Kitobni o'qish: «Год 1943 – «переломный»»

Тысячи солдат шли на запад в эту холодную, страшную ночь. Но они были веселы, удивительно веселы и счастливы и громко говорили про Сталинград и про то, что они совершили там. На запад, на запад! Многим ли – невольно спрашивал я себя – суждено увидеть конец пути? Но они знали, что направление это верное. Быть может, еще мало кто думал о Берлине, но многие, должно быть, о своем родном доме на Украине. В валенках и ватниках, в меховых шапках-ушанках, с автоматами в руках, со слезящимися глазами и инеем на губах они шли на запад. Насколько это было приятнее, чем идти на восток!

Александр Верт. Россия в войне

ПРЕДИСЛОВИЕ

На советской улице стоял январь и обещанный Вождем праздник. Под Сталинградом на глазах изумленного мира агонизировала сильнейшая из армий Вермахта; в заснеженных приволжских степях замерзало, доедая лошадиные мослы, отборное немецкое воинство.

Войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов, осуществив классическую операцию на окружение, отбросили врага на 150 – 250 километров и вышли на линию Новая Калитва – Миллерово – Морозовск – Тормосин – Котельниковский. В обороне противника зияли бреши протяженностью в десятки километров. Германское командование напрягало силы, чтобы остановить продвижение русских и стабилизировать положение, но поздно, поздно: резервов под рукой не было, для замены «сгоревших» на Востоке немецких, румынских, итальянских дивизий требовалось время.

Стратегическая обстановка резко изменилась в пользу Красной Армии.

Эта армия во многом отличалась от РККА образца 1941 года. Она изменилась качественно и преобразилась внешне. Она обретала веру в победу и в свое командование. Она училась войне на войне, ценой невиданных потерь усваивая навыки ратной работы.

«Война, однако, учила, – писал Василь Быков, – не прежняя, довоенная наука, не военные академии, тем более краткосрочные и ускоренные курсы военных училищ, но единственно личный боевой опыт, который клался в основу боевого мастерства командиров. Постепенно военные действия, особенно на низшем звене, стали обретать элемент разумности… В то время как в войсках жестоко пресекался всякий намек на какое-нибудь превосходство немецкой тактики или немецкого оружия, где-то в верхах, в Генштабе, это превосходство втихомолочку учитывалось и из него делались определенные негласные выводы».

Советские войска получили новый Боевой устав пехоты, соответствующий современным методам ведения войны. В практику внедрялись новые принципы организации и тактического применения артиллерии, бронетанковых сил и авиации.

С упразднением института военных комиссаров в Красной Армии установилось полное единоначалие, и, судя по дальнейшему ходу событий, ей это пошло на пользу.

Армия, в которой до войны культивировалась ненависть к «золотопогонникам», готовилась примерить погоны.

Бесперебойно и во все более возрастающем количестве фронт получал вооружение, боеприпасы, продовольствие, снаряжение. Вступили в строй и начали давать продукцию крупные предприятия, построенные на востоке страны. Советская система продемонстрировала высокую эффективность организации военного производства.

На торжественном заседании Московского совета И.В. Сталин отмечал: «Перед нами не стояли уже такие задачи, как эвакуация предприятий на восток и перевод промышленности на производство вооружения. Советское государство имеет теперь слаженное и быстро растущее военное хозяйство. Стало быть, все усилия народа могли быть сосредоточены на увеличении производства и дальнейшем совершенствовании вооружения, особенно танков, самолетов, орудий, самоходной артиллерии. В этом мы достигли крупных успехов».

Началась, по выражению И. Эренбурга, «глубокая война», война на измор, заведомо проигрышная для Третьего рейха. Во втором полугодии 1942 года промышленность Германии произвела 4,8 тысячи минометов и 20 тысяч орудий. СССР соответственно 107,1 и 73 тысячи. За этот же период Германия выпустила 3 тысячи танков и самоходных установок, 5,7 тысячи самолетов – свыше 8 тысяч и того и другого. Советский Союз обладал куда большими людскими резервами, которые расходовал с фантастической, поражавшей противника щедростью. Учитывая возрастающий вклад в общее дело англо-американских союзников, в конечном разгроме немцев уже не могло быть сомнений.

Маршал А.М. Василевский вспоминает: «В те дни, оглядываясь на пройденные страной полтора военных года и ведя бои глубоко в пределах родной земли, мы твердо верили, что главные трудности позади. Победа в Сталинграде, ясная цель, все возрастающая мощь тыла – все это вдохновляло и звало вперед, к окончательной победе».

Пока войска Донского фронта ликвидировали окруженную группировку Паулюса, Красная Армия, перехватив инициативу, перешла в общее зимнее наступление по всей протяженности советско-германского фронта. Но основные события должны были развернуться на южном крыле.

Главное внимание Ставка Верховного Главнокомандования уделяла развитию успеха на донбасском и ростовском направлениях. Для чего:

Юго-Западному фронту предстояло выдвинуться к Северскому Донцу и нанести глубокий удар через Горловку на Мариуполь, с выходом к Азовскому морю;

Воронежскому фронту при содействии Брянского и Юго-Западного фронтов предстояло нанести поражение главным силам группы армий «Б» и освободить Харьков;

Южному фронту ставилась задача ударами на Ростов и Тихорецкую выйти в тыл окопавшейся на Кавказе немецкой группе армий «А» и перехватить наиболее вероятные пути ее отступления через Дон в Донбасс.

Одновременно предусматривались меры, чтобы не допустить отхода противника с Северного Кавказа на Таманский полуостров с последующей переправой в Крым. Этому должна была воспрепятствовать Черноморская группа войск Закавказского фронта ударом на Краснодар, Тихорецкую, на соединение с войсками Сталинградского фронта. Северная группа войск должна была связать немцев боями, не позволяя им уйти из задуманного котла. Таким образом, в Москве готовили сразу два новых Сталинграда – окружение не менее 60 дивизий противника.

Германское командование, в свою очередь, стремилось решительным образом улучшить оперативно-стратегическое положение на южном крыле Восточного фронта. Решение по этому вопросу было изложено в оперативном приказе № 2 от 28 декабря 1942 года. В нем указывалось, что следует создать условия для освобождения 6-й армии и избегать «новых котлов, которые могут возникнуть вследствие отхода союзных войск, образования выступов фронта, обороняемых собственными слабыми частями, или создания противником на отдельных участках большого превосходства». Планировалось также нанести ряд ударов, чтобы «вырвать инициативу у русских на некоторых участках маневренными действиями».

Учитывая угрозу выхода советских войск в тыл группе армий «А», было принято решение последовательно отвести свои войска из юго-восточной части Северного Кавказа. Группе армий «Дон» предписывалось сдерживать наступление Красной Армии восточнее Ростова.

В том же приказе войска получили указание немедленно «подготовить крупный плацдарм у Ростова», создать новый сплошной фронт обороны по линии Новая Калитва – Армавир – Майкоп – Новороссийск с расчетом удержать Донбасс и значительную часть Северного Кавказа. После этого предполагалось объединить силы групп армий «Дон» и «А» под общим командованием фельдмаршала Манштейна.

Начинался 1943 год.

Год, который назовут переломным.

Год, открывший «эру победных салютов».

Самый кровавый год Великой Отечественной войны.

Часть 1
НАИБОЛЕЕ ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ ЭТАП

На южном крыле советско-германского фронта разворачивалось грандиозное сражение, ставшее, по определению Манштейна, «наиболее захватывающим этапом» Второй мировой войны: «Германская армия в этой кампании не могла уже больше рассчитывать на завоевание победы. Ввиду ошибок, допущенных в проведении летне-осенней кампании 1942 года, в ней речь могла идти только о том, чтобы «справиться с поражением», как выразился однажды Шлиффен».

Как уже говорилось, общий замысел задуманной советской Ставкой операции состоял в том, чтобы согласованными ударами войск Сталинградского и Закавказского фронтов с северо-востока, юга и юго-запада окружить, расчленить и разгромить главные силы группы армий «А» генерала Эвальда фон Клейста, не допустить ее отхода с Северного Кавказа.

Сталинградский фронт под командованием генерал-полковника А.И. Еременко получил задачу нанести главный удар армиями правого крыла – 5-й ударной и 2-й гвардейской – вдоль нижнего течения Дона в общем направлении на Ростов и отрезать соединениям группы армий «А» пути отхода на север. Войскам левого крыла – 51-я и 28-я армии – предстояло наступать через Сальск на Тихорецкую, навстречу войскам Закавказского фронта, чтобы совместно с ними окружить и уничтожить вражескую группировку в междуречье Кубани и Маныча. Наступление поддерживала 8-я воздушная армия генерал-майора Т.Т. Хрюкина.

Закавказский фронт под командованием генерала армии И.В. Тюленева, развернутый в 1000-километровой полосе от Ачикулака до Новороссийска, должен был сосредоточить усилия на своем левом крыле. Ему предстояло основными силами Черноморской группы, которой командовал генерал-лейтенант И.Е. Петров, прорвать оборону противника и развивать наступление на Краснодар, Тихорецкую. Трем советским армиям (47, 56, 18-й) на этом направлении противостояли 12 дивизий, входивших в состав 17-й армии генерала Рихарда фон Руоффа, в том числе 5 румынских и одна дивизия словаков. На правом крыле фронта, в районах Моздока и Нальчика, находилась Северная группа войск под командованием генерал-полковника И.И. Масленникова (44, 58, 9, 37-я армии, 4-й, 5-й гвардейские кавалерийские корпуса). Войска этой группы получили задачу не допустить отхода противника, прижать его основные силы к Главному Кавказскому хребту и ликвидировать их. Против Северной группы действовала 1-я танковая армия генерала кавалерии фон Макензена в составе шести дивизий (3-я и 13-я танковые, 50, 111, 370-я пехотные, 2-я румынская горнострелковая) и боевой группы полковника Иоахима фон Юнгшульца. Последняя представляла собой кавалерийский полк численностью полторы тысячи человек, сформированный из немцев и кубанских казаков и обеспечивавший боевое охранение в калмыцких степях.

На перевалах в полосе более чем 400 километров 46-я армия генерал-лейтенанта К.Н. Леселидзе вела бои местного значения с тремя дивизиями 49-го горнострелкового корпуса генерала Рудольфа Конрада.

Черноморский флот, оказывая содействие группе войск Петрова, должен был частью сил развернуть активные действия на вражеских коммуникациях, а также подготовить высадку десанта в тыл противника.

Действия наземных войск Закавказского фронта обеспечивали 4-я и 5-я воздушные армии, которыми командовали генералы Н.Ф. Науменко и С.К. Горюнов. К началу наступления армии были усилены девятью авиаполками, имевшими на вооружении около 200 самолетов. Общее руководство ВВС фронта осуществлял генерал-майор К.А. Вершинин.

Таким образом, окружать, «прижимать» и ликвидировать 22 дивизии группы фон Клейста на Северном Кавказе готовились 37 стрелковых и 7 кавалерийских дивизий, 35 стрелковых и 8 танковых бригад, насчитывавших в своих рядах почти 686 тысяч бойцов и командиров, поддерживаемых 6000 орудиями и минометами, 545 танками и 600 боевыми самолетами. К последним надо добавить 289 самолетов Черноморского флота и бомбардировщики 50-й авиадивизии дальнего действия. Что касается немецкой авиации, то очерк боевого пути 5-й воздушной армии сообщает: «В середине декабря авиация противника насчитывала уже 170 самолетов, а к концу месяца – 130. Еще 100 экипажей было переброшено на Сталинградский и Донской фронты. По сравнению с ноябрем количество самолето-вылетов уменьшилось в 5 раз, а групповых бомбардировочных налетов вообще не было».

При подготовке операции большие трудности встретились в материально-техническом обеспечении войск. Базы снабжения Сталинградского фронта находились в 300 – 350 километрах от войск, а приблизить их было невозможно до ликвидации окруженной группировки противника под Сталинградом, являвшимся крупным узлом коммуникаций. Соединения и части испытывали острую нужду в боеприпасах и горючем.

Еще труднее приходилось Закавказскому фронту, которому предстояло произвести сложную перегруппировку войск в короткие сроки, снабдить их всем необходимым, значительно усилить Черноморскую группу танками и артиллерией. Каспийские коммуникации длительное время оставались почти единственными путями подвоза личного состава и материальных средств из восточных и центральных районов страны в Закавказье. Удлинение маршрутов и необходимость перевалки грузов с железнодорожного транспорта на водный и обратно намного увеличили время поставок. К примеру, транспорт №-83/0418 – 110 тысяч 82-мм и 120-мм мин, отправленный с Урала 1 сентября 1942 года, к месту назначения прибыл ровно через три месяца. Горная местность и слаборазвитая дорожная сеть затрудняли переброску личного состава, техники, имущества непосредственно на передовую. На некоторых участках основным средством подвоза являлись вьючные роты со штатом в 100 ишаков и общей грузоподъемностью 4 тонны. Для обеспечения войск, действовавших на новороссийском и туапсинском направлениях, использовались суда Черноморского флота.

ДАЕШЬ РОСТОВ!

1 января 1943 года, сразу по завершении Котельниковского сражения, похоронившего надежды германского командования на деблокирование армии Паулюса, войска Сталинградского фронта, переименованного в Южный (20 дивизий, 4 механизированных, 1 танковый корпус, 16 отдельных стрелковых и танковых бригад), без паузы повели наступление на Ростов и Тихорецкую. А перед фельдмаршалом Эрихом фон Манштейном встала задача невероятной сложности: предотвратить полный разгром всего южного крыла Восточного фронта.

При этом командующий группой армий «Дон» на 500 километров фронта на «линии огня» имел лишь 15 немецких дивизий. Состояние и качество этих соединений различались весьма. Если 6-ю дивизию генерала Рауса и 11-ю генерала Балка можно было с полным основанием считать танковыми, то 22-я дивизия «представляла собой груду развалин», и ее вскоре пришлось расформировать. От 57-го танкового корпуса генерала Кирхнера, пытавшегося в декабре прорваться к Сталинграду, почти ничего не осталось, «он буквально скоропостижно скончался». Три авиаполевые дивизии Люфтваффе были еще вполне свежи и укомплектованы, но оценивались специалистами как «относительно боеспособные», что подтвердили первые же бои.

Союзные румыны буквально испарились с поля битвы: «7-я румынская пехотная дивизия самовольно отступила. Штаб 1-го румынского корпуса, которому был подчинен этот участок, в панике бежал со своего КП…

Как войска 7-го румынского корпуса, прикрывавшего восточный фланг армии со стороны Волги, так и войска 6-го румынского корпуса, задача которого состояла в прикрытии участка между 57-м танковым корпусом и Доном, утратили всякое стремление к дальнейшему проведению боевых действий. Отнюдь не последней причиной такой инертности было то, что командование этих корпусов не предпринимало должных мер к продолжению боя. Командующий 4-й румынской армией генерал-полковник Думитреску, на которого по-прежнему можно было положиться, был бессилен один бороться с деморализацией своих войск. Не оставалось ничего другого, как снять их с фронта и отправить в тыл, на родину».

По заснеженной степи бродили тысячи потерявшихся румын, «отчаянно разыскивавших русские питательные пункты и горевших желанием, чтобы их официально причислили к военнопленным». Генерал И.М. Чистяков приводит случай, когда к командному пункту Юго-Западного фронта приблудилась рота румынских солдат, живо интересовавшихся вопросом «куда идти в плен?».

Севернее Миллерово, на левом фланге группы «Дон», где предполагалось наличие итальянской армии, зияла 100-километровая прореха, которую пыталось залатать спешно созданное командованием группы «Б» соединение генерала Фреттер-Пико, состоявшее из двух дивизий – 304-й пехотной и 3-й горнострелковой. Против каждой из них действовало по армии Юго-Западного фронта – 6-я армия генерал-лейтенанта Ф.Х. Харитонова и 1-я гвардейская генерал-лейтенанта В.И. Кузнецова.

В большой излучине Дона на рубеже рек Быстрая и Цимла пыталась удержать позиции общей протяженностью в 200 километров оперативная группа генерала Холлидта (6, 11, 22-я танковые, 336, 62, 294, 387, 306-я пехотные, 7-я и 8-я авиаполевые дивизии). В районе немецких авиабаз Тацинской и Морозовска свирепо огрызался ее 48-й танковый корпус под командованием генерала Отто фон Кнобельсдорфа.

С севера и востока группу «Холлидт» непрерывно атаковали войска 3-й гвардейской, 5-й танковой и 5-й ударной армий.

Южнее Дона, на рубеже реки Куберле, оборонялись остатки 4-й танковой армии Германа Гота (17, 23-я танковые, 15-я авиаполевая, 5-я моторизованная дивизия СС «Викинг»). Еще южнее, на линии реки Маныч, занимала отсечную позицию переброшенная от Элисты 16-я мотодивизия генерал-майора Герхарда фон Шверина. Войскам Гота приходилось отбивать натиск 2-й гвардейской, 51-й и 28-й армий.

В семи армиях Юго-Западного и Южного фронтов, рвавшихся расчленить и уничтожить группу армий «Дон», насчитывалось 720 тысяч человек. Семнадцать танковых и механизированных корпусов, сменяя друг друга, погибая и вновь восстанавливаясь, долбили трещавшую по швам немецкую оборону. Так, у генерала Еременко на 1 января имелось 700 танков (и он просил Ставку подкинуть еще штук 300 – 350); у генерала Гота – не более 70.

Возрождение танковых и механизированных войск в Красной Армии началось в марте 1942 года, когда приступили к формированию первых танковых корпусов. С одной стороны, решить эту задачу позволял значительный рост производства бронетанковой техники, с другой – этого требовал характер планируемых советским командованием операций, в ходе проведения которых предполагалось «добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев».

По уточненному в июле штату в состав танкового корпуса входили три танковых и одна мотострелковая бригады, разведывательный и мотоциклетный батальоны, гвардейский минометный дивизион, насчитывавшие 7800 человек, 168 танков, 56 орудий (в том числе 12 противотанковых и 20 зенитных), 44 миномета, 8 реактивных установок, 871 автомобиль. В это же время был утвержден единый штат танковых бригад.

Механизированные корпуса, появившиеся в сентябре, должны были иметь по три механизированных и одну танковую бригады, истребительно-противотанковый и зенитно-артиллерийский полки, дивизион гвардейских минометов, бронеавтомобильный и ремонтный батальоны, вспомогательные части – 15 018 человек, 175 – 224 танка (на деле организация отличалась), 108 орудий (в том числе 36 противотанковых и 36 зенитных), 148 минометов, 1693 автомашины. Почти одновременно создавались тяжелые танковые полки прорыва. Полк состоял из четырех рот, по пять танков типа КВ или «Черчилль» в каждой, и роты технического обеспечения – 214 человек и 21 боевая машина.

К 1942 году относится опыт создания первых танковых армий смешанного состава. В них, наряду с двумя танковыми корпусами, включались отдельные танковые бригады, кавалерийские и стрелковые дивизии.

Штат немецкой танковой дивизии предусматривал наличие в строю 16 932 солдат и офицеров, 200 танков и самоходных установок, 222 орудия (в том числе 101 противотанковое и 63 зенитных) и 54 миномета, 2147 автомобилей. Таким образом, танковая дивизия Вермахта по боевым возможностям превосходила советский танковый корпус и примерно равнялась механизированному. В составе немецкой моторизованной дивизии, имевшей 14 000 человек, 129 орудий и 108 минометов, весной 1942 года появился танковый батальон – 60 танков.

К январю 1943 года в Красной Армии имелось 24 танковых и 8 механизированных корпусов. Из них в действующих войсках находились 19 (14 танковых и 5 механизированных), и все – на юге, в составе Юго-Западного, Южного и Донского фронтов. Согласно приказу Народного комиссара обороны № 325 от 16 октября 1942 года, их следовало применять в наступлении на направлении главного удара фронта после преодоления общевойсковыми соединениями главной оборонительной полосы в качестве эшелона развития успеха «с целью разобщения и окружения главной группировки войск противника и разгрома ее совместными действиями с авиацией и наземными войсками фронта». В обороне танковые соединения самостоятельных участков не получают, а используются для контрударов. Главная задача корпуса – не бои с танками противника, с ними должна бороться артиллерия, а уничтожение его пехоты. Попутно, в порядке ликбеза для своих генералов, Сталин разъяснял, что применять танки необходимо на танкодоступной местности, что перед их применением следует проводить тщательную разведку и не следует практиковать лобовые танковые атаки, что все рода войск должны на поле боя взаимодействовать между собой, и даже то, что грузовики являются не боевыми машинами, а транспортным средством, потому мотопехота в атаку должна идти в пешем порядке. Танковые командиры обязаны максимально использовать такие тактические приемы, как скрытность, внезапность, маневр, максимальную скорость, интенсивный огонь из всех видов оружия.

Золотые слова! Правда, трудновыполнимые в стране, приученной жить под лозунгами: «Даешь встречный план!», «Догнать и перегнать!», «Выполним и перевыполним!» или «Повторяйте смело подвиг Гастелло!» Наши начальники любили еще такую «мудрость»: «Войны без потерь не бывает».

Приказ № 325 «сыграл важную роль в развитии теории боевого применения танковых войск». Более того, до самого ее завершения он оставался единственным основополагающим документом по боевому использованию танковых оперативных соединений и объединений. Вот только в практике наших полководцев, всегда нацеленных на территориальный результат, он никакой роли не играл. Танковые корпуса почти всегда бросали на неподавленную и неразведанную оборону, на минные поля и противотанковые орудия именно для того, чтобы, невзирая на потери, эту оборону поскорее прорвать. Маршал И.С. Конев, выражая свое несогласие со сталинским приказом, естественно, двадцать лет спустя, объяснял: «Я считал, что Ставка под давлением некоторых танковых начальников проявляла ненужные колебания, когда дело касалось ввода танковых армий в прорыв. Объяснялось это боязнью – добавлю, порой чрезмерной – подвергнуть танковые войска большим потерям в борьбе за передний край и за главную полосу обороны противника. Иметь такую технику и не использовать всю силу ее огня, маневра, а планировать прорывы так, как это делалось в Первую мировую войну, держа танки в бездействии, покуда пехота прогрызет оборону противника насквозь, – всегда мне представлялось ошибочным». В общем, по-другому, кроме как быть в избранном месте огромной плохо организованной массой, организовать прорыв не умели.

О менталитете советских генералов пишет Ф. Меллентин: «Они имели в своем распоряжении почти неисчерпаемые резервы живой силы. Русское командование может идти на большие жертвы и поэтому не останавливается ни перед чем». (В советском издании книги по поводу этой реплики возмущенная редакция сделала примечание: «Советские генералы и офицеры всегда проявляли разумную инициативу в бою и стремились добиться победы малой кровью».)

На обе ноги хромала скоропалительная подготовка командного и личного состава, который не умел толком пользоваться связью, стрелять, ездить, наблюдать, ориентироваться и принимать оптимальные решения на поле боя. Вот немец, едва приехав из Северной Африки, посмотрел, сравнил и пришел к выводу: «У русских экипажи танков, особенно в механизированном корпусе, вряд ли вообще проходили какую-либо подготовку». Не так прямо, но об том же при разборе Козельской наступательной операции говорил командующий 3-й танковой армией генерал П.С. Рыбалко: «Надо воспитывать экипажи в духе дерзости, решительности ходить только на высоких передачах, подготовку механиков-водителей построить сейчас таким образом, чтобы ниже 20 км/ч они не ходили. Нечего бояться перерасхода моторесурсов. Для страны и армии никакой выгоды нет, когда танк погибает на поле боля, имея 90% в запасе моторесурсов. Он и погибает потому, что механик-водитель не обучен. Лучше будет, если мы моторесурсы разделим пополам, половину моточасов оставим на повышение квалификации механика-водителя, второй половины моточасов будет достаточно, чтобы танк с честью выполнил свои задачи и остался целым бы… Танкистам привить такой закон, что танк на поле боя, если он не представляет из себя вкопанную огневую точку, стоять не имеет права и не стрелять не имеет права».

Итоги совещания подвел начальник оперативного отдела полковник Зибертов: «Первое. Мы, с точки зрения оперативно-тактического искусства, воевали вразрез важнейшим основам военного искусства. Так воевать можно только против слабого противника. Против такого противника, как немцы, надо воевать грамотно, искусно. Военная наука учит – лучшими формами боя являются охват, обход, окружение… Мы в своих операциях, ни в ротном, ни в бригадном, ни в корпусном масштабе не применили лучших форм боя. Мы выдавливали противника, гнали перед собою, когда имели возможность охватывать, окружать его боевые порядки. В результате мы несли большие потери, нанося слабые потери врагу. Мы боялись применить лучшие формы боя, чтобы самим не попасть в окружение…

Второе. Мы в нашей операции не применили второго основного принципа в массовом применении танков. Удары наши были «растопыренными пальцами»… Мы плохо изучаем местность, мы хуже врага знаем нашу родную землю…

Третьим нашим недочетом было – плохое взаимодействие танков с пехотой и наоборот, а также танков и пехоты с артиллерией. Обычно у нас не хватало для организации взаимодействия времени. Взаимодействие организовывалось поверхностно. Сигналы не соблюдались, ориентиры не использовались…

Четвертой очень важной причиной наших неуспехов является плохая разведка. Разведку не умеем организовывать, не умеем вести».

Обидно, что к «осмыслению» столь элементарных вещей пришли только на второй год войны, а не до ее начала. Неужели для того, чтобы оценить важность разведки и взаимодействия всех сил, надо было пятнадцать месяцев копить «боевой опыт»? Под Козельском 3-я танковая армия, получившая от тружеников тыла 510 танков, за три недели наступления потеряла 45% личного состава – почти 30 тысяч человек и больше половины боевых машин, выбросила в воздух 235 вагонов боеприпасов и сожгла 1000 тонн горючего, отвоевав у врага «известный участок нашей земли шириною 20 км, глубиною 7 – 8 км».

Положение менялось мучительно медленно либо не менялось совсем, а так и продолжали воевать «вразрез с принципами».

При проведении Сталинградской наступательной операции, пишет Манштейн, «советское командование действовало достаточно энергично. Для достижения своих целей оно бросало в бой части, не обращая внимания на возможные потери. Войска русских всегда храбро сражались и иногда приносили невероятные жертвы (вот уж чего никогда не найдешь в воспоминаниях советских генералов и маршалов – ни признания своих невероятных жертв, ни храбрости противника. – В.Б.)… Советское командование многому научилось с начала войны, особенно в отношении организации и использования крупных танковых соединений. Большое количество танков оно имело и в 1941 году, но тогда оно не могло использовать их самостоятельно и в то же время в единых формированиях. Теперь же оно целесообразно организовало их в танковые корпуса и одновременно приняло немецкую тактику глубокого прорыва. Правда, за исключением ноября 1942 года, нам почти всегда удавалось разбивать или уничтожать эти танковые и механизированные соединения».

О чем это он? К примеру, о легендарном рейде танкового корпуса генерал-майора В.М Баданова.

Еще в сентябре 1942 года, в период разработки плана по окружению группировки Паулюса, получившего кодовое наименование «Уран», была задумана операция «Сатурн» – прорыв через Каменск-Шахтинский на Ростов силами нового, специально создаваемого для этой цели фронта. Однако в декабре Ставка, встревоженная первоначальным успехом «спасательного отряда» Гота, решила свернуть «Большой Сатурн» до «Малого» и, вместо глубокого удара на юг, основные усилия направить на юго-восток, в сторону Нижнего Астахова с выходом к Тацинской и Морозовску, в тыл нацеленным на Сталинград деблокирующим группировкам Манштейна.

Операция, проводимая на Среднем Дону войсками Воронежского и Юго-Западного фронтов, началась 16 декабря 1942 года. На следующий день в полосе 1-й гвардейской армии, не дожидаясь окончательного прорыва вражеской обороны общевойсковыми соединениями, с Осетровского плацдарма были введены в дело 18, 17, 24-й и 25-й танковые корпуса – 533 танка, что позволило достигнуть желаемого результата, и 19 декабря корпуса, громя тылы и сея панику, устремились в оперативную глубину. Утром 24 декабря в лучших традициях блицкрига, преодолев за пять дней 240 километров и далеко опередив пехоту, 24-й танковый корпус прорвался к Тацинской, где находились база снабжения и крупный аэродром противника (из 148 танков в строю оставалась 91 машина). Почти параллельно, уступом влево, двигались к Морозовску 25-й танковый и 1-й гвардейский механизированный корпуса. Все три командира действовали независимо друг от друга, получая указания непосредственно из штаба фронта.

Для ликвидации возникшей угрозы Манштейн вынужден был прекратить «спасательную операцию», изъять из армии Гота полнокровную 6-ю танковую дивизию (150 танков и 40 штурмовых орудий) и направить ее форсированным маршем на левый фланг группы армий «Дон», чтобы закрыть брешь севернее Тацинской. Сюда же перебрасывались 11-я танковая дивизия и штаб 48-го танкового корпуса, который должен был объединить все немецкие части под своим командованием.

Советские танкисты в это время учинили на станции грандиозный фейерверк, разгромив эшелоны «с 50 немецкими самолетами и горючим», а на аэродроме «расстреляли и раздавили более 300 самолетов» Люфтваффе. И не сразу заметили, как сами оказались в ловушке. 6-я танковая дивизия, атаковав с севера, восстановила линию фронта по реке Быстрая, отрезав пути отхода советскому корпусу и уничтожив в станице Скосырской его ремонтную базу с неисправными танками. 11-я танковая окружила Тацинскую и 25 декабря приступила к штурму.

Хотя начало обнадеживало.

3 января бригады 2-го гвардейского механизированного корпуса овладели Цимлянской, угрожая тылам группы «Холлидт». Ее командующий вынужден был начать отвод своего правого фланга к реке Кагальник. К 6 января танковый корпус Ротмистрова передовым отрядом ворвался в станицу Семикаракорскую, захватил плацдарм на северном берегу Дона, а главными силами завязал бой за станицу Константиновскую. Еще через сутки, после пятидневного кровопролитного сражения, войска 51-й армии заняли опорный пункт и железнодорожную станцию Зимовники. Выбивший «викингов» 6-й механизированный корпус генерал-майора С.И. Богданова стал именоваться 5-м гвардейским Зимовниковским. Правда, и сам корпус был выбит почти целиком. Не беда, во втором эшелоне находились 4-й и 3-й гвардейские мехкорпуса. 28-я армия подвижными соединениями вышла к Степному. Отдельные советские отряды появились в 20 километрах от Новочеркасска, где размещался штаб группы армий «Дон». Манштейну со всей канцелярией пришлось перебраться в Таганрог.

5 января войска Южного фронта получили уточненные задачи. 5-я ударная армия и группа генерала Крейзера из состава 2-й гвардейской к исходу 7 января должны были выйти на Северский Донец и приступить к его форсированию, 3-й гвардейский танковый корпус с двумя стрелковыми дивизиями – овладеть переправами у Багаевской на Дону и у хутора Веселый на Маныче. К этому же сроку 51-я армия и 3-й гвардейский механизированный корпус ударом с запада должны были овладеть Пролетарской и Буденновской.

Однако противник сопротивлялся яростно, умело и никак не желал окружаться. 9 января генерал Холлидт, перебросив на свой правый фланг «пожарную» 11-ю танковую дивизию, нанес контрудар по армии генерала Цветаева и группе Крейзера, потеснив ее и заставив перейти к обороне. Для отражения этой атаки генералу Еременко пришлось даже просить помощи у соседей – 5-й танковой армии. Последующие пять дней правое крыло Южного фронта «вело бои на прежних рубежах». Центр и левое крыло, продвигаясь с боями по 2 – 3 километра в сутки, 14 – 15 января освободили станицы Батлаевская, Атамановская, Орловская. Наконец, к 17 января войска фронта вышли на восточный берег реки Северский Донец и северный берег реки и канала Маныч, где снова «встретили организованное сопротивление противника». 57-й танковый корпус Кирхнера продолжал удерживать плацдарм восточнее Пролетарской. Здесь принял свой первый бой 503-й тяжелый танковый батальон, имевший в своем составе 22 «тигра» и 23 танка Pz. IIIN.

Советское наступление окончательно застопорилось. В войсках, удалившихся от своих баз, наступил острый кризис в снабжении боеприпасами и горючим.

«Начальник штаба корпуса полковник В.Н. Баскаков по моему указанию то и дело докладывал штабу 2-й гвардейской армии о нашем бедственном положении со снабжением. Но толку от этого не было, – вспоминает П.А. Ротмистров. – Наконец на мой КП приехали командующий фронтом генерал-полковник А.И. Еременко, член Военного совета фронта Н.С. Хрущев и командующий 2-й гвардейской армией генерал-лейтенант Р.Я. Малиновский.

Я доложил им, что сопротивление противника возрастает, а корпус находится на голодном пайке по всем видам снабжения.

А.И. Еременко, крайне расстроенный, опираясь на трость (у него разболелись старые раны), взволнованно ходил по комнате и раздраженно говорил:

– У меня ничего нет, а задачу следует выполнять! Надо взять Ростов – там у немцев всего полно.

– Ну и как же мы будем…

– Слушай, – перебил меня А.И. Еременко. – Ты возглавишь механизированную группу. Я передаю в твое подчинение второй и пятый гвардейские механизированные корпуса. Объединяйте свои танки, сливайте горючее из подбитых и вышедших из строя машин. Делайте все, что хотите, но овладейте Батайском и Ростовом. Больше того, я подброшу тебе аэросанные батальоны. Они нагонят немцам страху…

Я впервые услышал об аэросанных батальонах и в недоумении спросил:

– А что это такое?

– Фанерные ящики с пропеллером на лыжах, – иронически усмехнулся Р.Я. Малиновский.

Потом, когда мне довелось увидеть эту диковинку, я не мог не поразиться нелепости затеи ее создателей. В аэросанях был установлен пулемет и сидело несколько автоматчиков».

Итак, для решительного броска к Ростову командование Южного фронта решило сформировать две механизированные группы.

Первая – в полосе 2-й гвардейской армии – состояла из 3-го гвардейского танкового корпуса генерала Ротмистрова, 2-го и 5-го гвардейских механизированных корпусов и 88-й стрелковой дивизии. 51-й армии Труфанова придавались 3-й и 4-й гвардейские механизированные корпуса, нацеленные на Азов.

19 января механизированная группа Ротмистрова перешла в наступление, которое поначалу развивалось успешно. Бригады гвардейского танкового корпуса переправились через реку Маныч в районе впадения ее в Дон, освободили станицу Манычская, захватили важный плацдарм, а передовой отряд под командованием полковника А.В. Егорова в составе восьми танков Т-34, трех танков Т-70, пяти бронемашин, девяти бронетранспортеров и 200 автоматчиков к рассвету 20 января прорвался на подступы к Батайску, перерезав железную дорогу южнее города. За Егоровым должны были последовать главные силы механизированной группы. Однако закрепить успех передового отряда не удалось.

Батайск «оказался сильно укрепленным» в противотанковом и прочих отношениях, немцы, контратаковав «крупными силами», вынудили отряд Егорова, потерявший семь танков, занять круговую оборону в районе совхоза имени Ленина и поселка имени ОГПУ. Главные силы группы Ротмистрова были внезапно атакованы в левый фланг подоспевшим с юга батальоном 16-й мотодивизии и связаны боем на рубеже Манычская – Самодуровка. При этом немцы захватили штаб 2-й мотострелковой бригады и взяли в плен его начальника. За этот бой, давший Манштейну сутки на переброску дополнительных сил в район кризиса, командир батальона лейтенант Клапих был награжден Дубовыми листьями к Рыцарскому кресту.

На левом фланге войска 51-й армии штурмом взяли Пролетарскую и форсировали Маныч, а передовые части 28-й армии соединились с 30-й дивизией 5-го кавалерийского корпуса Закавказского фронта. К 22 января войсками Южного фронта был освобожден Сальск. В этот же день 11-я танковая дивизия Балка переправилась через Дон у Ростова. Вдоль южного берега Маныча поднялись к устью части 16-й мотодивизии графа Шверина со 116-м танковым батальоном и ротой «тигров».

Генерал Ротмистров, опасаясь полного уничтожения своего авангарда, приказал Егорову прорываться обратно, доложив наверх, что танкисты ввиду больших потерь не могут вести активные боевые действия в одиночку. Командующий фронтом не согласился с таким решением и велел снова занять оставленные позиции.

Да и как бы Еременко согласился, если директива Ставки именно на него возлагала особую ответственность за окружение противника на Северном Кавказе.

«Захват Батайска нашими войсками, – говорилось в директиве, – имеет большое историческое значение. С взятием Батайска мы закупорим армии противника на Северном Кавказе, не дадим выхода в район Ростова, Таганрога, Донбасса 24 немецким и румынским дивизиям.

Враг на Северном Кавказе должен быть окружен и уничтожен, так же как он окружен и уничтожается под Сталинградом.

Войскам Южного фронта необходимо отрезать 24 дивизии противника на Северном Кавказе от Ростова, а войска Черноморской группы Закавказского фронта в свою очередь закроют выходы этим дивизиям противника на Таманский полуостров.

Главная роль принадлежит здесь Южному фронту, который должен совместно с Северной группой Закавказского фронта окружить и пленить или истребить войска противника на Северном Кавказе».

В 6 утра 23 января генерал А.И. Еременко отдал приказ 2-й гвардейской армии «срочно занять группой Ротмистрова оставленные ею накануне населенные пункты имени Ленина и имени ОГПУ, перерезать южнее Батайска железную дорогу и подготовиться для занятия Батайска». В наступлении должен был принять участие 13-й гвардейский стрелковый, 55-й танковый полк и аэросанные батальоны.

23 января 11-я танковая дивизия во взаимодействии с 16-й моторизованной нанесла удар по готовившимся к наступлению советским частям и отбросила их назад на плацдарм у Манычской. К великому разочарованию Еременко, аэросани никакого впечатления на немцев не произвели, что любому здравомыслящему человеку, тому же Малиновскому, было ясно заранее. Это экзотическое транспортное средство изначально предназначалось для несения дозорной, разведывательной, связной службы, но никак не для того, чтобы ходить в атаки. Военная энциклопедия еще в 1933 году сообщала: «К отрицательным качествам аэросаней относятся большой расход горючего, малая грузоподъемность, ограниченная проходимость и сильный шум мотора. В силу этих качеств рассчитывать на широкое применение их в военном деле не приходится».

Однако в СССР любую теорию всегда проверяли на практике, потому с началом войны построили сотни транспортно-десантных (НКЛ-16) и боевых аэросаней, вооруженных одним танковым пулеметом ДТ на турели (НКЛ-26 и РФ-8), и свели их в отдельные батальоны по 30 машин. Транспортно-десантные аэросанные батальоны привлекали для перевозки лыжно-десантных частей, для подвоза действующим войскам боеприпасов, продовольствия, горюче-смазочных материалов, а также для эвакуации раненых с поля боя, для патрульной службы и службы связи в тылу своих войск. Кроме того, они могли буксировать и перевозить на огневые позиции пулеметы, минометы и 45-мм противотанковые орудия. Боевые батальоны действовали совместно с общевойсковыми частями, главным образом с лыжниками. В круг их задач входила разведка местности и противника, боевое охранение открытых флангов, патрульная служба по охране побережья озер и участков, не занятых советскими войсками, охрана командных пунктов и обеспечение связи. Во взаимодействии с лыжниками аэросанные отряды привлекались для преследования отступающего противника.

Естественно, использовать «снежные тачанки» можно было только зимой, на открытой малопересеченной местности, при достаточно глубоком снежном покрове, или на льду озер и рек. Летом они превращались в обузу для технических служб фронта, создавая проблемы с их хранением и транспортировкой.

«Идея создания этих батальонов, – сообщает Еременко, – была связана с представлением о большой подвижности и маневренности этих саней при наличии легкого вооружения (пулемет и автоматы). Предполагалось, что применение аэросаней для боевых действий в зимних условиях даст большой эффект, особенно в моральном отношении».

На самом деле оказалось, что «ящики с пропеллером» являются легкой добычей для вражеской авиации, чрезвычайно уязвимы для любого вида огня, постоянно ломаются, их проходимость совершенно недостаточна даже в зимних условиях, а также подтвердилось, что сильным шумом мотора «нагнать страху» можно только на самого Еременко, а на немцев – нереально. Чудо-оружие не сработало: «На поверку оказалось, что аэросани не могли удовлетворить требованиям, предъявляемым к боевым машинам. Они были уязвимы для вражеского огня и ненадежны даже как средство передвижения, так как были весьма капризными и чувствительными к переменам погоды. Аэросанные батальоны, будучи плохо управляемыми подразделениями, не имели ни надежной подвижности, ни маневренности, а значит, и боеспособности. Таким образом, создание аэросанных батальонов, к сожалению, оказалось пустой затеей, вызвавшей лишнюю затрату средств».

Отметим, что аэросани все-таки иногда себя оправдывали, будучи применены в должном месте должным образом, например, их использовали на Ладожском озере для транспортировки грузов по Дороге жизни и охраны ледовой трассы, внезапных рейдов в тыл противника. Но зачем же микроскопом гвозди забивать?

24 января немцы атаковали станицу Манычскую, но неудачно. На следующий день генерал Балк, введя советское командование в заблуждение имитацией ложной атаки, выбил русские бригады с плацдарма и отбросил их за Маныч. 26 января Ротмистров в боевом донесении на имя командующего 2-й гвардейской армией сообщил, что в 5-м гвардейском механизированном корпусе осталось 7 танков и 7 противотанковых орудий, погибли либо получили ранения все командиры бригад, число «активных штыков» сократилось до 2200 человек. 2-й гвардейский мехкорпус имел на ходу 8 танков, 3-й танковый – 14 танков. Вывод: части механизированной группы, столкнувшиеся с превосходящими силами противника и понесшие большие потери, к активным боевым действиям более неспособны.

Интересно, что немецкая 11-я танковая дивизия, почти два месяца не выходившая из боев, нанесла поражение на реке Чир советским 1-му танковому и 3-му механизированному корпусам, разбила в Тацинской 24-й танковый корпус, изрядно потрепала на северном берегу Дона 2-й гвардейский механизированный корпус, заставила бежать с манычского плацдарма соединения 3-го гвардейского танкового корпуса и осталась вполне боеспособной и даже с «превосходящей силами».

«В течение нескольких недель дивизия каждую ночь совершала марши, – пишет генерал Балк, – перед рассветом всегда оказываясь в наиболее уязвимом для противника месте и нанося удар за час до наступления русских. Эта тактика требовала от войск невероятного напряжения, но зато у нас было мало потерь, потому что мы всегда достигали полной внезапности. В дивизии считалось аксиомой, что «ночные марши сохраняют жизнь», но справедливость требует отметить, что никто в то время не мог бы вам толком сказать, когда же спали наши солдаты… В бою командир дивизии находился в передовых подразделениях, действующих на направлении главного удара; в полках он бывал по несколько раз в день. Штаб дивизии размещался недалеко в тылу и не менял своего расположения в ходе боевых действий. Здесь собирались и обрабатывались все полученные данные, отсюда руководили снабжением частей и направлялись подкрепления. Связь между командиром дивизии и его штабом поддерживалась по радио и только в редких случаях по телефону… Ведение боевых действий на реке Чир облегчалось тем, что командование 5-й танковой армии русских бросало в бой корпуса, не согласовав по времени их действий и не организовав взаимодействие между многочисленными стрелковыми дивизиями. Таким образом, 11-я танковая дивизия имела возможность наносить удары поочередно то по одному, то по другому корпусу. В конце концов наступательная сила 5-й танковой армии была ослаблена до такой степени, что 11-я дивизия смогла совершить отход и начать подобные же действия против другой русской танковой армии».

Несомненно, немецкие танковые командиры действовали более эффективно, чем советские, а конкретно генерала Балка западный историк величает «полководцем калибра Роммеля».

Все дальнейшие усилия Южного фронта по овладению Ростовом и Батайском и перехвату путей отхода северокавказской группировки немцев на восток к желаемому результату не привели.

Манштейн, маневрируя и нанося ответные удары, все-таки устоял. Армии Еременко в январе продвинулись на 150 – 200 километров, но так и не смогли закупорить ростовскую «горловину».

Так же как Северной группе Закавказского фронта не удалось «сковать» и «прижать» 1-ю танковую армию Макензена.

НА КАВКАЗЕ

Здесь, согласно штабной задумке, Северная группа генерала Масленникова наносила главный удар на своем правом фланге силами 44-й армии генерал-майора В.А. Хоменко (271, 347, 51, 416, 414, 320, 409, 223-я дивизии, 43, 356, 157-я стрелковые бригады) и 58-й армии генерал-лейтенанта К.С. Мельника (417, 337, 89, 317-я стрелковые дивизии, 155, 60, 9-я стрелковые бригады) в направлении на Моздок. Одновременно 4-й Кубанский и 5-й Донской гвардейские кавалерийские корпуса, наступая еще правее на Прохладный и Воронцово-Александровское, должны были выйти на неприятельские тылы и захватить переправы через реку Кума. 9-й армии генерал-майора К.А. Коротеева (11-й стрелковый корпус, 276, 389-я дивизии, 8, 9, 10-я гвардейские стрелковые бригады) и 37-й армии генерал-майора П.М. Козлова (2-я гвардейская, 295, 351-я стрелковые дивизии) ставилась задача освободить Нальчик. После уничтожения моздокской группировки должно было последовать всеобщее наступление с целью недопущения отхода врага на новый оборонительный рубеж и окончательного разгрома 1-й танковой армии, в которой, напомним, насчитывалось две танковые и четыре пехотные дивизии.

Немцы не стали ждать, когда кавказская мышеловка захлопнется, и в новогоднюю ночь, прикрывшись арьергардами, начали поэтапный отвод своих войск от Терека в общем направлении на Ворошиловск. Результатом этого маневра должно было стать смыкание флангов 1-й и 4-й танковых армий в Манычской долине и создание сплошной линии фронта.

1 января боевая группа «Юнгшульц» оставила Элисту и присоединилась к отходящим частям 3-й танковой дивизии генерал-майора Вестхофена. На первый промежуточный рубеж, проходивший по линии реки Кумы, армия отступила в полном порядке и совершенно беспрепятственно. За дивизионными колоннами тянулись обозы беженцев-калмыков, казаков и «лиц кавказской национальности». Егеря генерала Конрада оставили Приэльбрусье.

Только на третий день генерал Масленников обнаружил, что основные силы противника покинули занимаемые позиции, и попытался организовать победоносное преследование. Однако, едва сдвинувшись с места, «преследователи» превратились в неорганизованную и неуправляемую вооруженную толпу.

«Преследование отходящего противника началось недостаточно организованно и с опозданием, – сообщает генерал армии С.М. Штеменко, в то время исполнявший обязанности заместителя начальника Оперативного управления Генштаба. – Средства связи оказались не подготовленными к наступательным действиям. В итоге уже в первый день преследования части перемешались. Штабы не знали точного положения и состояния своих войск (естественно, что эти штабы могли знать о положении противника? – В.Б.). 58-я армия отстала от соседей и оказалась как бы во втором эшелоне. 5-й гвардейский Донской корпус и танки не смогли опередить пехоту (!). Командование фронта пыталось навести порядок, но без особого успеха».

Благо немцы и румыны сами торопились смазать салом пятки.

И.И. Масленникова (1900 – 1954) в полководцы выдвинул Л.П. Берия. Ничем крупнее кавалерийской бригады, да и то в годы Гражданской войны, Иван Иванович не командовал. После разгрома белых гадов получил должность командира эскадрона. Всеобщее и военное образование приобрел сразу за один год учебы в Военной академии имени Фрунзе. В 1928 году перешел на службу в ОГПУ – НКВД, где достиг немалых высот. В июне 1941 года генерал-лейтенант Масленников уже был заместителем наркома по пограничным и внутренним войскам. С началом войны получил под свое командование 29-ю, а затем 39-ю армию в составе Калининского фронта. В июле 1942 года в районе города Белый армия была окружена и почти полностью уничтожена немцами. Командарм-39 спасся и буквально через две недели возглавил Северную группу войск Закавказского фронта – оборону Кавказа курировал Лаврентий Павлович. Оперативными талантами генерал Масленников не блистал, неоднократно снимался с должности с понижением, но, имея столь высокого покровителя, вновь всплывал и дослужился до генерала армии. После войны из Вооруженных сил вернулся в родную систему МВД.

В отличие от чекиста Масленникова, И.В. Тюленев (1892 – 1978) был чистокровным рубакой буденновской породы и даже биографию имел схожую: два класса сельской школы, царский вахмистр, четыре Георгиевских креста в Первую мировую, лихие дела в рядах 1-й Конной армии. После Гражданской войны Иван Владимирович командовал различными кавалерийскими соединениями, был заместителем инспектора кавалерии РККА и, будучи на этом посту, издал сочинение под названием «Первая конная в боях за социалистическую родину», а после победы клана первоконников над «бандой тухачевских и гамарников» получил назначение на должность командующего войсками Закавказского военного округа. В 1940 году Тюленев стал генералом армии и командующим войсками Московского округа. Летом 1941 года он довольно неудачно командовал Южным фронтом, впрочем, кто в тот период мог похвастать успехами, затем почти полгода возглавлял резервную 28-ю армию, в мае 1942 года вступил в командование войсками Закавказского фронта. Немецкое наступление через перевалы Главного Кавказского хребта Тюленев, положившись на природную неприступность горных перевалов, по его собственному признанию, бездарно «проспал», хотя в конце концов врага удалось остановить. Воспрянув духом, командующий предложил Ставке сформировать на Кавказе конную армию, объединив в ее составе семь кавалерийских дивизий. Идея заинтересовала самого Сталина, но Генеральный штаб, исходя из опыта боевых действий, дал отрицательное заключение, полагая, что такая громоздкая организация «будет чрезвычайно уязвима с земли и с воздуха и не оправдает возлагаемых на нее надежд. При использовании конницы без средств усиления она несла слишком большие потери, достигая весьма ограниченных результатов своими поистине героическими рейдами. В некоторых случаях ее приходилось просто выручать, вплоть до подачи овса на самолетах в тыл противника, откуда кавалерийские соединения не могли выйти самостоятельно».

3 января Тюленев примчался к Масленникову, «чтобы лично руководить действиями войск». Однако и чекист и кавалерист, оба оказались непригодны к руководству маневренными операциями в современных условиях.

За трое суток «стремительного преследования» войска Северной группы продвинулись на некоторых отдельных участках от 25 до 60 километров, заняли Нальчик, Моздок, Прохладный, но основные силы фон Макензена не настигли. Это несмотря на то, что перед правым флангом группы Масленникова простиралась степь, и там действовали два кавалерийских корпуса и танковая группа генерал-майора Г.П. Лобанова, имевшая в своем составе три танковые бригады, танковый полк, отдельный танковый батальон, два истребительно-противотанковых полка – 106 танков и 24 бронемашины. На левом фланге, в полосе 9-й армии, оперировала танковая группа подполковника В.И. Филиппова – три танковые и одна стрелковая бригады, два танковых батальона и два истребительно-противотанковых полка – 123 танка.

«Штаб группы и штабы армий потеряли с войсками связь и не знали, где они находятся, – пишет маршал А.А. Гречко. – Так, 5 января штаб группы потерял связь с 58-й армией… Привела к путанице в управлении и потеря связи с 44-й армией. Двое суток не было связи штаба группы с 5-м кавалерийским корпусом и с танковой группой генерала Лобанова».

Прямой связи с Москвой тоже не было.

В итоге «танки и кавалерия не смогли опередить пехоту», а 58-я армия в ходе преследования очутилась в собственном тылу. В общем, врага не настигли. Оно, наверное, и к лучшему.

«Командование же Закавказского фронта, – пишет Штеменко, – не вполне точно оценивало обстановку. Главное внимание оно по-прежнему уделяло действиям Северной группы войск, хотя стало уже очевидным, что ее фронтальным преследованием противник только выталкивается. Значительно большие перспективы рисовались в полосе Черноморской группы войск. Но как раз здесь командование фронта ничего существенного не предпринимало». То есть Тюленев не понимал, что главная его задача состоит не в том, чтобы догонять уходящего, сохранившего свои силы и боевую технику противника, гордо рапортуя об освобождении населенных пунктов, а в том, чтобы отрезать ему все пути отступления и превратить предгорья Кавказа в могилу для оккупантов.

4 января в штаб Закавказского фронта позвонил Сталин и лично продиктовал директиву для командующего:

«Противник отходит с Северного Кавказа, сжигая склады и взрывая дороги. Северная группа Масленникова превращается в резервную группу, имеющую задачу легкого преследования противника. Нам невыгодно выталкивать противника с Северного Кавказа. Нам выгоднее задержать его с тем, чтобы ударом со стороны Черноморской группы осуществить его окружение. В силу этого центр тяжести операций Закавказского фронта перемещается в район Черноморской группы, чего не понимают ни Масленников, ни Петров… Первая задача Черноморской группы – выйти на Тихорецкую и помешать таким образом противнику вывезти свою технику на запад.... Вторая и главная задача ваша состоит в том, чтобы выделить мощную колонну войск из состава Черноморской группы, занять Батайск и Азов, влезть в Ростов с востока и закупорить таким образом северокавказскую группу противника с целью взять его в плен или уничтожить…»

В заключение Верховный потребовал, чтобы командующий фронтом немедленно выехал в полосу Черноморской группы, которая должна перейти в наступление не позднее 12 января, «не откладывая этого дела ни на час, не дожидаясь подхода всех резервов».

Что касается Северной группы войск, то Ставка рекомендовала не вытеснять противника, а подвижными соединениями охватывать его фланги и выходить на тыловые коммуникации с целью нанесения поражения врагу и захвата его техники. Штаб Тюленева ответил: «Есть!» – и тут же настрочил стопку бесплодных приказов в лучших традициях довоенных маневров. Что нисколько не помешало немцам продолжать организованный отход.

7 января Генеральный штаб провел анализ действий Северной группы и представленного ею плана «дальнейшего преследования противника». В документе отмечалось, что практика распыления сил кавалерийских корпусов и танковых групп продолжается, а войскам ставятся нереальные задачи: так, Кубанскому кавалерийскому корпусу предлагалось к 9 января овладеть Ворошиловском, удаленным на 200 километров от расположения корпуса; самой отстающей 58-й армии ставилась задача преодолеть за два дня свыше 100 километров. В то же время 9-я армия, имевшая наибольшее продвижение, задерживалась на месте на три дня и выводилась в резерв.

Генштаб со своей стороны предложил: продолжать наступление 9-й армии на Георгиевск, Минеральные Воды; основные силы подвижных войск использовать на правом фланге на путях отхода противника в районе Невинномысска, «а возможно, и глубже». На левом фланге иметь минимальные силы, чтобы они только сковывали, а не выталкивали противника из предгорий Главного Кавказского хребта. В тот же день два кавалерийских корпуса, обе танковые группы и 62-я стрелковая бригада были объединены в конно-механизированную группу под командованием генерал-лейтенанта Н.Я. Кириченко. Правда, неизвестно, когда эту новость получил сам генерал, поскольку командование Северной группы в очередной раз утратило связь со своим правым флангом. Впрочем, и Кириченко вряд ли знал, где находятся его дивизии, поскольку сей генерал-сказитель никогда не приближался к линии фронта ближе чем на 40 километров и радиосвязи с подчиненными штабами не имел.

Бывший унтер-офицер царской армии Н.Я. Кириченко в Гражданскую войну командовал карательным полком ВЧК. В 1924 году был назначен командиром бригады, в 1937-м – командиром кавалерийской дивизии, в марте 1941 года – командиром 26-го механизированного корпуса в Северо-Кавказском военном округе. В июле, в боях под Витебском, корпус прекратил свое существование. 17 мая 1942 года генерал-майор Кириченко принял под свое командование остатки разбитой в Крыму и эвакуированной на Тамань 51-й армии. В начале июня армию перегруппировали на Дон, но уже с новым командующим. Николай Яковлевич, побыв командармом 24 дня, стал командиром 17-го казачьего кавалерийского корпуса. Первоначально корпус создавался как добровольческое формирование, основной его контингент составляли казаки непризывного возраста. Задачей корпуса, в состав которого вошли 12-я и 13-я Кубанские, 15-я и 116-я Донские кавалерийские дивизии «легкого типа», являлось стеречь восточное побережье Азовского моря и Таганрогского залива. Пока противник отсутствовал, генерал Кириченко с этой задачей легко справлялся.

Однако 25 июля немцы приступили к реализации плана «Эдельвейс» по завоеванию Кавказа. Мощными ударами с плацдармов в нижнем течении Дона они взломали оборону Южного фронта и повели наступление на Ворошиловск и Краснодар. 28 июля корпус Кириченко вошел в состав Приморской группы Северо-Кавказского фронта, прикрывавшей Краснодарское направление и Таманский полуостров. В этот же день командовавший фронтом маршал С.М. Буденный приказал всем подведомственным войскам немедленно перейти в контрнаступление, повсеместно разгромить врага и восстановить положение, в частности 17-й кавалерийский корпус вместе с войсками 18-й армии должен был отбить у противника Батайск. Затея провалилась, но на рубеже реки Ея состоялось боевое крещение казаков, атаковавших станицу Кущевская.

Об этом бое писал в ЦК ВКП(б) заместитель командира корпуса полковник Бардадин: «Атака в 8 часов утра 29 июля не состоялась, так как опоздали два полка 13-й кавдивизии, и с выходом их в исходное положение атака началась в 11 часов 30 минут. С началом атаки противник обрушился артиллерийским, минометным и пулеметным огнем на атакующие группы конницы, вследствие чего полки понесли большие потери в людском и конском составе, атака захлебнулась и конница повернула назад. Пешие части 15-й кавдивизии подошли к южной окраине Кущевки и дальше продвинуться не смогли. 24-й полк участия в рубке не принимал, неся потери от огня противника, вернулся обратно. 33-й полк 13-й кавдивизии участия в рубке не принимал, понеся большие потери, чем 24-й полк. Полк, действующий на вспомогательном направлении, участия в атаке не принимал, так как с ним не было связи, и только в 15 часов командир полка по личной инициативе решил выполнить поставленную задачу, напоролся на огонь противника, понес потери и отошел в исходное положение.

В результате атаки наши части станицу Кущевку не заняли, противник остался на занятых им позициях. Потери с нашей стороны – 400 человек убитых и раненых, около 200 лошадей. Со стороны противника – максимум 100 – 150 зарубленных и покалеченных, 3 человека пленных. Трофеи – 6 мулов, 5 автоматов».

В этих труднейших условиях в полной мере начал проявляться истинный талант генерала Кириченко – литературный. Штабу фронта он доложил, что казаками изрублено 5000 человек (!), 300 человек взято в плен, уничтожено 50 танков (!!), захвачены богатые трофеи. Откуда в 198-й пехотной дивизии оказалось столько танков – тайна сия велика есть. Наши военно-патриотические историки не задумываясь перепевают баллады, то есть боевые донесения, Кириченко: «Под станицей Кущевская конники на галопе подлетали к танкам, спрыгивали на броню и бутылками с горючей смесью поджигали машины (!)». Поскольку сразу после свершения этих героических дел корпус, потерявший свыше 40% личного состава, резво отступил за реку Кубань, повторно пересчитать «зарубленных» немцев и «сгоревшие» танки не удалось. 10 августа 17-й кавалерийский корпус и 18-я армия получили новую задачу: закрыть дорогу на Туапсе. Но уже через два дня догнавший-таки конников противник форсировал реку на участке кубанцев и прорвался в район Хадыженской. Военный совет фронта отмечал:

12 января, не дожидаясь полного сосредоточения сил, 47-я армия начала операцию «Море». В это время переданный в ее состав 3-й стрелковый корпус застрял в Кабардинке, а 383-я стрелковая дивизия находилась в Туапсе, за 220 километров от места событий – они появятся на передовой лишь через две недели. Генерал Ф.В. Камков, пытаясь пробить брешь через Абинскую в направлении Крымской, бросал подходившие бригады и дивизии в бой по мере их поступления. При этом никаких данных о силах противника, оборудовании его переднего края, глубине обороны штаб армии не имел, поскольку заниматься разведкой было некогда. В результате 47-я армия понесла большие потери, продвинувшись на 200 метров.

В 9 часов утра 16 января на главном направлении перешла в наступление 56-я армия. Тоже далеко не в полном составе: новый штаб армии прибыл на место только 10 января, на размытых дождями Шабановском и Хребтовом перевалах застряли корпусные артполки, гаубичные дивизионы и батареи стрелковых дивизий; в наличии была лишь треть назначенной артиллерии. Грузовики, перевозившие бригады 10-го гвардейского стрелкового корпуса, на участке дороги Сторожевая – Шабановское внезапно встали (бензин кончился!), образовав пробку и на полтора суток парализовав всякое движение. Поэтому и здесь соединения второго эшелона вводились в сражение с марша. В семидневных тяжелых боях войска генерала Гречко продавили оборону 5-го корпуса генерала Ветцеля западнее Горячего Ключа, продвинулись до 20 километров, понесли потери и были остановлены. Стал ощущаться дефицит боеприпасов, окончательно отстала артиллерия.

На этом, не достигнув поставленных целей, собственно, и закончился первый этап наступательных операций Черноморской группы войск.

Гораздо веселее шли дела в группе генерала Масленникова.

18 января войска 37-й армии освободили Черкесск, а соединения 9-й армии спустя сутки – важный железнодорожный узел Невинномысск. Войска 44-й армии вышли на подступы к Ставрополю, который взяли штурмом 21 января. Конно-механизированная группа генерала Кириченко 23 января вышла в район 20 километров южнее Сальска, где соединилась с частями 28-й армии Южного фронта. На следующий день войска левого крыла овладели Армавиром и станцией Лабинская.

Тем не менее маршал Гречко отмечает: «Отсутствовала непрерывность преследования, что давало возможность противнику отрываться от наших войск и в ряде случаев создавать устойчивую оборону. Танки во время преследования использовались без должной разведки средств противотанковой обороны противника. Атаки часто проводились без артиллерийской подготовки и артиллерийского сопровождения. Не всегда было организовано взаимодействие пехоты и танков. Если в ходе преследования и были успехи, то в этом большая заслуга в первую очередь командиров соединений и частей, их штабов, умелые инициативные действия солдат и офицеров, которые проявляли отвагу и героизм».

«В ходе преследования, – рапортовал штаб фронта, – наши войска не смогли добиться окружения, полного уничтожения или пленения его основных группировок, однако нанесли противнику настолько большие потери и настолько его деморализовали (10% солдат и офицеров от боевого состава попали в плен), что фактически 1-я танковая армия немцев прекратила свое существование», и одновременно, тремя абзацами ниже, отмечал: «Бои велись с арьергардами противника. Навязать бои главным силам противника и использовать свое превосходство в силах и средствах, использовать моральный надлом противника войска Северной группы Закавказского фронта не смогли». Вот так: главных сил Макензена в глаза не видели, но «фактически» их уничтожили.

К 24 января Северная группа Закавказского фронта вышла на дальние подступы к Тихорецкой. Соединения «морально надломленной» 1-й танковой армии остановились на рубеже Красный Маныч, Белая Глина, Армавир.

Гитлер все еще не хотел окончательно отказываться от Кавказа. Он думал, что удастся как-нибудь создать фронт южнее Дона, который позволит сохранить за собой Донбасс, Краснодарский край и Майкопский нефтяной район. В крайнем случае фюрер намеревался удерживать большой плацдарм на Кубани, с которого надеялся когда-нибудь вновь начать наступление для захвата кавказской нефти.

Решающее значение для спасения южного крыла германского Восточного фронта сыграла стойкость солдат 6-й немецкой армии.

Вот и маршал А.М. Василевский подтверждает: «Задержка с ликвидацией войск Паулюса и явилась основной причиной, изменившей оперативную обстановку на сталинградском и среднедонском направлениях и повлияла на дальнейшее развитие операции «Сатурн».

СТАЛИНГРАДСКОЕ КОЛЬЦО

Ситуация вокруг армии Фридриха Паулюса напоминала русскую сказку «Как мужик медведя поймал».

Когда 23 ноября 1942 года 45-я танковая бригада 4-го танкового корпуса Юго-Западного фронта и 36-я механизированная бригада 4-го механизированного корпуса Сталинградского фронта встретились в районе Калача, в образовавшемся котле оказались 22 вражеские дивизии, многочисленные части усиления и РГК, входившие в состав 6-й и 4-й танковой армий – штабы 4, 8, 11, 51-го армейских и 14-го танкового корпусов, 44, 71, 76, 113, 295, 297, 305, 371, 376, 384, 389, 394-я пехотные, 100-я горнострелковая, 14, 16-я и 24-я танковые, 3, 29, 60-я моторизованные и 9-я зенитная дивизии Вермахта, многочисленные части армейского подчинения и РГК. Кроме того, румынские 1-я кавалерийская и 4-я пехотная дивизии, 100-й хорватский пехотный полк.

Оценив обстановку, генерал Паулюс предложил командующему группой армий «Б» Максимилиану фон Вейхсу немедленно, не теряя ни одного дня, отвести немецкие войска на линию рек Чир и Дон и восстановить сплошной фронт: «Дальнейшее сопротивление, как приказано, в окружении невозможно. Слишком мало сил. Более чем половина фронта не имеет заготовленных позиций. Прежде всего, нет леса для блиндажей. И все это перед началом русской зимы… Снабжение, пока имелась сухопутная связь, уже было недостаточным. Снабжение с воздуха еще более недостаточно. Поэтому из-за зимних условий борьбы, которые люди выдержать не могут, и из-за недостаточного снабжения с воздуха, зависящего зимой от метеорологических условий, дальше в котле удержаться невозможно. Я еще раз убедительно прошу дать немедленное разрешение на прорыв».

Генерал Вейхс был такого же мнения. Его поддержал и начальник генерального штаба сухопутных войск Курт Цейтцлер. В котле заканчивались боеприпасы, топливо, продовольствие, отсутствовало зимнее обмундирование. По самым скромным подсчетам, для обеспечения армии требовалось поставлять не менее 500 тонн грузов ежедневно. Однако Гитлер, руководствуясь, главным образом, соображениями престижа, считал, что отступление невозможно, просто немыслимо. Всего две недели назад он объявил на партийном съезде: «Я хотел достичь Волги у одного определенного пункта. Случайно этот город носит имя самого Сталина… Именно я хотел его взять, и – вы знаете, нам много не надо – мы его взяли!» Поэтому фюрер велел сталинградский котел именовать «крепостью», а окруженные войска – гарнизоном, обязанным держать осаду. Рейхсмаршал Геринг авторитетно обещал, что доблестные Люфтваффе обеспечат «гарнизон» всем необходимым (ранее он столь же уверенно клялся, что ни одна вражеская бомба не упадет на территорию Третьего рейха). Генерал Паулюс, не решившийся на самостоятельный прорыв, когда такая возможность еще имелась, получил 23 ноября приказ главнокомандующего: «6-й армии при всех обстоятельствах удерживать Сталинград и фронт на Волге… Армия может поверить мне – я сделаю все от меня зависящее, чтобы обеспечить ее снабжение и своевременно деблокировать». Одновременно началось формирование группы армий «Дон», получившей задачу не просто осуществить деблокаду Паулюса, а «остановить наступление противника и вернуть утерянные с начала наступления противника позиции».

Впрочем, попытка прорыва после того, как кольцо сомкнулось, тоже было рискованным предприятием с сомнительным исходом, в этом сходились военачальники обеих сторон.

«Позволительно задать вопрос, – интересовался маршал В.И. Чуйков, командовавший 62-й армией, – как они мыслили себе отрыв войск в условиях Сталинграда, в условиях городских боев? Для этого войскам Паулюса пришлось бы бросить всю подвижную технику и все тяжелое оружие, всю артиллерию. Мы его пропустили бы сквозь такое сито огня, что немногие выползли бы из развалин города. Однако не вся армия Паулюса была стиснута в городе. Он имел много войск в районе города. Он мог их сосредоточить на узком участке фронта и нанести удар, скажем, 23 или 24 ноября на прорыв. Допустим, что брешь он пробил бы и, бросив всю технику и всю артиллерию, вышел бы… в открытое поле. Горючее, как признает сам Паулюс, было на исходе. Снег, метель, ледяная корка, удары наших войск. Что случилось бы при таких условиях с 6-й армией? Наполеон, бежавший из Москвы, терял армию до Березины. Паулюс ее потерял бы в степях значительно быстрее».

«Даже если бы армии удалось прорвать вражеский фронт окружения в юго-западном направлении, – прикидывал Манштейн. – за ней по пятам следовали бы армии противника, которые стояли в данное время перед ее Восточным, Северным и Западным фронтами у Сталинграда. Западнее реки Дон противник мог бы перейти к параллельному преследованию в южном направлении, чтобы воспретить армии переправу через Дон. Было ясно, что рано или поздно армия, не поддержанная другими немецкими войсками, была бы вновь остановлена противником в степи, не имея достаточного количества боеприпасов, горючего и продовольствия! Возможно, отдельным частям, особенно танковым, удалось бы спастись. Но уничтожение 6-й армии было бы предрешено! Освободились бы скованные ею до сих пор силы противника. Это могло бы привести к уничтожению всего южного крыла восточного фронта (включая находившуюся еще на Кавказе группу армий «А»)».

Таким образом, независимо от того, получится спасти 6-ю армию или нет, главным для Манштейна было, чтобы она продолжала оставалась «боеспособной единицей», отвлекая на себя силы русских. С оперативной точки зрения, раз удобный момент для отхода был упущен, лучше всего ей оставаться в Сталинграде по крайней мере до тех пор, пока не подоспеет помощь извне («От этой картины очень большая польза, она дырку в стене закрывает…»).

Советскому командованию под Сталинградом предстояло решить две проблемы. Во-первых, создать устойчивый внешний фронт и максимально отодвинуть его на запад. Во-вторых, в кратчайшие сроки ликвидировать окруженную группировку. Обе задачи без антракта начали решать с утра 24 ноября.

Замысел «ликвидации» сводился к тому, чтобы ударами по сходящимся направлениям на Гумрак силами 21, 65, 24, 66, 62, 64, 57-й армий, усиленных 26, 4-м и 16-м танковыми корпусами и поддержанных авиацией 17, 16, 8-й воздушных армий – 1414 самолетов, расчленить вражескую армию и уничтожить ее по частям. В течение недели войска трех фронтов беспрерывно атаковали противника со всех направлений, советская авиация совершила 6 тысяч боевых вылетов. Боевой подъем был велик. «Сознавая важность задачи, – вспоминает командовавший Донским фронтом маршал К.К. Рокоссовский, – мы предпринимали все меры, чтобы быстрее ее выполнить. Члены Военного совета, все старшие командиры и политработники находились непосредственно в боевых порядках. При этом многие даже принимали личное участие в атаках… Несколько дней, прошедших в напряженных боях, показали, что одним ударом не ликвидировать окруженного противника. Одного желания здесь мало. Потребуется тщательная подготовка новой операции с детальной разработкой взаимодействия между фронтами… Время шло, а результаты наступления были явно неутешительными».

Многократно возросли потери, нередко бессмысленные, уж очень хотелось нашим генералам завершить операцию «на одном дыхании». Да и Ставка ежедневно требовала «подтолкнуть как следует» то одного, то другого командарма. Каково услышать лично от товарища Сталина: «Вы, видимо, недооцениваете, как нам важно быстрее ликвидировать окруженную группировку врага. Вы серьезно подумайте над этим…» Потом, на пенсионном досуге, генералы будут рассказывать, как заботились о сбережении людей. А тогда стоило Ставке отметить, что командующий 24-й армией генерал-майор И.В. Галанин, имевший задачу захватить хутор Вертячий и переправы через Дон, «действует вяло», и Галанин «дал волю нервам» (немудрено, Ивана Васильевича уже дважды снимали с должности как не справившегося с обязанностями командарма):

«Галанин сделал непростительный шаг: на непрорванную оборону противника через боевые порядки 214-й дивизии утром 24 ноября был поспешно введен в бой 16-й танковый корпус. Стиль руководства остался тот же: каждый род войск и оружия действовал сам по себе. Командир танкового корпуса генерал А.Г. Маслов и сам командарм ограничились приказом – сделать проходы для танков в минных полях. Ни один из офицеров корпуса не был на местности, только утром 24-го генерал Н.И. Бирюков (командир 214-й стрелковой дивизии, которая по приказу Галанина третий день штурмует в лоб высоту 56,8. – В.Б.) увидел танкиста-лейтенанта, подъехавшего на мотоцикле. Комдив сказал: «Давайте задачу решать вместе». Офицер нетерпеливо ответил: «Не знаю, как с вашей пехотой пройти… Мы будем сами рвать на Вертячий». И вот корпус пошел «рвать». Машины двинулись прямо на минные поля. Бирюков бросился навстречу: «Куда? Стой! Куда прете – минное поле!» Комиссар 776-го полка Омеров сделал единственно возможное. «Коммунисты в проходах! – крикнул он. – Поднять каски!» И коммунисты встали под огнем, чтобы обозначить проходы. Редкий из них уцелел. Этот акт героического самопожертвования не мог спасти дело. Несколько танков подорвалось, другие прошли вперед и погибли под огнем противотанковых пушек врага. Корпус был выведен из боя. Переправы по-прежнему находились в руках противника».

(Судя по боевой биографии, генерал Галанин, не умея толком организовать боевые действия вверенных ему войск, и раньше «давал волю нервам», особенно после употребления графина водки. К примеру, на Волховском фронте, командуя 59-й армией и посылая голодных, обмороженных бойцов с винтовками на амбразуры, он сумел за два месяца потерять 41 тысячу человек, не выполнив ни одной из поставленных задач.)

В 57-й армии Сталинградского фронта аналогично вводился в сражение 13-й механизированный корпус. О чем особисты незамедлительно сигнализировали комиссару госбезопасности 2-го ранга В.С. Абакумову: «Второй день наступления показал крупные недочеты в управлении войсками и организации взаимодействия… Сегодня в 13-м мехкорпусе вышло из строя 34 танка (Т-34 и Т-70), из них 27 подорвалось на минах противника».

Для кого Верховный писал свои приказы? Например:

«Практика войны с немецкими фашистами показала, что в деле применения танковых частей мы до сих пор имеем крупные недостатки…

Танки бросаются на оборону противника без должной артиллерийской поддержки. Артиллерия до начала танковой атаки не подавляет противотанковые средства на переднем крае обороны противника, орудия танковой поддержки применяются не всегда. При подходе к переднему краю противника танки встречаются огнем противотанковой артиллерии противника и несут большие потери…

Танки вводятся в бой поспешно без разведки местности, прилегающей к переднему краю обороны противника, без изучения местности в глубине расположения противника, без тщательного изучения танкистами системы огня противника.

Танковые командиры, не имея времени на организацию танковой атаки, не доводят задачу до танковых экипажей, в результате незнания противника и местности танки атакуют неуверенно на малых скоростях…

Как правило, танки на поле боя не маневрируют, не используют местность для скрытого подхода и внезапного удара во фланг и тыл и чаще всего атакуют противника в лоб.

Общевойсковые командиры не отводят необходимого времени для технической подготовки танков к бою, не подготавливают местность в инженерном отношении на направлении действия танков. Минные поля разведываются плохо и не очищаются. В противотанковых препятствиях не проделываются проходы и не оказывается должной помощи в преодолении труднопроходимых участков местности. Саперы для сопровождения танков выделяются не всегда. Это приводит к тому, что танки подрываются на минах, застревают в болотах, на противотанковых препятствиях и в бою не участвуют…»

На самом деле директивы Верховного наши генералы изучали внимательно, да в общем и тактику ведения боя знали не хуже товарища Сталина. Но реальная «практика ведения войны с немецкими фашистами» показала, что для собственного здоровья лучше угробить полк или танковый корпус, чем попытаться оспорить или промедлить с выполнением самого дурацкого приказа вышестоящего штаба, требующего, как правило, разгромить врага немедленно и выполнить боевую задачу любой ценой. Отсюда во многом проистекали «крупные недостатки» в деле применения танковых частей.

Рассмотрим ввод в сражение только что прибывшей с Урала 121-й танковой бригады, приданной для усиления 21-й армии генерал-майора И.М. Чистякова. Вся техническая, инженерная и прочая подготовка к бою состояла в том, что «общевойсковой командир» вызвал к себе командира танкового и отдал боевой приказ: полный вперед, курс на Мамаев курган, отличившихся представим к награде.

«Вместо ожидаемого ответа: «Задача ясна и будет выполнена», – вспоминает Чистяков, – я услышал такое:

– Товарищ генерал, ведь там, наверное, есть мины на дорогах, закопаны танки, пушки стоят. Надо все разминировать, разузнать, пусть пехота сначала пойдет, а мы за ней.

Я знал, что командир бригады только что пришел из резерва. Он был преподавателем. В его ответе была какая-то правда (?), он мыслил строго по-уставному. Но не ко всем случаям жизни можно применить уставные требования. Я решил, что такого командира бригады не следует сразу посылать в бой, а в этот бой послать более опытного командира».

Последовали замена комбрига (заметьте – не командарма), короткий митинг, и уже через час «бригада рванулась».

К 30 ноября «колечко» удалось сжать вдвое, но не расколоть. Генерал Паулюс вывел свои соединения из малой излучины Дона и укрепил ими позиции западнее реки Россошка. Сократив линию фронта, сформировав боевые подразделения из обозов, штабов, связистов, прочих тыловых частей, уплотнив боевые порядки, он активно маневрировал резервами внутри своего «овального фронта» протяженностью 30 – 40 километров с севера на юг и 70 – 80 километров с запада на восток. В центре, в районах Питомника и Гумрака, имелись недосягаемые для советской артиллерии аэродромы, к которым Люфтваффе начали «строить» воздушный мост. Немцы умело использовали систему советских укреплений, построенных еще летом, превратили в узлы сопротивления населенные пункты, заняли высоты, приспособили железнодорожные насыпи, выбывшие из строя танки, вагоны, паровозы и сумели удивительно быстро организовать прочную оборону по всему периметру. Оставалось дождаться обещанной фюрером помощи.

Солдаты Вермахта, несмотря на холод и сокращение продовольственных пайков, сражались стойко, умело, активно, побежденными себя не считали и не теряли надежды на благополучный исход – ведь имелся пример Демянского котла, когда 100-тысячная группировка в течение ряда месяцев снабжалась с воздуха и сражалась в окружении до тех пор, пока не был пробит рамушевский коридор, – и сдаваться в плен не собирались. Не привыкли еще арийцы быть битыми.

Да и многим нашим бойцам не верилось, что в войне наступает перелом, что в конце концов они сумеют сокрушить прекрасно организованную германскую военную машину. Бдительные органы фиксировали высказывания «антисоветского элемента» в красноармейской шинели:

«Красноармеец 680 СП, 189 СД Пономаренко… из крестьян, украинец, беспартийный, 30.12.42 года группе бойцов говорил: «Сейчас зима и мороз, а вот подождите, летом немцы всех нас потопят в Волге. Сейчас не поймешь, кто в окружении, не то немцы не то мы…»

Красноармеец 273 СД Яковлев… русский, беспартийный, 10.12.1942 года среди красноармейцев высказывался: «Хоть наши и окружили немцев, но нам их все равно не взять, т.к. наши воевать не могут и не умеют. Поставили командиров из детей, не обученных военному делу. А у немцев уж если кому дают чин офицера, то он знает свое дело…»

Красноармеец 29 СД Звягин… из крестьян, беспартийный, будучи а/с настроен, среди бойцов и мл. командиров подразделения проводит а/с и пораженческую агитацию: «Газетам не верьте, что Красная Армия стойкая и храбрая. В газетах пишут в основном неправду, а вот в отношении немецкой так прямо скажу, что это армия образцовая и нам ее вряд ли победить. Хотя мы сейчас и имеем успех, но это ненадолго. Получится опять как прошлой зимой. Немцы перезимуют здесь под Сталинградом, а весной они нам покажут, как нынешним летом…»

Более того, почти не уменьшилось количество дезертиров и перебежчиков с советской стороны. Они не верили, что 6-я армия действительно окружена, и бежали к немцам в котел! По неполным данным, в ноябре – декабре особыми отделами Донского фронта было арестовано 94 труса и паникера (из них 22 приговорены к высшей мере наказания), еще 103 человека были расстреляны перед строем без суда. По-прежнему, согласно докладной записке майора госбезопасности В.М. Казакевича, «исключительно большую роль» играли находившиеся позади стрелковых цепей армейские заградотряды и дивизионные заградительные батальоны, придававшие войскам «устойчивость», неоднократно «предупреждавшие неорганизованный отход», неустанно помогавшие бойцам «выполнить свой долг перед Родиной».

В котле находилось более 20 тысяч «русских», кто-то – в качестве военнопленных, кто-то, и их было немало, надели форму солдат Вермахта, служили во вспомогательных частях и даже сражались на передовой с оружием в руках. Так вот, что касается советских пленных, то, судя по всему, основная их масса была, что называется, самые «свежие». Иначе, как бы командарм-21 генерал Чистяков в конце января, после освобождения лагеря в Гумраке, смог набрать из них около восьми тысяч бойцов, сформировать восемь батальонов и направить на передовую – ведь немцы пленных почти не кормили и уже в декабре смертность среди них достигла двадцати человек в день и были зафиксированы случаи людоедства.

В первой декаде декабря по требованию Ставки и под присмотром начальника Генерального штаба Василевского была предпринята новая попытка уничтожить окруженную группировку, и снова безрезультатно. Рокоссовский приводит разговор с командующим 65-й армией генерал-лейтенантом П.И. Батовым:

«Я спросил, как развивается наступление.

– Войска продвигаются, – был ответ.

– Как продвигаются?

– Ползут.

– Далеко ли доползли?

– До второй горизонтали Казачьего кургана.

Я сказал ему: раз уж его войска вынуждены ползти и им удалось добраться только до какой-то воображаемой горизонтали, приказываю прекратить наступление, отвести войска в исходное положение и перейти к обороне, ведя силовую разведку, с тем чтобы держать противника в напряжении».

В неудаче сыграли роль два фактора. Во-первых, бестолковость организации и отсутствие единого руководства, поскольку все рассчитывали на быструю победу. Если генералу Ватутину поставили задачу отодвигать внешний фронт окружения, то Сталинград освобождали сразу два командующих – Еременко и Рокоссовский, независимо друг от друга. 4 декабря Сталин прислал Василевскому вразумляющую телеграмму:

«Ваша задача состоит в том, чтобы объединять действия Иванова и Донцова. До сего времени у вас, однако, получается разъединение, а не объединение. Вопреки вашему приказу, 2-го и 3-го числа наступал Иванов, а Донцов не был в состоянии наступать. Противник получил возможность маневра. 4-го будет наступать Донцов, а Иванов окажется не в состоянии наступать. Противник опять получает возможность маневрировать. Прошу вас впредь не допускать таких ошибок. Раньше чем издать приказ о совместном наступлении Иванова и Донцова, нужно проверить, в состоянии ли они наступать».

Во-вторых, сильно недооценили противника. По данным разведки, численность группировки Паулюса составляла 80 – 85 тысяч человек. Фактически в котле находились не менее 220 тысяч солдат и офицеров, 3200 орудий и минометов, 200 танков. В составе Сталинградского и Донского фронтов на 1 декабря насчитывалось 480 тысяч человек, 8490 орудий и минометов, 465 танков. Правда, по нашим войскам цифры даются «без зенитной артиллерии и 50-мм минометов», а по немецким – с учетом всего, что имело калибр 20 миллиметров и выше. В общем, все равно «сил явно не хватало».

В связи с этим было принято решение о выделении из резерва Ставки для Донского фронта 2-й гвардейской армии, укомплектованной отборными соединениями, – 1-й и 13-й гвардейские стрелковые и 2-й гвардейский механизированный корпуса, и разработан новый план разгрома Паулюса. Начало операции назначили на 18 декабря, с тем чтобы закончить не позднее 23-го. Кстати, получался прекрасный подарок к дню рождения товарища Сталина.

Однако противник «не замедлил внести свои коррективы». 12 декабря от Котельниково к Сталинграду выступил 57-й танковый корпус группы «Гот» и за пять дней сумел продвинуться на 75 километров. Три танковые дивизии, в которых насчитывалось около 500 танков и штурмовых орудий, стальным клином пробивали коридор, по которому должны были проследовать колонны грузовиков и тягачей с 3000 тонн запасов для гарнизона «крепости на Волге». Выводить армию из города в намерения Гитлера не входило.

Как сообщает Василевский, такой вариант развития событий он предвидел и еще в ноябре предупреждал, что «гитлеровцы примут все меры, чтобы при максимальной помощи извне выручить свои войска», и даже имел факты, свидетельствующие о том, что в ближайшие дни немецкое командование «попытается осуществить наступление на котельниковском направлении». Но получилось – не ждали. Во всяком случае, Готу удалось достигнуть тактической внезапности. Запаниковавший Еременко затребовал подкреплений. Чтобы спасти положение, Василевский вырвал согласие Сталина прибывающие соединения 2-й ударной армии направить на разгром котельниковской группировки врага. Возражения Рокоссовского не были приняты во внимание.

Попытка Манштейна пробиться к Паулюсу в конце концов провалилась, группа Гота, потеряв 230 танков, начала отход, но операцию по ликвидации сталинградской группировки, получившей кодовое наименование «Кольцо», пришлось отложить на месяц. Вместе с тем Ставка требовала «продолжать систематическое истребление окруженных войск противника с воздуха и наземными силами, не давать противнику передышки ни днем, ни ночью, все более сжимать кольцо окружения, в корне пресекать попытки окруженных прорваться из кольца». Дивизии продолжали ходить в атаки, изматывая врага, заставляя его расходовать драгоценные боеприпасы, улучшая свои позиции и отгрызая от вражеского «плацдарма» по кусочку. Так, войска генерала Батова к 28 декабря «доползли» до гребня Казачьего кургана. Немцы в долгу не оставались и непрерывно контратаковали, пытаясь вернуть утраченное. Советская артиллерия изнуряла врага систематическими обстрелами и внезапными налетами. Среднемесячный расход боеприпасов в Сталинградской наступательной операции не имел аналогов в военной истории и составил 3 миллиона снарядов и мин, более 90 миллионов патронов к стрелковому оружию – 64 вагона в день. Соединения авиации дальнего действия и трех воздушных армий наносили удары по аэродромам в самом кольце и за внешним фронтом окружения, 102-я авиационная дивизия ПВО и 395 зенитных орудий подстерегали транспортные самолеты, доставлявшие осажденным необходимые припасы и осуществлявшие эвакуацию раненых. Когда огонь на передовой стихал, на передовой включались громкоговорящие установки и начинали вещать на немецком языке, обрисовывая безвыходность положения германской армии и призывая сложить оружие. Над котлом было разбросано полтора миллиона листовок с предложением сдаться.

Для оказания помощи при подготовке и проведении наступательной операции в штаб Рокоссовского 21 декабря прибыл представитель Ставки – главный артиллерист страны генерал-полковник Н.Н. Воронов. Он должен был координировать действия Донского и Сталинградского фронтов. Однако через неделю Сталин решил упростить систему управления и возложить ответственность на одного из командующих. С подачи Г.К. Жукова дело окончательной ликвидации группировки Паулюса поручили генералу Рокоссовскому. Чем смертельно, на всю жизнь, был обижен генерал Еременко. Андрей Иванович участвовал в Сталинградской битве с самого начала и вполне обоснованно считал, что раз его фронт выдержал самые тяжелые испытания, отстоял город, перешел в контрнаступление, то именно ему, по справедливости, должны были доверить поставить в сталинградской эпопее победную точку. Но Иосиф Виссарионович решил иначе. Директивой от 30 декабря Донскому фронту были переданы 62, 64-я и 57-я армии Сталинградского фронта.

Оскорбленный в лучших чувствах Еременко писал в дневнике: «Первостепенное значение имеют не заслуги, а взаимоотношения с начальством…»

План операции, утвержденный 4 января 1943 года, предусматривал нанесение рассекающего удара с запада на восток силами 65-й армии (27, 40-я гвардейские, 23, 24, 304, 321, 252, 258, 173, 214-я стрелковые, 1, 4, 11-я артиллерийские дивизии, 91-я танковая бригада). На первом этапе операции на нее возлагалась задача наступать в юго-восточном направлении на Новый Рогачик и во взаимодействии с 21-й армией (52-я и 51-я гвардейские, 278, 293, 277, 96, 120-я стрелковые, 19-я тяжелая артиллерийская дивизия, 121-я танковая бригада) и ударными группировками 64-й и 57-й армий уничтожить противника, оборонявшегося к западу от реки Россошка. В составе 65-й армии сосредоточивалось более четверти сил и средств всего фронта: 36 артполков, в том числе два большой мощности с 203-мм орудиями, пять зенитных полков и пять полков реактивных минометов (как утверждает маршал К.П. Казаков, «на каждых трех пехотинцев приходилось по два артиллериста»). В ее интересах должна была действовать основная масса авиации 16-й воздушной армии. Левый фланг Батова обеспечивала 24-я армия Галанина (120, 49, 84, 233, 298, 260-я стрелковые дивизии).

На втором этапе главный удар планировалось перенести в полосу 21-й армии, которая, взаимодействуя с 65, 57-й и 64-й армиями, должна была развивать наступление на Воропоново. Затем предусматривался общий окончательный штурм.

Из резерва Ставки ВГК в состав фронта передавались еще одна артиллерийская дивизия, два полка и один дивизион артиллерии большой мощности, пять истребительно-противотанковых артполков, две дивизии реактивной артиллерии, один зенитный артиллерийский полк, семь гвардейских танковых полков прорыва, 20 тысяч человек маршевого пополнения.

Всего к началу проведения операции в составе Донского фронта насчитывалось 39 стрелковых дивизий, 10 стрелковых, мотострелковых и морских бригад, 7 авиационных дивизий, 45 минометных и артиллерийских полков РГК, 10 полков реактивной артиллерии, 5 танковых бригад, 14 танковых полков, 17 артиллерийских полков ПВО. Плотность артиллерии на главном направлении составила 220 орудий и минометов на километр фронта, а в полосе 24-й Самаро-Ульяновской Железной стрелковой дивизии – 338 стволов. Как вспоминает генерал А.Д. Попович: «Под Сталинградом мы приобрели массовый опыт применения орудий прямой наводки. Это было именно в полосе 65-й армии. Орудия стояли не только рядом, но и почти в затылок». Генерал Батов сообщает, что по количеству артиллерии его армия превосходила противника в 15 раз.

65-й армии Батова и 21-й армии Чистякова противостояли 384-я и 44-я пехотные, 29-я и 3-я моторизованные дивизии. Последняя, к примеру, имела 36 орудий, 25 танков и по 80 активных штыков в каждом из шести батальонов. Большинство танков, из-за нехватки горючего, располагались сразу позади пехоты в качестве неподвижных огневых точек. Резерв дивизии состоял из 150 человек саперного батальона.

8 января советское командование предъявило Паулюсу ультиматум с предложением во избежание напрасного кровопролития прекратить бессмысленное сопротивление и «организованно передать в наше распоряжение весь личный состав, вооружение, всю боевую технику и военное имущество в исправном состоянии». Документ подписали генерал-полковник Н.Н. Воронов и генерал-лейтенант К.К. Рокоссовский. Текст ультиматума передавался по радио и сбрасывался с воздуха в листовках. Немцы не стали отвечать, а советских парламентеров завернули обратно.

И дело не в том, что фюрер запретил им сдаваться (можно подумать, Сталин кому-то разрешал), а в том, что любая армия «не имеет права капитулировать, пока она еще хотя в какой-то степени способна вести бой». По твердому убеждению Манштейна: «Для генерала Паулюса отклонение предложения о капитуляции было его солдатским долгом. Единственным оправданием для капитуляции было бы отсутствие у армии боевой задачи, то есть полная бессмысленность дальнейшего сопротивления». Стойкость 6-й армии имела для германского командования огромное значение: «6-я армия – как бы бесперспективно ни было ее сопротивление в будущем – еще должна была в течение возможно большего времени играть решающую роль в развитии общей оперативной обстановки». А чтобы поднять руки в гору, приказ не нужен. Этот вопрос каждый решает для себя сам, в индивидуальном, так сказать, порядке. Кроме того, обещаниям «большевиков» почти никто не верил, а обещаниям фюрера верило большинство.

Буквально накануне прямиком из ставки Гитлера вернулся в котел командир 14-го танкового корпуса генерал Ганс Хубе, сообщивший Паулюсу последние новости: «Относительно Сталинграда фюрер полон уверенности. Теперь перед 6-й армией стоит историческая задача держать Сталинград до последнего, даже если к концу фронт окажется в черте города. 6-я армия должна сковывать крупные силы русских, чтобы дать возможность перестроить южный участок восточного фронта, занятый прежде союзниками». (Когда на первом допросе Воронов и Рокоссовский спросили у Паулюса, почему он не сложил оружия сразу после того, как безысходность положения его армии стала очевидной, и продолжал бесцельно проливать кровь своих солдат, фельдмаршал ответил, что этого требовали стратегические расчеты Германии.) Кроме того, Гитлер обещал, что до середины февраля все будет подготовлено к нанесению «мощного контрудара значительными свежими силами», который изменит всю обстановку «в сторону победы». Для этого предполагалось использовать часть соединений, отходивших с Кавказа, и начавший передислокацию из Франции в район Харькова танковый корпус СС.

В 8 часов утра 10 января «разверзлась преисподняя» – армии Донского фронта после мощнейшей 55-минутной артиллерийской подготовки со знаменами в боевых порядках перешли в наступление. Артиллерия поддерживала атаку пехоты и танков огневым валом на глубину до 1,5 километра, затем двинулась их сопровождать. К концу первого дня, преодолевая ожесточенное сопротивление, советские войска на отдельных участках продвинулись на 6 – 8 километров, а 12 января, срезав западный выступ немецкой обороны, вышли на реку Россошка. Соединения смежных флангов 64-й и 57-й армий, наступая в направлении станции Басаргино, прорвали оборону противника на реке Червленая.

Задача первого этапа была выполнена. Полному разгрому подверглись 29-я моторизованная и 376-я пехотные дивизии. Ввиду отсутствия топлива противник вынужден был при отступлении бросать технику и тяжелую артиллерию. Долбить мерзлую землю на новых рубежах у немецких солдат уже не было сил, и они, обмороженные, голодные, завшивленные, в голой степи на тридцатиградусном морозе возводили укрытия из снега, льда и трупов. «Во всей армии не найдется ни одного здорового человека. Самый здоровый по меньшей мере обморожен, – записывал Паулюс. – Командир 76-й пехотной дивизии доложил вчера, что множество его солдат замерзли насмерть».

«Сверхчеловеки» оказались в тех же условиях, что и красноармейцы, которые точно так же находились под открытым небом, насмерть замерзали в снегу и страдали от педикулеза.

«Все дни перехода мы не ели хлеба, так как наши интенданты заблудились и не могли нас найти, – вспоминает бывший минометчик 1034-го стрелкового полка 293-й дивизии М.Г. Абдуллин. – Мы были до того истощены, что я уже уверился в скорой своей гибели не от фашистской пули, а от голодной смерти. Ослабли мы и физически и морально. Сил не было даже говорить. Было бы лето, съел бы хоть травки какой или корешков, уж я бы нашел… Про баню боязно и думать, такая мечта кажется совершенно сказочной. В продолжение целого месяца мы ни разу не уснули в помещении. В зимних условиях степной местности это трудно выдержать даже такому здоровому и молодому организму, как мой. Изнуряли вши. Я пробовал дустом травить – бесполезно. Куда ты денешься зимой от них? Никуда… Нерегулярное питание, хронический недосып, холод, постоянные физические нагрузки… Пьем грязную воду из грязных котелков, оттаянную из грязного снега…» И далее рассказывает, как всей ротой варили в котелках брикеты комбикорма «и с голодухи съели вместе с мякиной».

Чтобы как-то согреться, бойцы забирались в ямы, воронки, укрывались плащ-палатками и что-нибудь жгли, например тол, извлеченный из противотанковых мин. И угорали целыми подразделениями. Так что всей разницы, что наши одеты были добротнее и огнеприпасов могли не жалеть, их доставляли в первую очередь.

Боевые действия продолжались без передышки днем и ночью. К исходу 17 января советские войска вышли на рубеж Большая Россошка – хутор Гончара – Воропоново, где вновь встретили упорное сопротивление на внутреннем обводе городских укреплений. Протяженность линии фронта сократилась со 170 до 110 км. Особенно ощутимой для 6-й армии стала потеря основного аэродрома в районе Питомника, там же находился и более-менее оборудованный полевой госпиталь. Только теперь из опроса пленных наши генералы «вдруг узнали, что после стольких боев наш противник насчитывает около 200 тысяч человек!» и в очередной раз подивились беспомощности своей разведки.

На этой стадии надежды окруженцев на внешнюю помощь полностью развеялись, в плен начали сдаваться батальоны, вернее то, что от них осталось, но большинство подразделений, даже осознав безнадежность положения, продолжало отчаянно сражаться, приводя в смущение советское командование (за время двухмесячной осады в 6-й армии было вынесено 360 смертных приговоров за попытку дезертирства и неподчинение приказу, что не так много, учитывая отчаянность положения).

«Прошло пять суток нашего наступления, – недоумевал Н.Н. Воронов и ежедневно по два-три часа допрашивал пленных немецких офицеров. – Откуда же у него брались силы и средства? Неужели не сказываются трудности с продовольствием? Как же немцы дерутся, получая голодный паек? Разведка доносила, что суточный рацион немцев состоит из 150 граммов хлеба, 60 – 75 граммов мяса, супа из конины и изредка 25 – 30 граммов масла».

«Мы тогда не раз удивлялись, – вспоминает генерал И.М. Чистяков, – кажется, уж не на что было рассчитывать гитлеровцам, но они продолжали ожесточенно сражаться… дрались, как смертники».

Сказать просто, что немецкие солдаты проявляли героизм, сохраняли верность долгу и присяге, что они имели понятия о воинской чести, у советских мемуаристов язык не поворачивался. Ничего подобного у «гитлеровской солдатни» за душой быть не могло. Ведь каждый советский человек знает: только «в боях за коммунизм рождается героизм» и лишь под ленинским знаменем «сердце горит пламенем».

Хотя вот весточка домой, отправленная бойцом 9-й зенитной дивизии ПВО: «Я горжусь тем, что могу с чистой совестью назвать себя защитником Сталинграда! Будь что будет! Когда придет мой последний час, я умру с радостной мыслью о том, что исполнил свой долг перед фатерляндом и отдал жизнь за нашего фюрера и свободу германского народа». Если последнюю строчку слегка изменить, вставив: «За Родину! За Сталина!», то получится письмо героя-комсомольца, хоть на первую полосу «Правды» помещай, а так – всего лишь свидетельство «ложно направленного чувства немецкого патриотизма и фанатизма оболваненного пропагандой захватчика-расиста».

Ложные посылки приводят к ложным выводам. Поломав голову над тайной немецкого упрямства, Воронов сообразил, что «разведка не учитывала тех тайных запасов продовольствия, которые имели немецкие соединения и части (?)» и которые, видимо, поедали втайне от разведки.

Советское командование решило сделать паузу и еще раз предложило окруженной группировке капитулировать. Но и на этот раз предложение было отвергнуто. Войска Донского фронта приступили к подготовке завершающего штурма. Паулюс для продолжения обороны потребовал у Манштейна срочно перебросить по воздуху несколько пехотных батальонов, но командование группы армий «Дон» «уже не считало себя вправе перебрасывать войска или пополнение» в обреченный котел.

Каждый день, на который удавалось задержать под Сталинградом советские дивизии и тем самым оттянуть их переброску на другие направления, имел решающее влияние на общую обстановку на Восточном фронте. Потому фюрер настаивал на том, чтобы продолжать бой до последней возможности. И 6-я армия, выигрывая для германского командования драгоценное время, по-прежнему приковывала к себе семь советских армий.

Свою задачу она выполнила настолько хорошо, что, планируя в 1944 году операцию «Багратион», в советском Генеральном штабе старались в документах вообще не употреблять слово «окружение». Как вспоминает Штеменко: «Опыт, добытый в битве под Сталинградом и других крупных сражениях, свидетельствовал, что окружение и ликвидация окруженного противника связаны с расходом большого количества войск и боевой техники, с потерей длительного времени. А любое промедление на таком широком фронте, как в Белоруссии, давало врагу возможность подвезти резервы и парировать наши удары».

Гитлер все больше убеждался, что его приказ Паулюсу не сдавать позиций был абсолютно верным. Казалось, немцам удалось добиться стабилизации обстановки на южном крыле Восточного фронта. Но во второй половине января Красная Армия нанесла серию сокрушительных ударов на Верхнем Дону.

НА ВЕРХНЕМ ДОНУ

Главной целью Воронежского фронта, которым командовал генерал-лейтенант Ф.И. Голиков, был Харьков.

К середине декабря 1942 года войска фронта (38, 60, 40-я армии, 18-й отдельный стрелковый корпус) после ряда неудачных попыток освободить Воронеж занимали оборону на рубеже, протянувшемся в полосе от железной дороги Елец – Касторное, далее по левому берегу Дона до Новой Калитвы и на юго-запад до Кантемировки, имея плацдармы на правом берегу реки в районах Первое Сторожевое и Щучье.

В связи с успешными действиями советских войск на Среднем Дону и на котельниковском направлении Верховный Главнокомандующий еще 21 декабря поставил Воронежскому фронту задачу подготовить и провести операцию с целью окружить и разгромить противника в районе Острогожска, Каменки, Россоши, освободить железную дорогу Лиски – Кантемировка и создать условия для последующего наступления на харьковском и донбасском направлениях. В качестве ударного кулака генералу Голикову из резерва Ставки передавалась 3-я танковая армия под командованием генерал-майора П.С. Рыбалко в составе 12-го и 15-го танковых корпусов, 48-й гвардейской, 184, 180, 111-й стрелковых дивизий, 37-й стрелковой, 179-й и 173-й отдельных танковых бригад, 8-й артиллерийской и 9-й зенитно-артиллерийской дивизий. Кроме того, дополнительно должны были прибыть 4-й танковый и 7-й кавалерийский корпуса, 183, 270 и 322-я стрелковые дивизии со средствами усиления, три лыжные бригады, 10-я артиллерийская, 5-я зенитная и 4-я гвардейская минометная дивизии.

К созданию одиннадцати артиллерийских дивизий РВГК в Красной Армии приступили в октябре 1942 года; в состав каждой входило по восемь полков. В декабре, в связи с введением бригадного звена, была проведена реорганизация. Теперь в состав дивизии входили 4 бригады: легкая – сорок восемь 76-мм пушек, гаубичная – пятьдесят шесть 122-мм гаубиц, пушечная – тридцать шесть 122-мм орудий и минометная – сто восемь 120-мм минометов. Таким образом, в артиллерийской дивизии насчитывалось 248 стволов весьма приличных калибров.

Формирование гвардейских минометных дивизий началось в начале декабря 1942 года. В их состав входили две бригады М-30 и четыре полка М-13. Залп дивизии состоял из почти четырех тысяч 132-мм и 320-мм реактивных снарядов и весил 230 тонн.

Всего к середине января в составе Воронежского фронта имелось 23 дивизии, 2 танковых корпуса, 10 стрелковых и 10 отдельных танковых бригад – 347 200 человек, около 4000 орудий и минометов калибра 76 мм и выше, не считая реактивной артиллерии, 909 танков. Их поддерживали 208 боевых самолетов 2-й воздушной армии генерал-майора К.Н. Смирнова – 2 истребительные, 2 штурмовые и 1 бомбардировочная дивизии.

К операции также привлекались фланговые армии соседей: 13-я армия Брянского фронта – 8 дивизий, 2 отдельные танковые бригады – 95 000 человек; на юге – 6-я армия Юго-Западного фронта, имевшая в своем составе 5 стрелковых дивизий, 1 стрелковую и 2 танковые бригады – 60 200 человек.

Таким образом, в наступлении должны были участвовать – 34 стрелковые дивизии, 3 танковых и 1 кавалерийский корпуса, 12 стрелковых и 13 отдельных танковых бригад – более полумиллиона человек и свыше 1000 танков.

Им противостояли войска группы армий «Б», прикрывавшие курское и харьковское направления: 7 пехотных дивизий из 2-й немецкой армии генерала фон Зальмута, 10 пехотных и 1 танковая дивизия 2-й венгерской армии генерал-полковника Яни, итальянский альпийский и 24-й германский танковый корпуса из состава 8-й итальянской армии – 6 пехотных и 1 танковая дивизия. Танковый корпус, которым командовал генерал-лейтенант Вандель, представлял собой сборную команду из остатков немецких и итальянских пехотных соединений и отдельных частей 27-й танковой дивизии Вермахта.

С учетом того, что средний некомплект личного состава в немецких дивизиях составлял на тот период свыше 4000 человек, а венгерские пехотные дивизии считались легкими и имели по шесть батальонов, численность вражеской группировки можно оценить приблизительно в 300 000 солдат и офицеров (половина – венгры), 2600 орудий и минометов, около 300 танков и штурмовых орудий. Оборона в инженерном отношении была развита лишь в тактической зоне, в глубине подготовленных рубежей не имелось.

Боеспособность венгерских дивизий наши штабы, основываясь на опыте Первой мировой войны, оценивали достаточно высоко, «даже выше, чем немецких».

Наиболее слабым считался южный участок позиций противника, где находились итальянские части.

На войну с Советским Союзом итальянцы отрядили в 1941 году сравнительно небольшие силы – 60-тысячный экспедиционный армейский корпус под командованием генерала Мессе. Но уже осенью Муссолини, наслушавшись берлинского радио и уверовавший в неизбежность немецкой победы, стал мучиться вопросом: не слишком ли маленьким окажется кусок послевоенного пирога, если вклад итальянских вооруженных сил в дело разгрома большевиков будет недостаточно весом? На грядущих мирных конгрессах дуче хотелось равноправного партнерства с нацистами. Поэтому он буквально уговаривал Гитлера позволить увеличить численность итальянского контингента в России. Фюрер отнесся к просьбе с пониманием, но особого интереса в тот период не проявил, заявив министру иностранных дел Италии, что операции Вермахта и без того близки к победному завершению. Возможно, в перспективе итальянцы пригодятся где-нибудь в Закавказье, «так как на этой местности итальянский солдат будет более пригоден, чем немецкий, из-за характера местности и климата». Однако после Московской битвы Гитлеру пришлось кардинально изменить свое мнение. В январе 1942 года он не только согласился с предложением Муссолини, но просил поелику возможно ускорить посылку дополнительных войск.

К середине лета экспедиционный корпус развернули в 8-ю армию (35-й, 2-й армейские и Альпийский корпуса) численностью 256 тысяч человек, командовать которой поручили престарелому флегматику генералу Гарибольди, не блиставшему военными талантами, но зато готовому беспрекословно следовать предначертаниям политического руководства. В отличие от строптивого спорщика Мессе, открыто протестовавшего против новой авантюры и называвшего немцев «толстокожими и бессовестными товарищами по оружию».

В состав армии входили 5 пехотных, 3 горные, 1 мотопехотная, 1 охранная дивизии, 2 пехотные и 1 кавалерийская бригада. На вооружении имелось 55 легких танков, 19 самоходных установок, 1295 орудий, 1297 минометов, 2850 ручных и 1400 станковых пулеметов. По своему оснащению итальянские дивизии значительно уступали немецким: почти не имели тяжелых артсистем, противотанковых и зенитных пушек, недоставало средств связи. Итальянские «пушечные машины» типа L6/40 с 20-мм стрелялками (аналог наших Т-60, только с клепаными корпусами), по сравнению с КВ и Т-34, были, что называется, обнять и плакать. Подразделения пехотных бригад хоть и назывались «манипулами» и «центуриями», а их командиры «проконсулами» и «центурионами», на деле представляли собой милицейские формирования чернорубашечников, слабость вооружения восполнявших «высоким боевым духом» и клятвами верности фашистской идее. Альпийские дивизии, набранные преимущественно из горцев Северной Италии, выносливых и спаянных землячеством, считались наиболее надежными войсками. Однако на равнине их горные пушки были малопригодны для борьбы с русскими танками, а основной тягловой силой в частях были мулы. Правда, согласно воспоминаниям, весьма пригодились альпенштоки – сшибать головы пернатой живности в украинских деревнях.

Остро ощущалась нехватка грамотных офицеров. Рядовые солдаты не испытывали особых симпатий к Третьему рейху, отличались недостаточной военной подготовкой в целом и на территории России в частности, просто не желали воевать черт знает где и бог весть за что. Мироощущение пополнения, прибывавшего на Восточный фронт с «улыбкой туриста» и уверенностью, что кампания закончится через месяц, а участие в ней сведется к необременительной гарнизонной службе, менялось радикально, как только выяснялся неприятный факт: «Да здесь убивают!»

С самого начала и на всех уровнях не ладились отношения с союзниками. Немецкие генералы, не считаясь с субординацией и не обращая внимания на «гордые протесты», распоряжались итальянскими дивизиями по своему усмотрению, что вызывало крайне негативную реакцию итальянских полководцев. Так, граф Чиано после беседы с генералом Мессе отметил: «Как и все, кто имел дело с немцами, он их ненавидит и считает, что единственный способ разговаривать с ними – это пинок в живот». Немецкие солдаты относились к «макаронникам» с нескрываемым пренебрежением, итальянцы отвечали «колбасникам» взаимностью, стычки между «товарищами по оружию» нередко заканчивались жестоким мордобоем. «Немцы ценят у итальянцев только макароны и рагу, – писал в дневнике лейтенант Францини. – Они смотрят на нас свысока и всячески унижают. Альпийским стрелкам это не нравится. Время от времени вспыхивают кулачные бои. Мы видим, что с нами обращаются, как со слугами».

В штабе группы армий «Б» не без оснований полагали, что итальянским войскам можно доверить лишь пассивную оборону спокойного участка, да и то при условии, что русские ничего серьезного на этом участке не будут предпринимать. Жизнь подтвердила диагноз. После первых же серьезных столкновений с противником наиболее боеспособная бронекавалерийская «Челере» выбыла из строя, потеряв около трети личного состава и почти всю артиллерию, а дивизия «Сфорцеска» заработала себе новое украинское имя – дивизия «Тикай».

Давая характеристику дивизии «Коссерия», советская разведсводка резюмировала: «В ходе активных боевых действий дивизия показала слабое упорство в обороне. Многие солдаты бросали оружие и спасались бегством. Политико-моральное состояние дивизии низкое. Пленные объясняют это трудностями войны и нежеланием воевать за Гитлера. В целом подготовка дивизии слабая. Она боеспособна, но упорства в боях не проявляет».

В августе 8-я армия заняла выделенный ей сектор – 270 километров между венграми и румынами, передний край пролегал по линии реки Дон. Штаб генерала Гарибольди разместился в Миллерово. В качестве своеобразного каркаса между итальянскими дивизиями располагались отдельные немецкие полки и тактические группы.

Пока на востоке гремело сражение за Сталинград, итальянцы, или, как окрестили их наши бойцы, «италы», прикрывшись обширными минными полями и проволочными заграждениями, спокойно сидели в окопах и бункерах на правом берегу, на второстепенном участке фронта, особой активности не проявляли и на рожон не лезли. Жара и пыль постепенно сменились холодом и снегом. Суровость климата еще более усугубляла моральное состояние теплолюбивого воинства.

«Жизнь была точно регламентирована, – вспоминает бывший командир инженерно-минной роты А.Б. Немчинский. – По утрам италы вели получасовой вялый обстрел. Его называли доппайком. Затем наступала пауза. К полудню они посылали в нашу сторону обеденную порцию металла, к ужину – вечернюю. Иногда появлялись итальянские узкокрылые самолеты, сбрасывавшие маленькие прыгающие бомбы типа осколочной гранаты, метко прозванные крыльчатками.

Наша артиллерия и минометы также приурочивали огневые налеты к периодам раздачи пищи у итальянцев. В это время противник покидал насиженные блиндажи и был наиболее уязвим. Такие артналеты назывались у нас пожеланием приятного аппетита. Длинными зимними ночами итальянцы беспокойно пускали осветительные ракеты… непрерывно пускали автоматные и пулеметные очереди в темноту ночи, словно предупреждая нас, что они не спят. Наши стрелковые подразделения, занимавшие траншеи по восточному берегу Дона, в ночное время тоже повышали бдительность, внимательно всматриваясь в темноту, опускавшуюся на донской лед. Изредка и с нашей стороны запускали ракеты, строчили короткими очередями из пулеметов…

Благодаря разведке удалось выяснить, что итальянцы не переставили мины по-зимнему. Часть из них вмерзла в грунт, остальные под слоем снега оказались схвачены ледяной коркой. И хотя возможность взрыва отдельных экземпляров не исключалась, в целом минное поле серьезной опасности не представляло. И в этом тоже итальянцы не приспособились к русской зиме».

Когда в середине декабря 1942 года четыре советских танковых корпуса взломали линейную, без оперативных резервов, оборону 8-й армии на Среднем Дону, итальянцы, так и не сумев «акклиматизироваться», побежали, бросая склады с имуществом и все, что могло снизить скорость, распространяя в тыл панику, «для которой все было уже готово» (правда, мины, хоть и установленные «по-летнему», нормально сработали, когда прямо по ним традиционно двинули танки. Но такие «глупости» наших генералов никогда не смущали. Представитель Ставки Н.Н. Воронов приказал «усилить нажим» на врага, заявив: «Назад для нас хода нет! Пусть мы потеряем еще столько же танков, но зато наши подвижные соединения завтра вырвутся на оперативный простор». Мне нравится вороновское «для нас», сам-то он не в танке сидел).

Лейтенант Эудженио Корти из дивизии «Пасубио» вспоминал: «Русские танки вызвали бегство всех тылов. Мы были еще на передовой, а далеко позади нас уже бежали охваченные невообразимой паникой. Люди висли на бортах грузовиков и, потеряв силы, падали под колеса. Солдаты старались остановить автомашины, преградив дорогу, но машины сбивали их, не сбрасывая газ, потому что лишний груз мог лишить их возможности спастись. Один двадцатилетний шофер из Кома рассказывал мне, что, сбив подряд несколько человек, стоявших на пути, он обнаружил у себя в кабине чью-то оторванную руку… Штабов больше не существовало. Наш командир корпуса бежал вместе со штабом до начала окружения, затем вернулся к своим войскам и, наконец, когда кольцо стало замыкаться, вновь пытался бежать. Среди нас был офицер, который клялся, что видел, как генерал бросился вперед с автоматом в руках и пал от пуль русских. Однако через несколько недель, выйдя из окружения, мы увидели, что он не только жив, но и прекрасно себя чувствует. Ясно, что беспорядок в этих условиях достиг апогея». На этом фоне разительным контрастом выделялись отходившие немецкие части: «Разница сразу же бросалась в глаза. Немцы были в белых маскхалатах, на ногах у них – валенки. Их машины имели горючее. Кроме того, у них было много саней, запряженных одной или двумя лошадьми, на которых по очереди ехало по 8 – 10 солдат. Там же лежали оружие и ранцы. Немцы отступали в порядке… Печальное явление: итальянцы несли потери главным образом из-за беспорядка, потери уверенности в себе».

Когда граф Чиано, находившийся в это время с визитом в ставке Гитлера, поинтересовался сведениями о потерях итальянских частей, ему ответили: «Никаких потерь нет: они просто бегут». Правда, удалось это не всем. В ходе операции «Малый Сатурн» были разгромлены 6 дивизий и 3 бригады, то есть две трети армии «италов». Из 120 тысяч солдат наиболее пострадавших 35-го и 2-го корпусов спаслось 40 тысяч.

Волна советского наступления не задела лишь левофланговый Альпийский корпус (горные дивизии «Тридентина», «Кунеензе», «Джулия» и охранная дивизия «Виченца»), которым командовал генерал Габриэле Наски.

Но именно в его зоне ответственности и примкнувшего справа 24-го танкового корпуса, подчинившего себе все сохранившие боеспособность немецкие части, планировалось теперь ввести в сражение 530 танков генерала П.С. Рыбалко.

Удары войск Воронежского фронта должны были развиваться по трем сходящимся направлениям. Северная группировка с плацдарма в районе Первое Сторожевое главными силами 40-й армии генерал-лейтенанта К.С. Москаленко, поворачивая по дуге на юг, прорывалась на Алексеевку, чтобы соединиться с южной группировкой фронта, а частью сил наступала на Острогожск. Успех главных сил должен был обеспечить 4-й танковый корпус генерал-майора А.Г. Кравченко.

Южная группа – 3-я танковая армия и 7-й кавалерийский корпус генерал-майора С.В. Соколова – наносила глубокий охватывающий удар от Кантемировки в северо-западном направлении навстречу 40-й армии.

В центре 18-й отдельный стрелковый корпус генерал-майора П.М. Зыкова, действуя со Щучьенского плацдарма в расходящихся направлениях, должен был рассечь оборону венгров и соединиться с «северными» и «южными» у Острогожска и Карпенково.

В результате предполагалось окружить не менее 15 вражеских дивизий.

От 60-й армии генерал-майора И.Д. Черняховского требовалось активными действиями связать силы противника в районе Воронежа и прикрыть армию Москаленко от возможного контрудара в правый фланг.

6-я армия Юго-Западного фронта, содействуя войскам Ф.И. Голикова, ударяла на Белолуцк, Покровское.

Конкретная подготовка к операции, начало которой назначили на 12 января 1943 года, развернулась с 25 декабря, по возвращении командующего фронтом из Москвы. В первую очередь – в 40-й армии, поскольку 18-й стрелковый корпус только формировался из правофланговых дивизий 6-й армии, а 3-я танковая армия едва начала грузиться в эшелоны где-то в районе Калуги. Причем этот процесс занял 15 дней, ввиду несвоевременной подачи эшелонов на одни станции, опоздания частей на другие и «отсутствия достаточного опыта в погрузке у ряда командиров».

Для генерала Москаленко проблема состояла в том, что всю первую половину декабря его войска, обеспечивая интересы Юго-Западного фронта, в целях дезинформации противника изображали подготовку крупного наступления именно со сторожевского плацдарма: проделывали проходы в минных полях, тянули ходы сообщения к своему переднему краю и апроши к окопам противника, проводили рекогносцировки, сооружали укрытия, командные пункты и позиции для артиллерии, прокладывали дороги и дополнительные ледовые переправы через Дон.

Теперь задача командарма изменилась диаметрально противоположным образом – чтобы добиться внезапности, следовало убедить неприятеля в том, что данное направление является ложным, а в действительности 40-я армия будет наступать в сторону Воронежа.

Поэтому, не прекращая работ на плацдарме, в армии развернули бурную деятельность на своем правом фланге. Здесь к передовой двигались пешие колонны, дымили полевые кухни, саперы «скрытно» проводили разминирование, артиллеристы пристреливали ориентиры, по ночам мелькали фары автомобилей и ревели двигатели танков. Одновременно велось интенсивное обучение войск, заготавливались сани и деревянные лопаты – наступать предстояло по глубокому снегу. Пока запасные и резервные полки, имитируя сосредоточение войск на воронежском направлении, днем маршировали «туда», а ночью «обратно», Москаленко удалось скрытно сосредоточить на участке прорыва почти всю свою армию и всю артиллерию.

4 февраля Муссолини сместил с поста начальника генерального штаба маршала Кавальеро, имевшего репутацию немецкой креатуры, и заменил его генералом Амброзио. Последний бомбардировал дуче меморандумами следующего содержания:

«Наступил такой момент, когда каждый из союзников должен прекратить вести свою собственную войну и понять, что для его спасения одинаково необходимо выстоять как на Днепре, так и в Сицилии и на Пелопоннесе. Немцы обязаны изменить свои оперативные цели и прийти к нам на помощь. В противном случае мы не будем чувствовать себя обязанными следовать их ошибочному курсу ведения войны…

Немцы не очень обеспокоены возможным ударом англо-американских сил, поскольку он прежде всего будет нанесен далеко от их собственной территории. Мы же находимся в противоположной позиции. Одной из наиболее вероятных целей в Средиземноморье является Италия, и нам придется взять всю тяжесть борьбы только на себя, а эта борьба принесет в страну только огонь и меч и сделает ее ареной тяжелых разрушений. Может, именно эта мысль составляет часть немецкого плана, то есть они хотят заставить нас самостоятельно вынести натиск первоначального наступления англо-американский войск, нимало не заботясь о судьбе нашего населения и наших городов».

Короче говоря, Амброзио считал, что у итальянских войск есть более неотложные задачи и намного ближе к дому.

На этом закончилось участие Италии в «крестовом походе» на Восток, но не закончились «приключения итальянцев в России». Путь на родину был долгим и трудным.

Остатки разбитых дивизий направили на реорганизацию в район Нежина, а затем – Гомеля. Немецкое командование отказалось предоставить союзникам транспорт и снабжать их продовольствием. Итальянские солдаты, оборванные и голодные, отмерили 800 километров пешком, обменивая на хлеб амуницию, боеприпасы и заржавевшие автоматы и массово дезертируя в теплые края. «Видя нас в таком виде, – вспоминает Нуто Ревелли, – похожих на нищих, без оружия, русские крестьяне говорили: «Итальянцы капут!»

Муссолини готов был оставить на Восточном фронте один корпус при условии, что немцы снабдят его «эффективным оружием». Однако Гитлер для себя уже все решил. «Давать им оружие, – заявил он в узком кругу, – значит обманывать самих себя… Нет никакого смысла давать итальянцам вооружение для организации армии, которая побросает оружие перед лицом врага при первом случае. Ни к чему вооружать армию, если нет уверенности в ее внутренней прочности. Я не дам себя обмануть еще раз». И предложил использовать итальянцев для отлова белорусских партизан, освободив тем самым от несения охранной службы немецкие части, которые и направятся на фронт.

Для Муссолини, пославшего на войну с большевиками «цвет итальянской армии», такая постановка вопроса была оскорбительной. Но, честно говоря, даже для борьбы с партизанами забытое богом и командованием воинство уже не годилось. В начале апреля дуче передали письмо от «лица приближенного», назначенного командовать остатками дивизии «Торино»:

«Солдаты оборваны, изнурены и полны неверия. Месяцами они переходят из деревни в деревню, а это люди, которые в своем большинстве прошли пешком от 400 до 800 км по снегу… Они до сих пор спят на полу, в тесных помещениях, как стадо, без соломы, и нет возможности вывести у них вшей. Сыпной тиф уже начал гулять по подразделениям… Четвертая часть солдат не в состоянии нести службу. В результате холода и перенесенных лишений они страдают воспалением легких, хроническим бронхитом, истощением и т.д. Моральное состояние войск невероятно низкое, и то же самое следует сказать об офицерах… боевой дух отсутствует… Гостеприимное и милосердное отношение местных жителей во время отступления часто оттеняло нетоварищеское поведение союзников… Зреет, распространяется опасный дух антифашизма».

Солдаты все меньше слушались офицеров, все явственнее выражали симпатии населению, не проявляя никакого желания связываться с партизанами, и все более проникались подозрением, что главные враги Италии – вовсе не русские: «Немчура проклятая, выродки, подлые ублюдки! Мы вас хорошо узнали в те январские дни, толстые свиньи! Вы плевали в лицо тем, кто пробивал для вас дорогу, вы бросали в снег раненых, чтобы вам удобнее было разместиться в избах, вы лупили до смерти итальянцев, которые не умели кричать громче вас. В далеком октябре на станции Ясиноватая я впервые понял, что ненавижу вас, не могу за вас сражаться и всегда готов сражаться против вас! Тогда я устыдился этих мыслей. Теперь это мое твердое убеждение, которое навсегда вошло в мое сердце».

«Когда стояли в Добруше итальянцы, – вспоминает местный житель И.И. Коротченко, – мы немцев и не видели. Они боялись ходить. Итальянцы их били, не убивали, а били. Офицеры не давали убивать, потому что могли за этого немца пострадать все».

В марте остатки экспедиционной армии начали грузиться в эшелоны для отправки в Италию.

ПОД ЖЕСТКИМИ ЗВЕЗДАМИ

В сражении между реками Оскол и Дон в плен попало около 46 тысяч итальянских солдат и офицеров.

Несмотря на спешно проводимые мероприятия по созданию дополнительных армейских приемных пунктов, фронтовых и тыловых лагерей, Красная Армия оказалась не готова к содержанию такого количества пленных, ведь за предыдущие полтора года войны их общее число не превышало 10 тысяч. Теперь, кроме итальянцев, пошел поток из 70 тысяч военнослужащих венгерской армии, почти 90 тысяч румын и свыше 100 тысяч немцев.

Если 11 ноября 1942 года в системе Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР числилось 10 635 человек, то на 25 февраля 1943 года эта цифра составила 256 918 военнопленных.

Размещать их было негде, кормить (хотя нормы снабжения были установлены на второй день войны: 600 г хлеба, 40 г мяса, 120 рыбы, 90 г крупы в сутки и 5 пачек махорки в месяц) и лечить нечем. Да не очень-то и хотелось.

Во-первых, сами жили не лучше, поскольку человеческая жизнь в СССР стоила дешево, дешевле «трех колосков» или катушки телефонного кабеля, о чем, в частности, свидетельствуют письма красноармейцев:

«Мы, бойцы Красной Армии, лежим в госпитале 1538 на нарах, на гнилой соломе. Там, где производят лечение, холодно и вши, нет одеял, лежим под шинелью в одном нательном белье. С питанием тоже ненормально. Хлеб дают не полностью, что положено, вместо 200 гр. 150 – 180 не более. Обращались к начальнику госпиталя, но он не хочет разговаривать, отношение его нечеловеческое к бойцам».

«Кормят раненых отвратительно. Дают 600 г хлеба и два раза варят свинячую баланду. Я называю свинячей потому, что жиров никаких нет. Ранен я 19-го числа в правую руку. Рана моя сейчас болит и гноится. Перевязку делают очень редко».

«Госпиталь здесь такой: мы находимся сейчас на квартирах у колхозников. Лечения никакого с 19 декабря по сей день. Мою рану даже и вазелином не помазали. Питание очень плохое, два раза в день суп из пшеничной муки. Хлеба дают когда 600 г, когда 400 или 200, и больше ничего. Сильно отощали».

Или докладная записка о положении жителей Сталинграда:

«В результате ограбления их немцами, систематического недоедания, употребления в пищу мяса павших животных, кошек, собак жители доведены до истощения. Многие из них опухли и подверглись различным заболеваниям. Отмечены факты цинготных заболеваний и смертные случаи на почве истощения и болезней.

Помещений для жилья жители не имеют, продолжают ютиться в подвалах и блиндажах в антисанитарных условиях…

Снабжение не участвующего в восстановительных работах населения хлебом, оказание помощи раненым и больным, приют и общественное питание для оставшихся без родителей малолетних детей в требуемых масштабах областными и городскими партийно-советскими органами пока еще не налажено». Документ датирован 1 апреля 1943 года.

Поэтому (но лишь отчасти) «реальная практика лагерей не всегда соответствовала нормам гуманности… В силу военных и послевоенных трудностей, а также сосредоточения больших масс военнопленных, халатного отношения персонала к своим обязанностям в некоторых лагерях имели место факты плохой организации санитарно-медицинского обслуживания и бытового обеспечения, недостатка питания».

Подполковник госбезопасности Ф. Челноков в докладной записке «О работе фронтового аппарата по делам военнопленных Воронежского фронта с 15 января по 1 апреля 1943 года» описывал состояние дел в лагере, расположенном в местечке с характерным названием Хреновое: «Я прибыл на фронт в момент невероятного хаоса, царившего как в лагере, так и на приемных пунктах… Этапирование военнопленных воинскими частями до лагеря № 81 сопровождалось грубейшими нарушениями самых элементарных требований этапирования: военнопленные конвоировались пешим порядком на 200 – 300 км при 35 градусах мороза, не получая питания по 7 – 8 дней, в лагерь приходили резко истощенными и обмороженными…

На приемные пункты и в лагеря приходило до 50 проц. дистрофиков, которые, предвидя конец дорожным мытарствам, также в предчувствии тепла и пищи при опросах подтягивались, заявляли, что они вполне здоровы, а наши медработники (на приемных пунктах это малограмотные фельдшера узкой специализации) не учитывали этого. В результате все поступавшие военнопленные получали сразу 600 граммов хлеба, литр горячей пищи, моментально поглощали на ссохшийся желудок и умирали».

В общем, тоже «пока еще не налажено».

Колонны пленных без воды и пищи преодолевали десятки и сотни километров «по русской пустыне» пешком, порой у них даже не отбирали оружия, ночуя в снегу, прижавшись друг к другу. Многие замерзали к утру, отставали в пути, обессилевших конвой пристреливал, что воспринималось скорее как акт милосердия, или просто бросал на обочине.

4 февраля столбик термометра упал до минус 44 градусов. Корреспондент газеты «Санди таймс» и радиокомпании Би-би-си Александр Верт в этот день преодолел 80 километров до Сталинграда на автомашине: «Чтобы понять, что такое 44-градусный мороз, надо его испытать. Дыхание перехватывает. Если вы подышите на перчатку, на ней сейчас же появляется тоненькая корочка льда. Есть нам было нечего, потому что все продукты – хлеб, колбаса, яйца – превратились в камень. Даже имея на ногах валенки и две пары шерстяных носков, надо было все время шевелить пальцами ног, чтобы поддерживать кровообращение. Сидя скорчившись в фургоне и чувствуя себя относительно хорошо, вы не можете заставить себя шевелиться – разве что двигаете пальцами рук и ног да время от времени потираете нос; вас охватывает какая-то душевная и физическая инертность, вы чувствуете себя словно одурманенным наркотиком. А между тем надо все время быть начеку… Помимо одежды, ваш единственный надежный союзник в подобных случаях – это бутылка водки».

Пленным водка, конечно, не полагалась. Добавим, что и «предчувствие тепла», как правило, обманывало: в большинстве случаев людей размещали под стылым небом. Как раз 4 февраля управление лагеря № 108 в Бекетовке, объединившее все лагеря в районе Сталинграда, приняло от воинских частей 76 тысяч военнопленных.

Бог весть, сколько их недоэтапировали, этого уже никогда не выяснить. К примеру, командование Воронежского фронта докладывало, что в ходе наступательных операций на Верхнем Дону, то есть буквально за две недели боев, советские войска взяли в плен 113 тысяч солдат и офицеров противника. Только 3-я танковая армия отрапортовала о пленении 73 176 человек. Причем генерал М.И Казаков специально подчеркивает: «Предупрежденные еще раньше Александром Михайловичем Василевским в отношении точности докладов о количестве пленных и трофеев, мы придирчиво сверяли донесения из войск с фактической наличностью. Что касается пленных, то здесь все сходилось – точность была абсолютной».

А по данным учетных подразделений УПВИ НКВД от Воронежского фронта, за все время его существования – 15 месяцев – принято на довольствие 48 266 «военнослужащих врага». Что бы это значило? Ну, вот немец из 305-й пехотной дивизии, переживший пятидневный марш в лагерь, вспоминает: «Когда мы выходили, нас было полторы тысячи человек, до Бекетовки добрались лишь сто двадцать».

Даже весной 1945 года, когда пленных со сборных пунктов в тыловые лагеря доставляли эшелонами, смертность «в пути следования и при разгрузке» доходила до 20 процентов: «Только, согласно акту приемки, лагерем № 183 контингента пленных численностью 1394 человека, прибывших 8 марта 1945 г. эшелоном № 47680 из лагеря № 242 ст. Енакиево, живыми было принято 1108 человек».

Кроме обычного бюрократизма, неорганизованности, безразличия и пренебрежения, имелось еще весомое «во-вторых». С самого начала, а особенно в период страшных военных поражений, в сознании советского народа раскручивали маховик ненависти ко всему немецкому. «Клич «Убей немца!», – вспоминает Верт, – стал в России выражением всех десяти заповедей, слитых в одну».

«Можно все стерпеть – чуму, голод, смерть, – писал Илья Эренбург. – Нельзя стерпеть немцев… Не жить нам, пока живы эти серо-зеленые гады. Нет сейчас ни книг, ни любви, ни звезд, ничего, кроме одной мысли: убить немцев. Перебить их всех. Закопать… Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятие. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать».

«Сколько раз увидишь, столько раз и убей», – призывал Константин Симонов.

«Фашиста умертвить – доброе дело сотворить», – сочиняли безвестные пропагандисты.

Тон задавал сам Верховный Главнокомандующий, неоднократно заявлявший: «Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат… Мы хотим освободить нашу советскую землю от немецко-фашистских мерзавцев… Для осуществления этой цели мы должны разбить немецко-фашистскую армию и истребить немецких оккупантов до последнего человека».

Ненависть получила новую подпитку после освобождения Красной Армией первых городов и весей.

Так, 24 января 1943 года особый отдел НКВД Южного фронта сообщал:

«Освободив х. Ново-Максимовский Сталинградской области, наши бойцы обнаружили в двух кирпичных зданиях с замурованными окнами и забитыми дверями 76 советских военнопленных, 60 из них умерли от голода, часть трупов разложилась. Остальные военнопленные – полуживые, в большинстве не могущие от большого истощения подняться на ноги. Как оказалось, пленные находились в замурованном здании около двух месяцев, – немцы постепенно морили их голодом, лишь изредка бросая куски гнилой конины и давая пить соленую воду».

В середине января войска Донского фронта захватили находившийся у села Алексеевка под Сталинградом лагерь военнопленных «Дулаг-205»:

«На территории лагеря и близ него были обнаружены тысячи трупов военнопленных красноармейцев и командиров, умерших от истощения и холода, а также освобождено несколько сот истерзанных, истощенных от голода и до крайности измученных быв. военнослужащих Красной Армии…»

Бывший офицер контрразведки при лагере капитан Лянгхельд на допросе показал:

«Немецкое командование рассматривало русских военнопленных как рабочий скот, необходимый для выполнения различных работ. Русских военнопленных, содержавшихся в Алексеевском лагере «Дулаг-205», как и в других немецких лагерях военнопленных, кормили впроголодь лишь для того, чтобы они могли на нас работать. Зверства, которые мы чинили над военнопленными, были направлены на истребление их, как лишних людей.

Кроме того, я должен сказать, что в своем поведении с русскими военнопленными мы исходили из особого отношения ко всем русским людям, существовавшего в немецкой армии. В германской армии по отношению к русским существовало убеждение, являющееся для нас законом: «Русские – неполноценный народ, варвары, у которых нет никакой культуры. Немцы призваны установить новый порядок в России». Это убеждение было привито нам германским правительством. Мы знали также, что русских людей много и их необходимо уничтожить как можно больше, чтобы тем предотвратить возможность проявления какого-либо сопротивления немцам после установления нового порядка в России».

Из показаний лейтенанта итальянской армии Ричарди: «В Ровенках мои ребята взяли в плен около 100 русских: у нас их отобрали немцы, сказав, что они поведут их с собой. Однако через некоторое время мы наткнулись на трупы этих русских: они были расстреляны. В то время как я допрашивал одного пленного, сзади подошел немецкий офицер и выстрелил ему в затылок. У нас был приказ применять такие же жестокости к русским. В приказе буквально говорилось, что следует убивать все мужское население, считая их партизанами, и при малейшем подозрении поступать так же с женщинами».

Совет Германа Геринга по умиротворению оккупированных территорий: «Наилучшее решение – пристреливать всякого, кто отводит взгляд».

Тупой расистской политикой, своими невиданными преступлениями (от прочтения некоторых документов нормального человека начинает мутить) руководители рейха сами порождали эту всеобщую ненависть к «серо-зеленым гадам».

Даже благополучный американец в «желтых трупах умерших от голода немцев» видел лишь «знамение божественной справедливости».

«Возмездие под жесткими звездами русской ночи», – определил Василий Гроссман.

В лагере № 108, куда согнали остатки армии Паулюса, до лета 1943 года не дожили 27 тысяч «сталинградских немцев» – треть, «среднесуточная» смертность – 213 человек. Еще 35 тысяч доходяг были госпитализированы, но в спецгоспиталях, ввиду отсутствия медикаментов и квалифицированной медицинской помощи, смертность была еще выше, чем в лагере: «Русские доктора не вели историй болезни и не записывали имен пациентов. К людям, которых они призваны были лечить, врачи относились хуже, чем к скоту. Показателен такой случай: когда капеллан из 297-й дивизии наклонился над умиравшим солдатом, советский майор убил его выстрелом в затылок». Что можно ожидать от «малограмотных фельдшеров узкой специализации», если посетившая в конце марта Хреновое специальная санитарная комиссия, имевшая в своем составе кандидатов и докторов медицинских наук, физическое состояние военнопленных определяла «по внешнему виду» и тех, кто мог самостоятельно передвигаться, относили к «группе здоровых».

Конечно, в качестве самооправдания можно утверждать: «Наиболее высокий процент смертности наблюдался среди военнопленных, захваченных после ликвидации окруженных группировок в районе Сталинграда, Воронежа и др. Эти военнопленные поступали сильно истощенные физически и психически, с разными формами дистрофии, а также различного рода заболеваниями типа сыпной тиф, холера, воспаление легких, дистрофия, что фактически не позволило спасти их от неминуемой смерти». Но в том же 1943 году от полученных ран, холода, голода, инфекций умерли 30 тысяч венгров и 23 тысячи итальянцев – у них-то, не грызших лошадиные копыта в Сталинграде, и у «др.» откуда взялась дистрофия?

Или: «С трупов срезали куски мяса, которые потом варили в самодельных котлах. Тех, кто питался человеческим мясом, сразу можно было отличить по их внешнему виду. Людоеды прекрасно выглядели, а их румяные щеки лоснились от жира. Во всех сталинградских лагерях каннибализм был обычным делом», – это что, рецидив воспаления легких или последствия психического истощения?

С началом весны лагерь № 108 начали разгружать, однако «прихотливый» немец мёр и в дороге: «В каждый вагон набивались по сотне человек; отхожим местом служила дыра, вырезанная в полу. Весна выдалась затяжная, и по ночам часто случались заморозки, пленные дрожали от холода, не имея возможности даже подвигаться, чтобы согреться. В пути их кормили хлебом и исключительно соленой рыбой, при этом воды почти не давали. Пытаясь утолить жажду, заключенные слизывали капельки влаги, конденсирующиеся на металлических деталях внутри вагонов. На остановках пленные жадно набивали рты талым снегом, но это было небезопасно, и многие умерли по дороге. Трупы складывали у дверей вагонов, чтобы потом вынести. На каждой остановке русские, открывая задвижку, спрашивали: «Сколько капут?» Некоторые «путешествия» длились по двадцать-тридцать дней. В одном вагоне из ста человек в живых осталось только восемь».

К началу 1944 года в системе УПВИ НКВД СССР находилось чуть более 100 тысяч военнопленных. Учитывая, что после Сталинградской битвы за период с 3 февраля по 31 декабря 1943 года в «систему» поступило 65,5 тысячи, то вырисовывается убыль примерно 220 тысяч человек в течение одного года (если верить другим исследователям из того же министерства, признанным официально, то с 1 января по 31 декабря 1943 года военнопленных противника захвачено – не забудем про разницу между понятиями «захвачено» и «принято на учет органами НКВД» – 442 623 человека, а до того захвачено еще 189 428 человек; в итоге на 1 января 1944 года – 636 051 военнопленный. А числилось в «системе» чуть более 100 тысяч. Страшненькая разница в цифрах получается).

Война была жестокой, беспощадной, буквально «аннигиляционной» с обеих сторон. Просто историю писали победители. Гитлер, «вероломно» напав на Советский Союз, оказал Сталину большую услугу морального плана: «Они первыми начали!» А если бы мы? Сколько народа, зачисленного во «враги народа», получило пулю в затылок в результате «освобождения» Западной Белоруссии и Западной Украины в 1939 году?

До самой Победы и после нее в лагерях военнопленных продолжали «иметь место факты недостатка питания» и «отмечались перебои в снабжении», попросту говоря, голод.

Так, в Белоруссии, как отмечалось в приказе наркома внутренних дел С.С. Бельченко, в Бобруйском лагере № 56: «За период с 4 сентября по 31 октября 1944 года умерло 52 человека, из них от воспаления легких – 34, дистрофии – 18. Только за третью декаду октября умерло 27 военнопленных. Лазарет лагеря, где на 27 октября 1944 года содержалось 473 человека, располагался в неприспособленном помещении, прием больных был неупорядочен, в палатах царили грязь, спертый воздух, зловоние. Содержащиеся в оздоровительной команде 604 военнопленных, в том числе 288 больных дистрофией, не были обеспечены нарами, питание не соответствовало необходимым нормам по банальной причине – продукты разворовывались персоналом. Аналогичное положение отмечалось в Витебском лагере № 271, где за сентябрь 1944 года смертность составила 143 случая, причем за последнюю декаду октября умерло 99 человек. Имевшаяся возможность направить тяжелобольных в госпиталь Наркомздрава, расположенный в 15 км от лагеря, не использовалась».

Мало чем положение отличалось в других лагерях. Заболеваемость и смертность оставались высокими и на протяжении всего 1945 года. А также зимой 1946-го, когда пленным выдавали 100 – 200 граммов хлеба – «из-за засухи и вызванного ею неурожая» и «по причине неорганизованности и нераспорядительности администрации». В Минском лагере № 168 за зиму умерли 469 человек, в Полоцком № 243 – 268, по Белоруссии в целом за три месяца – 1210.

Всего, по официальным данным, в СССР умерло более 580 тысяч военнопленных.

Выжившие на рудниках и шахтах, стройках и лесоповалах, заводах и конструкторских бюро ударным трудом возмещали победителям материальный ущерб. Говорят, что В.М. Молотов заявил, что ни один пленный немец не увидит родины, пока не будет полностью восстановлен Сталинград. Вклад военнопленных в восстановление экономики Советского Союза оценивается в 50 миллиардов рублей. На их долю пришлось до 8% валового производства страны в период первой послевоенной пятилетки.

Нашел товарищ Сталин и адекватный ответ на угон советских граждан на работу в Германию. В начале февраля 1945 года Государственный комитет обороны предписал мобилизовать в советской зоне оккупации всех годных к физическому труду немецких мужчин в возрасте от 17 до 50 лет. Причем тех лиц, в отношении которых устанавливали, что они служили в Вермахте или были записаны в фольксштурм, «брали в плен» и направляли в лагеря НКВД. Из остальных германских граждан формировались отдельные рабочие батальоны численностью по 740 – 1200 человек. Надо понимать, контингент батальонов военнопленными не считались (их классифицировали по графе «мобилизованные»), при этом «как правило, условия жизни и труда ОРБ были хуже, чем в лагерях НКВД – МВД».

В январе – апреле 1945 года в СССР для использования на работе, в первую очередь в Белоруссии и Украине, было завезено 208 тысяч гражданских интернированных лиц (по другим данным, 303 тысячи), в том числе 51 138 женщин, которых свели в 221 рабочий батальон. Вымирали они в этих батальонах как мухи, смертность составляла от 19,2 до 38,9%. Только по Минской области только в 1945 году в отдельном рабочем батальоне № 2031 умерли 233 человека, № 2032 – 104, № 2033 – 160, № 2034 – 241, № 2035 – 410 (кроме того, часть рабочих батальонов относилась к «системе» Наркомата обороны, в Белоруссии в них содержалось более 14 тысяч человек).

Всего в СССР умерло 66,5 тысячи мобилизованных «вестарбайтеров».

Показатели смертности снижали за счет того, что с января 1947 года военнопленных и мобилизованных, потерявших трудоспособность, но взамен приобретших инвалидность, стали отправлять на родину, три месяца спустя начался процесс репатриации. В начале мая 1950 года в советских средствах массовой информации появилось сообщение об окончании репатриации из Советского Союза немецких военнопленных. Но не всех. Более 13 тысяч граждан Германии продолжало оставаться в качестве осужденных и подследственных за тяжкие военные преступления. Самых «заядлых» уже повесили в 1945 – 1947 годах. Но в 1949 году, вместе с новой волной репрессий в СССР все началось по новой и в лагерях. Генералу фон Зейдлицу, давно завербованному НКВД и предлагавшему сформировать для штурма Берлина корпус из лояльных пленных под своим командованием, влепили двадцать пять лет. Генерала Штрекера признали виновным в разрушении Сталинградского тракторного завода. Летчика-аса Эриха Хартмана, сбившего 252 самолета, обвинили в повреждении авиационной техники, являвшейся собственностью советского правительства. В лагеря снова зачастили оперативно-следственные группы в поисках фигурантов для новых дел.

«В большинстве следственных дел, – сообщает профессор Академии МВД Республики Беларусь А.В. Шарков, – которые вели оперативные аппараты лагерей, обвинения в отношении военнослужащих строились на их собственных показаниях. Достаточно было обвиняемому по какой-либо причине отказаться от своих прежних показаний, как других изобличающих его материалов в деле не оставалось… Данная практика наводит на мысль о том, что основная цель следствия заключалась не столько в сборе и документировании неопровержимых фактов, изобличающих вину преступников, сколько в получении их признания. Это во многих случаях вело к злоупотреблениям, порой имевшим тяжкие последствия. В частности, в июне 1946 года во время допроса военнопленного лагеря № 168 Ковальцига начальник следственного отделения лейтенант Марьин применил к нему меры физического воздействия, в результате чего военнопленный получил перелом остистого отростка поясничного позвонка. После допроса Ковальциг, помещенный в одиночную камеру предварительного заключения, в ночь на 15 июня повесился. Вот почему, на наш взгляд, к цифрам, характеризующим количество привлеченных к ответственности, надо относиться осторожно: в их число, по всей видимости, попали и невиновные».

В их число только в БССР попали 239 женщин и 44 ребенка в возрасте до 14 лет.Большинство из них освободили после визита канцлера Аденауэра в Москву в сентябре 1955 года, согласно Указу Президиума Верховного Совета «О досрочном освобождении германских граждан, осужденных судебными органами СССР за совершенные ими преступления против народов Советского Союза в период войны». Но вот что интересно: в статусе военных преступников в распоряжение правительств ГДР и ФРГ было передано лишь 749 человек.

Из 108 тысяч «сталинградских немцев» домой вернулись 6 тысяч. Что касается итальянцев, то их выпустили чуть больше 21 тысячи – все, что осталось. Последнего «итала» случайно обнаружили в киевском дурдоме в 1956 году.