норму.

Дружба? Дружба?

…

Сухощавый и подвижный лейтенант Скворцов от жары никогда особо не страдал. Он, бывало, высиживал в парилке куда дольше, чем его товарищи по банному удовольствию. И на солнцепёке мог нормально работать, когда другие становились сонными мухами. И удивлялся, если солдатик-новобранец вдруг бледнел и валился кулём на землю от теплового удара. Но только здесь лейтенант понял, что такое настоящая жара.

К концу ноября засуха и голод в Сомали приняли масштабы катастрофы.

Радиостанция лейтенанта Скворцова вошла в состав одной из спасательных колонн. Последующие два месяца службы оказались для лейтенанта тяжким испытанием.

* * *

В первой деревне живых не оказалось. Кругом валялись пустые пластмассовые канистры, битые глиняные горшки, какие-то тряпки и трупы животных. Санинструкторы в белых халатах и резиновых перчатках ныряли в темноту соломенных хижин и быстро выскакивали назад в сопровождении туч жирных мясных мух. Они подбегали к своему капитану и что-то говорили ему сквозь марлевые маски. Капитан кивал и писал циферки в книжку. Погибший скот не считали. Только людей.

Запах. Отвратительный запах тухлятины, от которого не было спасения. Казалось, им пропиталось всё: одежда, вода, продукты. Говорят, к запаху привыкают. Возможно. Но Скворцов привыкнуть не мог. Он ничего не ел и почти не спал, а рёбра его тупо ныли от частых рвотных позывов. Он уже не считал, сколько деревень проехали и скольких мертвецов видели.

* * *

Колонна медленно подошла к очередной деревне, вернее, тому, что от неё оставил пожар. Маленький чёрный смерч из пепла и чёрной трухи бродил среди сгоревших соломенных хижин. Здесь не было трупов, зато два живых существа барахтались в горячей пыли. Негр, похожий на чёрный скелет, намертво вцепился белоснежными зубами в кусок сырого мяса, который пытался вырвать у него облезлый пёс с длинными ушами и хвостом чёрно-бурой лисы. Неожиданно грохнул выстрел.

– Это не собака, а чепрачный шакал, – капитан медслужбы засунул пистолет в кобуру, – вообще-то они людей боятся, но не в голодное время.

Капитан говорил спокойно, будто читал лекцию:

– Нет, нет, зубы не разжимайте, плесните водой – сам отпустит. Вот так. Больного – в машину, на первичные процедуры… да, и вот ещё что… возьмите мазок слюны у шакала, на всякий случай…

Ночью лейтенанта разбудили автоматные очереди. Он выскочил из кунга, разбудил солдат, приказал залечь под машину и не высовываться. Наши часовые целились по вспышкам выстрелов невидимых врагов. Было слышно, как чужие пули шлёпают по цистерне АРСа¹⁶ – будто кто-то хлещет мокрыми тряпками. Потом всё стихло, только журчала вода. Экипаж АРСа быстро забил в пулевые отверстия заранее приготовленные деревянные чопики, так что воды пропало немного.

«Нас так просто не возьмешь, – подумал Скворцов, – однако и сволочной здесь народ… их же спасают, и они же нападают. Подошли бы да попросили воды – мы ведь не откажем»

– Откажем, потому они и напали, – капитан медслужбы будто читал мысли, – знаешь, лейтенант, зачем им вода?

– Как то есть зачем?

– А так. Они коров спасают. Стадо своего грёбаного генерала. Добывают воду любыми средствами. Коровы – главная здесь ценность. У кого стадо уцелеет, тот сказочно обогатится после засухи. А на людей плевать они хотели. И на чужих, и на своих. Человеческая жизнь в этой стране ничего не стоит. Если бы силёнок хватило, они и нас бы перебили, глазом не моргнув. Вот так-то, лейтенант.

Скворцов хотел сказать, что надо заявить протест, что это провокация, международный скандал, но, подумав, промолчал. Однако капитан снова прочитал его мысли:

– У нас потерь нет, и ладно. Начальству, конечно, доложим, но, думаю, до протестов дело не дойдёт. Какие протесты? У нас же с ними дружба. ДРУЖ-БА, лейтенант!

На рассвете солдаты из боевого охранения нашли чернокожий труп в форме рядового сомалийской армии. Ни оружия, ни документов при нём не было. Наша пуля пробила ему живот, а своя – затылок.

«Социализм хаять может только тот, кто ужасов капитализма не видел. Звериного его оскала», – подумал лейтенант. И снова погладил карман, в котором лежал партбилет.

2. Сомали, Бербера, 26 февраля 1975 года.

«Если воду не пить – во рту сушняк. И сам как вобла. А попьёшь – так сразу липким потом покроешься… вот и выбирай… Господи, когда же эта долбаная жара прекратится?»

В кунге зазвонил полевой телефон. Скворцов снял трубку:

– лейтенант Скворцов на связи… ясно, товарищ полковник. Есть!

Через полчаса, когда Скворцов увидел в окошко приближающуюся тучу пыли, он, хитро улыбнувшись, расстегнул пуговицу и выскочил наружу. Подбежал к «Уазику» и бодро крикнул:

– Здравия желаю, товарищ майор!

– Здравствуй, лейтенант. Станция на ходу?

– Так точно!

– Мне нужно десять минут. И чтобы никто не сунулся. Ни ты, никто.

– Ясно, товарищ майор!

– Лейтенант!

– Я!

– Застебнись!

Внутренне расхохотавшись, Скворцов крикнул:

– Есть!

Держа в руке саквояж, майор забрался по лесенке в кунг.

Захлопнув дверь, настроил передатчик на секретную частоту, вынул из саквояжа шифровальную машину, подключил её кабель к разъему передатчика. Набрал комбинацию цифр. Глядя на часы, нащупал тангенту¹⁷. Когда секундная стрелка допрыгала до двенадцати, нажал тугой рычажок.

…Ящерица ловила пустынных муравьев возле кустов с бугристыми прутиками. Охотница не видела рогатую гадюку, которая, замерев, следила за ней, иногда выбрасывая раздвоенный язык. Когда ящерица была почти на расстоянии змеиного броска, земля вздрогнула, выбросив облачко пыли; испуганная ящерка молнией метнулась в сторону и мгновенно зарылась в горячий песок. То же самое сделала и гадюка.

Взрыв тротила, ударивший снизу вверх, превратил внутренность чёрного цилиндра в крошево из керамики, кремния и серебра. Сверху вниз потекла серная кислота из разбитого аккумулятора. Жизнь ящерицы была спасена. И не только её одной. С этого дня жестокая засуха пошла на убыль.

Дружба? Дружба!

3. Найроби, Кения, посольство США, декабрь 1977 года.

Консул отдела Сомали Грэхем Моттрем подошел к окну, ближе к прохладному дыханию кондиционера:

– Теперь послушайте меня, Гудхарт. Да, я помню ваш доклад семьдесят пятого года. Но тогда мы должны были в первую очередь отслеживать поставки советского оружия в Сомали и Эфиопию, а не гоняться за какой-то маленькой безоружной колонной.

– Военной колонной, сэр…

– Ха! У русских всё военное…

– Но мы тогда могли бы… сэр, я хотел сказать… если бы самолет продолжил наблюдение той ночью…

– Я не командую «Виджилентами»! А у командира авианосца были задачи поважней… И у него не так много палубных разведчиков. Ракеты, Гудхарт. Русские крылатые ракеты. Вот что мы искали. Это была реальная угроза, безо всякой мистики.

Несколько секунд Моттрем молчал, пристально глядя на молодого человека. Вздохнув, сказал:

– Хорошо. Ваше упорство достойно похвалы. Так что же нового у вас с тех пор появилось?

– Данные спутниковой разведки. Их нелегко было разыскать… Снимки в тепловом диапазоне показывают, что в одном из грузовиков находился очень холодный предмет. Учитывая, что он наверняка был хорошо упакован, его температура была сравнима с испаряющимся жидким азотом. На следующий день, когда колонна пошла назад, предмета не было.

– Ну и что? Допустим, это был дырявый дьюар с азотом. Утечку засёк спутник. А они повернули назад, не выполнив задачу. Или выполнив её. Мало ли что они там хотели…

– А как же засуха, сэр?

– Что – засуха? Засуха на Африканском Роге – обычное дело.

– Таких не было лет пятьдесят. Погибло двадцать тысяч человек и…

Консул щелкнул пальцами:

– И вы туда же, Гудхарт! Двадцать тысяч, двадцать тысяч… нам со всех сторон долбят про эти двадцать тысяч! До сих пор упрекают… нет, обвиняют в том, что мы их не спасли. Да кто их там считает, кочевников этих? Никто толком не знает, каково вообще население Сомали… Так, разные прикидки… Даже если их полегло двести тысяч, нам-то что с того? Или мы в ответе за африканскую погоду? Кстати, Советы очень активно спасали пострадавших. Самолетами вывозили. А знаете, почему? У них, в отличие от нас, не было выбора. В любом случае – они засуху устроили или нет. Потому что это они вляпались в сомалийское дерьмо, а не мы…

– Мистер Моттрем, возможно, мы прозевали боевое испытание климатического оружия. Ведь у русских и свои пустыни есть. Кара-кум, Кзыл-кум… Но они не стали испытывать систему на родине, а уехали подальше… Это говорит о том, что результат мог быть непредсказуемым. Или куда более эффективным. Сэр, вы только что сказали о двухстах тысячах. Такие потери в советской Средней Азии скрыть было бы невозможно. А тут, как вы и сказали, – никто не считает.

Консул вскинул глаза:

– Прозевали, говорите? Тогда уж не мы, а вы, Гудхарт. Это ваша обязанность – добывать информацию. Впрочем, расслабьтесь. Ведь у вас ничего нет…

– Пока нет, сэр. Но возможность не исключена. Один известный сомалиец тогда сказал, что русские зарыли в пустыне своё холодное сердце. И что теперь его землю ждут холода и снег. Погоду он предсказал с точностью до наоборот, но насчет «зарыли», думаю, угадал.

– И кто же этот умник?

– Его зовут Раймонд Джатау. Он весьма уважаемый…

– Колдун. Ха! И его слова я должен повторить в Лэнгли¹⁸? Чтобы меня подняли насмех?

– Сэр, но сомалийцы разорвали договор¹⁹ и выгоняют русских…

– Разорвали. И выгоняют. Но не из-за ваших мифических испытаний. Просто Советы делали хороший бизнес при плохой политике. Если продаёшь оружие сразу двум беспокойным соседям, будь готов к тому, что один из них нападёт на другого. С кем тогда дружить? Леонид Брежнев был другом Сиада Барре… И вмиг стал его врагом²⁰. Вот вам и причина.

– Кто знает, сэр, кого больше слушает президент Барре – колдунов или политиков… Важно, что объект остался на территории Сомали. Господин консул, теперь, когда Советы оттуда уберутся, мы могли бы покопаться на плато, там, где ночевала русская колонна. Возле посёлка Бохотлем…

Консул снял очки, протёр стёкла замшевой тряпочкой, вздохнул.

– Так вот зачем вы пришли… Чтобы копаться в чужой стране, агент Гудхарт, надо в ней официально присутствовать. Русские уйдут – придем мы. Либо сами, либо в составе сил ООН. Вопрос – когда… Но так или иначе, для поиска необходимы веские причины. Настолько веские, чтобы в Лэнгли санкционировали операцию. Не так всё просто. Нужны люди, транспорт, оборудование… Ищите причины, Гудхарт! Разумеется, не в ущерб текущим делам. Я больше вас не задерживаю…

Зазвонил телефон. Консул снял трубку.

Ник Гудхарт осторожно закрыл за собой дверь и спустился в бар. Взяв апельсиновый сок, сел за столик у окна.

«Старик, конечно, прав. Пока нет возможности покопаться… в этой пороховой бочке. Сомалийцы дерутся с эфиопами. Мы следим за действиями Советов, а весь мир следит за нами… Русским повезло – здесь так мало журналистов, а те, что есть, настолько ленивы, что удалось незаметно провернуть такое крупное дело. Если бы колонну не засёк самолёт, и мы бы ничего не знали.

Но у меня появился карьерный шанс, да еще какой! С чего начать? Пожалуй, с карт погоды. Пора навестить наших красавиц».

Допив сок одним глотком, Ник Гудхарт положил монету на стол и вышел из бара. Поднявшись на лифте, он прошел по коридору и остановился у двери с табличкой «Телетайп». Прислушался – тихо. Звукоизоляция заглушала треск аппаратов. Ник сунул голову в шумный кабинет:

– Привет, девочки!

– Привет, Ник! Клэр, ты посмотри, кто пришел! Ник Гудхарт собственной персоной! Не иначе как хочет пригласить нас на ужин. Или ему что-то от нас нужно?

– Ужин – это здорово, – парировал Ник, – особенно тот, что плавно переходит в завтрак.

– Клэр, как тебе это нравится? Ты слышишь, что говорит этот пройдоха?

– Дороти, да не трещи ты… дай закончить.

– Молчу, молчу. Ник, не стой в дверях, зайди!

Клэр перестала стучать по клавишам и сказала деревянным голосом:

– Здравствуйте, мистер Гудхарт. Слушаю вас.

– Ах, вот как, – Ник сделал серьезное лицо, – тогда я… я официально приглашаю вас, мисс Клэр, и – он повернулся к Дороти, – и вас, мисс Дороти, сегодня на ужин.

– А на завтрак, Ник, на завтрак кого? – спросила Дороти, делая глазки.

Гудхарт смутился. Он всегда смущался в присутствии Клэр, и ей это нравилось. Девушки рассмеялись. Клэр спросила:

– Ладно, Ник. Так что тебе нужно?

– Карты погоды Африканского Рога. С октября семьдесят четвертого по апрель семьдесят пятого.

– Двухлетней давности? Ужином ты не отделаешься! И завтраком тоже!

– Клэр, для тебя я готов на всё!

– Я запомню это, Ник!

Факсимильный аппарат попискивал верных два часа. Из его горячего нутра один за другим выползали большие полупрозрачные листы. Гудхарт сидел рядом с аппаратом, сворачивал карты в рулоны и болтал с девушками. Две красавицы время от времени поглядывали друг на друга и загадочно хихикали. Наконец, прижимая к себе поленницу из рулонов факсимильной бумаги, Ник напомнил девушкам время ужина и отправился домой; благо, тут, в посольстве, всё рядом. Войдя в своё жилище, агент бросил карты на диван, глянул на часы.

«До ужина еще есть время. Посмотрим, что тут у нас… Клэр что-то не в духе. Неужто до сих пор обижается? Я тогда всего лишь пошутил. Правда, неудачно. Дороти – просто душка. А Клэр… Клэр…»

Ник вздохнул и сбросил пиджак. Стянул надоевший галстук. Взял первый попавшийся рулон и расстелил его на столе. Прижал уголки книгами. Долго смотрел на бледный контур Африканского Рога, усеянный слепыми кружочками населенных пунктов. Дивился на жирные змеи изотерм и изобар²¹ с нанесенными в их разрывах цифрами.

«Белиберда какая-то. Тут спец нужен. Метеоролог. Или аналитик. А лучше всего – оба».

Зазвонил телефон. Ник привычным движением снял трубку:

– Агент Гудхарт. Слушаю.

Бархатный голосок Клэр проворковал:

– Ник, мы забыли тебя предупредить: факсимильная бумага сильно пачкается.

Агент положил трубку и посмотрел на руки. Ладони выглядели так, будто он вернулся с разгрузки угля. Ник бросился к зеркалу. На носу и левой щеке, которой касались карты, красовались чёрно-синие пятна. Обшивка дивана под рулонами напоминала зебру. Но больше всего досталось светлому пиджаку и белой рубашке

– Вот чёртовы куклы, – сказал он вслух, – теперь до ужина успеть бы отмыться… ладно, Клэрочка, пусть будет один-один…

И неожиданно для себя расхохотался.

Назавтра агент Гудхарт, надев старый халат и взятые у девушек перчатки, погрузился в изучение карт. Весь вечер водил пальцем по изотермам и изобарам – ничего не придумалось. Но Ник был твердо уверен: в этих змеевидных линиях и циферках на химической бумаге скрывается его будущий успех. Надо всего лишь извлечь его оттуда.

Сняв рулон со стола, агент сбросил перчатки и вынул из холодильника банку «Кока-колы». Сел на зачехленный диван, прислонил затекшую спину. С удовольствием глотнул холодную жидкость.

«Карты погоды секрета не составляют. Это открытая информация. Другое дело – я. Если агент CIA²² интересуется картами погоды, значит, в них что-то есть. Но ведь Люсьен не знает, что я – агент. Для него я работник дипмиссии. Зато я знаю, кто он. Если есть в Африке метеоролог и аналитик в одном флаконе, то это Люсьен Дорэ. И никто больше».

Гудхарт отхлебнул из банки.

«Чёртова проблема в том, что Люсьен – французский гражданин, и я обязан доложить об этом контакте. Но ведь консул дал мне карт-бланш лишь на неофициальное расследование. Он ясно сказал – не в ущерб текущим делам. Сделаю так: после того, как загадка будет решена, напишу официальный отчет с упоминанием француза. Если Лю разгадает эти ребусы, надеюсь, взысканий не будет – победителя не судят! А если я заикнусь о контакте, и шеф запретит встречу, придется всё надолго отложить. Как минимум, до возвращения в Штаты. Потому что здесь я других помощников не найду. Рискнуть?».

Гудхарт сидел на диване, медленно допивая «колу».

«Штаты, Штаты… Где ты, родная Айова? Интересно, когда кончается контракт Клэр? Вот бы вместе с ней на самолёт и домой…»

Гудхарт поставил банку на пол и потянулся к телефону. В доме на Барклай-Плаза раздался звонок.

– Привет, Люсьен, – сказал Ник.

– Гудхарт, ты? Здравствуй!

– Надо поговорить, Люсьен, – по-французски сказал Гудхарт.

– Говори! Только по-английски. Я тебя по-английски лучше понимаю.

– Ну, спасибо, друг. Я-то думал, что знаю ваш язык. Давай встретимся.

– Сейчас – нет. Поздно уже.

– Завтра вечером?

– Есть один ресторанчик в районе Аппер Хилл. Называется «Кариба».

4. Найроби, район Аппер Хилл, декабрь 1977 года.

Следующим вечером Гудхарт надел джинсы, пеструю рубаху и поехал по шумным улицам Найроби.

Люсьен сидел за барной стойкой, помешивая соломинкой коктейль. Старые приятели пожали друг другу руки, хлопнули по плечам. Сели за столик.

– Люсьен, у меня к тебе маленькое дело.

– Если говорят: «маленькое» – оплаты не жди… ха-ха…

Подошла официантка, приняла заказ. Люсьен проводил взглядом девушку:

– Хороша…

– Ты что, западаешь на местных?

– Ник, – серьезно сказал бывалый ловелас, – чёрные девушки от белых только снаружи отличаются. Внутри они, поверь, точно такие же. А уж техникой владеют – куда там нашим… Так что за маленькое дело?

– Есть ворох метеокарт. Нужно в них найти… толком не знаю, что.

– Люблю сложные задачки. Какой район?

– Рог. Два года назад.

– Засуха? И что же с ней не так?

– Вот это ты и выясни. А сейчас давай поедим. Вон и красавица твоя плывёт.

– Жаль, очень жаль, – мечтательно произнес француз.

– Что – жаль?

– Да то, что не моя она… ха-ха…спасибо, мадемуазель…

Через несколько минут Ник сказал:

– Слушай, Лю, а здесь готовят очень даже неплохо.

– Ну да. Не Париж, но прилично. Я не приглашу в плохое место.

– Кстати, насчет места… ты не можешь заниматься с картами у меня. Надо бы для этого подыскать логово. Карты большие и…

– И сильно пачкаются.

– Не то слово! Я всю квартиру перемазал, костюм испортил. Черт бы её побрал, химию эту…

– Зато теперь ты знаешь, как нелегка жизнь синоптика.

– Так что насчет логова?

– Дружище! Неужели ты думаешь, что у меня нет в городе уединенных гнездышек? – Люсьен наклонился к уху Ника, – да у меня их больше, чем звезд на вашем флаге… ха-ха… А вот со временем туговато. Через неделю еду в Момбасу, а там на теплоход, и ту-ту! Прощай, Африка! Успеем?

– Мне не нужны подробности. Скажи одно: отличается ли ЭТА засуха от прочих. Да или нет.

* * *

– Однако есть над чем помозговать, – Люсьен посмотрел на ворох карт, – Для начала разложим их по датам. Давай первую!

– Держи. Двадцатое октября.

– Есть. Давай следующую.

– Подожди… они все перепутались… вот. Двадцать первое число.

Когда карты были разложены, Люсьен взглянул на часы и сказал:

– Всё, Ник. Дальше начинается умственная работа, требующая строгого уединения. Я тебе позвоню.

– Хорошо, Люсьен. Буду ждать.

Ник вышел на улицу, сел в свой «форд». Он видел, как в подъезд впорхнула темнокожая девушка. Агент улыбнулся и завел мотор.

Гудхарт приехал в «логово» через четыре дня. С порога спросил:

– Ну, что, да или нет?

– Ник, в моём деле «да» и «нет» гуляют по шкале вероятности от нуля до единицы. А при нуле целых пяти десятых «да» и «нет» означают ровно одно и то же. Мы не говорим – будет дождь или не будет. Мы сообщаем вероятность дождя. Брать зонтик или нет – каждый решает сам. Люди, которые этого не понимают, считают нас вечными вралями, а то и шарлатанами. Это обидно, ведь с вероятностью прогноза мы никогда не ошибаемся! Ну да ладно. Смотри сюда. Француз показал Гудхарту блокнот с колонками цифр.

– Слушай, я в этом ничего…

– Тут и не нужно ничего. Что происходит в начале засухи?

– Ну… повышение температуры.

– Правильно. Вот списки температур в разных точках Рога. Температура на местности не бывает везде одинаковой. Между любыми удаленными точками всегда есть разница. Её порождают ветра, горы, близость моря, влажность воздуха и так далее. А где разница – там и градиент. Это вектор, показывающий направление и разницу температур на единицу расстояния. Например, на север – градус на десять миль. Это нормальный температурный градиент. Перед началом засухи примерно так и было. Усекаешь?

– Почти.

Из открытого окна доносился уличный шум. Гудхарт закрыл окно. Стало тихо.

– Это ты зря – душно здесь. Ну да ладно. Едем дальше. Температура воздуха повышается, достигает максимума, некоторое время держится на нём, а потом медленно снижается.

Люсьен провел карандашом по бумаге.

– Примерно так. Вот температурный профиль нашей засухи. Абсолютно нормальный. И по всему компасу есть градиенты температуры. Тоже нормальные. С октября по самый март. Я проверил больше трёх сотен точек. Для очистки совести. Ведь эти карты два года назад уже были в нашем бюро погоды. Я и тогда ничего особенного в них не заметил.

– Значит, твой вердикт – нет?

– Не спеши, Ник. Я не зря корпел здесь без сна и отдыха… ха-ха. Слушай дальше. Повышается температура тоже неравномерно. Где на градус в сутки, где на полтора. Усекаешь?

– У приращения тоже есть градиент?

– Умница! Только на картах его не видно, надо вычислять. Я проделал титаническую работу. И, если б не эта штука, ни за что бы не успел.

Люсьен с гордостью показал агенту японский карманный калькулятор.

– Ну-ка покажи… Нам таких не дают.

– И нам не дают. Сам купил. Знаешь, сколько стоит?

– Догадываюсь. Не рассчитаться мне с тобой.

– Сочтемся… слушай самое интересное. До тридцатого октября на Африканском Роге не происходило ничего необычного. А тридцатого октября произошли сразу два события. Подчеркиваю – два. (Люсьен показал два пальца) Наверняка одно явилось причиной другого. Во-первых, начался рост температуры. Это само по себе нормально. Но вот, во-вторых, – Люсьен сделал эффектную паузу, – появилась аномальная погодная область. С нулевым градиентом приращения температуры. Проще говоря, все точки этой области получали абсолютно одинаковый ежесуточный прирост. При том, что вокруг неё приросты были разные. Так бывает. Очень редко, на небольших пространствах, и не дольше двух-трёх дней. А здесь – на огромной территории три месяца подряд.

– То есть неизвестный фактор был?

– Да, с вероятностью ноль девяносто девять. И действовал сей фактор ровно до двадцать шестого февраля. В этот день снова произошли два события: в нашей загадочной области появились нормальные градиенты приращения. Но уже со знаком «минус»! Жара начала спадать!

– Отлично! Просто отлично! Люсьен, ты гений!

– Я знаю… Теперь координаты этой области. По моим расчетам, она была практически правильным кругом с радиусом примерно в сто семьдесят морских миль и центром возле поселка…

– Бохотлем!!!

– Ты что, знал заранее? – Люсьен состроил обиду, – а я работал впустую?

– Ничего я не знал, дружище. У меня были подозрения, и ты их подтвердил. Это дело необходимо отметить. Собираем бумаги, и вперед, в «Карибу»!

– Погоди. А тебе интересно, почему именно Бохотлем?

– Ты и это знаешь?

Люсьен сделал гордый вид:

– Кто-то недавно назвал меня гением…

– Ну, и почему?

– Да потому, что это самый центр Африканского Рога, недотёпа! Ник, у меня полное впечатление, будто засуху сначала включили, а потом…

Гудхарт приложил палец к губам:

– Стоп. Ни слова больше, ладно? Поехали в «Карибу»!

Люсьен пожал плечами:

– Ну, если ты угощаешь…

Ресторан встретил друзей прохладным полумраком и сдержанным гулом голосов. Гудхарт, смеясь, сказал:

– Да не вертись ты так, голову открутишь… сегодня не её смена…

– А жаль. И как я её раньше не заметил?

– Значит, недавно работает. Смотри, как бы её жених-зулус не всадил тебе ассагай²³ под рёбра!

– Ха-ха… не попадёт – я вёрткий!

– Мсье Дорэ, ты оказал мне большую услугу. У меня на родине принято услуги оплачивать. Назови сумму!

Француз поднял на собеседника светлые глаза:

– Мистер Гудхарт, у меня на родине принято помогать друзьям бесплатно.

– Прости, не хотел тебя обидеть. Но я должен как-то тебя отблагодарить.

– Легко! Обещай быть гостем на моей свадьбе, где бы она ни произошла. Хоть в Антарктиде…

– Обещаю. А что, намечается?

– Я говорил тебе, что уезжаю? Так вот, всё зависит от того, как меня встретят.

– А позвонить нельзя?

– Да-а-а-а… сразу видно знатока женской породы…

Гудхарт смутился:

– Тогда лети на самолёте! Сэкономишь кучу времени…

– Самолеты имеют дурное свойство падать. И потом, я люблю море. И она любит море. Любит приходить на причал. Ведь мы рождены в Марселе. Ты не представляешь, как я здесь скучаю по морю!

– Значит, сюда не вернешься?

– Не знаю. Все зависит от неё. Если откажет, продлю контракт и вернусь. Без неё мне нечего делать во Франции…

– А как же местные девушки?

– Ну, это так, чтобы форму не потерять. Любви здесь нет…

– Доброго тебе пути, Люсьен! И удачи. Не пропадай, звони!

Приехав домой в прекрасном настроении, Гудхарт плеснул в стакан виски, добавил тоника, бросил кубик льда, уселся на диван. Успех взвинтил нервы. Он никак не мог успокоиться.

«Всё верно. Всё так и было. Русская колонна везла холодный предмет – климатическую установку. Тридцатого октября её закопали и включили. Началась аномальная засуха. А двадцать шестого февраля пошел спад жары. В этот же день установка перестала работать. Почему? Потому: негры, потеряв столько людей и скота, заподозрили своих русских друзей. Колдун стал народ мутить, а колдунам здесь верят. Советы к тому времени убедились, что установка действует долго и эффективно. Эксперимент нужно было срочно прекращать. Выкопать устройство без риска было уже нельзя. И русские взорвали свою игрушку. Как? По радиокоманде, как же ещё! Отсюда вывод: установка имела антенну. Скорее всего, из песка торчал тонкий штырь. Вряд ли небольшой подземный взрыв выбил его из земли. Ведь русские не хотели, чтобы обломки оказались на поверхности! Значит, антенна и сейчас торчит! Её надо найти, или хотя бы попытаться найти… Завтра напишу доклад консулу. Сообщу о помощи Люсьена. Накажет? Пусть!» И агент Ник Гудхарт, глотком выпив виски, завалился спать.

Вечером следующего дня Гудхарт потягивал холодную «колу» и стучал на машинке. Исчертыхался, извел кучу бумаги. Сначала сочинил вариант без упоминания Дорэ. Прочитал. Мерзко приписывать себе чужие заслуги. Консул знает, что в метеокартах я не разбираюсь. Это факт номер один. К кому я пойду? К Люсьену Дорэ. Это факт номер два. Гудхарт порвал первый вариант и написал всё так, как было. В конце концов, это неофициальное расследование! Машинка в квартире агента стучала допоздна.

Утром Ник позвонил консулу и попросил аудиенции.

– Что-то срочное?

– Нет, сэр. Это…

– Тогда вечером. В шесть часов.

– Хорошо, господин консул.

Положив доклад в красивую папку, агент приступил к своим ежедневным обязанностям.

Часть 2. НИТИ

1. Россия, Рязань, апрель 1984 года

Девять этажей стекла и бетона на самом краю города. «А добираться-то как? – я вспомнил переполненный автобус и добрый километр снежно-грязной дороги через овраг, – впрочем, контора солидная. Должен быть служебный транспорт».

Небольшая стеклянная вывеска отливала зеленью. Ни названия министерства, ни даже неизменного «СССР». Всего четыре буквы – НИТИ. Для знающих – «Научно-исследовательский технологический институт». Для большинства – просто «ящик»²⁴, коих в Рязани полно. Я пришел сюда после двух лет, добровольно и честно отслуженных лейтенантом в войсках ПВО. Пришел с нехилой рекомендацией и добротным дипломом РРТИ²⁵.

Почистив подошвы о железную полоску, вошёл внутрь. Отдал старику-гардеробщику пальто и шапку, получив взамен номерок. Огляделся.

Двери под номером одиннадцать и двенадцать да стеклянная будка КПП. Больше ничего интересного в просторном вестибюле не было. Сверхсрочник²⁶ в будке равнодушно скользнул взглядом в мою сторону

Табличек на дверях нет – одни номера. Тут бдят серьёзно… Что ж, начнём по порядку. И постучал в одиннадцатую дверь. Сидят две пожилые женщины. Отдел кадров. Заявление, справка из поликлиники. Четыре маленьких фотографии – пожалуйста, вот они… Пара вопросов. Несколько бумаг, любезно сложенных в папку. Всё быстро.

– Пройдите в двенадцатый. Вам выпишут пропуск.

«Не иначе – первый отдел», – подумал я. И не ошибся.

– Разрешите? – дверь за мной бесшумно закрылась, – Здравствуйте.

Я протянул документы.

Лысый человек в форме капитана, буркнув – «здравствуйте», взял папку.

– Сядьте, – бросил он, не поднимая глаз.

Каждую бумажку капитан читал долго и внимательно. После чего смотрел печати на просвет, поднося листы документов к настольной лампе. Прямо не секретчик, а эксперт-криминалист. Осмотр моих документов занял целых двадцать минут.

Капитан подвинул бланк стандартной расписки.

– Я уже давал несколько таких – на военной кафедре, на практике, и в войсках.

Капитан резко вскинул глаза. Они были удивительно, глубоко карие. Я знал только одного человека с такими глазами. И это была девушка. Но от взгляда лысого капитана мне стало неуютно. Карие глаза изучали меня, как жука на булавке.

– Многословие у нас не приветствуется, – тихо сказал капитан, – прошу в дальнейшем учесть.

Я прочитал маленькую, в половину листа, бумажку:

«Обязуюсь не разглашать полученные мной в организации сведения, при попытке третьих лиц получить от меня секретную информацию обязуюсь сообщить в соответствующие…»

Я достал из внутреннего кармана итальянскую авторучку «Скрипто» – Иркин подарок.

– Нет, – сказал капитан.

Он указал на стоявшую в подставке дешёвую самописку. Я пожал плечами, выдернул ручку из подставки и подписал бумагу. Кадровик взял расписку, прочитал ее, шевеля губами, будто видел впервые. Он подшил бумажку в папку, выписал временный пропуск, дал расписаться в журнале. После чего вернул документы и сказал:

– Если нет вопросов – седьмой этаж. Кабинет семьсот три. Лифт направо.

«Писарчук чёртов. Видали мы таких… однако порядки здесь…»

Предъявив солдату пропуск, я направился к лифту. Выйдя на седьмом этаже, пошёл по длинному коридору. Дверь семьсот три нашлась в его конце, прямо перед огромным окном в торце. У окна стояли два парня в белых халатах и курили в открытую форточку. Оба с интересом посмотрели на меня. Я хотел было поздороваться, но вспомнил капитанские наставления и молча открыл дверь. За дверью оказалась помещение с письменными столами и шкафами вдоль стен.

– Задумин? – из-за стола поднялся человек с бородкой а-ля Рошфор.

– Да.

Он протянул руку

– Скворцов. Петр Михайлович. Ведущий инженер. Будете работать в нашей группе.

Он отвел меня в закуток, отгороженный книжными шкафами. Там стоял письменный стол и два стула.

– Для начала ознакомьтесь с правилами внутреннего распорядка.

Я стал читать длинный перечень. «Это я попал… но если зарплата тут как в армии, а погоны не носить – можно и потерпеть, деньги – лучший утешитель всех невзгод».

Голос Скворцова проскрипел над ухом:

– Вопросы есть?

– Нет, то есть да… Скажите, а служебный транспорт…

– Расписание служебных автобусов – на двери вестибюля. Опаздывать не советую. Распишитесь вот здесь.

– А…

– Это в том, что вы ознакомлены с правилами внутреннего распорядка. Теперь первичный инструктаж по технике безопасности.

Минут двадцать он объяснял мне вещи, которые я и так знаю. Единственный пункт, который меня насторожил, звучал так: «При получении ощутимого теплового или иного излучаемого воздействия немедленно доложить старшему группы». Что значит – иного? Я хорошо знаю, к чему приводит облучение радиолокатором. Не хотелось бы… Решив, что всё со временем выяснится, я молча расписался ещё в двух журналах.

– Теперь инструктаж по внутренней безопасности. Подождите здесь.

Скворцов ушёл. Я проскучал минут пятнадцать. Потом пришёл охранник.

Он промурыжил меня еще с полчаса. Интересно, что внеслужебные контакты сотрудников допускаются и даже поощряются. У нас и супружеские пары есть, сказал охранник. Но с внешним миром лучше быть поосторожней. Он прозрачно намекнул, что все тайное становится явным, причем не «рано или поздно», а прямо сразу же. Из чего я заключил о наличии стукачей внутри и соглядатаев снаружи.

– Вопросы есть?

– Нет.

– Распишитесь здесь.

Штатский ушёл. В закуток заглянул Скворцов:

– В курс дела вас введет Ерохин. Он в курилке, у окна. Начните с реликтового излучения. Впрочем, он знает.

Парень в белом халате стоял спиной ко мне. Я подошел и сказал:

– Привет. Что скажешь про реликтовое излучение?

Не оборачиваясь, он ответил:

– Оно изотропно – это факт.

Струйка дыма тянулась в форточку.

Знакомый голос! И фамилия… Я посмотрел на двойное отражение его лица в оконном стекле и неуверенно спросил:

– Филин, это ты, что ли?

Валька обернулся:

– Святые Планк и Плант²⁷! Пашка! Задумин!

– ЗдорОво, старый чёрт!

Мы обнялись.

– Пашка, какой судьбой?

– Сказано: пути Господни неисповедимы…

– Это просто классно, что ты к нам. Слушай, такое дело надо всенепременно спрыснуть!

Воистину мир тесен! Передо мной стоял Валька Ерохин, он же Филин, мой однокурсник, меломан, раздолбай и не дурак выпить, но светлая голова, и мужик – хоть куда.

– Пошли в подвал, – сказал Валька, – покажу кое-что.

– Реликтовое излучение?

Филин рассмеялся и бросил окурок:

– Темнота! Реликтовое излучение в другую сторону, – он показал пальцем вверх, – оно пронизывает весь космос. Имеет температуру три кельвина и обладает высокой изотропией. Усекаешь?

– А то! Мы с тобой летим на Луну?

– Погоди зубоскалить. Послушай, что говорю – это важно.

– Я весь внимание!

– Реликтовое излучение интересно тем, что невозможно указать его источник. А диапазон его близок к нашему. Ты слышал о технологии «стелс»?

– Нам кое-что… э-э-э… доводили…

– Здесь не боись, говори… Так вот. Американцы сделали невидимый для РЛС²⁸ самолет. Движки упрятаны в корпус, да так ловко, что и в тепловом диапазоне его не поймать. Он со свистом проскочит через наше ПВО.

– Ну… На каждую хитрую жопу найдется хрен с винтом… Инверсионный след²⁹ ведь не скроешь…

– Но и стрелять по нему не будешь. Вообще-то борьба со «стелсами» – не наше дело. То есть не нашей группы. А мы должны сделать «стелсу» бяку, не зная, где он находится. Пошли!

Он нажал кнопку лифта.

Коридор подвала оказался почти таким же, как и коридор седьмого этажа. Разве что дверей поменьше, да в торце вместо окна – глухая стена. Валька открыл ключом дверь под номером 007.

– Наша лаборатория светового диапазона.

Он вошел, щелкнул выключателем:

– Заходи.

Я огляделся. Справа – десяток высоких стативов³⁰. Дверца одного приоткрыта, видны ряды одинаковых субблоков. Слева – большущий пульт с рядами движковых потенциометров, вроде тех, что стоят в студиях звукозаписи. Я вздохнул с облегчением – обычная аппаратура, ничего особенного. Дальше, за пультом, за красной линией на полу, всё было белое. Стены, пол, потолок, множество вкрапленных в них маленьких светильников; я не сразу разглядел тонкие белые провода, подходящие к каждому из них. Филин снял с вешалки белый халат, протянул мне:

– Надевай. А ботинки снимай.

– Ботинки? Зачем?

– Чтобы пол не мыть. Тебе охота тряпкой валтузить? Здесь уборщиц нету. Грязь снижает альбедо³¹ пола, а оно должно быть таким же, как у потолка. Снимай и становись в центр.

Я снял ботинки, пошевелил пальцами. Потянул воздух носом – армейская привычка. Вроде не воняет. Валька усмехнулся.

– Становись в середину.

Я осторожно прошел между светильниками, стараясь не наступать на провода. Валька сел за пульт:

– Ты – пилот «стелса». Летишь над нами. По курсу – СНР³². Как ты ее видишь?

– В её диапазоне – как яркий прожектор.

– Правильно. Вот так!

Под ногами у меня вспыхнул светильник.

– Вот она. Что будешь делать, американский пилот?

– Ничего. Надеяться на свою невидимость и продолжать полет.

– А если всё же обнаружили?

– Тогда запускаю «Шрайк»³³и делаю противоракетный маневр.

– Молодец! А теперь?

Светильники мигнули на долю секунды, и я ослеп. Взгляд упёрся в непроницаемый молочный туман. Будто светился сам воздух. Валька крикнул:

– Не шевелись, фонари раздавишь! Как впечатление?

– Обалдеть… Что это?

– Безградиентный свет.

Я поднес руку к лицу. Бесполезно. Даже в упор не видно ничего.

Туман исчез. Валька победно смотрел из-за пульта:

– Ну, и куда ушел твой «Шрайк»?

– Слушай, как это… в жизни такого не видел…

– Это наш ответ «стелсу». Мы его не видим, но и он нас тоже… Осталось одна мелочь, которую мы грызём давно, но она не поддается. Ты поможешь?

– Мама говорила, что я способный… А что за мелочь?

– Перевести эффект из светового диапазона в сантиметровый³⁴.

– Легко!

– Для начала отправляйся в библиотеку. Я дам тебе список книг. Ну, что глаза вытаращил? Одевайтесь, больной, вы здоровы! Ух-ха-ха! Ух-ха-ха!

Вот за такие смешки его Филином и прозвали…

Я быстро обулся. Валька закрыл лабораторию и потопал по коридору. Он со смехом вспоминал давнюю встречу Нового года в нашей общаге, где якобы мы были за одним столом. Но мы тогда отмечали в разных комнатах, то есть начали в разных. После восьмого стакана могли оказаться не то что в одной комнате, а и отрубиться на одной кровати…

– Слушай, Валька, ты что-то говорил насчёт спрыснуть…

– Давай в пятницу, после работы.

– Я не спросил: ты женился?

– Я в эти игры больше не играю. И к детям не хочу испытывать… как это… матерные чувства… Ух-ха-ха! Да здравствует свобода!

– Согласен. А куда пойдём?

– В «Отдых», конечно!

– Класс! Тряхнем стариной!

До конца работы сидел в библиотеке. В списке были книги по физике и электродинамике. Я никогда не любил электродинамику, уж больно штука мудрёная. Но здесь, видать, придется кое-что вспомнить… Что ж, это лучше, чем через день на ремень. И кажется, здесь интересно.

Мой первый день в НИТИ окончился. Я зашел в первый отдел… прошу прощения, в двенадцатый кабинет, где сдал временный пропуск и получил постоянный.

Три последующих дня провёл в библиотеке. Девчонки, что книги выдают, довольно симпатичные, но задница на второй день пощады запросила – стулья оказались на редкость неудобными. Да и пялиться в формулы, если экзамен не завтра – глупейшее на свете занятие.

Ресторан «Отдых», вотчина студентов радиоинститута, затаился в тополиной роще. Сколько разговоров здесь переговорено, сколько стипендий пропито, сколько девчонок под тополями перецеловано – не счесть.

Уселись с Валькой у окошка – красота. Такое чувство, будто к мамочке вернулся. А уж как водки хлопнули, совсем разомлел. Говорили неспешно, жизню нашу безалаберную вспоминали, общагу, учёбу, друзей… За жильё, само собой, потрепались – мы ведь оба не рязанские. Валька сказал, что ему доплачивали за частную квартиру, пока не дали служебную. Я на библиотеку пожаловался, надоело, мол, на жопе сидеть, стулья там неудобные. И вообще – работать хочу. Филин сделал круглые глаза:

– Святые Коллинзы³⁵, да кто ж тебе не даёт?

– Как – кто? Ты же сам сказал – иди в библиотеку… И Скворцов вроде…

– Паш, у нас народ самостоятельный. Если тебе надо в библиотеку – иди. Считаешь, что там надо неделю сидеть – сиди на здоровье. Набивай голову.

Филин достал сигарету:

– А если тебе надо работать – работай… ух-ха-ха…

Я тупо смотрел, как он прикуривает.

– Так какого рожна я три дня…

– Ну… физику погрыз, на Людку поглазел. Небось, в армии соскучился по юбочкам-чулочкам?

– Не то слово… Наш дивизион в лесу стоял. Из женского полу к нам только лосихи иногда забредали… А Людка – это которая?

– Чёрненькая… правда, ничего?

– Ничего. Валь, я хочу поближе с этим чокнутым светом познакомиться. Как это сделано…

– В понедельник бери ключи, документацию, и знакомься на здоровье.

– Так просто? А как же все строгости?

– Плюнь ты на них. Эти формальности для охраны. Внутри института все ходят, куда кому надо. Хоть в подвал, хоть на чердак. Иначе невозможно. Одно время закрутили гайки, и работа встала. Так что не боись. Теперь ты наш. А вот здесь про НИТИ не будем. Мало ли что. Осторожней надо…

Валька придвинулся ко мне:

– Смотри, с иностранцами ни-ни. Они у нас в МЕДе³⁶ учатся. И вроде в десантном³⁷ тоже… Негры… индусы… еще какие-то… белые.

Валька пригнулся еще ближе, чуть слышно прошептал:

– Тут один наш… сел за столик. Не здесь, в «Снежинке». Просто сел, а за столиком парень сидел. Наш пообедал и ушёл, понял? Ни слова с тем… парнем, понял? Так затаскали потом. Чуть из НИТИ не попёрли. Парень тот иностранцем оказался. Всего лишь болгарином… Так что смотри…

– А как узнаешь, кто рядом сидит?

– Это твои проблемы. Бдить должен… денно и нощно… понял? А в кабаке лучше за ту жисть болтать, что работы не касается…

Филин сел на место, налил водки. Теперь наклонился к нему я:

– Ладно, Фил, ты одно только скажи – звания идут без задержек?

– Как говорит наш любимый шеф, не гонись за званиями, а гонись за знаниями. Ибо произведение звания на знания есть величина постоянная… ух-ха-ха… ух… ух…

Я поднял бокал:

– Понятно. Выпьем за дам-с?

– За короткоюбых!

Выпили, закусили.

– Если ноги не сильно кривые, любая может в короткой юбке…

– Не-е-е-е. Короткоюбость – свойство характера. И от одежды не зависит. Это у них в голове, понял? Это надо чуем… чухом… нюхом чуять.

– И длинноюбость тоже?

– Ага. Есть очень славные длинноюбые девчонки. Но они слишком серьёзно о любви думают. Без любви к ним ни на какой козе не подъедешь. Короче, их долго обхаживать. А это занятие не для меня. Странно, что длинноюбые, как правило, красотой не блещут. Но по логике-то должно быть наоборот!

Филин опять за сигаретой полез, а я спросил:

– Валька, у тебя всегда с ними получалась… как тебе удаётся?

Валька сделал серьезное лицо:

– С короткоюбыми – просто. Подхожу к девушке, понял?

– Ну…

– Говорю: девушка, разрешите вам впендюрить…

– И получаешь по морде.

Валька пьяно кивнул и уронил сигарету. Отряхивая пепел, сказал:

– Бывало и по морде. Но чаще впендюриваю… ух-ха-ха… ух-ха-ха…

В понедельник, взяв ключи, техдокументацию и альбом схем, я отправился в световую лабораторию. Спустился в подвал, разложил бумаги на пульте. Общее количество безынерционных светильников на стенах, полу и потолке превышало полторы тысячи. Каждый из них подключен к отдельной плате формирования сигнала, управляемой с пульта. Ну, еще блоки питания да контрольные осциллографы в стативах. Для инженера всё просто.

Я вынул из статива первую попавшуюся плату. Несколько «камней»³⁸ с «обвязкой»³⁹ да игольчатый радиатор с парой мощных транзисторов – вот и вся начинка. Ничего особенного. Выходит, секрет не в плате, а в суперпозиции в пространстве и времени невидимых глазом миллисекундных вспышек света. Как возникает эффект – мне, собственно, знать и не надо. Моё дело – разработка систем формирования сигналов. Только уже не для светильников, а для излучателей сантиметрового диапазона.

Лаборатория радиодиапазона располагалась глубже, на втором этаже подвала. Внутри тоже стояли стативы и почти такой же пульт. За пультом, вместо красной линии – стена с железной дверью. За ней – экранированное помещение. На его полу, потолке и стенах – сантиметровые излучатели. А в середине – подвешенные на нитях приемные антенны.

Филин сказал, что весь нижний уровень подвала занимает лаборатория теплового диапазона. Но мы туда не пойдем – там царство Петра Михалыча.

2. Россия, Рязань, 1987 год.

Обещанную квартиру до сих пор не дали. Ждите, говорят. Освободилась частная квартира, где Валька прежде жил. Переехал туда. К работе поближе, и хозяева хорошие: старик – бывший военный. Комната большая.

Придется ждать, а куда денешься? В НИТИ год назад начали новый корпус строить, сваи забили, стены подняли. Никто тогда и подумать не мог, что этот долгострой, перестояв смену эпох, станет мебельным магазином. Лучше бы на эти деньги жильё построили.

Я и схемы разрабатывал, и платы рисовал. Сам травил их в растворе хлорного железа, впаивал детали. И сам настраивал. Производственный участок у нас есть, но пока одну плату от них дождешься, сам пять штук сделаешь. А потому я в производство отдавал только готовые для серийного изготовления формирователи. Все экспериментальные делал сам. Пригодились студенческие навыки – во время учёбы была повальная мода на усилители да цветомузыки. Правда, с деталями тогда было плохо. У барыг втридорога покупали. А здесь так просто пещера Аладдина. Любые «камни», транзисторы, всё, что душенька желает. Микросхемы позолоченные, ёмкости⁴⁰ сплошь платиновые да танталовые – никакого ширпотреба. Всё самое лучшее, всё военной приёмки.

Скворцу нравилось моё рвение. Хоть не такой уж я патриот. Всегда любил с паяльником посидеть, канифоль понюхать. Да и нет ничего тоскливей, чем свободное время на работе. ИБД⁴¹ – не мой конёк. Хотя везде есть любители…

Сантиметровый диапазон не поддавался. Я уже поднаторел в деле, но тупое конструирование формирователей в рамках техзадания начинало наскучивать. Я хотел серьёзно разобраться.

Филин как-то вскользь заметил, что градиент напряженности поля – неотъемлемая часть любого излучения. И если мы его искусственно изничтожаем в какой-то области пространства, то где-то он накапливается в концентрированном виде. Как сжатая (в пределе – до бесконечности) векторная пружина. Я возразил: градиент нематериален, он есть просто удобное для расчётов математическое понятие. Понятие накапливаться не может. Филин хмыкнул: о многом так говорили.

Пришлось в библиотеку походить, математику с физикой погрызть. Я даже к Светке обратился, математичке из теоретического отдела. Страшненькая она, и явно длинноюбая, но физ-мат кандидат. Теорию поля на пятёрку знает, и объясняет понятно.

Проблема прочно сидела в голове. В конце концов я пришел к выводу, что безградиентное излучение легче всего может быть реализовано в тепловом диапазоне. Доложил свои соображения Петру Михайловичу. Выслушав и просмотрев мои каракули, Пэ-Эм сказал:

– А ты молодец. Что ж, бери свои бумаги и пошли.

Он достал из сейфа ключ и положил в карман.

Мы поехали на нижний этаж подвала.

Пэ-Эм открыл железную дверь. Помещение такое, что можно выгуливать лошадей. Несколько голых ламп тускло освещали шершавые бетонные стены и пол, засыпанный жёлтым песком. В углу – бетонированная площадка с пультом.

– Иди сюда.

Мы пошли по мягкому песку. В центре зала Скворец остановился, уверенно сунул руку в песок и достал чёрный цилиндр, очень похожий на карманный фонарик. Протянул мне:

– Вот, смотри.

Я взял цилиндр в руку. Его чёрную боковую поверхность опоясывали два блестящих кольца с делениями, на одном торце прощупывались бугорки обрезиненных кнопок. Другой торец был сделан в виде раструба, заполненного стоящими впритык друг другу металлическими иглами.

– Вот это кольцо с логарифмической шкалой – эффективный радиус. От десяти метров до десяти тысяч километров. Второе кольцо – регулятор эмиссии в процентах. Кнопки – ручной пуск и стоп, но есть и радиоканал управления.