Kitobni o'qish: «Серебряные рельсы. Здравствуйте, мама»

Shrift:

Серебряные рельсы
Повесть


Тайна Казыра

Этих мест, куда я забрался, пожалуй, не знает и сам дьявол.

Н. Пржевальский

Эх, Казыр, Казыр, злая непутёвая река! Мало людей прошло по твоим берегам от истоков до устья, и ни один человек ещё не пробился через все твои шиверы и пороги. О чём бормочет твоя говорливая вода? Что ты рассказываешь, Казыр, – единственный свидетель и недобрый участник трагедии, о которой вот уже много лет помнят тысячи сибиряков…

Чтобы найти исток Казыра, надо от знаменитых красноярских Столбов брать к центру Саян. Причудливые голые скалы вскоре переходят в лесистые округлые «шеломы», глубоко и густо изрезанные притоками красивейшей сибирской реки Маны. И вот уже высится обширное Белогорье – издали видны лишь сизые гольцы, белёсый олений мох на крутых склонах да снег ослепительной свежести. Не вздумай туда зимой – пропадёшь ни за понюх табаку. Да и летом эти места можно пройти лишь звериными тропами. Горные кабарожьи тропы приведут к Фигуристым и Агульским белкам, в гигантские мраморные башни и цирки, каких нигде больше не увидишь.

А ещё дальше – первозданная стихия камня. Сюда, к этому намертво запутанному каменному узлу, тянется с запада островерхий хребет Крыжина, с востока – Хонда-Джуглымский, а с юга – неприступный дремучий Ергак-Таргак-Тайга. Сталкиваются, сплетаются, пересекаются мощные горные цепи, выбрасывая за облака гору Пирамиду, пик Грандиозный, Поднебесный голец, Кулак-белок.

Кажется, не будет конца царству скал, отвесным стенам, глубоким и тёмным, как преисподняя, провалам, диким утёсам выразительных и странных форм.

Здесь-то, в самом центре каменного хаоса, рождается Казыр, отсюда он начинает свой стремительный бег к Енисею. Жизнь этой реке дают лёд и солнце, и казырская вода унаследовала от них заоблачный холод и вечную энергию. Силён Казыр, не везде перебродишь его, не везде переплывёшь – упругая струя подхватит смельчака, разобьёт на рыжих ослизлых валунах…

Есть на Казыре бурливые перекаты – шиверы, вода тут серебрится и что-то невнятно лопочет, есть тихие глубокие плёсы, где танцует златопёрый хариус, есть мутные водовороты, ямы и воронки. Подмоет, повалит река высокий кедр, дотащит его до такого бучила, поставит корнями вверх и медленно всосёт, утопит, чтобы вскоре выбросить этого лесного красавца помятым и бездыханным.

Но главное препятствие на Казыре – пороги. В одном месте вся река собирается в узком гранитном горле, в другом – прорывается по длинному, извилистому коридору, в третьем – прыгает по ступенчатым лбам. Есть порог, который тянется на семь километров, и в солнечный день стоит над каждым его сливом цветистая радуга…

Долго беснуется Казыр, пока не расступятся горы и плавные увалы Минусинской покати не смирят его буйный норов.

Вдоль Казыра – непролазная черневая тайга. На взгорках стоят лохматые кедровники, распадки забиты сбежистыми кронами елей, к сырым низинным местам собираются пахучие пихты, чтобы в полую воду вволю пошлёпать по мутной волне широкими лапами. В таком лесу тихо и сумрачно. До земли свисает с веток седой мох, гниют внизу остатки поживших своё лесных великанов. Встречаются по берегам Казыра чёрные гари, на добрую сотню километров протянулся гибник – лес, съеденный залётными вредителями: сибирским шелкопрядом и монашенкой. Древесные скелеты подтачиваются червями и падают от ветра.

Ни зверь не живёт на этом лесном кладбище, ни птица. Только вечный труженик дятел долбит и долбит сухие стволы.

Первые люди пришли на Казыр за соболиными шкурками. Это было не так давно. Потом сюда потянулись рыбаки, топографы, ботаники, геологи, оставляя после себя просеки, затёсы, вешки. И всё-таки можно неделями брести по казырской долине и не встретить ни одного зимовья, ни одной меты…

Зима памятного сорок второго нагрянула в Южную Сибирь неожиданно, вдруг. В казырской долине забуранило звериные тропы, кусты и колодник. Пышные снежные шапки пригнули ветки елей и пихт. Даже Казыр смирился, заковало льдом его уловы и ямы. Ни птичьего гомона, ни собачьего лая, ни человеческих голосов.

Но вот в безмолвие зимней тайги ворвался посторонний, нездешний звук. Он шёл с неба. Низко, у самых вершин кедров, пролетел самолёт. Потом другой. Самолёты до сумерек кружили над Казыром. Назавтра они снова прилетели, а потом ещё и ещё.

На все вопросы с земли радисты отвечали:

– Продолжаем поиски.

Сотни людей в Абакане, Новосибирске и Нижнеудинске нетерпеливо ожидали известий с Казыра. «Наверно, не смогли пройти Щёки», – говорили одни. «В этот порог они не сунутся, там сразу видно, что только берегом можно, – высказывались другие. – А вот в Базыбае действительно могли сгинуть – это же такая мясорубка!» – «А вдруг они отклонились от маршрута? – предполагали третьи. – И границу перешли…»

Снова надвинулись на Саяны низкие тучи, и повалила кидь – густой непроглядный снег. Пурга прогнала самолёты на базы. Теперь было не подступиться к казырской долине. Вскоре о результатах поисков запросила Москва. В Новосибирске, откуда была послана пропавшая экспедиция, жил в это время московский профессор. Его сын возглавлял ушедшую группу. Старик никому не верил, что сын может пропасть. Смертельную обиду нанёс ему тот человек, который сказал, что люди, возможно, ушли за границу…

Проходили дни, а сына всё не было. Из посёлка Верх-Гутары, что расположен в Центральных Саянах, передали по радио протокол опроса проводника. Экспедиция брала этого проводника с условием, что он выведет людей к Минусинску. Однако проводник быстро вернулся из тайги вместе с оленями. Он объяснил, что его отправили назад от места слияния Правого и Левого Казыра.

Проводник был последним человеком, который видел исчезнувшую группу. Отец начальника экспедиции рвался в Саяны, чтобы поговорить с ним, но все перевалы забило рыхлым снегом, и путь в горы был отрезан, по крайней мере для человека, которому уже под семьдесят.

Экспедиция исчезла. Однако старик всё не терял надежды, зная, что сын не раз бывал в трудных переплётах. Писал в конце ноября домой в Москву: «Отсутствие от него сведений наделало здесь большой переполох. Снова собираются посылать самолёты. Я-то думаю, что он по зиме, как совсем замёрзнут реки, выберется. Пройдёт забережками, как по тротуару. Такой мужик едва ли пропадёт».

Друзья пропавших и пограничники, живущие на Казыре, организовали наземные поиски. Ушли в тайгу на «камысных» – подбитых лосем – лыжах два отряда. Главный поисковый отряд, которым руководил верный друг и ученик начальника экспедиции, двигался с верховьев Казыра. Следов пропавшей экспедиции было много: в одном месте – затёс, в другом – кострище, в третьем – плот, застрявший в камнях. Вначале показалось, что люди погибли в пороге Щёки – бешеная вода вздыбила плот на острых каменюках, и он стоял сейчас в крутом наклоне, намертво вмёрзнув в рваный лёд, а вокруг свирепо клокотала вода. Конечно, целым из такого пекла не вылезешь! Однако ниже порога раскопали под снегом остатки костра и свежие пни – видно, тут строился новый плот. Этот плот из пихтового сушняка был обнаружен в Китатском пороге. Потом затёсы исчезли. На деревьях, растущих по берегам Казыра, не было уже ни одной меты.

А вскоре натолкнулись на странную находку. Над заметной скалой были подвешены к вывороту кедра мешки. Огромное корневище выступало над берегом, и любой человек, проходящий долиной мимо, обратил бы внимание на этот лабаз. Мешки сняли. В них были образцы камней, замёрзшее оленье мясо, дробь, соль, телогрейки. Почему всё это было оставлено? Перерыли всё – никакой записки. В чём дело?

Потом поисковый отряд нашёл в долине ещё несколько стоянок экспедиции кострища, лежаки из пихтовых веток, срубленный вокруг сухостой. Ниже Базыбая под глубоким снегом дорылись до последнего лагеря. Дальше всякие следы исчезли. От этого места до пограничной заставы оставалось всего около сорока километров. Экспедиция могла пройти это расстояние при любых обстоятельствах. Ведь она преодолела самые трудные казырские пороги! Оставался пустяк, но куда делись люди?

Уже около месяца шли по тайге лыжники. Устали от бесконечного труда и бесконечных неудач. Собрались было на заставу, однако руководитель отряда решил посмотреть долину Нижнего Китата. Этот большой правобережный приток Казыра тёк с хребта Крыжина, за которым бежал Кизир. Старик-профессор говорил в Новосибирске, что сын писал ему о возможности исследования Кизира, если в казырской долине экспедиция получит отрицательный результат. Может быть, действительно экспедиция по Нижнему Китату прошла на Кизир?

Ночью поисковый отряд остался без проводника – тот сбежал, стремясь скорее выбраться к жилью. Два инженера двинулись вверх по Нижнему Китату, внимательно осматривая долину. Здесь была девственная заснеженная тайга без конца и края, и абсолютно никаких следов человека. Продукты уже кончались. Вскоре выдался добрый денёк, и в небе показался самолёт. Может, нашли? Нет, самолёт не качал крыльями. Быстро разложили два костра – условный знак. Самолёт сбросил вымпел и разочарованно нырнул за гору. В записке значилось: «Все поисковые отряды вернулись. Экспедиция не найдена. Ждём вас. Необходимо выходить из тайги, ожидается метель».

Через несколько дней донельзя измученные люди были на заставе. Они виновато качали головами:

– Нету.

Вскоре прибыли и пограничники, обследовавшие район последней стоянки. Действительно, этот лагерь был последним. Ниже по реке – ничего.

Что с экспедицией? Где она? Может, преступление? Время военное, тревожное, разные люди бродят по тайге…

Летом поиски возобновились. Отряд опытных таёжников снова исследовал Казыр от истоков до устья – безрезультатно. Все местные охотники знали, насколько важно любое известие. Районная газета «Артёмовский рабочий» напечатала об этом статью. Приезжал в Саяны и московский профессор, отец начальника пропавшей экспедиции. Он назначил от себя большую награду тому, кто найдёт сына живым или мёртвым. Однако тайна оставалась нераскрытой.

Прошло около года. Родные и друзья погибших не могли смириться с утратой, но что было делать? Пограничники тоже перестали искать, хотя их застава стояла всего в двух днях ходьбы от последней ночёвки исчезнувшей экспедиции. За этот год они излазили все подступы к хребту Ергак-Таргак-Тайга, по которому проходила тогда государственная граница, и пришли к выводу, что проникнуть за хребет люди не могли. Начальника пограничной заставы вызвали в Новосибирск с подробным отчётом. Но что было толку в этой бумаге?

А когда пришла коренная вода, заставу взволновала одна загадочная находка. С пограничного катера увидели на дне реки какой-то поблёскивающий предмет. Привязавшись верёвкой, прыгнули в воду и вытащили заржавевшее ружьё. Отчистив находку, установили, что ружьё было бельгийского завода. С трудом разобрали номер. Кому принадлежала эта бельгийка двенадцатого калибра № 76087? Никто в окрестных сёлах не мог ответить на этот вопрос. Обнаружили ружьё почему-то совсем рядом с заставой. Перерыли архивы за долгие годы. Нет, никто из командиров и красноармейцев заставы не был владельцем этого охотничьего ружья. Для выяснения загадки начальник заставы Переверзев отправил находку в Артёмовск…

О тревожных радиограммах, что сыпались год назад на заставу, о неудачных поисках, о приезде старика профессора, о загадочном ружье знали и рыбаки, живущие неподалёку. Это были суровые деды, коренные саянские жители. Проводив сынов на войну, они и сами не захотели сидеть в такое время сложа руки: снабжали казырским омулем и хариусом отдалённые золотые прииски. В поисках уловистых омутов старики не раз хаживали вверх по Казыру, за Базыбайский порог. Они хорошо знали низовья реки. Каждый приметный камень имел у них своё имя – Лоб, Чалый, Братья, Баня, Пьющий Камень…

Ещё по весне рыбаки оглядели Казыр. Особенно тщательно, как и пограничники, они изучали район последней стоянки исчезнувшей экспедиции.

– Нету, – говорили они Переверзеву. – Стало, в Тазараму ушли.

«Тазарамой» они по-старинному называли пограничный хребет Ергак-Таргак-Тайга. Может, действительно люди ушли за границу? Однако это предположение ничем не подкреплялось и не могло разрешить загадки. В половодье приёмыш рыбака Андрея Бякова двенадцатилетний Санька Баштаков увидел вмёрзший в лёд маленький плот, который стремительно пронёсся мимо заставы. Этот же плот видела Лиза Степанова, дочь другого рыбака. Девушка прибежала тогда к начальнику заставы Переверзеву и со слезами на глазах требовала, чтобы послали вдогонку катер. Но мало ли чей салик может притащить река с верховьев? Да и как его поймаешь? К концу лета рыбаки перестали строить догадки, отчаявшись, прекратили поиски.

Наступила осень 1943 года. Снова поредел лес, потемнела голубая казырская вода. Однажды рыбак Иннокентий Степанов толкался левым берегом на лодке к Базыбаю – под этот порог вчера ушли его товарищи с сетями. Река сузилась, началась быстрина. Лодка вертелась, шла плохо.

«Проклятая Баня! – ругался про себя старик. – Взопреешь, пока пройдёшь. Одно слово – Баня. Однако, вон уже и Кедровый остров!»

Степанов налёг на шест, и лодка вышла на тихое место. Вдруг он остановился – сквозь воду виднелся листочек бумаги, прилипший к камню. «Однако кто-нибудь из пограничников тушёнку раскрывал», – предположил Степанов, но всё же внимательно осмотрел дно реки. Неподалёку в прозрачной струе трепетал ещё один такой же листок. Старик подплыл ближе к берегу и отшатнулся – на мелководье в прибрежных кустах лежал полузанесённый песком человек. Лица нельзя было различить. Сквозь воду хорошо был виден форменный синий китель.

Старик выбрался на берег, предусмотрительно поставил вешку, на кустах ольшаника сделал заметную вязь. «Мало ли что со мной в тайге может случиться, – подумал он, – а так люди заметят».

Назавтра он приплыл к Кедровому острову со своими старыми товарищами Киприяном Лихачёвым и Андреем Бяковым. В лодке был и вертлявый белоголовый Санька Баштаков. Мальчишка свесился с кормы и звонко закричал:

– Бумаг-то, бумаг! Дядя Иннокентий, бумаг!

– Не колготи! – одёрнул его Бяков, и Санька присмирел.

В суровом молчании они подплыли к кустам. На берегу глухо и торжественно шумели по-осеннему чёрные кедры, в воде зыбились их неясные тени.

– Ишь застругивает, – кивнул на воду Лихачёв. – Песок тянет. Чуть погодя намыло бы косу на него – и с концом…

– Давно лежит, – заметил Бяков. – А я, паря, мимо Кедрового сколь раз сей год проходил, да всё правым берегом, протокой. А он левым. Дурной Матёрой шёл…

– Тут, на приверхе, с ним и приключилось, – вернувшись с берега, сказал Иннокентий. – А гляньте, перед быстриной лёг. Ещё б десять сажен вниз ступил, полая вода снесла б его в воду, и Баня размочалила бы по косточкам.

– В Артёмовск надо сообщить, Кеша. Трогать его нельзя сейчас, самим-то.

– А мы прямо отсюда на заставу. Только вот что, мужики. – Степанов прошёл вдоль берега. – Бумаг-то сколько в воде! Нешто собрать их сейчас? Пропадут же! А может, в них есть что?

Старики начали доставать со дна реки одинаковые продолговатые листочки.

– Рукой написано. Цифры на уголках, – сказал Киприян Лихачёв. – И не смыло, разобрать можно. Карандаш, верно, особый у него был. Приедем, берестой переложим. Ну-ка, Саня, прочитай – у тебя глаза острее.

Мальчишка осторожно взял в руки сырой листочек.

– Понимаю! – крикнул он и поднял глаза на Лихачёва. – Читать? «Имеются граниты серые крупно – и мел… мелкозернистые… исключительно красивые розовые граниты и гранит-пор… порфиры, зелёные серпат… серпентины». Непонятные какие-то слова…

Санька передохнул и взял из рук Лихачёва ещё один листок.

– «На всякий случай ружьё держу всё время при себе и наготове пару патронов, заряженных разрывными пулями. Это тем более не-об-ходимо… что… что пользуется дурной репу… ре-пу-та-цией». Дядя Киприян, а что это «репутацией»?

– Умный человек писал, Саня. На-ка ещё почитай.

– «Терраса заросла многовековой тайгой, – едва разбирал парнишка, – что даёт возможность трас… си… трассировать по ней линию без особого укрепления берегов и регу… регуляционных соор-ру-же-ний». Опять длинные слова. А вот снова понятно. «Прошли одиннадцать километров. Выехали утром в восемь часов.

Была морозная ночь, что нам кстати, а то мясо мокрое и могло бы испортиться. Сейчас его подморозило».

– Рисунок! – крикнул издали Бяков. В поисках листочков он спустился к началу Бани. – Это же Саянский порог у него срисован, о пяти сливах…

– А что могло приключиться? А, мужики? – спросил Иннокентий Степанов, когда они уже ничего не могли увидеть на дне реки и собрались обсушиться у костра. – Ни ружья при нём, ни припасу. И потом на заставе говорили, что они втроём шли. Где ещё двое? Молодые-то ребята где?

Никто не ответил. Старики молчали, грея руки у костра. С каждой минутой сгущалась тьма. Лес застыл в неподвижности и безмолвии. Уже в темноте старики ломали пихтарник для ночлега…

– А может, это и не он? – выразил утром сомнение Киприян Лихачёв. – В тайге всё может быть. А тут граница рядом, и война идёт.

– Так китель же на нём.

– Мало ли что, – строго сказал Лихачёв. – В общем, мужики, надо на заставу скорей. Переверзев и документы с него возьмёт, целы небось…

Через день в Новосибирск и Артёмовск была передана радиограмма:

«Согласно сообщению бригадира рыболовной артели Золотопродснаба Степанова И. Ф., находившегося 4 октября 1943 года на рыбалке в районе острова Кедровый (4 км выше устья реки Нижний Китат), на дне реки Казыр им был обнаружен труп неизвестного гражданина. Тут же рассеяны бумаги по дну реки. На неизвестном виден форменный железнодорожный китель с петлицами и знаками отличия (две звёздочки). Необходимо следствие».

…Эх, Казыр, Казыр, злая, непутёвая река!

Михалыч

Что-то неведомое тянуло вдаль, на труды и опасности. Обеспеченная, но обыденная жизнь не удовлетворяла жажды деятельности. Молодая кровь била горячо…

Н. Пржевальский

Шла первая военная весна. Но не до весны было москвичам.

Большой город боролся с врагом, окольцованный сетями воздушного заграждения и лучами прожекторов, глубокими рвами и стальными ежами.

За тёмными шторами не было видно огня. Но в этой просторной комнате люди работали всю ночь – отвечали на резкие, требовательные звонки, советовались, подсчитывали, решали. Их покрасневшие от постоянного недосыпания глаза время от времени обращались к разноцветным картам фронтов и тыловых районов, к огромной, во всю стену, схеме железных дорог страны. Были намечены меры по ускорению строительства железной дороги на Воркуту, к заполярному углю, подписан приказ об организации новых восстановительных поездов, найдены на дальних магистралях тысячи вагонов для прифронтовых дорог. К утру состоялся один короткий разговор.

– Пора, товарищи, начинать изыскания в Саянах.

– Да, расправляет плечи Сибирь…

– То ли будет после победы! А в Саяны сильного мужика надо посылать.

– Начальником экспедиции предлагают Кошурникова.

– Как! Старик? Михаил Николаевич?

– Нет. Сын его, Александр. Знаем его, умеет работать. Кулунду в прошлом году сделал, помните?

– Ну, если в отца пошёл – будет к зиме трасса. Затвердили?

…Изыскателю российских железных дорог Михаилу Кошурникову с детьми не везло – за Надеждой родилась Вера, потом Нина, Елена. Мрачный стоял он у своей палатки в калмыцкой степи меж Царицыном и Астраханью. Работы было невпроворот, а тут жена рожала, наверное, очередную, пятую по счёту, дочь. Михаил ушёл в степь и бродил там, пока кухарка, единственная в партии женщина, не окликнула его.

– Николаич! С сыном вас!

Он прибежал. Скинул тужурку с орлёными пуговицами. Топоча тяжёлыми сапожищами, пустился в пляс вокруг палатки. Собрались рабочие партии. Улыбаясь, смотрели на своего начальника. Им нравилось, что он не таит от них ни горя, ни радости, и чуяли – поставит им сегодня Николаич не меньше ведра: ведь инженерша сыном разрешилась! А вечером счастливый отец палил из берданки в степи, восторженно крича перед каждым выстрелом:

– Сын! Мужик! Изыскатель!


Не было и нет, наверно, на свете такого мальчишки, которого не манили бы морские дали и неведомые края. Побывать бы в далёких странах и совершить там такое, чтоб все ахнули! Всегда мечтали о солёной воде и маленькие сибиряки, хотя как ни крути глобус, а нету больше на земле города, который так же далеко, как Томск, отстоял бы от морей и океанов.

Но Саша Кошурников не хотел ни на море, ни в заморские страны. Ему б к отцу! Парнишке часто грезилось, как далеко-далеко за горами и реками идёт через тайгу отец – весёлый бородатый гигант. В руках у него волшебная медная трубка на треноге. Он направляет трубку на лесную чащобу, и тайга покорно расступается перед ним.

Обычно отец всё лето вёл вдалеке таинственную, полную опасностей жизнь. Возвращался поздней осенью, к снегу. Медленно стаскивал мокрый плащ, огромные, в ошмётках грязи сапоги. Для Саши не было большего удовольствия подхватить за ушки эти «бахилы», как называл их отец, выбежать на улицу к первой луже и вымыть их до жирного блеска. После бани отец спускал с потолка самую большую в доме лампу, доливал в неё керосину и садился чертить. Белые хрустящие листы покрывались загадочными линиями и значками.

Учился Саша шутя, над учебниками не корпел. Любил убегать из гимназии на речку Басандайку, вечерами засиживался в отцовской библиотеке, пробираясь с Миклухо-Маклаем сквозь тропические джунгли или путешествуя с Пржевальским в легендарную страну тангутов. Ещё интереснее были рассказы отца. Высоко подняв кудрявую голову и раздувая крупные ноздри, заворожённый парнишка слушал, как отец с товарищем и проводником где-то между Енисейском и Томском перетаскивали на брезенте лошадей через болота, как в Манском белогорье на них напали с дробовиками старообрядцы, требуя, чтобы «антихристы» со своими инструментами убирались из тайги, как наткнулся однажды отец на бешеного, так называемого «червивого» медведя и уходил его топором.

Отец, по мнению знавших его людей, был со странностями. Он до беспамятства любил природу и живопись. Самым прекрасным местом на земле для него был Алтай, а самым лучшим художником он считал никому не известного Гуркина, самородка-ойрота, который якобы заткнул за пояс даже Шишкина, своего учителя. В доме Кошурниковых на стенах висели копии гуркинских полотен: «Хан Алтай», «Озеро горных духов», «Камлание», «Черневая тайга».

Всю жизнь отец стремился воспитывать детей в труде, и когда перед революцией он оставил бродячую жизнь и перешёл на преподавательскую работу, то срубил на Алтае, в верховьях Катуни, дом-пятистенок, куда на лето семья переезжала из Томска. Отец с сыном раскорчевали там небольшой участок, дочери развели огород. Отец часто брал Сашу в тайгу. Паренёк научился вязать салики, делать балаганы, жечь в непогоду костёр. Он уже неплохо стрелял и моментально взбирался на самые высокие кедры. А один раз отец отпустил его на целый месяц с артелью «золотничков». В соседнем селе у Саши завелись друзья-приятели, и он подолгу пропадал с ними в тайге, забредая в далёкие урочища.

– С нами, Санька, куда хошь в тайге, – говорили ему деревенские ребята.

И томский гимназистик не раз убеждался, что это так. Маленькие кержачата умели самым чудесным образом вскипятить чай в бересте, одним топором сделать надёжную «кулёму» – кротовую ловушку, выдоить в лесу отбившуюся от стада какого-нибудь богатея корову, испечь в костре ароматного рябчика. По весне Санька ездил с ними на лошадях к кулакам-мараловодам зарабатывать дробь и мёд. Ребята как черти носились по тайге, загоняя маралов в станок, где лесные красавцы в муках прощались с драгоценными пантами. Потом ребята заманивали Саньку на горные речки вязать и ставить на хариуса «морды» из лозняка. Осенью парнишки нанимались на купецкие хлеба бить кедровые шишки, потому что их отцам не на что было купить муки на зиму и не на чем было привезти её из хлебородных мест.

Времена менялись и здесь. Молодёжь в этом далёком таёжном селе уже не могла жить по древним старообрядческим заветам – «тихо и смирно». Приходили с германской искалеченные парни, привозили с собой табачище и вольные разговоры, вводя в ярость степенных аскетических старцев. Подрастающие «неслухи» уже отлынивали от молитв, дрались насмерть с кулацкими сынками, а самые отчаянные убегали посмотреть жизнь в Бийск и ещё дальше – на шахты, на железную дорогу.

Саша Кошурников смотрел и слушал. На селе одни его почитали, потому что он соглашался написать бесплатно любую бумагу, другие внушали своим сыновьям, чтобы они не водились с этим «нехристем», потому что бабка у него каторжанка и до самой войны получала из неметчины письма…

Докатился и сюда гром революции. Алтай заполыхал. Кошурниковы поспешили в Томск, оставив Сашу свёртывать хозяйство, заколачивать дом. Но сын не вернулся домой. Отец кинулся разыскивать его. Бабы из ближайшего села шепнули, что Санька-грамотей ушёл с мужиками в партизаны, и отсоветовали ехать в горы – там хозяйничала банда белогвардейца Кайгородова. Темнее тучи отец приехал обратно.

Вернулся Александр, когда его уже перестали ждать. В грязном полушубке и папахе с красной звездой он выглядел старше своих шестнадцати лет. Не раздеваясь, он сидел в прихожей, пока сбегали за отцом. Тот шумно ворвался в дом.

– Тише, тише, – освободился он от объятий сына. – Старые кости ломкие. Как? Уже бреешься?

– Ага. Ну чего плакать-то, пап?

– И курить, чую, научился?

– Смолю почём зря!

– И водку пил?

– Нет. Самогон пробовал.

– А дело ладно ли делал?

– Кайгородова ликвидировали.

– Хорошо, потом расскажешь. Учиться думаешь, блудный сын?

– За этим и приехал.

К экзаменам Александр готовился самостоятельно и через два года упорных занятий поступил в Томский политехнический институт. Каждое лето он бывал у своих алтайских друзей и после первого курса привёз оттуда девушку, маленькую, черноглазую и пугливую. Молодые сняли комнату на окраине Томска. Там всегда было шумно и весело. В ней постоянно торчали однокашники хозяина. Уж больно артельский парень был этот Сашка Кошурников – гитарист, хохотун и заводила.

Летом отцу не сиделось дома, и три года подряд он ездил с сыном на Север, проектируя лесовозные дороги в бассейнах Вычегды, Мезени, Емцы. Александр совсем отказался от отцовских дотаций, перешёл на свои хлеба. За комнатёнку он не платил – зато всю зиму отапливал бесплатно большой дом, в котором жил. Нередко уходил на ночь грузить лес на баржи или подметать базарную площадь.

На первые самостоятельные изыскания Александра Кошурникова послали за Томск, в сырые и сумрачные урманы.

В глухой таёжной деревушке ему присоветовали хожалого старика.

– Есть дальше дорога, папаша?

– Шибко, однако, торная дорога, паря! – сощурился тот. – Мой отец лет сорок тому с собакой прошёл.

– Темнишь, старина! – засмеялся Александр. – Цену набиваешь. Мой отец лет двадцать назад с проводником и помощником трёх лошадей тут протащил.

– Сынок Николаича! – воскликнул засуетившийся старик. – Дак я ж с ними и ходил! Как это я, старый пень, сразу не признал – такой же кучерявый и ухватистый. Ради памяти родителя задарма проведу, Михалыч! Будешь деньги давать – ищи другого проводника…

После трудного похода по заболоченной тайге Александр щедро заплатил старику, который всхлипнул на прощанье, однако деньги взял.

Технические изыскания железной дороги Томск – Асино были началом беспокойной скитальческой жизни Александра Кошурникова. С этого момента он почти не бывал в городах. Охотничье зимовье либо палатка служили ему квартирой где-нибудь в тайге, горах или степи, потому что чаще всего изыскатели идут нехожеными тропами и живут в таких местах, которые не отмечены кружком ни на одной карте.


Нелегка изыскательская планшетка! Прежде чем трасса будущей дороги ляжет на бумагу, изыскатель не раз проедет вдоль неё, пролетит, пройдёт, проползёт. Геолог обогнёт болото, где зудят миллионы комаров, не полезет в густой ельник, с которого сыплются за шиворот клещи. А изыскателю железной дороги нужен кратчайший путь. Поэтому он не может миновать гнилую мочажину, хотя в ней подступает под самое сердце студёная водица. Поэтому он пробирается через густейший кустарник-мордохлёст, подстраховываясь, как альпинист, лезет по отвесной скале, преодолевает многокилометровые древесные завалы, оставляя на острых поторчинах клочья одежды.

Геологу нечего делать в поле зимой, а изыскатель должен знать, как ведут себя в разное время года камень, вода, снег. В зимнюю стужу иногда приходится даже тянуть трассу. Чтобы добраться тогда до стылой земли, надо рыть в сугробах глубокие ямы. И как часто на полевой работе возникают трудности, которых не предусмотреть, не избежать! Вот отрывок из письма А. Кошурникова, которое писалось в 1933 году студенту-практиканту:

«Пишу из Братска, где сижу в ожидании своего хвоста-обоза. У меня за этот сезон много всяких новостей – и приятных, а больше неприятных. Вскоре после твоего отъезда соседняя партия позорно бросила работу. С Илима вернулся 29 октября, а 1-го добрался до них, для чего пришлось заночевать на сентухе (то есть в снегу – это для меня новое чалдонское слово). Помог ребятам наладить дело – и дальше. В ночь с 3-го на 4-е мороз был 33 градуса. Но надо было поддержать вниманием людей на перевале. 7-го к вечеру был там. Открыл торжественное заседание по поводу 15-й годовщины Октября. Оттуда за сотню километров подался на коне к вершине реки Чебочанки, где ребята запутались с трассой. В ночь с 17-го на 18-е мы с Женькой Алексеевым опять ночевали на сентухе во время нашей рекогносцировки к истокам Киренги. В его отряде работали Домрачев Лёнька и Матвей Коренблюм. Они всё время жили в палатке. Лёнька обморозил себе ноги и был отправлен в Игирму недвижимым. Матвей сбежал, а Женька остался один и мужественно перенёс трудности. Сейчас послал к нему Володю Козлова. Вдвоём эти парни гору свернут. Самая большая моя неприятность за сезон – беда с Реутским. Он шёл из тайги и давал сигнальные выстрелы. Винчестер разорвало. Петрович, наверно, лишится левого глаза. Такая досада – свой бы отдал.

Ход на Верею я всё же переделал после твоего отъезда. Славно получилось! Обязательно приезжай ко мне на будущий год – разжуём ещё какое-нибудь дело».

Мог ли не приехать к нему после этого письма днепропетровский студент Исидор Казимиров? Техники Евгений Алексеев и Владимир Козлов, молодые инженеры и рабочие, получая такие послания, снова и снова стремились в партию к Михалычу.

Почему? Что особенного в этих письмах? Подробные технические описания перемежаются незатейливыми рассказами о печальных и весёлых происшествиях. Александр писал о том, как он переправился через реку, стоя в седле, и даже не замочил ног, как устроил на морозе в ельничке добрую баню, как ему подарили старинную фузею-гусятницу и её пушечным выстрелом он будит по утрам партию. В другом письме он комично описывал, как прямо из тайги, оборванный, грязный – на одной ноге сапог, на другой валенок, – он полез согласно казённому билету в мягкий вагон, а перепуганный проводник принял его за бродягу и вызвал милицию. Кажется, что привлекательного в такой жизни, когда слишком много тяжкого труда и риска, слишком мало культурного отдыха и развлечений, а высшее счастье – увидеть семью или поспать на вагонной полке? Однако шли годы, немало железных дорог и веток в Сибири трассировал Михалыч, но по-прежнему требовал новых и новых трудных заданий, таская за собой по тайге группу молодых инженеров, верных друзей и надёжных помощников.

В звоне пятилеток ветвилась Великая Сибирская магистраль – так ветвится в тайге молодая берёза, когда ураган повалит перед ней старую, гнилую пихту, которая загораживала солнце…

Быть может, изыскателя тянет в тайгу сибирское приволье? Отчасти да. Александру не по душе была буйная, слишком жирная зелень юга, не нравились ему степные равнины, где глазу не на чем остановиться и тишина такая, что ушам больно. Не любил он и больших городов, особенно если по городу надо было тянуть трассу. Кидаются под ноги собаки, целый день вокруг толпятся ребятишки, – того и гляди, что-нибудь стащат.

То ли дело тайга! Никто не мешает работать. Шмели гудят, речки бормочут, кедры шумят, по веткам, будто сатана, бурундук скачет. Хотя, сказать по чести, изыскателю даже некогда любоваться этой красотой, не то что с удочкой посидеть или там с ружьишком побаловаться: сроки изысканий всегда до предела сжаты…

Возможно, большие деньги зарабатывает в тайге изыскатель? Нельзя этого сказать.

– Зато я сплю спокойно, – успокаивал Александр Кошурников жену.

– Не всегда, – улыбаясь, возражала Надежда Андреевна.

Отчего же не спится изыскателю? Чем забита его головушка?

Нет, нелегка изыскательская планшетка! Разведочные, рекогносцировочные изыскания – лишь начало. За так называемыми камеральными работами, когда вычерчивается примерная трасса, идут предварительные изыскания, с инструментами. На трассе ставятся «пикеты», забиваются «сторожки» и колышки, определяются углы поворотов. И снова ночи напролёт над чертёжной доской, бесконечные согласования, увязки, утверждения. Затем окончательные изыскания. Обычно руководитель изысканий становится автором технического, а потом и рабочего проектов дороги и не раз будет ещё приезжать на трассу с поправками, улучшениями, новыми, более выгодными решениями…

К чему эти муки?


Есть у изыскателя идеал, к которому он постоянно стремится: кратчайшее расстояние и минимальные уклоны. Удлинишь дорогу – поезда будут пробегать лишнее расстояние, заложишь крутой подъём – потребуется снижать вес составов, вводить толкача, двойную тягу. А сокращение длины дороги всего на один километр даёт при среднем грузообороте сто тысяч рублей экономии в год. За это стоит побороться! И вот изыскатель перебирает множество вариантов, отыскивая самый выгодный.

Рассказ о том, будто дорога между Москвой и Ленинградом построена точно по царской линейке, не больше как анекдот. Это было бы слишком дорого. Самый выгодный вариант не должен удорожать и задерживать строительство дороги, усложнять её эксплуатацию. Далеко ли местные строительные материалы, вода? Не будут ли полотну угрожать оползни, каменные осыпи, снежные окаты и вешние потоки? Всё это должен учесть изыскатель. Этот инженер обязан иметь обширные знания и опыт в проектировании, строительстве, организации работ. В середине тридцатых годов Александр Кошурников выбрал очень сложный горно-таёжный участок Рубцовка – Риддер, который должен был строиться сразу после изысканий, и несколько лет проработал здесь в качестве начальника изыскательской экспедиции, автора проекта и главного инженера стройки.

Идеала достичь невозможно. Ведь дорога состоит из множества отрезков. И направление каждого из них может иметь свои варианты. Взорвать перевал или пробить тоннель? Построить акведук через падь или засыпать её? Переходить мостом на другой берег реки или рубить полку в утёсе, преградившем путь? И как можно меньше мостов и тоннелей, резких поворотов и полок, выемок и подъёмов! На основании бесконечных расчётов, инженерной интуиции изыскатель выбирает какой-то один вариант и дерётся за него. Изыскатель должен бесконечно верить в свой вариант – ведь он предлагает его на века, и подтвердить правоту этого инженера могут только потомки, потому что дорога строится обычно лет через двадцать-тридцать после того, как её наметили.

Многие варианты Александра Кошурникова считаются классическими образцами изыскательских решений. Он первым в Сибири сел на самолёт для проведения рекогносцировочных изысканий.

Его метод попыток при поисках лучшего варианта требовал много работы, зато давал желаемый результат. О творческой силе и работоспособности Михалыча ходили среди сибирских изыскателей легенды. Ради счастья инженерного поиска он мог несколько ночей подряд делать работу за товарища, не требуя ни благодарностей, ни наград. Вот один отрывок из его письма: «Последние дни в основном помогал ребятам. Подсчитал, что применение двойной тяги на двух перегонах даёт сокращение длины на 14 километров. Разве можно было упустить этот вариант? Распутал также перевальные петли – чрезвычайно интересное и трудное было дело! Сейчас чувствую полное удовлетворение, а это высшая награда».

Если его насильно оттаскивали от чертёжной доски, когда работа ещё не была закончена, он с мукой смотрел на друзей своими серыми детскими глазами и говорил:

– Я же вечно буду думать, что здесь построят не то, что надо!


Самое верное дело – ценить человека по его отношению к работе, по тому вкладу, который он вносит в общий труд. Как работник Александр Кошурников был бесценным человеком, однако люди подчёркивали и другие его качества. Причём каждый, в зависимости от своего взгляда на вещи, сам судил, плохие это были качества или хорошие. Во всяком случае, до сего дня сибирские изыскатели, зная Михалыча во плоти и крови, возмущаются, если кто-нибудь стремится преподнести его как идеального человека, этакого бестелесного трудящегося херувима.

Приземистый, почти квадратный, Михалыч при встрече очень крепко жал руку, смотрел широко открытыми глазами прямо в зрачки собеседнику, быстро увлекался и начинал хлопать его по спине, ощупывать плечи. Рука у него была кургузая, тяжёлая, сильная. Он принципиально писал только длинные письма, любил, трассируя ход в тайге, петь во весь голос, самозабвенно резаться до утра в преферанс, ненавидел охоту, свирепел, если при нём били лошадь, и мог показать свою удаль там, где не следовало бы. Ему ничего не стоило самым невыгодным образом обменять мыло экспедиции на барана, выписать завхозу такой счёт, что вся бухгалтерия умирала со смеху, отдать, конечно, без возврата, часть получки попавшему в беду полузнакомому человеку.

К деньгам он вообще относился снисходительно. Однажды в глухой приленской тайге встретил однорукого тунгуса с древней кремнёвкой. Угостил махоркой, расспросил о ближайших речках и тропах.

– Куда путь-то держишь, старина?

– На медведя, начальник. Купи шкуру.

Михалыч от смеха едва не вывалился из седла.

– Сколько просишь?

– Однако, пятьдесят рублей, начальник.

– Бери, – сказал Александр и стал подробно объяснять, как разыскать в тайге изыскательскую партию.

– Найду, – оборвал его тунгус, пряча деньги.

И он долго стоял, не понимая, почему этот здоровенный начальник в глянцевой кожаной куртке хохочет на всю тайгу, запрокидывая кудрявую голову.

Через неделю тунгус принёс свой товар в лагерь. Он недоумённо оглядывал хохочущих людей и страшно рассердился, когда кудрявый начальник предложил ему забрать шкуру обратно. Изыскатели потом рассказывали, что Михалыч отвёл тунгуса в кусты, угостил спиртом и долго уговаривал поступить к ним завхозом, однако выяснилось, что тот не умеет ни считать, ни писать…

Перед войной Михалыча пригласили в Новосибирский институт инженеров транспорта на студенческое собрание. Он вышел на трибуну и сразу заявил, что никого не будет уговаривать в изыскатели, хотя его за этим позвали. Похохатывая, он рассказал о работе молодых инженеров на дороге Тайшет – Братск – Лена, на трассе Янаул – Шадринск. На следующий день вдруг обнаружилось, что весь поток хочет специализироваться на изыскателей.

Начальство не раз пробирало Михалыча за то, что он чересчур много возится с молодыми специалистами и студентами-практикантами, доверяет им слишком, хотя не раз имел из-за этого неприятности. В этой связи постоянно вспоминали один случай.

Партия ушла «в поле», а студент, которого оставили дежурить в лагере, томился от безделья. Он пробовал читать в палатке, но не было спасу от комаров. Недолго думая, новичок взял в костре головешку и стал выгонять ею комаров из палатки. Убедившись, что это мартышкин труд, ушёл в гарь есть малину. А в это время отскочивший от головешки уголёк спалил всё хозяйство. Ни жив ни мёртв ожидал «поджигатель» возвращения изыскателей. Главное, полопались от огня линзы теодолита и дорогой инструмент пришёл в негодность. Никаких стипендий не хватит, чтобы рассчитаться…

– Эх, голова садовая! – сказал Кошурников вечером. – Так теперь спланируем твою практику – будешь караулить теодолит соседней партии. Как инструмент освободится – на горбу сюда его. Потом назад.

– Михалыч…

– Возьми-ка логарифмическую линейку. Умножь пятьдесят восемь… Не умеешь? Эх ты, инженер! Дай сюда!

Он взял линейку из рук подавленного студента и через минуту сказал:

– Примерно тысячу сто километров придётся тебе за лето тайгой натопать. Согласен?

– Согласен.

– Если бежать думаешь – валяй завтра утром. Харчей на дорогу дам.

– Не сбегу, Михалыч, сдохнуть легче.

Ущерб от пожара был отнесён за счёт Кошурникова. Сберкнижки у него сроду не водилось, и он долго не мог внести эти три тысячи рублей, которые спустя несколько лет стали официально именоваться «растратой». Не раз просил:

– Спишите. Верну в сто раз больше.

– Из каких доходов? – смеялись бухгалтера.

– Верну! – Михалыч остервенело хлопал дверью.

Наконец его вызвали с трассы в Новосибирск, как было сказано в радиограмме, «по поводу знакомой вам растраты». Пришла в квартиру комиссия. Жена беззвучно плакала.

– Надя, не смей! – сказал Александр и обратился к вошедшим: – Дайте неделю отпуска. Рассчитаюсь.

Он исчез из города, а через неделю пришёл с пачкой денег, улыбающийся, счастливый.

– Вот. Три.

– Где взял?

– Украл. Но ещё двести девяносто семь тысяч за мной, как обещал.

Жене он, посмеиваясь, рассказал, что только что с Алтая, где вместе со старыми друзьями продал лесничеству отцовское наследство – дом на берегу Катуни.

– Смеху было! Дают больше, уговаривают: дом-то, мол, крестовый, крепкий, сто лет ещё простоит. А я им толкую, что мне надо ровно три тысячи. Умора!

И он заразительно захохотал, расстёгивая на могучей груди неизменную косоворотку.


Михалыч мало считался с условностями, часто ошибался, но никогда не лгал. Моралисты разных сортов пробовали исправить этот стихийный характер, бесцеремонно вмешивались в личную жизнь Михалыча. Однако с того всё это сходило как с гуся вода. Он оставался таким же заводилой, весельчаком и балагуром, пока речь шла не о работе. Но если ему надо было драться за свой вариант, доказывать его выгодность, то он буквально заболевал. В случае неудачи бешено крутил головой, зажмурив глаза, кричал:

– Бюрократы! Чёртов круг!

Перед войной его настойчиво звали работать в аппарат проектного института, предлагали должность начальника отдела, соблазняли квартирой, окладом, премиальными. Он решительно отказывался. А когда «молнии» на трассу стали чересчур назойливыми, он отправил в Новосибирск телеграмму: «Повторяю. Не хочу в психиатричку. Кошурников. Точка».


Но грянула война, остепенился Кошурников, отдал всего себя одному делу – изысканиям. Сразу после начала войны послали его начальником экспедиции на срочные предпостроечные изыскания линии Кулунда – Барнаул.

Трудно было с ним людям на этой трассе. Михалыч не щадил ни себя, ни других. Целыми днями в поле, а по ночам делал камеральные работы. Осунулся, похудел, смеяться перестал.

Не было в экспедиции главного инженера, и он взвалил на себя его работу. Укрупнил изыскательские партии, вдвое сократив их число. На паспортизацию уже действующего участка дороги вместо целого отряда послал одного опытного инженера. Для ускорения рекогносцировки достал где-то новинку – нивелир-автомат Артанова. Ямы под столбы использовал для геотехнических исследований. Неделю Михалыч не слезал с коня, но всё-таки нашёл в степи близ Кучукского озера месторождение гравия, необходимого строителям. Экспедиция собрала полные данные о других местных строительных материалах, об источниках водоснабжения, произвела химические и бактериологические анализы вод Кулундинской степи. А главное, начальник экспедиции предложил новый вариант дороги, который стал на целых десять километров короче прежнего, хотя вначале казалось, что на этой прямой степной трассе нечего сокращать. Закончив все работы к зиме, экспедиция А. М. Кошурникова сэкономила государству 311,5 тысячи рублей.

Если молодые изыскатели заинтересуются сейчас, как работали их старшие товарищи на первой трассе военного времени, пусть, когда будут в Москве, зайдут в Центральный архив МПС, что на улице Обуха, и полистают в деле № 5 по описи № 143 отчёт Сибтранспроекта за 1941 год…


Осенью 1941 года Кошурникова перебросили на изыскания дороги Сталинск – Абакан, но вскоре отозвали оттуда и поручили более срочное и трудное дело – за зиму надо было наметить трассы по очень сложному рельефу в горах Хакасии. Железные дороги должны были подойти к тейским и абазинским железорудным месторождениям. Он писал из Абакана другу:

«Работаю продуктивно – днём в поле, ночами камеральничаю. Полностью освоил этот военный стиль. Косогоры снял хорошо, с любовью, трасса легла славно, хотя такого результата здесь не ждали. Вариант получается очень и очень конкурентоспособным – „назло надменному соседу“!»

Когда все расчёты были закончены, Михалыч начал борьбу за свой вариант. Он предлагал принципиально новое решение – перекинуть трассу на левый берег реки Абакан. К лету 1942 года отстоял этот вариант. Строителям теперь не надо было укреплять слабую правобережную пойму и сооружать два моста…

И вот требовательная радиограмма из Новосибирска.

Начальник Сибтранспроекта с нетерпением ждал Кошурникова и, когда он пришёл, раскрыл дефицитную в то время пачку «Норда».

– Саяны, Михалыч, – сказал он, – как смотрите?

– Уговаривать собрались? – Инженер пустил над столом синий дым, глянул сквозь него на начальника. – Вариант к зиме нужен?

– Да. И прямо тебе скажу: мало кому это дело по зубам. Разжуёшь?

– Будем ещё о чем-нибудь говорить? – спросил Кошурников, вставая.

Начальник Сибтранспроекта ласково посмотрел на его непомерно широкую спину, вздрогнул, когда Кошурников шумно прикрыл за собой дверь, хотел было закурить, но вдруг рассмеялся – на столе было пусто, пачка папирос исчезла…

Было их трое

Мы пускались тогда в глубь азиатских пустынь, имея с собою одного лишь союзника – отвагу; всё остальное стояло против нас…

Н. Пржевальский

Шёл незабываемый сорок второй – тревожный, огневой год. Наш народ накапливал силы, чтобы сломать хребет фашистскому зверю. Стальной пружиной напрягся фронт к осени, когда вместе со всей армией под Сталинградом насмерть встали полки сибирских стрелков.

Но Родине надо было, чтобы в это грозовое время люди шли не только на запад, к фронту, но и на восток – в горы и тайгу. И вместе со всеми разведчики будущего несли тяжёлую ношу войны…

Было их трое.

Знакомясь с начальником, Алёша Журавлёв чуть не охнул от боли. Кошурников отступил на шаг, оглядел статного парня с ног до головы, уважительно протянул:

– Ничего!

– Что «ничего»? – спросил Алексей.

– У некоторых пальчики враз белеют, по неделе потом за гитару не берутся. А ты ничего.

– Какой там «ничего»! – Алёша рассмеялся. – Думал, копыта откину. Только с Костей вы так не знакомьтесь. Ладно?

Журавлёва взяли в проектный институт перед войной прямо со студенческой скамьи. Студенты любили этого покладистого, немногословного парня. Умных разговоров он не переваривал. Стоило в студенческой компании затеять спор о жизни, любви, подвиге и прочих высоких материях, как Алёша протискивался к дверям, чтобы в общежитском дворе крутануть на турнике «солнышко» либо покидать двухпудовку. Лишь временами, когда переговорившие обо всём на свете друзья сидели обалдевшие, Алёша заводил к потолку глаза и произносил мечтательно:

– Эх, ребята! Встретиться бы лет через тридцать! Какая жизнь будет!

Дружить с ним было необременительно и просто, а в дружбе он оставался верным до конца. Может быть, поэтому ребята шли за ним гуртом, если ему надо было что-то провернуть, как говорится, по общественной линии.

Все знали упорство и какую-то странную скрытность Алёшки Журавлёва. Незадолго до выпускного вечера выяснилось, например, что Алёшка может летать на самолёте. Вскоре после защиты диплома он пригласил друзей на аэродром:

– Пойдёмте, корешки, со мной. Летать буду первый раз…

Диплом он получил обыкновенный, без отличия, но Алёшку хорошо знали в изыскательских партиях, и сейчас Кошурников без звука взял его в трудный поход.

Другое дело Костя Стофато. Кошурников не вдруг раскусил этого узкоплечего парня, типичного горожанина. Главное, Костя ни разу не бывал в тайге, не хлебнул изыскательской жизни. Хорошо бы взять вместо него опытного геолога – Казыр в геологическом отношении был для Кошурникова сплошным «белым пятном». Но надёжного специалиста сейчас не находилось. Экспедиции был нужен и сметчик для подсчёта примерных затрат на строительство будущей дороги. Выбор пал на Стофато. Костя сам рвался в тайгу – одна камеральная работа ограничивает кругозор изыскателя.

Молодые инженеры ещё не оперились, однако Кошурников не захотел в такое время, когда каждый человек был на счету, брать ни одного из своих учеников – все они сейчас расправляли крылья в самостоятельных полётах. Если б можно было захватить с собой Женьку Алексеева или Володьку Козлова!

С Алексеевым они побратались на памятных ангарских изысканиях. Что за время было! Братск тогда считался глухоманью. Но весной тридцать второго года нагрянули на Ангару пришлые люди – гидрологи, лесные таксаторы, изыскатели, геологи. Раскинули свои палатки москвичи и ленинградцы, по-хозяйски расположились сибиряки. По городу ходили слухи, что леса тут будут сводить, протянут с ходу железную дорогу и вроде бы даже собираются перегораживать Ангару у Падуна. Местные старики посмеивались – Ангару-то, однако, нипочём не остановить, – но охотно нанимались проводниками к этим весёлым, бесшабашным пришельцам.

Поисковые партии экипировались в Братске и уходили в тайгу. Ни одному инженеру и технику в партии Кошурникова не стукнуло ещё тридцати. Двадцатисемилетний начальник партии был, казалось, моложе всех – чаще других смеялся, предпринимал самые отчаянные вылазки в лес, быстрее остальных умел тратить деньги, а когда в поле изыскателей так свирепо ели комары, что можно было взбеситься, Кошурников, неподвижно замерший у нивелира, говорил:

– Пусть жрут! Крови у меня хватит.

Он приходил в лагерь с опухшим, расчёсанным лицом и всё равно громче других пел вечерами в палатке. Неуёмного, живого начальника уравновешивали старший техник Женька Алексеев – рассудительный, упорный, спокойный парень, и техник Володька Козлов – молчун, здоровяк и безответный работяга.

Володьку Кошурников подобрал где-то в тайге семнадцатилетним парнишкой и сделал добрым изыскателем. На него можно было положиться, как на самого себя. Козлов вечно просился на самые сложные участки трассы, силушка в нём играла, как в самом Кошурникове. Дружба троих изыскателей крепла потом на других трассах. Это была мужская дружба хорошей закваски. Не та легковесная дружба, когда у иного человека бывает «фотографический» друг, друг-собутыльник или «друг с баяном». Каждый из троих товарищей знал, что двое других поделятся с ним последним сухарём, сделают за него работу, если будет в этом нужда, в случае чего потащат на себе из тайги…

Если б Женьку и Володьку с собой! Но Алексеев был далеко. Он сильно вырос в предвоенные годы, стал первоклассным инженером и сейчас сам выполнял ответственное задание. Зато Козлов ни минуты не сомневался, что Михалыч возьмёт его в Саянскую экспедицию.

– Вдвоём пройдём, Михалыч! – уверял он. – Без проводника пройдём!

Вначале Кошурников и сам думал взять его в компаньоны. Но когда изучил предварительный вариант, то выяснилось, что судьба всей экспедиции будет зависеть от одного важнейшего обстоятельства. Дело в том, что трассу будущей дороги от Абакана до Нижнеудинска он решил наметить по наиболее короткому пути. Сама природа подсказала маршрут экспедиции – вдоль реки Казыр. Легче строить дорогу вдоль реки – всегда над берегом есть терраса, всегда под руками надёжное транспортное средство, всегда полно рыбы, леса, питьевой и технической воды. Долина Казыра составила бы две трети условного варианта – это было редким и счастливым совпадением.

Но чтобы перевалить с верховьев Казыра на восток, к Транссибирской магистрали, надо было преодолеть высокий хребет – один из кряжей Агульских белков. Кошурников наметил, как ему казалось, самое глубокое седло для перевала и решил послать туда Козлова, чтобы тот срочно определил, какой длины потребуется перевальный тоннель. Володя Козлов с партией, состоящей в основном из студентов НИВИТа1, выехал в Саяны. Он торопился, потому что перед отъездом состоялся у них с Михалычем решительный разговор.

– Если дам нужную отметку, берёте? – спросил Володя.

– Ты сначала дай отметку, – пробовал отшутиться Кошурников. Он пока не верил, что может быть такое счастье. – Там посмотрим.

– Нет, я хочу знать, – настаивал Володя, а потом рассмеялся. – Седло разрою лопатой, но дам отметку. Возьмёте?

Он был почти уверен, что Кошурников включит его в казырскую группу, если через Салаирский хребет можно пробить тоннель. Через неделю он радировал с водораздела Иден – Кишта: «К работе приступил. Чую, что возьмёте меня на Казыр, поэтому сушу сухари. Когда выезжаете?»

Но отъезд задерживался. Надо было скомплектовать ещё одну изыскательскую партию для работы в районе Нижнеудинска, сделать предварительное камеральное трассирование варианта, изучить по имеющимся источникам район работы, экипировать экспедицию. Выяснилось, что никто из бывалых людей Новосибирска по Казыру не ходил, а карты, которые как-то могут помочь в работе, сняты ещё в 1909 году. Кошурников хорошо понимал сложность задачи, он писал в пояснительной записке к смете: «Немногочисленные экспедиции, которые проходили Центральные Саяны, всегда сопровождались человеческими жертвами – в порогах при сплаве на плотах, при переправах через реки, в горных обвалах и лавинах».

Удивительный был этот человек! Перед каждым новым трудным делом Кошурников преображался. Забывалось, отодвигалось на задний план всё – и семейные неурядицы, и муки предыдущей работы, и постоянное тягостное ощущение того, что живёшь не так, как надо бы, делаешь не всё, что можешь. Одно оставалось, главное. И пусть тугие двери, пусть крутые лестницы! Как раз за эти вот минуты, когда летит сердце и цветёт душа, он и ценил жизнь…

Так было и теперь – для него всё перестало существовать, кроме подготовки к экспедиции. Но трудности, с которыми он столкнулся сейчас, были необычными.

Бывалые изыскатели и геологи помнят, что стоило в те годы снарядить далёкую экспедицию. Всё шло на запад, где решались судьбы Родины. А здесь был на строгом учёте каждый килограмм крупы, каждая буханка хлеба. Недели проходили в хлопотах, а изыскателям ещё многого недоставало. Только в конце лета в партию Козлова выехал Алексей Журавлёв. Но он вынужден был задержаться в Нижнеудинске. Оттуда Журавлёв писал жене, тоже молодому изыскателю: «Ох и надоело мне ходить по всем начальникам, маленьким и большим! Из-за несчастных топоров бегаешь 2–3 дня, а если что-нибудь поважнее, так и того больше. В общем, трудно сейчас оснащать экспедицию. Очевидно, в конце августа – начале сентября отправляюсь в тайгу. Договорился здесь, что тебя возьмут в партию № 1. Работы тут много».

Задержку вызвали особые строгости военного времени. Экспедиция должна была работать вблизи государственной границы, и не могло быть речи о том, чтобы получить разрешение на пользование рацией. Да и пропуск в пограничный район оказалось достать не просто. 1 сентября Алёша сообщал в Новосибирск: «Вчера наконец-то получил пропуск. Но, как назло, испортилось небо – низкая облачность, дождит. В общем, нелётная погодка была. Сегодня, правда, солнышко показалось. Если продержится так, завтра, возможно, улетаю на прииск Покровский, а там к начальному пункту нашей работы – к Верх-Гутарам».

Алёша вылетел в Саяны и вскоре был уже в Верх-Гутарах. А Кошурников всё сидел в Новосибирске. Не было обуви. Он писал другу: «Сколько ещё просижу здесь – неизвестно. Главное, что не могу поехать без сапог, на остальное бы наплевал».

Сейчас, может быть, смешно, что такая важная экспедиция задерживалась из-за пустяков. Но мы, наверное, подзабыли войну и не учитываем, что победы на фронте давались дорогой ценой, что железный режим экономии пронизывал тогда все закоулки сложного народного хозяйства, касался каждого человека. Это было время, когда в столовые ходили со своими ложками, в гости – со своим хлебом, когда иждивенец получал на день триста граммов хлеба, да и тот был с примесью картошки, проса и ещё каких-то остьев, которые царапали горло. Сахар тогда был жёлтый, крупнозернистый, а его месячная норма уничтожалась, бывало, за один присест, промтоварные карточки не всегда отоваривались, и на толкучих базарчиках платили бешеные деньги за коробку спичек, обмылок, стакан соли.

Нелегко доставалось тогда лесным бродягам – изыскателям и геологам. Не секрет, что нередко приходилось им отправляться в тайгу в обуви на деревянном ходу.

Перед отъездом Кошурников получил письмо от отца, который тоже уехал из Новосибирска на восток, – неугомонный старик подрядился спроектировать подъездные пути к какому-то эвакуированному заводу. «Сын! – писал он. – Я узнал, что ты идёшь в Саяны. Интереснейшее задание! Надеюсь, не подкачаешь. Смотри, будь мужиком! Что я ещё хотел тебе сказать? Да! В Ачинске у дежурного по станции я оставил для тебя свой спальный мешок, по пути заберёшь. Хотя ему много лет, однако он ещё крепкий, на тёплом собачьем меху. Больше нечем помочь, извини».

Оставив Костю Стофато заканчивать дела, Кошурников наконец выехал.

В Ачинске он отстал от поезда, чтобы взять отцовский подарок, а через день был уже в Нижнеудинске. Здесь он продолжил дневник, который начал вести в поезде.


«17 сентября

Приехал в 6 часов утра. Сразу задержала милиция для выяснения личности – шёл по путям. В Нижнеудинской изыскательской партии полная бесхозяйственность. Нужно будет наладить дело. Исключительно плохо с питанием. Совершенно не использованы резервы местного снабжения. Имеется рудоуправление (завтра зайду к ним), у них своё хозяйство, есть на Бирюсе база. С ними никто из искателей не познакомился, в райкоме, в райисполкоме никто не был – игнорируют местные власти и партийную организацию. Так далеко не уедешь.

Был у секретаря райкома, у него застал председателя райисполкома; в короткой беседе обрисовал цель и назначение нашей дороги. Очень заинтересовались, обещали помогать. Получил для партии бумажку за подписью председателя райисполкома к местным организациям об оказании помощи рабсилой, транспортом, жильём и пр.

Проживу здесь дней пять-шесть, оживлю их работу, иначе нельзя. Они технически неверно приступили к работе. Вместо рекогносцировочного обследования железной дороги на Бирюсу занялись трассированием подхода к Нижнеудинску. Если бы не приехал сюда, провал работы партии № 1 был бы неизбежен.

Выяснил, что получение пропуска Стофато связано с большими трудностями, нужно запрашивать Иркутск. Дал телеграмму оформить его в Новосибирске. Вероятно, он приедет дней через шесть. Уеду без него – пусть догоняет.

Получил от Журавлёва письмо из Верх-Гутар. За партию № 2 спокоен: работу сделают. Хорошие, надёжные люди. Нужно помочь им только своим вниманием и присутствием. Дал телеграмму, что нахожусь в Нижнеудинске и скоро еду к ним. Будут хорошо работать».

Но телеграмма не застала Алёшу, он выехал к Володе Козлову в партию № 2, которая работала на Салаирском хребте Агульских белков. Изыскатели этой партии уже подходили трассой к перевалу. Им надо было выяснить важнейший вопрос: как высоко лежит перевальное седло, можно ли бить сквозь хребет тоннель.


«15 сентября

Был в Госбанке, получил перевод на 5000 рублей. Очень приветливо встретил меня управляющий. Большой патриот Нижнеудинска. По-детски наивно упрашивает меня дать выход железной дороге именно на Нижнеудинск, а не на Тайшет. В Верх-Гутары директору Саянского соболиного заповедника Громову написал рекомендательное письмо с просьбой оказать мне содействие».


«25 сентября

Больше недели просидел в Нижнеудинске. Настроение вообще скверное, основная причина – волокита с пропуском Стофато. Из-за неё может сорваться поездка по Казыру. Очень плохо, что время идёт и наступают холода. По замерзающей реке не поеду – слишком большой риск. Написал об этом жене – она-то будет рада…»


Послал он письмо и сыну Женьке. Парнишка ходил только в пятый класс, но Кошурников уже разговаривал с ним как со взрослым: «Поздравляю с днём рождения. Теперь ты уже, можно сказать, мужик. Я задержался в Нижнеудинске. Завтра утром вылетаю самолётом на Покровский прииск. В Саянах постараюсь купить тебе на зиму унты и Нинке тоже. Если задержусь, то, возможно, вернусь назад. Будь умником. Отец».

Надежда Андреевна ответила: «Хорошо, если бы ты вернулся. Правда, ты мечтал об изысканиях в Саянах, говорил, что раз в жизни такое выпадает. Но я бы не беспокоилась, что ты там замёрзнешь, и была бы только рада…»

Но будет ли рад он? И как это не поехать? Ведь экспедиция могла на год раньше определить направление важнейшей сибирской магистрали! На Тайшет пойдёт дорога от Абакана или на Нижнеудинск? Последний вариант был очень привлекательным – более короткая трасса долго шла вдоль Казыра, который тысячелетия прокладывал себе путь в горах. Можно ли построить дорогу по казырской долине и сколько она будет стоить? Как проложить железнодорожное полотно через Тофаларию, по поднебесью? Есть ли там строительные материалы, местная рабочая сила? Удастся ли пробить тоннель через Салаирский хребет? Не будет ли он чрезмерно длинным? Осилят ли строители сложный горный район у главного казырского порога Щёки? На эти вопросы должны были ответить три инженера, пройдя Саяны насквозь.

Ожидая Стофато, Кошурников не терял времени даром. Он облетал на самолёте участок нижнеудинской партии, сделал аэросъёмку и обработал её результаты. Но ждать было уже нельзя. Тревожили метеосводки, поступающие из Саян. На перевалах уже лежал снег. Если зима спустится в долину Казыра – поездка не состоится, ответственнейшее задание будет сорвано.

«26 сентября

Вылетел из Нижнеудинска в 7 часов утра по местному времени. Затолкали меня в брюхо самолёта и закрыли крышку. Противно, едешь как в гробу. Обидно, что ничего не видно. Хотелось посмотреть для общего знакомства, но ничего не поделаешь.

Прилетел в Покровск с восходом солнца. Местность очень оригинальная. Чувствуется большая высота. Растительность скудная, преимущественно лиственница. Травяной покров жиденький, много мха, часто на поверхность выступают камни.

19 сентября здесь выпал глубокий снег и в затенённых местах не стаял до сегодня. В тени днём температура держится ниже 0°. На солнце жарко даже в одной рубашке – характерно для высокогорной местности».

Кошурников нанял на прииске лошадей, уложил в мешки снаряжение. Кости всё не было. Может, он вообще спасовал? Жена у него как будто ждёт второго ребёнка. Но ведь и у Кошурникова двое. Алёша тоже оставил маленького сынишку и давно уже в горах…

Начальник экспедиции рассеянно бродил вокруг посёлка меж тонких корявых лиственниц, пинал сапогами камушки, с надеждой поглядывал на небо. К вечеру тучи сгустились, закрыли гольцы. Пошёл мелкий снег. Пропал ещё один день.

«28 сентября

Был у директора прииска. Получил необходимые сведения об условиях работы. Транспорт только зимой, нагрузка на лошадь 350 килограммов. Рейс Нижнеудинск – Верх-Гутары 7–8 дней. На одну транспортную лошадь нужно вести одну лошадь с фуражом, чтобы хватило на дорогу туда и обратно. Самая хорошая дорога в декабре и до половины января, потом появляются наледи на реке Бирюсе. Местной рабсилы нет. Нужно ориентироваться исключительно на привозную.

В Покровске есть метеорологическая станция, существует с 1937 года. Одновременно с ней открыты метеостанции в Алыгджере и Верх-Гутарах. Есть метеостанция в Нерое. На Бирюсе гидроствор установлен в 1941 году. Ныне створ пронивелирован, установлены два водпоста, по которым ведутся регулярные наблюдения за температурой воды и горизонтом. Расходы не определялись. Все данные по этим станциям нужно запросить и получить из Иркутска.

Вчера весь день была пасмурная погода, шёл мелкий снег. Внизу выпал и стаял, на горах держится. Сегодня облачно, однако самолёты летают, облачность высокая. Осадков нет».

Назавтра совсем прояснилось. Кошурников побрёл к длинной поляне над рекой, куда садились самолёты. Костя прилетел со вторым рейсом. Кошурников видел, как он потёр занемевшие плечи, повертел своим греческим носом по сторонам. Заметив начальника, изменил выражение лица.

– О, Михалыч! Привет! Дали мне всё же пропуск.

Кошурников в восторге схватил Костю за плечи. Ему стало стыдно, что он мог подумать о Косте плохо. Спросил:

– Родила?

– Да нет ещё. – Косте было очень приятно, что начальник поинтересовался этим. – Куда мы направим свои стопы теперь?

– В Тофаларию, – кивнул Кошурников на гольцы.

– А что это такое?

– Вроде Тибета, только поменьше. Всё государство – пятьсот душ. Живут, как боги, под самым небом – оленей разводят, белку бьют…

– Журавлёв там?

– Алёшка ещё дальше, на главном перевале. – Кошурников потянул цепочку увесистых часов. – Пошли, Костя, времени у нас в обрез…

До Тофаларии было недалеко.

«2 октября

Из Покровска выехали 29 сентября. Выехали поздно. Доехали до нижнего брода через реку Мурхой и ночевали. Вдоль Мурхоя тропа ниже третьего брода идёт около 5 километров, после чего поворачивает влево на водораздел Мурхой – Гутара. До подъёма на водораздел тропа сухая, легко проходимая. Начиная с водораздела и до Гутарских озёр тропа топкая, почти на всём протяжении настланы сланцы, которые местами разрушены и непригодны для езды. Здесь объезжают стороной по топкому болоту. Лошади идут с трудом. Тропа не разрублена, и с широким вьюком пройти по ней трудно. Пересекая три частых водораздела, тропа подходит к Гутарским озёрам. Эти озёра расположены в котловане на водоразделе Мурхой – Гутара и имеют сток в обе долины. Между собой озера имеют сообщение. Дно каменистое, на отмелях поросло лопушником. Рыба не водится. Говорят, что со дна выделяются какие-то газы, и рыба дохнет. На озёрах много уток.

Посёлок тофов расположен на левом берегу реки, на широкой надпойменной террасе. В посёлке около двадцати пяти дворов. Дома хорошие, рубленные из лиственницы. Русских печей нет».

Про Тофаларию Кошурникову рассказывали, будто там нечего делать милиции и судье, так как преступлений испокон веков не бывало. Всё племя состоит из пятисот человек. До революции оно вымирало, а сейчас тофы не болеют, и врач томится без клиентуры. Тофские семьи очень дружные, и разводов якобы совсем не бывает. Дома в Тофаларии не запираются, и замков тут нет. О честности тофов ходят в Саянах анекдоты. После революции племя очень удивилось, что никто не требует с них ясак. Тофы сами тогда послали пушнину в Москву, но она вернулась. Новая жизнь пришла в Саяны…

Здесь, в тофаларском посёлке Верх-Гутары, Кошурников предполагал быстро завершить подготовку к экспедиции, но не вышло. Он шёл по посёлку своей стремительной походкой с ружьём и рюкзаком за плечами.

– Ружьишко-то придётся сдать, товарищ! – остановил его какой-то человек. – Прошу со мной.

– Полегче, полегче, – Кошурников поправил ремень своей бельгийки. – Кто вы такой?

– Начальник охраны соболиного заповедника. По нашей территории с ружьём нельзя.

– Так мы же в Казыр идём, миляга человек! Как можно туда без ружья? Медведь наскочит, а то ещё и кто пострашней. Время-то какое…

– Знаю. Однако я разрешения дать я не могу.

– А кто может? Мы же спешим.

– Громов, исполняющий обязанности директора. Но он в горы ушёл и оставил строгий приказ – никаких исключений. Пройдёмте со мной.

«Я не получил разрешения на провоз ружья. Директор заповедника Громов ушёл в тайгу, так что повидать его не удастся. Даже острогу не разрешают взять. Головотяпски-бюрократическое отношение работников заповедника к экспедициям, работающим в этом районе…»

– Может, дать ему надо, Михалыч? – спросил утром Костя.

– А вот за это я до войны морду бил! – Кошурников с трудом взял себя в руки. – Я сейчас доставлю сюда этого охранника…

Он развязал мешки, стал доставать оттуда припасы экспедиции.

Начальник охраны сначала отказывался идти к изыскателям. Но скоро понял, что этот кряжистый решительный человек не шутит, грозясь утащить его на себе. Пришлось согласиться.

Дорогой разговора не получилось.

– Без Громова я всё равно ничего не смогу.

– Бюрократ ваш Громов! – отрезал Кошурников. – Зимой я снова здесь буду, поговорю тогда с этим дуроломом, исполняющим обязанности.

– Так соболь же, валюта, – тянул начальник охраны. – С нас тоже требуют. Соболь – это же…

– Нужны мне ваши соболя!

В избе, где остановились изыскатели, лежали на лавках сухари, соль, крупа, спички, ножи, хлеб, дробь, порох и другие припасы.

Кошурников шепнул Косте, чтоб тот вышел и подпёр дверь колом.

– Ищите! – потребовал Кошурников, когда они остались вдвоём.

– Чего искать? – не понял гость.

– Ищите, чем я могу соболя добыть! У нас же только «жакан» на медведя да крупная дробь. Соболя в клочья разнесёт. Отдайте ружьё, иначе не выпущу отсюда.

– С меня же Громов шкуру спустит, – грустно сказал пленник, опускаясь на скамью. – Ну, видно, ваша взяла…

В тот же день возникло новое затруднение.

«3 октября

С нашим продвижением дальше дело осложняется. Нет проводника, а без него я на оленях ехать не берусь – не умею с ними управляться и за ними ухаживать. Оленей дают, а вот проводника нет. Дело плохо.

Для поездки имеем весьма ограниченное снаряжение. Продовольствие: сухарей 30 кг, хлеба 20 кг, крупы перловой 5 кг, масла 2 кг, сахару 4 кг, соли 7,5 кг, табаку 1,3 кг, чаю 100 г, спичек 50 коробок, спирту 750 г, омуля 2,3 кг, перцу 200 г, лаврового листа 3 пачки, луку 1,5 кг, мыла 0,5 кг и кусок туалетного, мяса солёного возьму на дорогу в колхозе 5 кг.

Имею ружьё 12-го калибра, при нём патронташ заряженных патронов, 400 г пороху и 2 кг дроби.

С одеждой благополучно. Нет палатки – не дали в Новосибирске. Спальные мешки не беру сам – громоздко. Очень плохо с мешками. Из Новосибирска не получил ни одного мешка. Не знаю, как буду вьючить. Имею 1 топор, 1 пилу поперечную, 1 долото, 4 ножа, 1 кастрюлю (котелков и вёдер в Новосибирске не дали), 2 кружки, 2 ложки. Имею 4,5 кг манильского каната (40 метров). Нет остроги и „козы“, возможно, из-за этого придётся немного поголодать, так как на охоту я не особенно надеюсь».

С гор подул холодный ветер. Зима уже опалила своим дыханием древесную листву, и осенние цветы вокруг посёлка пожухли, не успев отцвести. До позднего вечера Кошурников ходил по посёлку. Мешков он насобирал кое-каких, но успех дела зависел сейчас от проводника. Нет, не находилось человека, который бы решился сопровождать экспедицию в её долгом пути по Казыру. Старые тофы отказывались.

– Казыр? Шайтан-река? Нет. Идут туда люди и пропадают.

– Но ведь государственное же задание! – доказывал Кошурников в правлении колхоза. – Приказ Москвы.

– Старики прослышали, что железную дорогу сюда тянуть будут, – и в кусты, – объяснил председатель колхоза. – Белку, говорят, распугают инженеры, кедрачи погубят. Пошёл бы я с вами…

– Так пойдёмте! – обрадовался Кошурников. – До зимней охоты далеко ещё. Идёт? Всё, что моё, – ваше.

– В Казыре я не был, но среди оленей с детства. Не могу я идти по другой причине. Предупредили меня – на фронт скоро. Так что не белок зимой стрелять придётся. Сами знаете, что сейчас под Сталинградом делается. Однако помочь вам необходимо.

«4 октября

Воскресенье. Пишу, чтобы не сбиться в счёте дней. Вчера договорился с проводником. Берётся проводить Холлмоев Александр Иванович. Старик 57 лет. В Казыре не бывал, но мне главное, чтобы ходил за оленями. Договорился с ним на кабальных для меня условиях: 16 рублей в день, из которых половину колхозу, а половину ему на руки; бесплатное питание во время пути туда и обратно, доставка его с провожатым от Абакана до Нижнеудинска с посадкой на самолёт; кроме того – и главное, – обязан дать ему бесплатно в Абакане полушубок и пимы. Дорого будет стоить мне этот Александр Иванович! Но ничего не поделаешь, придётся часть расхода отнести за счёт мяса. Ехать нужно, и с этим считаться не приходится.

Заключил с колхозом договор, в котором перечислены все эти пункты, получилась довольно оригинальная бумага. Сегодня председатель колхоза преподнёс мне счёт за оленей. Оценил по 900 рублей штуку, а когда пил мой спирт, то обещал отдать по 700 рублей. Отпустил из кладовой колхоза 3 кг масла топлёного из оленьего молока по 28 рублей за килограмм. С виду масло как масло, а на вкус мне не понравилось – какой-то специфический вкус, вернее, запах. Зверь – он зверь и есть. Председатель колхоза дал мне острогу. Имеет два недостатка: 1) трёхзубка – годится преимущественно на крупную рыбу и 2) сломана трубка.

Теперь почти всем обеспечен. Подобрали 9 оленей и упряжек к ним. Плохо обстоит дело с сумами, имею только две пары, а набирается 5–6 вьюков. Придётся всё везти в мешках, а это гиблое дело.

Я буквально остался без гроша в кармане. Призывали в армию председателя колхоза, пришлось дать ему 1000 рублей, да на 1000 купил всякого барахла, 1000 взял Костя и 2000 истратил по дороге за проезд, аэросъёмку, продукты и пр.

Завтра выезжаем».

Кошурников спрятал дневник, придерживая стекло, поболтал керосин в лампе, начал писать письма. «Здравствуй, друг, и до свиданья! Завтра в путь. Уезжаю с чувством полного успеха. Надеюсь Казыр проскочить быстро. Постараюсь сократить остановки…»

«Не могу я погибнуть…»

Одно радует, что прежняя энергия меня не покидает.

Н. Пржевальский

Отправляясь в путь, изыскатели не знали, есть ли вдоль Казыра какая-нибудь дорога или хотя бы охотничья тропа, благополучно ли пройдут по долине олени с грузом. Инженеры не могли точно сказать, за какое время преодолеют они расстояние до Абакана. Абакан, собственно, был лишь конечной, а не главной целью. Добраться бы только до первого селения на Нижнем Казыре! Ведь все сложные и неясные вопросы, связанные с изысканиями и строительством будущей дороги, разрешались в безлюдной горно-таёжной местности между Верх-Гутарами и пограничной заставой. Крайний срок, который установил Кошурников для выхода к жилью, истекал 20 октября. Он сообщил в Новосибирск, чтобы до этого момента о нём не тревожились. В распоряжении экспедиции оставалось полмесяца…

Поздно вечером накануне отъезда Кошурников узнал, что в посёлке появился ещё один работник заповедника – единственный в Тофаларии человек, который бывал на Казыре. Оказалось, что Колодезников только что вернулся из тайги смертельно уставший, голодный и не мог держаться на ногах.

– Завтра, всё завтра, – бормотал он сквозь сон, поматывая жёсткой бородой. – Бриться завтра, в баню завтра, дела завтра.

Кошурников тряхнул его за плечи, приподнял на руках.

– Спишь? Слушай, товарищ! Проснись! Нам же выезжать надо. Война же, пойми…

– А? Что такое? – Колодезников с трудом приходил в себя. – Да отпусти ты меня! Держишь как малого ребёнка…

Кошурников коротко высказал свои сомнения.

– Издохнут! – услышал он категорический ответ. – Жрать в Казыре оленям нечего. Мы с Громовым сплавлялись на плотах.

Несколько порогов непроходимы вообще, бросать плот придётся. Заходите завтра утром, расскажу подробнее, а сейчас не могу. Прости, товарищ…

Утром быстро приладили вьюки, и караван тронулся вдоль реки Гутары. Широкая битая тропа постепенно поднималась в гору. Олени шли ходко. Только в одном месте задержались, когда замыкающий олень, обходя камень, порвал мешок. Посыпались по крутому косогору драгоценные сухари. Пришлось собирать их, ползая между камней, зашивать гнилой, подопревший мешок, снова вьючить оленя.

Кошурников всю дорогу с любопытством осматривал местность. Опытный глаз подмечал мельчайшие детали. Радовало, что долиной Гутары было довольно удобно тянуть дорогу.

«5 октября. Понедельник

Наконец-то отправились по основному маршруту. Выехали в 12 часов дня по местному времени и остановились на ночлег в 6 часов вечера. Проехали 23 км, по словам проводника Александра Ивановича, да и по-моему тоже.

Нижняя терраса реки поросла ёрником, заболочена, налицо все признаки вечной мерзлоты. Чем ближе к Идену, тем беднее слой рыхлых отложений. Сверху всё покрыто лесным мхом. Лишь на небольших отдельных участках можно встретить незначительные участки грунта, пригодного для земляного полотна. Во всяком случае, здесь следует ориентироваться на продольную возку земли при средней дальности до 1,2 км. Строительный камень есть на всём протяжении. Песок встречается на первой террасе. Качество – чистый, кварцевый, средне- и крупнозернистый. Строевой лес – лиственница – на всём протяжении».

– Не разбегутся? – спросил вечером Кошурников проводника, когда тот пустил оленей в листяг. – Без привязи-то, Александр Иванович, а?

– Оннахо, никуда не денутся, – ответил старик, не поворачивая от костра своего тёмного и неподвижного лица. Слово «однако» он, как все сибиряки, очень любил, но произносил его по-своему. – Мха тут много, оннахо…

– А спят они когда?

– Оннахо, никогда не спят. Это же не человек, – он кивнул на Костю Стофато, который устал за день и сейчас спал у костра.

Молодому инженеру явно не понравился этот доисторический транспорт. Всю дорогу Костя ёрзал на олене, будто ему больно было сидеть, а один раз даже свалился с него.

На рассвете пошёл густой снег.

– Ладно ли? – сказал проводник, который почти всю ночь бесстрастно курил у костра. – Не поедем, оннахо…

– Поедем. Верно, Костя?

Стофато ничего не ответил, пожал плечами.

Пока кипятили чай и вьючили оленей, выглянуло солнце, жаркое, как всегда в горах, и быстро растопило снег. Приток Гутары – река Иден, стремительно сбегала с хребта. Везде тут был камень. Пенистые струи Идена пришлифовались к своему каменистому ложу и стремительно скользили вниз, к Гутаре.

Олени сейчас ступали осторожно, чтобы не поранить копыта об острые камни. По склонам тоже лежали сыпучие курумники, то и дело караван преодолевал неустойчивые и опасные каменные окаты. Как тут тянуть дорогу? Конечно, если только Иден имеет такую долину, то ничего. А вдруг каменные россыпи и вдоль Малой Кишты и вдоль Казыра?..

– Не шибко идёт олень-то твой, – спокойно сказал проводник, и Кошурников вздрогнул. – Скоро он, оннахо, ляжет.

– Почему? – спросил Кошурников, почуяв неладное.

– Тяжёлый ты, начальник, оннахо, – сказал Холлмоев.

Олень и вправду вскоре лёг. Его подняли, но он снова лёг через сотню метров.

– Не дойдёт, – сказал проводник.

Тропа брала всё круче. Кошурников шёл пешком рядом с оленем и с волнением разглядывал рисунок хребта на горизонте. Вот он, этот Салаир! В Новосибирске начальник экспедиции пытался по тёмно-коричневым разводам десятивёрстки зрительно представить себе контуры хребта. И сейчас он с удивлением и надеждой смотрел на горизонт – ему казалось, что он уже когда-то видел эти горы, и эту низкую падь впереди, и это серое небо, срезанное полукружьем седла.

Где-то за седлом Иден – Кишта караван поджидал Алёша Журавлёв. Там же, в дремучей тайге, работала группа изыскателей, среди которых был друг и ученик начальника экспедиции Володя Козлов. Ребята, наверно, уже выяснили, можно ли пройти перевал тоннелем, – за день до отъезда Кошурникова из Новосибирска Козлов предупредил его по радио, что это окончательно станет ясно через две недели, а прошло уже три. Козлов умеет держать слово.

Только бы не отрицательный результат! А вдруг ребята делают напрасную работу? Мог же он ошибиться, послав их в это седло. И где гарантия, что не соврали старые карты?

Вот и перевал. Здесь особенно чувствовалось приближение зимы. Уже затянуло льдом озеро, из которого вытекала Малая Кишта, а снег плотно прикрыл скудный лишайник.

Этот нехороший признак недолго тревожил Кошурникова. Начальник экспедиции был счастлив сейчас. Десятки раз за свою жизнь он поднимался на перевалы, но никак не мог привыкнуть к этому – его всегда по-новому захватывало необъяснимое чувство торжества, и будто бы прибавлялось сил, и кровь будто бы становилась свежее и чище.

Он услышал, как охнул сзади Костя. Кошурников обернулся. Стофато замер на олене, будто изваяние, и смотрел безотрывно и жадно на панораму, что открылась с хребта. Небо раздвинулось вдруг, открыв необъятные дали. Глаз не задерживался на сизых вершинах у края небосвода, его тянуло вниз. Тайга, казалось, имела бездонную глубину. Тёмно-зелёная бездна притягивала и пугала. По ней бродили чёрные тени.

…Нет, бесспорно, это самое низкое седло Салаира. Неужели тут нельзя будет пробить короткий тоннель? Знать бы сейчас отметку в метрах! Ведь от неё зависит вся дальнейшая работа экспедиции, судьба варианта. Козлов уже, должно быть, определил отметку и теперь сидит в палатке, ждёт меня. Но нет, это не такой парень, чтобы сидел сложа руки. Если слишком высокое седло, он бы уже двинулся навстречу. Но его нет. Где же он? Конечно же! Узнаю Володьку. Он получил положительный результат и не теряет даром времени – врубается в тайгу, тянет теодолитный ход к Казыру. Постой, а может, это только мои мечты? Но если так, то лучше Козлова никто не привяжет трассу к долине Казыра. Не придётся брать его с собой, хотя бой он даст – только держись…

Кошурников тронул своего усталого оленя, обернулся к Косте:

– Первый раз на перевале?

– Первый, Михалыч! – Костя был возбуждён. Он догнал Кошурникова, поехал рядом, не сводя глаз с глубокой долины. – Там Казыр, Михалыч?

– Вот он, – Кошурников показал на чёрную полосу далеко внизу, прикрытую едва заметным серым туманом. – Скоро тайга начнётся. Где-то тут недалеко лагерь наш…

Солнце уже склонялось к закату, когда изыскатели въехали в тайгу. Быстро кончилось мелколесье, и караван обступили толстые стволы, похожие на чугунные колонны, глубоко и прочно вкопанные в землю.

Костя крутил головой по сторонам, то и дело вскрикивая:

– Вот это ёлка! Вот это деревцо! Михалыч, вы только посмотрите, какая ёлка!

– Какая же это тебе ёлка? – усмехнулся Кошурников.

– А что же?

– Лиственница. Это надо знать.

– Зачем?

– Некоторые её свойства нам полезны.

Кошурников мог бы прочитать о каждом таёжном дереве целую лекцию. Взять ту же лиственницу. Кошурников любил это могучее дерево за его удивительную жизнеспособность. Есть вода – растёт, нет воды – растёт. От Монголии до Чукотки растёт. Хвоя нежная, шелковистая. А хитрое дерево до чего! Прёт метров до сорока, хотя держится за поверхность земли. Кажется, что зимой повалит его ветер, но не тут-то было – «листвяг» сбрасывает осенью хвою, и ветер пронизывает его насквозь. Смолы из неё, как из бочки, поэтому причалы строят из лиственницы – не гниют. Кержаки первые накаты изб делают тоже из неё, а самые закоренелые в своей вере старики загодя долбят из лиственницы колоды-домовины – двести лет будет лежать в ней запасливый кержак, не боясь тлена и червя.

Лиственнице цены нет, потому что древесина у неё прочна и упруга, из коры можно делать дубители, а из смолы – «венецианский терпентин», но не даётся она человеку. По рекам плавить нельзя – тонет, а вывозить тяжело: могучие «листвяги» окружают себя настоящим защитным валом из вывороченных ветром деревьев. Иногда такие валы тянутся на десятки километров, и даже сам чёрт там сломал бы ногу, если б вздумал заняться лесозаготовками…

Кошурников улыбнулся и сказал Косте:

– Для костра лиственница хороша. Вот когда оборвёшься в тайге и захочешь одежду починить – пали почём зря лиственницу. Горит ярко и совсем искры не даёт. Смола!

– Понятно, – отозвался Стофато и вскрикнул: – А вот это уже точно ёлка! Теперь-то я вижу разницу.

– Ты считаешь, что это ёлка? – спросил начальник экспедиции.

– Конечно.

– Это пихта.

– А какая разница?

– Огромная. Смотри. Вот тебе ёлка и вот пихта. У пихты хвоя темнее, мягче, а кора глаже и синего цвета, чуешь? К воде тянется она. Древесина мягкая, как репа, и на плот годится. А в ветках хорошо ноги парить от ревматизма…

Кошурников замолчал. Снова им овладели мысли о дороге. «Если перевал не преграда, то долину соседней реки Кизира исследую на будущий год только для того, чтобы подтвердить этот вариант – уж больно он соблазнителен! Придётся, наверно, и в обход Центрального Саяна, по северным хребтам, провести рекогносцировочные изыскания. Но это уже пустяки. Где же лагерь? Уже темнеет. Что это там за дымок? Конечно, это они. Только вот олешек мой совсем выбился из сил. Привязать его тут, что ли? Завтра пошлю кого-нибудь за ним».

– Лагерь! – крикнул он. – Километров пять отсюда.

– Дойдём, оннахо, – сказал подъехавший проводник. И взглянул на головного оленя. – Нет, не дойдём. Запалится оленка…

«6 октября. Вторник

Выехали утром в 10 часов. По дороге случилась одна неприятность: олень, который шёл подо мной, два раза ложился, а на третий раз лёг – и поднять его не могли. Пришлось расседлать и пересесть на резервного, а этого беднягу оставили привязанным к кустику ночевать. Завтра за ним отправятся от Козлова и переведут его на мясо, если за ночь не сдохнет. Хороший был оленка!

Верховья Идена неблагоприятны для проведения железной дороги – всё дно долины и борта заполнены курумником, покрытым мхом. Растительный слой почти совсем отсутствует.

В 3 часа дня перевалили через основной Салаирский хребет в седле Иден – Кишта. Ярко выраженное седло, ниже хребта на 500–600 м. Отметка седла 1557 м, то есть то, что я и ожидал. Оказывается, я угадал, в какое седло идти. Ещё раз в жизни повезло! С этого момента становится вполне реальным нижнеудинское направление. Теперь остальные ходы нужны только для оправдания правильности выбранного направления.

У Козлова работа идёт хорошо. Объявил ему в приказе благодарность. Козлов очень огорчён тем, что не беру его с собой на Казыр. Мне его жалко, но если его взять – провалится так хорошо начатая работа».

Проснулся Кошурников рано, оглядел в полутьме палатку. У изголовья увидел бритву в стареньком футляре и осколок зеркала. «Молодчина Володька! – подумал он. – Спасибо тебе».

Стараясь не шуметь, выполз наружу. Костёр уже погас, но кострище было тёплым, под серой золой тлели угли. Кошурников разгрёб пепел, погрел руки, огляделся. Козлов умел выбирать место для лагеря. Рядом бежал ручей с чистой горной водой, крутой склон защищал лагерь от ветра, две палатки стояли под высокими, сомкнувшими кроны кедрами. Вокруг палаток были выкопаны канавы для стока дождевой воды. Кошурников всё лето не был в тайге и сейчас наслаждался привычной обстановкой.

Он медленно направился к ручью, приспособил на камне зеркальце, не спеша намылился. Вчера некогда было бриться, да и темнело уже. К тому же в лагере они никого не застали, все были «в поле». Не дожидаясь хозяев, Кошурников начал варить суп.

Козлов со своими ребятами пришёл уже в темноте. Студенты устало воткнули топоры в пенёк, присели у костра, во все глаза разглядывая начальника экспедиции, о котором они так много слышали. Алёша Журавлёв радостно отчитался о своей работе и устроился поодаль с Костей, рассказывая ему о здешних местах.

А Кошурников, стараясь не показать радости от встречи с Козловым, хлопотал с ужином.

– Уж я вас угощу, ребята! Вы такого супа даже у мамы не ели. Вот только погодите – заправлю маслом сейчас, и порядок.

Студентам казалось странным, что начальник, можно сказать, важнейшей сейчас в стране изыскательской экспедиции, у которого в подчинении сотни людей, готовит для них суп, хотя и несолидно это, и, должно быть, устал он с дороги. Понимал Кошурникова один Володя Козлов. Сдержанно улыбаясь, он не сводил влюблённых глаз с начальника, приговаривающего у костра:

– Вот сейчас лучку ещё туда покрошить, да лаврового листа сбегаю принесу. А потом телогрейкой котёл обернуть, чтоб упрел суп, – языки проглотите!

Кошурников весь светился радостью. Ведь он по двум-трём словам Володи понял, что перевал можно пробить тоннелем, что партия уже ведёт теодолитный ход к Казыру и вариант, таким образом, начинает жить, а всё остальное трын-трава.

Когда все уснули, от костра долго ещё доносились два приглушённых голоса. Козлов о чём-то просил, умолял, а Кошурников терпеливо и ласково убеждал товарища…

Светало медленно, потому что не так-то просто было солнцу выгнать темноту из всех таёжных закоулков. Кошурников почуял, как потянуло дымом с горы, – туда ушёл ночевать с оленями проводник. Сейчас он, наверно, продрог, проснулся и запалил огонёк. Высоко, должно быть, над вершинами кедров, запела какая-то пичуга, за ней другая. Кошурников умылся, шумно расплёскивая воду, пошёл к палаткам. Здесь он набрал воздуху в могучие лёгкие и запел приятным баритоном:

 
На заре ты её не буди,
На заре она сладко так спит…
 

Вылезли из палатки Алёша, Козлов, Костя. Один за другим выползали студенты. Начался новый день изыскательской партии.

Завтрак готовил Алёша Журавлёв, а все грелись у костра, курили, перекидываясь редкими словами.

– Так как же, Михалыч? – в который уже раз спрашивал Володя Козлов, сидевший у костра, как вросший в землю кряж. – Может, всё же…

Кошурников любил своего воспитанника, трудно было отказать ему, но что поделаешь? А пригодился бы на Казыре Козлов: в работе он бешеный, силёнка есть. Если б он не был так нужен здесь! Партии № 2 надо пройти до зимы теодолитным ходом к Казыру и, сколько успеет, по долине. Нет, нельзя брать Володю…

– Так как же, Михалыч? А?

– Слушай, ты мой спирт пил?

– Ну, пил.

– То-то! Я же всю дорогу мучился, тебе берёг. – Кошурников засмеялся и обнял друга. – Старый крот! Слушай, сделаешь работу здесь, полную флягу зимой получишь. А со мной пойдёшь – ничего не дам!

– Да нет, кроме шуток, Михалыч…

– Всё, Володя! Прекратим этот разговор. Ребят этих сам протащу – я немало таких привечал. А тебе мы поможем привязаться к Казыру. Доволен?

– Нет! – свёл густые брови Козлов.

После завтрака он ушёл с теодолитом и топором в тайгу рубить просеку. Кошурников тоже подхватил топор и побежал догонять товарища.

«9 октября. Пятница

7. Х Журавлёв ходил фотографировать долину Кишты от перевала до лагеря. Снял седло и водопад. Я пошёл на работу вместе с Козловым в качестве рубщика. Стофато с проводником перевозил лагерь. За день работы прошли теодолитным ходом 3,780 км фактически при одном рубщике (рубил я), немного помогал рубить передний реечник. Это при данной ситуации и рельефе очень хорошо. Вчера тоже за день прошли 2,900 – рубил Стофато. 6. Х прошли 3,700, рубил Журавлёв. Сегодня идёт Козлов с тремя студентами. Осталось пройти до Казыра метров 700.

Долина Кишты в противоположность долине Идена гораздо мягче и лучше для трассирования; уже начиная с первого лагеря Козлова, в который мы приехали, по бортам долины имеются рыхлые отложения.

По долине Малой Кишты наблюдал шесть окатов, из которых четыре с левого берега и два с правого. Окаты, очевидно, громадной силы, так как снег, скатываясь, заваливает всю долину и перекидывается на противоположный берег, поднимаясь над рекой на высоту до 20 м».

Надо было ехать. Когда приладили вьюки и попрощались, Кошурников сказал Володе:

– Будешь в Верх-Гутарах – возьми мой спальный мешок. Отцовский подарок. Правда, он старый, но греет хорошо.

– Ладно.

– Ты же знаешь, какой тёплый собачий мех.

– Ладно, спасибо. Может быть, Михалыч, всё же?..

– Нет.

Володя побежал в палатку, притащил какой-то мешочек.

– Тут сухари. Берите.

– Ты же от пайка своего отрывал! Не надо!

– Берите. Ну, я провожу вас, Михалыч.

И он, сумрачно смотря в землю, пошёл рядом с оленем Кошурникова. Больше не сказал ни слова. Вдоль Малой Кишты тянулась заброшенная охотничья тропа, по которой и отправилась экспедиция.

Алёша Журавлёв бодро покрикивал на оленей, будто век ими правил. Подходил иногда к Кошурникову, говорил:

– Сейчас каньон будет. Метров тридцать глубины, а в ширину пять. Речонка, бедная, хрипит там, как в удавке.

– А следы окатов попадаются?

– Нет. Лес густой по склонам. Снег держит.

Через каньон работниками соболиного заповедника был переброшен мостик. Внизу в полусумраке глухо ревела река. Олени не шли на мост, тряслись, мотали рогами.

– Оннахо, глаза им надо закрывать, – сказал проводник, звякая кресалом, – у него всё время гасла трубка.

Набросили телогрейки на головы животным, и они спокойно прошли по жиденькому настилу моста. Отсюда Володя Козлов вернулся. Когда он отошёл, Кошурников поднял кулак над головой и крикнул:

– Европа поднимется и скажет: ты хорошо роешь, старый крот!

Володя слабо улыбнулся. Он стоял на мосту, пока последний олень не исчез в лесной чащобе.

Тропа там пошла плохая. Олени часто спотыкались о корни деревьев, мешки цеплялись за сучья и пни, рвались. Приходилось останавливаться. В мешках была главная ценность – десять буханок хлеба и 30 килограммов сухарей. На четверых едоков, конечно, не густо, да ещё при такой работе – то один, то другой изыскатель брался за топор, чтобы расчистить тропу.

«Дорога тяжёлая; разрублена в 1941 году, но не для транспорта, а для случайных поездок наблюдателей заповедника. Чтобы привести тропу в порядок для вьючного транспорта, необходимо местами изменить её трассу и вообще расчистить шире. Сейчас по ней с трудом проходят олени с минимальным вьюком».

Казыр встретил изыскателей шумом. В узкое горло река врывалась плотной, упругой массой, а потом разбегалась по камням, шипела, рычала, выкидывала на берег клочья пены.

– Бешеная собака, – сказал Алёша.

– Шайтан-река, – поддержал проводник, посасывая трубку, и добавил своё неизменное: – Оннахо…

Дорога вдоль Казыра вскоре кончилась, перед караваном стеной стояла дикая, неприютная тайга.

Иной бывалый сибиряк скажет, что тайга, мол, всегда и приветит, и накормит, и согреет, а дикой и неприютной она кажется городским жителям, да и то лишь тем, кто её сроду не видывал. Эх, землячок! Одно дело, когда идёшь по тайге гуляючи – пострелять рябчиков, глухаришек либо шишковать. Но другую песенку запоёшь, если тебе надо протащить десяток олешек по бурелому и колоднику, если сыплется с каждой ветки холодный душ, и нет на тебе сухой нитки, да если ты ещё спешишь при этом, будто уносишь ноги от верхового пожара…

Тяжелее всех было Стофато. Костя уже не оглядывался по сторонам, шёл, не отрывая глаз от земли. Ступал неуверенно, несмело. Чёрт его знает, какая кочка выдержит, какая сломится! Где гнилое бревно, где здоровое? Как это Кошурников вышагивает – легко и свободно? Костя в первый же день проклял и кочки, и преграждающие дорогу квёлые стволы, и оленей, что цеплялись вьюками за каждую колоду. Когда пошёл дождь, холодный и шумный, Костя проклял дождь. Начали рубить ветки, чтоб расчистить дорогу каравану, – Костя проклял их. Скоро уже не осталось в тайге ничего такого, что можно было бы ещё проклясть. Со злостью оттаскивал сучья, что обрубал Кошурников; сумрачно насупясь, перелезал через колдобины, с тоской думал о том, что впереди на многие километры такие же заросли и колдобины.

Уже два часа подряд они прорубались сквозь сырой, заросший зелёным мхом ельник. Намокшая одежда стала тяжёлой и холодной. Хотелось бросить всё и, вернувшись по следу назад, поискать обходный путь. Но не будет ли там ещё более густого ельника? На проводника положиться было нельзя – Холлмоев совсем не знал дороги, и польза от него была сейчас минимальной.

Оленей приходилось чуть ли не толкать в кусты, потому что вьюки цеплялись за ветки, а животные не умели бороться с их упругой и неверной силой. Больно было видеть, как олень прыгал через колоду, но зацеплялся по пути за какой-нибудь сук и падал, рискуя сломать шею или ноги. Его поднимали, а он смотрел печальными глазами, будто спрашивал: «Зачем же вы мучаете меня, люди?»

Хотя бы не было этого трижды распроклятого дождя, от которого уже начинает ломить кости! Кошурников шёл впереди, работая топором, как машина, за ним медленно тянулся весь караван. Серое небо низко нависло над лесом, дождь приглушал звуки, не было видно ни птиц, ни зверюшек…

– Э-хо-хой! – раздался вдруг в тайге далёкий и слабый голос.

– Кого это тут носит? – сказал Кошурников, опуская топор. Прислушался. – Дайте-ка ружьё, ребята.

Ясно, за ними шёл какой-то человек.

– Без оружия, – прошептал Костя, когда незнакомец мелькнул за деревьями.

Это был пожилой тоф, измождённый и робкий.

– Я проводник, а там начальник, – сказал он, махнув рукой назад. – Мы были далеко, камни искали. По вашему следу меня послали, хлеба нет давно.

– Надо сходить, Михалыч, – сказал Алёша. – Наши люди.

Кошурников кивнул головой, направился к вьюку, окликнул Алёшу. Они двинулись обратно по просеке. Вскоре пришли к небольшому костру, у которого сидел человек. Высокий, сухой и морщинистый, он поднялся с трудом, протянул руку.

– Громов.

– Директор заповедника? – удивился Кошурников.

– Нет, за соболем гляжу по совместительству. Геолог я. Все горы излазил, сейчас с Агульских белков иду. Приходится – война. Как там?

– Туго. В Сталинграде бьются.

– Уже в городе?

– Да.

Они помолчали.

– А у меня к вам письмо есть, – вдруг вспомнил Кошурников и достал помятый конверт. – Вот…

– Комическая ситуация, – мрачно сказал Громов, прочитав рекомендательное письмо управляющего Нижнеудинским банком. – Всё наоборот – пришлось мне к вам за содействием обратиться…

– Бывает.

– Вы, значит, на Казыр? – внимательно, оценивающе глянул Громов на Кошурникова. – По следу видно, с оленями. Где думаете их бросать? Ведь скоро гиблая тайга начнётся. Ни зверя, ни мха. Километров на сто голый лес…

– Да, Колодезников говорил.

– Выцарапался он всё же из тайги? – оживился Громов. – Это мой коллектор. Выбрался, значит?

– Пришёл. Еле живой.

– Образцы принёс?

– Не знаю. Трудно сейчас геологам…

– Всем нелегко. Ружьё есть?

– Взяли.

– Кто разрешил?

– Сами. С боем.

– Доберусь, строгача дам. Ваши далеко работают? Я послал к перевалу человека вчера.

– Козлов у меня здесь. Недалеко. Вы ему помогите в случае чего.

– Ладно. Казыр плохо знаете? Давайте-ка блокнот ваш сюда.

Они проговорили целый час. Вернулся на олене ещё один геолог, побывавший в лагере Козлова. Прощаясь, Кошурников попросил:

– Вы уж не наказывайте начальника охраны за ружьё. Человеку другого выхода не было.

– Посмотрим. А за хлеб спасибо…

Возвращаясь в лагерь, изыскатели выработали окончательный план: идти тайгой вдоль Казыра, пока не начнётся спокойная вода, а там, отправив оленей обратно, сесть на плот.

– Громов говорит: водой не больше двенадцати дней до жилья, – сказал Кошурников. – Это уже хорошо.

– А человек-то какой! – восхитился Алёша. – С Агула идёт, столько времени хлеба не ел, а при нас даже не взглянул на него.

– Да. Сильный мужик.

«Встретился с директором заповедника Громовым. Он едет с Агула и случайно попал в Среднюю Кишту. У него уже 10 дней, как вышел весь хлеб, и едут, питаясь одним оленьим мясом. Спустились в Малую Кишту, увидели наш след и послали проводника к нам за хлебом. Выделил из своего запаса одну булку, и Володя дал ему 6 кг муки. Я к нему ходил с Журавлёвым. Очень симпатичный человек. Дал мне описание основных порогов на Казыре. Сделал на память зарисовки порогов и рассказал, где нужно выходить на берег и где делать плоты. Я ему заказал написать для меня геоморфологический очерк долины Казыра. Очерк написать обещал. Пришлет его в Новосибирск. Дал мне несколько практических советов, как плыть, основываясь на своём опыте. Обещал побывать у нас в Новосибирске и в Минусинске.

Погода стоит хорошая. В ночь с 8-го на 9-е моросил дождик, но утром перестал. Сегодня днём несколько раз начинала идти крупа, но снег не пошёл. Сейчас тепло. К сожалению, нет термометра. Не могу фиксировать температуру воздуха, а главное, температуру воды, что особенно важно для определения начала шуги».

Олени шли плохо – они, видно, чуяли, как туго им скоро придётся. На земле всё реже попадались мшаники. Олени останавливались, тянулись мордами к островкам мха. Костю бесило это, и он выломал добрую палку.

– Брось погоняло! – сказал Кошурников. – Он же сдачи дать не может.

– Оннахо, верно, – поддержал проводник. – Бьёшь его – молчит, кормишь молчит, режешь – опять молчит.

– Давайте ночевать.

«10 октября. Суббота

Выехали в 11 часов. Задержались утром из-за того, что олени всю ночь простояли голодные. Нет мха, а отпустить их нельзя – пойдут шляться, искать мох. Утром немного пощипали листья на пойме и этим ограничились. Без мха олень может работать не более трёх дней, потом худеет и обессиливает.

Плохо, что проводник не знает дорогу. Потеряли из-за этого часа три. Шли с ночёвки горой, в то время как нужно было идти поймой. 6 км шли 5 часов. Километра два рубил тропу.

Брод через Казыр выбрал удачно. Сначала перебрели протоку, а потом основное русло. Дальше тропы нет. Вёл по звериной тропе. Сначала по сухим пойменным протокам, а потом по надпойменной террасе. Дорога тяжёлая. Густая тайга с завалами, часто приходится рубить. Ниже встречалась тропа, которой пользовались охотники лет 15–20 назад. Здесь редкий лес, но тропа за последнее время не расчищалась и сильно завалена – почти непроходима.

Таким образом, прошли за день 13 км и то с большим трудом. На ночлег пришли усталые. Разрешил зарезать оленя. Зарезали комолого. Он жирный, малоезженый и устал, несколько раз в дороге ложился. Получив разрешение на убой, все воспрянули духом в предвкушении шашлыка. Поели, попили чаю, и у всех восстановилось хорошее настроение. Оленя забить было необходимо, так как продуктов у нас мало. Удивительно быстро расходуется крупа, правда, она у нас самая непрактичная. Нужно брать с собой рис и пшено – они гораздо экономнее.

Ночёвка опять без мха. Срубили два дерева и немного подкормили оленей древесным мхом.

На Казыре исключительно много зверя. Сплошь всё исхожено изюбром, сохатым и медведем. Местами тропы так хорошо пробиты, что трудно поверить, что это зверь. Нам ещё зверь не встречался, да и медведь уже не бродит, на днях он ложится в берлогу и сейчас ведёт себя спокойно.

Вечером прошёлся немного по берегу. Заколол хариуса граммов 700 весом, а другого смазал. Рыбы в Казыре очень много.

Река Казыр с того места, как я её знаю, то есть с устья Малой Кишты, сначала представляет собой бурную речку, быстро падающую по камням. Принимая в себя притоки, Казыр становится многоводнее и уже ниже Прямого Казыра течёт довольно мощным потоком по перекатам и порогам. Тихих плёсов почти нет».

Идти было трудно. Напоённая водой тайга пропитывала одежду на первом же километре пути. Ехали молча, слышался только характерный хруст; как сказал Алёша, у оленей над копытами есть какая-то хрустелка. В таёжной тишине этот звук раздавался зловеще, незнакомо. Больше шли пешком, рубили тропу. Только проводник совсем не слезал с оленя, без конца клацал своим кресалом, высекая для трубки огонь. Вечером снова свалили несколько елей, покормили оленей древесным мхом. «Бородач», однако, не пришёлся по вкусу – животные сгрудились и всю ночь робко постукивали рогами.

Радовало лишь то, что долина Казыра годилась пока для прокладки магистрали. Правда, по левому берегу шла более удобная терраса. А в Новосибирске Кошурников условно наметил трассу по правому берегу, разбил её от Абакана на стометровки и сейчас начал отмечать пройденный путь. Ночевали против пикета 2655. До Абакана, стало быть, оставалось двести шестьдесят пять с половиной километров…

«11 октября. Воскресенье

Ночёвка на левом берегу Казыра примерно против пикета 2655. Прошли за день километров 9–10, но со сплошной рубкой. Километров 8 рубил я, пока не устал, потом меня сменил Журавлёв.

На всём протяжении левобережного хода имеется надпойменная терраса, удобная для проведения железнодорожной линии. Встречаются два или три небольших скальных мыска, которые пройти не представляет никакого труда. Терраса сухая, сложена тощими суглинками или суглинками с галечниками. Незаметно перешли в зону изверженных пород. Каледонские интрузии в нескольких местах прорезают кембрийские известняки, основную горную породу Казыра. Где проходит контакт – не проследил.

Завтра отправляемся на плоту, а оленей возвращаю обратно. Сухая пихта для плота есть».

Почти весь следующий день мастерили плот. Молодые инженеры первый раз занимались этим делом. Костя вообще ни разу не сплавлялся, а Журавлёв бывал раньше в партиях, но с рабочими. Правда, Алёшка быстро осваивал плотничную работу, а Костя почему-то был рассеян и молчалив. Иногда тревожно оглядывал лес. Такой же взгляд, такое же напряжённое и чужое лицо бывает у таёжного либо степного паренька, когда он впервые попадает в большой и шумный город.


Тайга не просыхала. Шумела глухо и мощно. Правда, у земли ветер не чувствовался, но вершины огромных елей ходили так сильно, что кружилась голова. Порывы ветра сбрасывали на спины изыскателей холодные крупные капли.


«12 октября. Понедельник

Завтра утром подниму всех пораньше, сплотим плот (всё заготовлено) и, надеюсь, отплывём часов в 10–11 утра. Костя забыл в предыдущем лагере иголки, нитки, дратву, долото и гвозди. Всё это находилось в одном мешочке. Особенно жаль долото и гвозди – нечем долбить проушины в гребях. Приспособился делать это топором. У Кости отстают от сапог подошвы, на что он смотрит с философским спокойствием. Придётся приказать прибить, а то останется босиком…

Проводник с оленями уехал в 12 часов дня. Погода испортилась. Днём был очень сильный ветер, в тайге только треск стоял от падающих деревьев. Днём шёл дождь, а сейчас (10 часов вечера) идёт какая-то изморозь, над костром тает и падает мелкими капельками на тетрадь…»


С проводником изыскатели отправили последние письма. Кошурников писал жене:

«Пользуюсь последним случаем написать тебе пару слов. Нахожусь в 15 км ниже слияния Правого и Левого Казыра. Отправляю письмо с проводником, хотя уверен, что придёт оно после моего приезда. Хотел проехать насквозь на оленях, но отказался от этой мысли, так как нет корма и дороги. 25 октября рассчитываю быть дома. Едем втроём – Журавлёв, Стофато и я. Плохо, что нет геолога. С производственной точки зрения он был бы полезнее, чем сметчик Стофато.

На изысканиях перевала получил положительный результат. Очень был бы доволен, если бы на будущий год мне дали эти изыскания как предварительные. Очень тут интересные места, есть над чем поработать. Не скучай, скоро увидимся. Если меня долго не будет, то жди спокойно – не раз я выходил из тайги даже среди зимы. Не могу я погибнуть, у меня слишком большая жажда жизни…»


Впереди лежал трудный путь по стынущей горно-таёжной реке. И на сотни вёрст – ни одного приветного огонька.

Что же будет?

Что будет, то будет, а мы пойдём далее…

Н. Пржевальский

Костя Стофато обрадовался больше всех, что ушли олени.

Засыпая ночью у костра, он пробормотал:

– Все руки отмотали с этой рогатой тварью. На плоту-то сиди да поплёвывай. Верно, Михалыч? Только как поплывём? Туман-то – кошмар…

Густой туман, что заполнил с вечера долину Казыра, не тревожил Кошурникова – утром ветер разгонит его. Лишь бы тепло продержалось ещё недельку-другую! Изыскатели, изучая долину реки, быстро добрались бы до пограничников. А пока было пройдено по основному маршруту около сорока километров. Как же всё-таки ляжет дорога? В Новосибирске Кошурников ориентировочно наметил трассу по правому берегу, потому что левобережный хребет Ергак – Таргак – Тайга отпугивал своей крутизной и многочисленными стоками. И было большой неожиданностью, что в верховьях реки левый берег оказался более удобным для прокладки железной дороги. Что будет дальше? Какие сюрпризы ещё приготовил Казыр? Интересно, как выпутаться из гордого сплетения в районе Щёк? Посмотрим…

Кошурников спрятал карту, подложил в костёр дров и, натянув на голову брезентовый капюшон плаща, забылся в полудрёме.

Среди ночи проснулся. В воздухе уже не было мятущейся водяной пыли, на догорающий костёр медленно опускались едва заметные снежинки. Кошурников взглянул на ребят. Они подрагивали от холода, подвигались к костру, который уже подёрнулся сизым пеплом. Их телогрейки намокли от тающего снега, потемнели.

Какие всё-таки разные подобрались у него спутники! Алёша всё делал сам, молча и споро, а Костя советовался по мелочам, без конца просил подсобить. Всё бы ничего, но тайгу он плохо знал. Несмотря на предупреждение, этот красивый городской парень скинул вчера при рубке рукавицы и мокрым топорищем натёр на ладонях кровавые мозоли. А когда Кошурников стал заливать ему руки спиртом – единственным лекарством изыскателей, Костя мучительно сморщился и закряхтел.

– Будто медведь сжевал, – неодобрительно буркнул Алёша, но Костя его не понял.

– Какой медведь?

– Скулишь ты так, будто медведь тебе руку испортил.

Костя промолчал. Что он мог сказать?

…Светает. Надо скорей просушиться и доделывать плот.

– Ты когда-нибудь сплавлялся? – спросил вчера Кошурников Костю. – Нет? И не знаешь, как вяжется плот? Ну, ничего, враз научишься. Изыскатель должен владеть этим древним ремеслом.

Ещё вечером они свалили несколько сухостойных пихт. Ни крепкая берёза, ни тяжёлая лиственница не годились для става, только пихта. Брёвна они уже подтащили к воде, засветло успели вырубить берёзовые поперечины – ронжины, которые войдут в клиновые пазы и намертво свяжут став. Потом надо было на подгрёбках укрепить длинные греби, взять на борт крепкие колья – стяжки.

Вчера, когда дошла очередь до гребей, Кошурников сказал Алёше:

– Принеси-ка долото!

Алёша долго и безрезультатно рылся в мешках. Он точно помнил, что долото лежало в подшефном мешке Стофато. Но там ничего не было.

– Костя! Ты не видел наше долото?

– Нет, – неуверенно ответил тот, и вдруг у него ёкнуло сердце: он достал мешочек с долотом на вчерашней ночёвке и во время сборов забыл его положить в большой мешок! Так он и лежит сейчас там на пенёчке. Что ему будет за это? Сказал: – Нет, не видел…

– Ладно, потом найдём, – остановил их поиски Кошурников. – Некогда. Топором приспособился. Костя, подержи гребь.

Придерживая гребь, которая крутилась и подрагивала под топором, Костя несколько раз порывался сказать Кошурникову, что это он, Костя, забыл долото на привале.

– Что это ты не в себе? – понимающе спросил один раз Кошурников. Будто потерял что-то.

– Да вот, – начал Костя, насупившись. – Понимаете…

– Ну?

– Ничего. Это я так…

Костя лежал сейчас у костра, едва слышно посапывал, ёжился во сне от сырости, но не просыпался. В изыскательской жизни Кости это был первый плот, и Кошурников понимал уставшего парня: нелегко таскать с непривычки тяжёлые брёвна. Начальник экспедиции вспомнил свой первый плот. Это было на Алтае. Отец дал топор, сел у костра и приказал делать такой плот, чтоб нёс двоих. Отец только советовал, а сам пальцем не шевельнул. Ну, правда, он тогда связал небольшой салик на вицах, но тоже досталось. Кошурников помнил всё до мельчайших подробностей: как парил над костром толстые черёмуховые прутья, как гнул из них кольца – вицы, как с помощью этих виц и клиньев – нагелей – скреплял став…

Как всегда по утрам, Кошурников завёл свою луковицу. Проснулся Костя. Он с усилием выгнул спину и стал внимательно рассматривать ладони.

– Болит? – спросил Кошурников.

– Болит.

– Привыкай! – подал голос Алёша. – Сгодится в тайге.

– Да, в городе спокойнее, – сказал Костя.

– Это кому как! – возразил Кошурников. – Тоже мне спокойствие – воздух с грязью, милиционеры свистят, балконы падают. Ну, правда, зато есть сапожные мастерские…

Костя глянул на свои сапоги, которые «просили каши».

– Сейчас прибью.

Он пошёл к мешкам, но вдруг вспомнил, что гвоздики-то лежали вместе с долотом! Начал рыться в мешке, зная, что ничего не найдёт. Оглянулся. Товарищи сидели к нему спиной, не замечая, как ему трудно. Он вернулся к костру.

– Бери ложку, – сказал Кошурников. – И снимай свои бахилы.

Пока ребята завтракали, Кошурников наковырял ножом гвоздиков из Костиных сапог, прибил кое-как подмётки. Потом взял у Алёши ложку – у них было две ложки на троих, – доел суп.

Отчалили уже днём. На переднюю гребь встал Кошурников, а на задней ребята менялись. И лишь тут Костя понял, какая это морока – вести по горной реке плот. Чуть зазевался – прижмёт тебя к берегу «дёром». Посушил несколько секунд гребь – и плот воткнётся в берег торцом. А пока он разворачивается и «оттуривается», вода бежит мимо, время идёт…

Время сейчас было дороже всего. В долину Казыра уже спустилась с гольцов поздняя осень. Кошурников знал, что такие узкие долины южно-сибирских рек имеют свой микроклимат. Обычно тут много осадков, больше, чем где бы то ни было в Сибири. Зима наступает вдруг, катастрофически. Плотное высокотравье жухнет. Медвежья дудка и пучки, которые совсем недавно покровительственно раскидывали над разнотравьем свои зонты, усыхают, становятся ломкими. Налитые сладким соком ягоды малины чернеют, будто поражённые гангреной. Под снег уходят живые цветы. Исчезают все запахи – и дурманящий, тяжёлый дух в травостоях и медвяный цветочный аромат на лесных еланях. Зверьё спешит подкормиться, нагулять жиру, заготовить харчей на долгую зиму. А голосистые гуси, пролетая на недосягаемой высоте южным курсом, будто кричат: «Быстрей, быстрей! Зима!»

Надо было спешить и изыскателям. Но что поделаешь? В этом месте Казыр причудливо извивался, вплетаясь голубой лентой в тёмную тайгу. Лоцманить на плоту было трудно. То и дело над водой слышались протяжные крики Кошурникова: «Крепше!», «Лёгше!», «Шабаш!» До ночёвки прошли рекой с десяток километров, продвинувшись по трассе лишь на четыре, – так сильно петлял тут Казыр. И уже начало темнеть, когда чуть не случилась беда.

Плот подошёл к руслу реки Запевалихи. Быстрая поперечная струя швырнула его к правому берегу, а через десяток метров Казыр начинал крутой поворот. Выскочив из-за каменного мыска, изыскатели оцепенели – плот стремительно мчался на залом. Поваленные ураганом кедры и пихты перегородили всю реку, покорёжили друг друга. Бивнями торчали высохшие белые сучья, а под ними бешено бурлила вода, будто хрипело и захлёбывалось какое-то свирепое чудовище.

– Бей лево! – в ярости закричал Кошурников. – Оба на гребь! Ещё лево! Крепше!!!

Ребята даже не успели заметить, что слева есть небольшая протока, просто изо всех сил били задней гребью. Только слышали, как, налегая на гребь, скрипит зубами Кошурников, да видели несущуюся на них смерть…

В дневнике это было описано предельно коротко и просто.


«13 октября. Вторник

Ночёвка на пикете 2640. Не обошлось без приключения на первый день поездки. Ниже Запевалихи через всю реку заломы и лишь с левого берега мелкий косой перекат. Так вот, пришлось через этот перекат стяжками, по колено в воде, перегонять плот. Конечно, вымокли, но зато прошли без аварии, которая была бы неизбежной, если бы прозевал. Вся река с шумом на повороте идёт под залом, и вряд ли кому удалось бы выцарапаться из него благополучно.

Плот получился хороший, хотя и много мы положили сил на его постройку: в общей сложности затратили 36 человеко-часов. На этом участке Казыр сильно петляет, что отнимает много времени при поездке по нему. Продвинулись на 4 км, а исколесили километров 10. Жалею, что не захватил пару пикетажных книжек. У нас на плоту один человек свободный и мог бы составить прекрасную глазомерную лоцманскую карту.

Сегодня 13. Х, по существу уже 14. Х, так как три часа ночи. Покров, и, как полагается в Сибири, в этот день всегда снег. Вчера провели плохую ночь. Всю ночь шёл снег, и нас изрядно вымочило. Виноват, конечно, я. Нужно было сделать балаган, а не полагаться на милость божию. При всём моём опыте просто поленился – в результате вымокли. Поделом вору мука.

Нужно поторапливаться, а то остались считанные дни до шуги, а тогда с плотом амба, придётся идти пешком. Сегодня ночуем очень хорошо. Сделали балаган, заготовили много дров, пополам лиственница и пихта. Сухо, тепло. Завтра подниму всех в 6 часов, чтобы не позднее 7:30 или 8 отплыть. Нужно во что бы то ни стало добраться до Саянского порога – это по трассе 32 км. Боюсь, что за день не доедем.

Пока едем, на всём протяжении левый берег более удобен для железнодорожной трассы, так что линия, камерально трассированная по правому берегу, намечена неверно. Как и прежде, по обоим берегам тайга. Преимущественно ель, кедр, пихта, лиственница. Сейчас стало больше попадаться берёзы. По склонам – кедр, ель, пихта. На левом берегу, не доезжая ночёвки полкилометра, на мысу, – гарь. На правом, ниже ночёвки, тоже начинается гарь.

Грунты – лёгкие суглинки. В реке мощные отложения песчано-галечника, вполне пригодного для балласта».


Вечером Кошурников собрался поучить ребят заготавливать дрова для костра.

– Подумаешь, премудрость! – сказал Костя. – Сами нарубим, Михалыч.

– Нарубите, да не того. Вот гляди – у тебя уже дыра на телогрейке. А отчего? Еловые сучья горели, они отскакивают. Или вот две сухостойные лесинки, видишь? Одна прямая, другая наклонилась. Какую срубишь?

– Это я уже по опыту знаю! – обрадовался Костя. – Конечно, наклонную: она в корне подгнила, и взять её легче. Это я уже по опыту…

– По опыту! – Кошурников вывернул из земли деревце и швырнул в кусты. – Она же сырая, волглая. А ты бери, которая свечкой стоит. Гореть будет – ай да ну!

Для Кости раскрывался новый мир. Оказывается, и балаган надо делать умеючи. Основные колья лучше всего делать из берёзы – они долго не гниют.

– А пойдёт по твоему следу человек, – говорил Кошурников, – застанет его тут ночь – спасибо скажет. Закон тайги. Только бересту надо обязательно снять топором, а то кол моментально сгниёт, превратится внутри коры в труху.

А один раз Кошурников показал ребятам старое кострище соболятников. Оно давно обросло травой, на плотной, слежавшейся золе лежала полуистлевшая палочка с зарубками.

– Вчетвером шли, – заметил начальник экспедиции. – Русские – не тувинцы и не тофы. Лет двадцать назад. Ещё живая тайга на Казыре сплошь стояла…

И он рассказал, как прочёл эту старую страничку лесной книги. Ребята уже беспрекословно слушались Кошурникова – в тайге он был хозяин. Сегодня дрова заготовили – лучше не надо, да и работой Кошурникова они остались довольны: шалаш получился на славу, непродуваемый, уютный. Все спали эту ночь без просыпу и, хорошо отдохнув, встали пораньше.

Ещё в полутьме вышли на берег, к плоту. От реки тянуло холодом, наискось бил снег – мелкий, сухой и колючий. Алёша зябко поёжился:

– Форменная скотина.

– Кто?

– Саянский бог.

– Ничего, на гребях согреемся, – сказал Кошурников, спрыгнув на плот.

– Лишь бы в залом не врезаться. – Костя ещё не опомнился от вчерашнего испуга.

Но сегодня плот не мог разогнаться – мешал ветер. На тихих плёсах он останавливался совсем, и приходилось толкаться шестами. А у русла Катуна, где стремительная речушка образовала шиверу, плот ударился о камни, накренился и застрял. Вода залила сапоги, мешки с продуктами. Кошурников первым спрыгнул в ледяную воду. Скользя на камнях, нажали плечами стяжки. Столкнули быстро, но Костя никак не мог унять дрожь, которая сотрясала всё тело. Руки не держали гребь.

– А что скажет Европа? – спросил Кошурников, улыбаясь. У него тоже зуб на зуб не попадал, но передняя гребь ходила широким полукругом – начальник грелся. – Европа-то что скажет?

Костя не ответил. Он сел на мешки, втянул голову в плечи и стал похож на воробья зимой. Пришлось приставать к берегу, кипятить чай и сушиться. Пропало два часа драгоценного дневного времени.

К вечеру ветер стих, плот пошёл лучше. Изыскатели повеселели, хотя берега Казыра в этих местах представляли собой безотрадную, жуткую картину – начался гибник, о котором говорил Громов. Лесные вредители когда-то сожрали всю зелень, и сейчас тайга погибала: тёмные голые стволы подтачивались червями и падали наземь. Неприятно было смотреть на костлявые деревья: обречённостью, смертью веяло от них. Среди этих лесных скелетов пришлось и ночевать. Когда ребята отошли от костра за дровами. Костя шепнул:

– Ты знаешь, Алёша, бок у меня что-то болит…

Журавлёв расширенными глазами глянул на товарища. Вверху зловеще поскрипывали мёртвые сучья.

– Дышать тяжело…

– Ты не руби, Костя, я сам. Дуй к костру. Михалычу надо сказать.

– Если не пройдёт, завтра скажу.

Кошурников хлопотал с ужином.

– Сколько нам ещё плыть, Михалыч?

– Да половины ещё нет. Ты понимаешь, Костя, коренной водой тут за недельку проскочить можно – день подлиннее, да и река опупком, как говорят сибирские плотогоны. А сейчас воды мало, река корытом идёт. Но ничего, проскочим! Давай-ка за супец…

Кошурников снял с костра ведро, из которого дразняще пахло оленьим мясом. За ужином Костя был необычно молчаливым, ел неохотно и мало. Кошурников внимательно взглянул на него раза два, но ничего не сказал. Скрутили козьи ножки, задымили. Вскоре Костя закашлялся, сплюнул на вишнёвые угли, полез в полушубок. Кошурников хотел было сказать ему, что в костёр плевать нельзя – есть такие добрые законы тайги: в костёр не плюй, ручей не погань, хлеб не кидай, зря не убивай, в зимовье не свисти. Но с Костей творилось что-то неладное, и Кошурников промолчал. Подхватил ведро и спустился к реке потереть его песочком. Когда вернулся, ребята уже дремали, и ему не хотелось тревожить их. Но сам он был неспокоен. Снова пошёл снег, а главное, вода у берега покрылась тонкой ледяной корочкой. Оттают или нет эти забережки завтра?


«14 октября. Среда

Ночёвка на правом берегу реки Казыр на пикете 2480. Весь день была отвратительная погода, шёл снег, и дул сильный встречный ветер, который очень задерживает плот…

К вечеру ветер стих, плот пошёл лучше. В четырёх километрах ниже Катуна долина Казыра сжимается. Начинают показываться скалы, непосредственно падающие в реку то с правого, то с левого берега. Скалы невысокие, метров 10–12, а выше идёт спокойный косогор градусов 8–12. Склоны гор покрыты погибшим лесом, начиная чуть не с самой Запевалихи…»

Забереги не оттаяли к утру, плот обтянуло тонким льдом, будто стеклом, и Алёша долго скалывал его с брёвен, чтобы не было скользко стоять у греби. Только отплыли – пошёл снег, редкий и неприятный. Пахнуло зимой. Чёрные берега на глазах становились пёстрыми, а под берегом уже тянулась сплошная белая полоска снега.

«Неужели зима? – тревожно думал Кошурников. – Ещё бы дней десяток погожих, и проскочили бы». Но непредвиденные задержки подстерегали на каждом шагу. Кто мог знать, что в начале их пути Казыр будет так петлять? Изыскатели ведь плыли целый день, а на самом деле крутились почти на одном месте. Потом встречный ветер. Сколько километров потеряли они, толкаясь шестами? Плот еле двигался вперёд, и, чтобы сэкономить силы и обсушить захандрившего Костю, они вынуждены были пристать к берегу. Что же ждёт их сегодня? Какой подвох подготовил Казыр?

Плот стремительно нёсся вперёд. Сквозь снегопад стали видны впереди белые барашки.

«Шивера! – мелькнуло у Кошурникова. – Только бы не сесть!» Удар! Брёвна зацепились за камни, вода плеснула поверх, но вот плот развернуло, столкнуло с переката.

А день только начался. Вскоре изыскателей подстерегла коварная шивера – плот намертво заклинило посреди реки в камнях.

1.Сибирский государственный университет путей сообщения (СГУПС) – высшее учебное заведение в Новосибирске. Ранее называлось – Сибирская государственная академия путей сообщения, Новосибирский институт инженеров железнодорожного транспорта (НИИЖТ), Новосибирский институт военных инженеров транспорта (НИВИТ), Новосибирский путейско-строительный институт инженеров железнодорожного транспорта.

Bepul matn qismi tugad.