Kitobni o'qish: «Проблема стилей в психологии. Историко-теоретический анализ»

Российская академия наук

Институт психологии

© ФГБУН Институт психологии РАН, 2013

Предисловие

Публикуемая ныне монография – одна из первых современных попыток систематического изучения феномена «стиль» во всем многообразии его проявлений. В ней представлена широкая панорама исследований стиля в разных научных традициях, на разных моделях, на разных этапах развития психологии как научной дисциплины.

Проблема стиля, сформулированная в психологии в конце 1920-х годов А. Адлером, до настоящего времени остается актуальной. Нельзя не обратить внимания на сходство ряда критических оценок ее состояния, представленных в работах ученых, изучавших разные стили, что отражает и подтверждает известный факт исторического социального запроса. Нерешенность вопросов методологии сильно тормозила исследования разных аспектов данной проблемы – изучение стилей трудовой деятельности, стилей руководства и управления, когнитивных стилей, стилей жизни и др. Очевидно, что современная методологическая рефлексия в отношении основных подходов к пониманию стиля, проанализированных в целом системно, а также разработка общей методологической базы изучения этого феномена имеют несомненную теоретическую значимость.

На протяжении последних десятилетий в независимых исследованиях стиля неоднократно подтверждалась практическая значимость их результатов. Уже первые исследования индивидуального стиля деятельности, выполненные в Казани в 1950-1960-е годы, а затем в Перми с 1960-х годов по настоящее время, были ориентированы на их практическое внедрение, в частности, на оптимизацию учебной и трудовой деятельности учащихся средних школ, средних и высших профессиональных учебных заведений, на систематическое психологическое сопровождение деятельности воспитателей и учителей. Развитие исследований на новом уровне теоретикометодологической рефлексии, с опорой на новые научные факты и выделенные закономерности, может способствовать продолжению этой установившейся традиции.

По жанру работа В. А. Толочека, пожалуй, близка известным «Очеркам интегрального исследования индивидуальности» В. С. Мерлина (Мерлин, 1986). С одной стороны, в них рассматривается казалось бы давно определенный в психологии предмет, в одном случае – «индивидуальность», во втором – «стиль». С другой – авторы убедительно показывают, что, несмотря на высокую меру «изученности», в науке всегда остаются актуальными задачи дальнейшего выявления сущностных свойств исследуемых феноменов, корректного определения границ их изучения в соответствии с предметом конкретной научной дисциплины, формулирования методологических оснований такого изучения, интеграции множества новых фактов в систему психологических знаний, их оформления в концептуально-понятийной системе.

В. А. Толочек делает попытку выйти за пределы сложившихся в психологии научных подходов и представлений, при этом логично следуя научным традициям отечественной психологии и научным фактам. На основании историко-теоретического анализа им ставятся сложнейшие задачи выделения новых сущностных свойств стиля и его описания как целостного феномена, различные проявления которого рассматривались по-разному в многочисленных подходах за последние несколько десятилетий. Анализ истории изучения стиля в психологии, исторических ситуаций и «концепций человека», а также латентно представленного социального запроса, собственно дисциплинарных факторов (научных парадигм, традиций, критериев научности, особенностей методического инструментария и др.) во взаимосвязи с изменениями социальных объектов (людей, институтов, доминирующих в обществе ценностей) позволяет выделить и объяснить некоторые причины кризиса в исследовании данной проблемы и снижения интереса к ней.

В изучении феномена «стиль» в качестве опорных для В. А. Толочека выступают представления о структурно-функциональной организации стилей. Составляющие первого, базового (или низового) уровня в организации стиля определяются как субъективно удобные условия деятельности; второго уровня – как операциональные структуры; третьего уровня – как идеальные регуляторы (тип организации деятельности). Его авторский подход к разработке интегральной концепции стилей базируется на двух ключевых установках: 1) выстроить ее в логике развития стилевых исследований школы В. С. Мерлина и Е.А. Климова; 2) выявить психологические механизмы организации разных по масштабу психологических систем, специфических стилей в более «общие», объясняющие организацию, генезис и функционирование разных стилей в связи с их «базовой» организацией. Предложенный подход строится как поэтапное восхождение к более полному отражению сущностных свойств стилей: от более частных стилей – к «обобщающему», от специфических – к «интегральному» стилю, с соответствующей конкретизацией научных понятий в цепочке: индивидуальные стили деятельности < стили профессиональной деятельности < стили деятельности < стили жизни < стили человека.

В монографии ставится практически «предельная» задача исследования феномена в единстве целостного цикла эволюции стилей – зарождения, становления, развития, функционирования, инволюции, взаимных переходов. Предложены объяснения единства пространства проявлений разных стилей – стилевого пространства (сопряженного с общностью структурно-функциональной организации разных стилей субъекта) и стилевого цикла. Стиль объясняется В. А. Толочеком как феномен поуровневой и специфичной адаптации субъекта в среде (не одноактной адаптации к требованиям деятельности, к условиям среды, активности субъектов, к особенностям субкультуры, но адаптации, предполагающей перманентные активные и пассивные взаимодействия со всеми этими элементами). Предполагается, что стили не представляют собой завершенные, тем более – застывшие формы. При изменении условий среды, требований деятельности и самого человека стили эволюционируют в направлении либо их качественного усложнения и совершенствования, либо редукции и трансформации. Перспективы дальнейших исследований стиля в психологии видятся автором в конструктивной разработке ряда смежных проблем этой науки – проблем индивидуальной и совместной деятельности, деятельности и жизнедеятельности, проблем интеграции и дезинтеграции индивидуальности и др.

В монографии предложена и обоснована четкая и понятная в своей логике, общая концепция стиля как целостного феномена. С опорой на анализ литературного материала и собственных эмпирических данных в ней получила обоснование структурно-функциональная организация стиля, были выделены четыре основные детерминанты его становления и функционирования: 1) индивидуальность человека (индивидуально-психологическая составляющая); 2) условия и требования деятельности; 3) социальная микросреда (социально-психологическая составляющая); 4) внешняя среда (социальные мезо- и макросреда). Таким образом, историкотеоретическое изучение проблемы не ограничилось лишь ее «анализом», но развилось и дополнилось одним из возможных вариантов «синтеза» – демонстрацией корректного и обоснованного «сжатия пространства» переменных, фактов, научных традиций.

Монография В. А. Толочека изобилует множеством «попутных замечаний», нередко фиксирующих частные аспекты взаимосвязанных научных проблем и усложняющих восприятие полноты и убедительности отражения «генеральной линии» научного анализа проблемы стиля. Видимо, эту особенность изложения можно объяснить закономерной сложностью выделения главного, сущностного в феномене «стиль».

Представленной в данной книге научной концепции свойственны независимость и оригинальность. Следует признать, что ее автор обладает способностью не оставаться в плену проверенных опытом и «надежных» традиционных подходов, находя новые пути решения научно-исследовательских и практических задач, но в то же время умеет связывать актуальное состояние проблемы с историей ее изучения, наблюдать, отслеживать, прислушиваться, вживаться в процесс постижения истины. В этой связи ценны не только полученные им научные факты, их интерпретация и аргументация, но и сам метод решения проблемы, сущность которого составляют активная теоретико-методологическая рефлексия, ориентация на расширение и конкретизацию понятийного аппарата, умение выдвигать нетривиальные гипотезы, делать корректные обобщения и обоснованные выводы, поддерживать научную преемственность.

Предлагаемая читателю книга позволит окинуть взглядом всю историю изучения феномена «стиль» и еще раз глубоко задуматься над психологическими причинами социальной успешности/неуспешности человека.

Член-корреспондент РАН

А. Л. Журавлев доктор психологических наук, профессор

М. А. Холодная

Предисловие автора

Посвящаю памяти Толочек Натальи Павловны

Действительность рассматривается учеными в соответствии с методологией, методическим строем и сформировавшимся понятийным аппаратом той или иной научной дисциплины; рассматривается в объеме, доступном науке в настоящей стадии ее исторической зрелости. При таком подходе суждения ученых о действительности преимущественно утвердительные – «мы познали», «мы открыли», «мы можем», «мы успешно решаем такие задачи». И это правда – «нет ничего практичнее хорошей теории». Есть такие практические и научные задачи, которые можно успешно решать, опираясь на актуальные ресурсы дисциплины: на ранее выработанную методологию, сформированный понятийный аппарат, разработанные методики.

Действительность может рассматриваться исследователями как онтологическая сущность, принципиально постижимая, но бесконечно сложная. Соответственно, научные и практические задачи будут видеться ими как решаемые, но требующие критического анализа и пересмотра аппарата науки, развития самой дисциплины в процессе решения данного класса задач, перестройки ее методологических основ и методического инструментария. Сама дисциплина при этом мыслится как движение навстречу жизни. Наука видится в ее перспективе, в ее потенциале.

Второму подходу более близко проблемное изложение обсуждаемого предмета, рассмотрение действительности как неоднозначной, как совокупности связанных проблемных аспектов, потенциально допускающей множество альтернативных решений, среди которых могут быть более и менее оптимальные в данных исторических условиях и на данной стадии развития науки. При таком подходе правомочны и сомнения, и вопросы, и острая критика, которые в перспективе могут сослужить даже более ценную службу в познании сущего, чем уверенные констатации актуального, проявившегося и очевидного; более ценную службу, чем простые алгоритмы решений, жесткие аргументы в пользу однажды избранной позиции и твердой веры в установленные факты.

Именно к такому отношению к предмету исследования автор хотел бы пригласить своего читателя. Автор с определенной периодичностью обращается к проблеме стиля, скорее, под влиянием субъективных причин, чем внешних условий. Период переосмысления им данной проблемы составляет около 8-12 лет с последовательными увеличениями интервала (1984 – завершение кандидатской диссертации и написание ряда ключевых работ; 1992 – первая книга; 2000 – вторая книга; 2008/2012 – работа над третьей монографией). Вероятно, данное обращение к проблеме стиля также не случайное и также не последнее – «Наука вечна в своем стремлении, неисчерпаема в своем объеме и недостижима в своей цели» (Карл Эрнст фон Бэр).

Все эти периодические обращения к проблеме стиля были принципиально различны, имели разные цели, задачи и мотивы.

1981–1984 гг. – оптимистичное видение проблемы индивидуального стиля деятельности на уровне соискателя ученой степени кандидата наук и в рамках диссертации.

1985–1992 гг. – анализ проблемы стиля в рамках концепции индивидуальных стилей деятельности: по-прежнему восторженный, с выраженным гуманистическим пафосом и романтизмом, порожденным работами ученых старшего поколения, с присущей им склонностью бесконечно расширять область проявлений стилей и с видением мира исключительно как «стилевого» по своей сущности. Это было понимание, характерное для всех адептов, исследователей, мыслящих в рамках классической парадигмы в науке.

1993–2000 гг. – анализ проблемы в рамках докторской диссертации: рассмотрение качественно разных подходов не только как их эклектичной совокупности, отмечаемой многими, но как целого; попытка выделить общее и особенное в феномене стиля. Этому этапу были присущи более сдержанный тон изложения материала, предложение авторских концептуальных схем как ориентирующих, как предварительных. Требования к содержательным и формальным критериям работы побудили видеть проблему уже в русле неклассической парадигмы, со всеми вытекающими последствиями.

2008–2012 гг. – метаанализ истории и методологии изучения стиля в психологии. Настоящий этап характеризуется критическим восприятием самой методологии изучения проблемы, с одной стороны, с другой – признанием ценности многих отдельных полученных результатов («эмпирических фактов», по В. С. Степину (Степин, 2000)) как «научных фактов», т. е. интерпретируемых в рамках доминирующих концепций в сочетании с признанием ограниченности самих концепций. Настоящий метаанализ есть попытка определения ограничения исторически сложившихся в психологии подходов и, следовательно, поиска перспектив дальнейшего плодотворного изучения проблемы, не отгороженного и не ограниченного рамками частных «теоретических схем», без возведения таких схем в ранг универсальных. На этом этапе начато движение к пониманию фрагментов реальности, согласно методологии постнеклассической парадигмы (Мамардашвили, 1984; Степин, 2000).

Отношения автора с проблемой стиля были разными на разных этапах его профессиональной карьеры. В рамках классической парадигмы полученные ученым данные мыслятся как объективные факты науки, в рамках неклассической – как обусловленные и зависящие от используемого научного инструментария. Постнеклассическая парадигма учитывает и субъективную составляющую научной работы, отражающую цели, мотивы, ценности исследователя, рассматривает субъективный мир как равноценный объект научного изучения. В этом аспекте следует отметить важные различия разных интерпретаций проблемы стиля в психологии. Первый этап (начало 1980-х годов) был временем ученичества, искренней веры в колоссальные возможности науки. В организации собственных исследований это проявлялось в открытости разным идеям, в следовании проторенным путям, в безусловном принятии позиций авторитетов в науке, а также в форме спонтанного творчества при соприкосновении с онтологией объекта. Второй этап совпал с началом радикальных изменений общества. Соответственно складывающимся обстоятельствам, автор считал свою научную карьеру оконченной. Книга 1992 г. понималась им как вынужденное завершение всех исследований, как попытка сохранения собранного уникального материала и «закрытия открытых вопросов» проблемы стиля аналогами из других областей знаний. Третий этап (середина 1990-х годов) рассматривался как возможность приведения в порядок собранного материала в рамках докторской диссертации, как его инвентаризация, как его «архивирование» в научных концепциях. Перспектив своей научной деятельности автор не видел. Четвертый этап (2008–2012 гг.) стал принципиально новым обращением к проблеме, попыткой восстановления ее жизнеспособных ветвей, попыткой отделения «зерен от плевел» – содержания от форм, сущности феномена от исторических и методологических схем его отражения в науке.

Около 30 лет назад именно исследование Е. А. Климова «Индивидуальный стиль деятельности…» (Климов, 1969) и постулируемые им ценностные ориентиры психологии определили не только направление научных интересов и последующих поисков автора настоящей книги, тогда еще студента-первокурсника, а затем аспиранта и сотрудника НИИ, но, по-существу, его жизненную траекторию и профессиональную карьеру. В последующем автор несколько раз пытался отойти от проблемы, сыгравшей такую важную роль в жизни, не раз пытался заняться другими научными вопросами и другими практическими делами, но почему-то периодически возвращался к переосмыслению феномена стиля. Такая включенность может послужить объяснением циклов рефлексии и некоторым извинением чрезмерной критичности оценок – при настоящем состоянии изученности проблемы все еще остается много «открытых вопросов».

Вместе с тем автор признает, что акцентированно критический подход должен быть уравновешен констатирующим, позитивным и сбалансированным описанием множества надежно установленных проявлений (про-явлений) стиля, зафиксированными учеными за полувековую историю его изучения в психологии – как в собственно исследованиях стиля, так и в других областях, где констатировались разные стабильные проявления адаптации человека в среде. Такую работу с акцентом на изучение интрасубъектных, интерсубъектных и внесубъектных ресурсов, в их единстве определяющих формирование стиля, предполагается назвать «Феномен стиля: ресурсный подход». Можно надеяться, что две книги – «Проблема стилей в психологии: историко-теоретический анализ» и «Феномен стиля: ресурсный подход» – в совокупности позволят за сегодняшней калейдоскопичностью проявлений и описаний стиля увидеть стройную гармонию множества фрагментов реальности, охваченных едиными концептуальными схемами; позволят лучше понять и переосмыслить множество феноменов, исследуемых психологией как научной дисциплиной. Это – первое.

Второе. Непростыми, малоизученными, остающимися на периферии внимания ученых до сих пор являются вопросы эволюции стиля в связи с эволюцией человека как субъекта профессиональной деятельности. Этот сложный пласт также должен найти свое отражение в отдельной монографии («Профессиональное становление субъекта: ресурсный подход»). Совместное изучение двух сопряженных линий онтогенеза человека как субъекта деятельности, его социализации/индивидуализации, двух линий освоения профессиональной среды и интеграции всех доступных ресурсов, мог бы уточнить многое в «открытых вопросах» о феномене стиля.

Третье. Пожалуй, самыми сложными (и не только в контексте проблемы стиля) остаются вопросы успешности деятельности, шире – успешности активной адаптации человека в социальной среде. Этот спектр взаимосвязанных вопросов планируется осветить в отдельной книге («Успешность адаптации человека в социальной среде: ресурсы и границы»). Если на первых этапах изучения стилей (когнитивных, руководства, индивидуальных стилей деятельности и др.) они мыслились как важные факторы успешности деятельности или же как ключ к объяснению успешности, то позже исследователи чаще отказывались от таких простых схем объяснения. Во второй половине ХХ в. ученые стали различать все новые и новые составляющие успешности: социальный интеллект, эмоциональный интеллект, мудрость, духовность и т. п. Такую тенденцию следует рассматривать не только как эволюцию науки в сторону интегративного знания, как указание на появление новых и актуальных научных тем, но и как отражение процесса становления новых сущностных свойств социальных объектов, возможно даже – их новых атрибутивных свойств, как возрастание актуальности проявлений новых свойств социальных объектов.

Можно надеяться, что адекватная рефлексия собственной позиции, методологический анализ научных подходов к пониманию проблемы и накопленных за полустолетие данных могут способствовать дальнейшему продвижению психологии в познании изучаемой действительности.

Конечно, автор не одинок в попытках осмыслить полувековой опыт изучения стиля. К настоящему времени можно выделить ряд крупных обзорных и оригинальных работ, в которых дается развернутый анализ состояния проблемы стиля в психологии. Среди работ отечественных ученых – это прежде всего исследования Б. А. Вяткина, Л. Я. Дорфмана, Е.П. Ильина, В. С. Мерлина, Е.А. Климова, В. И. Моросановой, И. Г. Скотниковой, М. А. Холодной, И. П. Шкуратовой, М. Р. Щукина и др.

Каждая новая книга – это еще и возможность выразить признательность людям, так или иначе причастным к жизни и работе автора, к его продвижению на пути познания. Пользуясь возможностью, хочу сказать о моей глубокой признательности и искренней благодарности старшим коллегам – в первую очередь, Е. А. Климову, К. М. Гуревичу, Е. П. Ильину, которые с большим вниманием, доброжелательностью и теплотой относились к первому опыту молодого коллеги. Хочу выразить благодарность ученым, периодически выступающим как в роли оппонентов, так и в качестве доброжелательных экспертов моих работ, помогая продвигаться в постижении проблемы: Т.Ф. Базылевич, В. А. Бодрову, Л. Я. Дорфману, А.Л. Журавлеву, Д.А. Леонтьеву, В. Н. Маркову, В. И. Моросановой, В. А. Познякову, И. Г. Скотниковой, М. А. Холодной. Особую признательность выражаю А.Л. Журавлеву и М. А. Холодной, которым обязан самой возможностью продолжать заниматься научной работой, следовательно, и появлением этой книги. Спасибо редактору Т. А. Сарыевой за активное содействие и помощь в воплощении в книге идей и результатов размышлений и художнику Л. В. Гаришвили за ее понимание замыслов и терпеливый труд.

01.09.2012

В.А. Толочек

Введение

Прогресс – не случайность, а необходимость.

Р. Спенсер

Настоящая книга имеет вполне определенные цели и задачи, в соответствии с текущим этапом изучения проблемы. Целью ее является методологическая рефлексия изучения проблемы стиля в психологии на протяжении второй половины ХХ столетия. Ставятся следующие задачи.

Первая. Подведение итога де-факто логически завершившейся первой исторической фазы около полувекового активного изучения проблемы стиля в психологии: со временем сама история изучения может становиться предметом исследования.

Вторая. Критический анализ разных сложившихся во второй половине ХХ в. подходов к проблеме в их совокупности – от начала и расширения исследований до угасания интереса к стилям.

Третья. Выделение основных проблемных и ключевых моментов исследований – «узлов», тех «фокусировок» проблемы, минуя которые дальнейшие исследования стиля едва ли могут быть продуктивными. Принципиальная сложность видится не в «недоизученности» отдельных вопросов, а в необходимости согласования методологии, методического инструментария и понятийного аппарата смежных областей психологии, в их согласовании с сущностными свойствами феномена «стиль». Другими словами, все более насущной задачей становится разработка и согласование научного инструментария с сущностью, тканью, фактурой изучаемых фрагментов психологической реальности. Последнее обычно имеет место как творчество и интуитивные находки ученого. Но очевидно, что не только в методологии дисциплины все более актуальными становятся вопросы интеграции разных научных подходов (см. работы В. А. Кольцовой, В. А. Мазилова, А. В. Юревича и др.). Анализ разных аспектов проблемы в разном «ключе» как методический прием, по замыслу, позволяет выделить специфику разных проявлений стиля, объединяя как признанные, надежные и валидные методы изучения стилей, так и принципиально допустимые, используя как последовательное продвижение в освещении собранного эмпирического материала, так и сканирование научных лакун, привлекая эпиграф как возможность метафорического отображения сопряженных пластов психологической реальности, как их концентрацию, как обозначение потенциальных возможностей иных прочтений проявлений сущности феномена. Другими словами, постоянное становление «центробежных» тенденций в изучении стиля должно быть уравновешено периодическими «центростремительными», ориентированными на согласование, интеграцию результатов исследований, на рефлексию дисциплинарной методологии.

Четвертой отдельной, важной задачей, до настоящего времени не получавшей должного освещения в литературе, является отражение сильных отечественных научных традиций, слабо представленных в отечественных обзорах и игнорируемых в зарубежных, равно как и методологических ограничений проведенных исследований.

Пятой задачей выступает метаанализ методологии проводимых исследований, логично следующей из поставленной ученым цели и сопряженных ей задач. Актуальной представляется интеграция разных научных подходов, выделение общего и частного в отражении феномена стиля. Видится необходимым еще раз акцентировать внимание на нетождественности объекта и предмета научного исследования. Первый есть данность, второй – избранность, момент абстрагирования ученым и последующего моделирования им фрагментов реальности. Представляется важным еще раз выделить и разделить то, что изучается нами, от того, что как объект (феномен) представляется в дисциплине в качестве предмета в рамках доминирующих парадигм (т. е. как проблема). Понятно, что феномен стиля есть более широкое явление, нежели то, что к настоящему времени получило свое отражение в психологии в качестве проблемы стиля.

Шестая. Выявление спектра смежных, пограничных проблем современной психологии.

Седьмая. Оценка возможных перспектив дальнейшего изучения стиля в психологии. Разработка возможных подходов к дальнейшему изучению стиля, привлечение новых идей для объяснения получаемого материала (принципы самоподобия, транзитивности, самоорганизации).

Прогноз траекторий перспективных исследований, попытка выделить новые аспекты исследования также видится первостепенной и актуальной задачей. Даже в случае значительного расхождения прогнозируемого и реализованного впоследствии можно будет выверить надежность выделенных оснований в процессе ретроспективного анализа. В случае соответствия прогноза и свершенного эти основания могут послужить также и «координатами» для последующего продвижения к пониманию феномена стиля.

Несколько слов скажем о структуре монографии и ее «сквозных» темах. Разные подходы к пониманию стиля, сложившиеся в разных научных традициях, ориентированные на решение разных научных и практических задач, чаще представлены как разные разделы книги. Однако рассмотрению одного из них – индивидуального стиля деятельности – посвящена целая глава, соответственно месту и роли этой концепции в отечественной психологии. Отдельные (чаще эпизодические и фрагментарные) исследования других стилей (когнитивных, руководства, жизни, общения и др.), проводимые отечественными учеными в колее традиций отдельных научных школ зарубежной психологии, остаются несопоставимыми с когда-то мощным по методологии и мировоззренческим ориентирам, но, к сожалению, к концу ХХ в. угасающим направлением отечественной психологии – изучением индивидуальных стилей деятельности, реализованным в сотнях научных работ (в ряде случаев – на протяжении долгих лет) под единым руководством, в едином методологическом ключе (Б. А. Вяткиным, Е.П. Ильиным, Е.А. Климовым, В. С. Мерлиным, Б. А. Щукиным). Но даже эти единые в своих исходных методологических основаниях работы остаются слабо интегрированными между собой, разобщенными традициями разных научных школ. В качестве отдельных разделов глав выступают авторские разработки проблемы, что вполне объяснимо исходя из задач историко-теоретического анализа.

В первой главе «Психология индивидуальных различий и проблема стилей» рассматриваются общие предпосылки и первые исторически сложившиеся подходы к изучению стиля, обсуждаются методологические границы и ими предвосхищаемые результаты исследований, сопряженные вопросы (психология адаптации, стиль, способности, ресурсы человека), дискуссионные вопросы проблемы индивидуальных различий и стиля.

Во второй главе «Стили как психологические системы адаптации в среде и интеграции ресурсов человека» рассматриваются наиболее мощные традиции – изучение когнитивных стилей, эмоциональных, психомоторных, стилей саморегуляции, поведения, общения, активности, стилей жизни. В завершении акцентируются дискуссионные вопросы стилей как психологических механизмов адаптации и интеграции ресурсов.

Третья глава «Индивидуальные стили деятельности» посвящена истории и содержанию отечественных исследований данного явления, выявлению в них как позитивных, так и критичных аспектов.

В четвертой главе «Совместная деятельность» проводится критический анализ вопросов изучения «индивидуальной» и совместной деятельности и взаимодействия субъектов, обосновывается правомерность выделения профессионально-функциональных и социально-психологических групп взаимодействующих субъектов («триад») как «единиц» изучения стиля.

В пятой главе «Стили руководства» рассматриваются и анализируются особенности разных подходов (аксиологического, функционального, ресурсного и экологического) к изучению проблемы. Среди множества проявлений стиля выделяются стили руководства, спортивного судейства, управленческого консультирования. Пятая глава, как и другие, заканчивается разделом «дискуссионные вопросы».

В заключительной, шестой главе «Стили как единый психологический феномен» обосновывается представление о единстве, целостности данного феномена и о многообразии его проявлений, аргументируются представления об общей структурно-функциональной организации стилей. Обсуждаются ключевые вопросы перспектив дальнейшего изучения проблемы, предлагаются новые методологические подходы и принципы объяснения феномена «стиль», рассматриваются механизмы интеграции интра-, интер- и внесубъектных ресурсов, обосновывается необходимость обращения к экологической парадигме, введения системы новых понятий («пространство» и др).

Обсуждается эвристический потенциал авторской концепции стилей профессиональной деятельности в связи с перспективами дальнейшего продвижения в познании феномена.

Заключение выполняет соответствующие функции подведения итогов и взгляда в будущее исследований стиля в психологии.

Как выше упоминалось, каждая глава монографии выступает как особый «срез» научных исследований, как выход науки на насущные задачи жизни, как пересечение стилевой проблематики с новым спектром научных вопросов и практических задач, которые в перспективе могут становиться актуальными и в русле проблемы стиля. Вместе с тем автор признает, что ряд этих важных тем еще должны получить адекватное их научному статусу освещение в отдельных монографиях, о чем выше уже упоминалось.

Констатируя мозаичность концепций стиля, я далек от утверждения, что именно мои представления о сущности стиля наконец-то станут единым, общим, объединяющим их основанием. Предлагаемая авторская концепция стиля в методологическом плане есть не более чем «малая теория» – при ее соотнесении с вопросом согласования «больших» и «малых теорий» в психологии (Мазилов, 2007; Юревич, 2005; и др.); в содержательном плане она отражает необходимость методологической рефлексии множества проявлений фрагментов психологической реальности, рассматриваемых как целое и целостное. Именно поэтому для решения комплекса обозначенных выше задач наиболее конструктивным видится уточнение границ научных парадигм, естественных ограничений всех научных концепций, анализ причин ограничений, поиск очевидных научных лакун и предложение вариантов дальнейшего продвижения в познании избранного феномена. В рамках данной монографии подобный анализ проводился через «призму» истории и научных традиций изучения стиля в психологии.

Глава 1
Психология ИНДИВИДУАЛЬНЫХ РАЗЛИЧИЙ И ПРОБЛЕМА СТИЛЕЙ

Стиль есть сам человек.

Ж. Бюффон

В современной науке утверждается тенденция к целостному анализу психических явлений, предопределяемых совокупностью внешних и внутренних условий субъекта (Ананьев, 1968, 1977; Леонтьев, 1981; Ломов, 1984; Мерлин, Климов, 1967; Рубинштейн, 1999). Такой подход к пониманию психики – одна из объективных причин возрастающего внимания психологов к проблеме стиля как целостной психической реакции (совокупности реакций) человека.

В психологии складывается новое понимание личности как активной, довольно автономной, не всегда рассудительно-рациональной сущности (Петровский, 1996). Формируется тенденция рассматривать человека в совокупности всех особенностей его существования и взаимодействия со средой. Развивается методологический принцип активности психического, активности субъекта деятельности (Абульханова-Славская, 1980, 1989; Брушлинский, 1991, 2003; Голубева, 1993; Джидарьян, 1988; Знаков, 2005, 2007; Рубинштейн, 1999). Подчеркивается автономность психического, которое обнаруживает себя в процессах самодвижения, саморазвития (Абульханова-Славская, 1991; Волочков, 2007; Джидарьян, 1988; Знаков, 2005, 2007; Сергиенко, 2006, 2009). Показано, что «внутренние условия» не только отражают «внешнее» воздействие, но и сами могут выступать в качестве своеобразных программ поведения (Брушлинский, 2003; Конопкин, 1980, 1995; Коссов, 1982, 1983).

Последователи А. Н. Леонтьева развивают теорию деятельности, в ее расширении именуемую как деятельностный подход. Ее предмет и концептуальный аппарат расширяются благодаря включению понятий индивидуальности (Асмолов, 1984, 1996; Братусь, 1988; Василюк, 1984; Леонтьев, 1999; Петровский, 1981, 1984, 1996); переживания (Василюк, 1984, 1986, 2007) и др. Личность рассматривается в процессе ее становления из «элемента» общественной системы в субъекта деятельности, обретающего известную автономность, формирующего систему саморегуляции поведения и деятельности (Ананьев, 1968; Асмолов, 1996; Дорфман, 1993). Вопрос об инобытии личности в других людях и о его личностных вкладах ставится в концепции персонализации (Асмолов, 1984, 1996; Петровский, 1981, 1984, 1996). Новое понимание человека приводит к тому, что его индивидуальность обретает статус одного из центральных вопросов, имеющих общепсихологическое значение (Абульханова-Славская, 1980, 1989; Ананьев, 1968, 2002; Кон, 1987). В русле субъектно-деятельностного подхода понимание человека как субъекта еще более радикально (Абульханова-Славская, 1980, 1989; Брушлинский, 1991, 1992, 2003; Знаков, 2005; Сергиенко, 2006, 2009).

1.1. Становление и развитие дифференциальной психологии

Дифференциальная психология – отрасль психологической науки, изучающая психологические основы индивидуальных различий. Дифференциальная психофизиология – отрасль психологической науки, изучающая биологические основы индивидуально-психологических различий. Дифференциальная психология, «отцом» которой считают В. Штерна (Stern, 1911), послужила прямым или косвенным основанием для становления ряда стилевых подходов. В отечественной науке прямым основанием становления проблематики индивидуальных стилей деятельности выступила дифференциальная психофизиология (Базылевич, 1998, 2004; Голубева, 1980; Небылицын, 1966, 1976; Русалов, 1979, 1986; Теплов, 1961).

Психологами давно отмечались индивидуальные особенности в способах осуществления познавательных процессов и поведенческих актов. Такие различия рассматриваются в качестве оснований для более или менее развернутых классификаций типов людей; прослеживается тенденция развития представлений о человеке от обобщающих схем к типологиям (хотя и по разным основаниям), от типологий – к стратегиям и стилям типичного поведения. Так, А. Басс и Р. Пломин, Х. Голдмит и Дж. Кемпсон, А. Томас и С. Чез (Bass, Plomin, 1975; Goldsmith, Campos, 1982; Thomas, Chess, 1977) темперамент рассматривают как поведенческий стиль, формирующийся с учетом влияния окружения, обусловливающий относительно стабильные стратегии поведения в определенных классах ситуаций. Индивидуальные же особенности поведения человека остаются наименее изученными (Eliasz, 1990). Отечественная психофизиологическая школа характеризуется устойчивой традицией понимания и объяснения индивидуальности человека и классификации людей. Развивая представления И. П. Павлова о типах нервной системы и типах людей, исследователи выделили типологические проявления индивидуальности в поведении, профессиональной, интеллектуальной деятельности (Базылевич, 1998, 2004; Голубева, 1980, 1993; Гуревич, 1966, 1970, 1991; Кабардов, 2004; Малых, 2004; Русалов, 1979, 1986, 1991; Теплов, 1961; и др.). В. М. Русалов в индивидуально-биологических свойствах человека различает структурный (формально-динамический) и функциональный (формально-программный) аспекты (планы). Биологически обусловленные свойства человека становятся основанием некоторых врожденных поведенческих программ, иначе – поведенческих стилей (Русалов, 1979, 1986, 1991).

Во второй половине ХХ в. возрастал интерес и к собственно стилевым проявлениям индивидуальности. Наряду с традиционными, устоявшимися понятиями (когнитивный стиль, индивидуальный стиль) появлялись новые термины: когнитивно-аффективные, аффективные, рациональные, эмпирические, метафорические стили (Wardell, Royce, 1978), стили общения (Вяткин, 2005; Мерлин, 1986), эмоциональные стили (Додонов, 1978, 1981; Дорфман, 1989, 1992, 1993), стили активности (Волочков, 2007; Вяткин, 1992, 2005; Рослякова, 2009), стили деятельности (Толочек, 1991, 1992).

Исторической миссией дифференциальной психологии стало обсуждение и изучение феномена индивидуальных особенностей людей, подготовка предпосылок для валидного и надежного измерения этих особенностей, разработка методологии измерения психических функций. Изучение биологических основ индивидуальных особенностей людей способствовало расширению предмета других дисциплинарных областей современной психологии, актуализации и укрепления в дисциплине статуса индивидуальности человека. Исторической миссией дифференциальной психофизиологии также можно считать разработку ряда фундаментальных вопросов – о сущности психического, о взаимоотношениях биологического и психического («психофизиологической проблемы»), об отношениях биологических основ и высших проявлений психического; разработку методологии изучения психических функций, также способствовавшую расширению предмета и углублению его понимания учеными в других дисциплинарных областях современной психологии. Исследования особенностей высшей нервной деятельности, темперамента, сенсорных систем также приводили к актуализации проблемы стиля, роли стиля в становлении, функционировании и развитии индивидуальности человека.

В истории становления отечественной дифференциальной психофизиологии В. М. Русалов выделяет три основных этапа: павловский (до 1956 г.), тепловско-небылицынский (до 1972 г.) и современный. Основными результатами первого этапа можно считать постановку вопроса о биологических предпосылках психического, разработку концепции основных свойств нервной системы, методических подходов к изучению ее проявлений. Главными результатами второго этапа признают дальнейшее развитие представлений об основных свойствах и проявлениях нервной системы у человека, разработка методологии изучения и измерения проявлений этих свойств, понимаемых диалектически (Русалов, 2002). На данном историческом этапе ученые встретили ряд «непреодолимых противоречий» (там же): феномен парциальности (существенные различия проявления свойств в разных анализаторах), трудности в измерении свойства торможения. Были выявлены серьезные ограничения ранее разработанного методического инструментария и др. (Базылевич, 2004; Русалов, 2002). Вариантами разрешения некоторых возникших противоречий на современном этапе развития дисциплины В. М. Русалову представляются выделение трех уровней мозгового обеспечения функциональной системы поведения: а) мозг как целое; б) «фиксированные структуры» – блоки мозга, анализаторы, полушария; в) отдельные нейроны. При таком понимании парциальность, существующая на уровне отдельных элементов и структур, исчезает на уровне системы. Преимущественное внимание к изучению общих свойств нервной системы позволяет разрабатывать проблему формально-динамических свойств, свойств темперамента, представляющего целостные детерминанты индивидуального поведения. Обращение к теории функциональных систем П. К. Анохина позволяет преодолеть противоречия парциальности и решать вопросы корректного измерения свойств нервной системы. Так, каждое из ранее выделенных основных свойств может иметь формально-динамические «эквиваленты». Силе нервной системы соответствует психическая эргичность (выносливость); подвижности – пластичность (переключаемость с одних форм поведения на другие); лабильности – скорость (индивидуальный темп) поведения; порогу чувствительности – эмоциональность. Названные формально-динамические свойства могут пониматься как темперамент в узком смысле (Русалов, 1991, 1992). (Здесь сразу же отметим, что обращение к теории функциональных систем П. К. Анохина многими учеными рассматривается как наиболее сильный методологический подход (Агаян, 1989; Александров, 1995, 1998, 2009; Базылевич, 1990; Барабанщиков, 2007; Леонова, 1984; Функциональные…, 1987; Шадриков, 1982; Швырков, 1988; и др.).)

Фазы развития отечественной дифференциальной психофизиологии Т. Ф. Базылевич выделяет несколько иначе, согласно им присущим задачам, методам и методологии: имплицитная (1956–1968 гг.), эксплицитная (1969–1998 гг.), рефлексивная (1998–2004 гг.) и институциональная (с 2005 г.) (Базылевич, 1998, 2004). Эволюционируя в логике научной дисциплины с середины 1950-х годов, решая свои генеральные задачи (изучение свойств человека, определяющих его уникальность и социальную успешность, биологических основ индивидуально-психологических различий, «жестких звеньев», функционально объединяющих свойства индивида и личности, целостной интегральной индивидуальности и др.), дифференциальная психофизиология постоянно находила, создавала, прогнозировала и предвосхищала естественно-научные основания для постановки новых и переосмысления «вечных» проблем в смежных дисциплинарных областях – обучения и развития человека, способностей, таланта и одаренности, успешности профессиональной деятельности, успешности социализации и др.

При методологической рефлексии роли дифференциальной психологии и дифференциальной психофизиологии в становлении стилевой проблематики мы выделяем несколько важных аспектов. Как и присуще науке, ее «эмпирические факты», как правило, уже изначально являются «научными фактами», т. е. предвосхищаемыми, получаемыми и объясняемыми не иначе как в рамках определенной методологии и парадигмы (Степин, 2002; Юревич, 2005; и др.). Еще более этот «парадокс» присущ процессам ассимиляции научных фактов в других областях знания. Одни и те же явления могут не только интерпретироваться как факты, но и выступать основаниями для объяснения разных подходов, выводов, других фактов, могут ориентировать на решение разных социальных задач.

Выделим две мощные «боковые ветви» дифференциальной психофизиологии, которые формировались не только при разной интерпретации научных фактов, но были даже мировоззренчески противоположны в ключевых моментах. Первая из них – проблема психологического профессионального отбора, вторая – индивидуального стиля деятельности. Обращение к «первоосновам», к самому глубинному уровню организации психического, отражалось в мировоззренческих позициях (частью декларированных, объясняемых, постулируемых) и преломлялось в разных профессиональных картинах мира ученых.

Среди наиболее ярких и последовательных подходов к проблеме профессиональной успешности человека выделим два, условно прочертив линии имен их авторов: это «Б. М. Теплое – В. Д. Небылицын – Г. М. Гуревич» и «Б. М. Теплое – В. Д. Небылицын – В. С. Мерлин – Е. А. Климов».

В логике первой линии постулировались непременные ограничения в адаптации человека к среде, определяемые его психофизиологией. Последняя выступала основанием для отбора в профессии первого рода, предъявляющие высокие требования к скоростным качествам, к эмоциональной устойчивости и др., – летчиков, операторов энергосистем и т. п. Допускался компромисс – возможность успешной адаптации лиц с разными природными задатками в массовых профессиях, профессиях второго рода (рабочие-станочники, водители и т. д), не требующих высокого мастерства, не сопряженных с жесткими условиями, не имеющих выраженной профессиональной иерархии и т. п.

Обратим внимание: основанием для «окончательного приговора» Г. М. Гуревичу служили единичные случаи («…Он спустился по железной лестнице, чтобы никогда больше не подняться.») (Гуревич, 1970). В анализе ученым данного случая нет ни слова об уровне профессиональной подготовленности, компетентности человека, о его опыте работы в новых для него условиях. Достаточно единственного и исчерпывающего объяснения профессиональной непригодности – «слабая по возбуждению нервная система». Согласно научным критериям, подобную статистику и ее объяснение, абстрагирование от многих важных обстоятельств едва ли можно считать достаточными и необходимыми надежными основаниями для жесткости и категоричности заключения. Добавим, что и понимание проблем биологической организации человека в дифференциальной психологии за минувшие полстолетия радикально изменилось (см.: Базылевич, 1998, 2004; Голубева, 1980, 1992; Каббарадов, 2004; Малых, 2004; Русалов, 1977, 2002).

В логике второй линии «Б. М. Теплое – В. Д. Небылицын – В. С. Мерлин – Е. А. Климов», напротив, развивались представления о колоссальных возможностях, предоставляемых человеку его биологической организацией. Утверждалось, что ключом к использованию ресурсов психофизиологии является индивидуальный стиль деятельности – «индивидуально-своеобразная система психологических средств, к которым сознательно или стихийно прибегает человек в целях наилучшего уравновешивания своей (типологически обусловленной) индивидуальности с предметными, внешними условиями деятельности» (Климов, 1969, с. 49). Сам феномен этот понимался как путь решения «проблемы мастерства и его формирования, проблемы наивысших достижений в деятельности каждого» (там же).

В логике первой линии гуманистические идеи Теплова и Небылицына о потенциале биологически обусловленных предпосылок, их биполярности в процессах адаптации к требованиям среды, к возможности актуализации присущего человеку потенциала, трактовались лишь как «позитивное объяснение» успешности человека в масштабе популяции в целом. В логике же второй линии рассматривались психофизиологические ресурсы адаптации конкретного человека, изучались его рост и развитие, условия его восхождения к «интегральной индивидуальности», к состоянию активного субъекта своей профессиональной деятельности и своей жизнедеятельности, к самоэффективности и самоактуализации. Последние понятия как таковые не использовались, но мировоззренческие позиции В. С. Мерлина и Е. А. Климова близки концепциям А. Маслоу, К. Роджерса и др. представителей гуманистической психологии.

В логике первой линии признавались лишь способности, потенции человека как ординарного исполнителя ординарных трудовых функций. В логике же второй линии вопрос ставился радикально – как диапазон возможностей человека, интегрирующего свои природные, психические, духовные ресурсы, позволяющие ему восходить на вершины профессионализма (другими словами, к предельно возможным для людей достижениям).

Более поздние разработки и первой, и второй «линий» обнаруживали неоднозначности в объяснении обсуждаемых фактов, множество прямых и косвенных условий, влияющих на успешность, множество разных составляющих успешности. Ученые по-разному поднимали и освещали проблему интеграции человеком различных ресурсов.

Первая линия «Б. М. Теплов – В. Д. Небылицын – Г. М. Гуревич» впоследствии имела дальнейшее развитие как выделение метасистемы «человек – профессия», включающей «посредничество» множества условий внешней среды в оптимизации деятельности человека и в определении его успешности. Согласно метасистеме «человек – профессия», человек как отдельный и одиночный субъект уже не просто противостоит профессии, но является одним из двух «начал» взаимного согласования индивидуальности человека и условий профессиональной деятельности (Бодров, 2001). В работах В. А. Бодрова, В. А. Пономаренко и других ученых показано, что точность и надежность профессионального отбора, например, летчиков ВВС, никогда не превышала 70–75 %; далеко не все «пригодные» в последующем становились профессионально успешными, тогда как профессионально растущих оказывалось много и среди «условно пригодных», иначе – не вполне соответствующих психологическим моделям. Ученые пришли к выводу, что наличие требуемых психофизиологических критериев – лишь одно из условий становления профессионала даже в видах экстремальной деятельности, наряду духовностью, с внепрофессиональными потенциалами (Бодров, 2001; Пономаренко, 2004).

Примечательно, что именно вторая линия «Б. М. Теплов – В. Д. Небылицын – В. С. Мерлин – Е.А. Климов» также получила свое развитие в предметно разных направлениях. Так, в исследованиях под руководством Б.А. Вяткина и М. Р. Щукина (Вяткин, 2005; Интегральная…, 1999; Щукин, 1994; и др.) описано множество условий, влияющих на формирование ИСД и, следовательно, косвенно определяющих успешность субъекта; выявлено множество функций стиля в становлении интегральной индивидуальности, прямо и косвенно повышающих «надежность» функционирования и развития человека в социальной среде. Е. П. Ильин обозначил ряд детерминант, определяющих профессиональную успешность субъекта наряду с ИСД: мотивацию, способности, различие ситуаций деятельности и др. Согласно Е. П. Ильину, ИСД опосредует, но не компенсирует способности. ИСД имеет мощные, но все же ограниченные ресурсы адаптации к условиям и требованиям среды (Ильин, 1980, 2009). В наших исследованиях выделены такие факторы успешности спортсмена, как адекватность вариативных реорганизаций его стиля изменениям условий деятельности, адекватность ИСД субъекта стилям его партнеров, образно названным «психологическая ниша» (согласованность особенностей деятельности субъекта со стилем деятельности целого профессионального сообщества, т. е. согласованность стилей всех взаимодействующих субъектов); психофизиологическое соответствие наставника и ученика, соответствие их стилей (Толочек, 1987а, 1992а, 2000).

Обобщая обширный эмпирический материал, должно признать, что едва ли полученные в психологии факты можно считать «необходимыми и достаточными» для окончательного решения вопроса о роли психофизиологии человека в успешности его адаптации к социальной среде. Нет фактов, однозначных для принятия тех или иных социальных решений.

Разработка проблемы биологических основ психики и индивидуальности, психофизиологических ресурсов человека в школе Б. М. Теплова-В. Д. Небылицына позволила далеко продвинуться в понимании сущности психофизиологической организации человека, породила много эвристичных идей. Но по-прежнему остаются открытыми вопросы: Психофизиологическая организация человека – это его ресурс или же ограничение? Психофизиологическая организация человека и межиндивидуальная вариативность обеспечивают адаптацию только лишь в масштабе популяции в целом, или же это ресурсы адаптации отдельного человека? Это «негатив» и основание профессионального отбора, или же «позитив», определяющий поиск уникальных способов индивидуальной адаптации и индивидуальных путей восхождения к вершинам профессионального мастерства? Она есть весомое или же нейтральное условие успешности его профессиональных взаимодействий с партнерами? Мощный ли она фактор продуктивной интеграции индивидуальности людей в их функциональных группах (профессиональных, семейных, творческих), или его можно игнорировать?

Понятно, что понимание психофизиологической организации человека как его ограничений или как его ресурсов имеет не только естественно-научные, но и важные мировоззренческие предпосылки и следствия. Если не окончательные ответы, то новые факты, важные для нашего продвижения в понимании природных оснований психического (как детерминант профессиональной успешности человека), могут быть получены в дальнейшем изучении феномена «стиль». Как отмечалось выше, обращение к теории функциональных систем П. К. Анохина как базовой объяснительной концепции характерно для многих отечественных ученых. Мы полагаем, однако, что его теория лишь отчасти раскрывает сущностные свойства стиля.

1.2. Стиль как феномен и как объяснительное понятие

Предпосылки и история становления проблемы

В 1950-е годы в психологии начались глубинные перемены. Зарождаются новые направления, изменяется понимание сущности человека, ценности и уникальности его личности, его неповторимости как индивидуальности. Все большее признание получают право и способность человека быть активным субъектом своей жизнедеятельности – по-своему воспринимать мир, самостоятельно выбирать ценности и ориентироваться на них, своеобразно выстраивать пространство своей профессиональной деятельности и даже жизни в целом.

Это новое движение выразилось в открытой манифестации

A. Маслоу и К. Рождерса и в постулировании ими позиций новой, гуманистической психологии; в обретении и усилении голоса экзистенциальной психологии (Л. Бинсвангер, Дж. Бьюденталь, Р. Мэй,

B. Франкл, И. Ялом); в расширении «пространства личности», подлежащего научному изучению; в активной разработке проблемы человека как активного субъекта С. Л. Рубинштейном; в переосмыслении сущности биологических предпосылок психики Б. М. Тепловым и признании их «двойственности» – наличия как «позитивных», благоприятных для успешной деятельности, так одновременно и «негативных», нежелательных их проявлений; в требовании признания социальной равноценности людей с разными биологически обусловленными типами темперамента В. С. Мерлиным; в возрастании внимания к эволюции человека в зрелости (Ш. Бюлер, Д. Сьюпер, Э. Эриксон и др.). Во второй половине 1950-х годов Б. Г. Ананьев начинает разрабатывать программу лонгитюдных исследований и комплексного изучения эволюции человека в зрелости. Эта программа будет реализована лишь в середине 1960-х годов. Важными позитивными результатами данных исследований стали представления о гетерохронности развития психических функций, их взаимной компенсации, их целостной организации в процессах обеспечения деятельности и поведения, а также признание социальной активности человека как ключевого условия их развития и сохранности.

Если вышеназванные тенденции радикальных изменений в представлениях о человеке, о сущности психического, следует считать открытыми, внешними проявлениями становления новой психологии, то латентными течениями нового движения дисциплины можно признать возрастание внимания к индивидуальности человека и признание ее статуса в психологии де-юре в разных ее ветвях – в когнитивной, дифференциальной, социальной, психологии развития. Если в начале ХХ в. важной вехой в развитии психологии было признание различий между большими группами людей, манифестированное В. Штерном в 1911 г. (Stern, 1911) как дифференциальная психология, то в 1950-х такой целью дисциплины становится индивидуальность человека.

Одним из воплощений нового понимания человека, точнее – отношений человека и социальной среды, стала проблематика стилей. Почти одновременно в разных направлениях психологии и в разных точках планеты начинается последовательное и расширяющееся изучение феномена «стиль». В когнитивной психологии и в русле движения New Look в гештальт-психологии феномен эксплицировали как когнитивные стили и когнитивные контроли (Broverman, 1960; Kagan, Moss, Sigel, 1963; Kagan, 1966; Witkin 1954; Witkin, Dyk, 1974; Witkin, Godenough, 1977), в социальной психологии и психологии управления – как стили лидерства (руководства) (Fiedler, 1965, 1967; Levin, Lippett, White, 1939; Likert, 1961, 1967; Tannenbaum Schmidt, 1958, 1973; и др.), в социальной – как стили жизни и стили поведения (Левин, 2000; Barker, 1968; Buhler, 1965), в психологии труда – как индивидуальные стили деятельности (Климов, 1959, 1969; Мерлин, Климов, 1967).

Принципиальной особенностью этих разных течений является признание потенциальной равноценности разных стилей, понимание стилей как инструментального оформления индивидуальности человека, как признание за человеком «права на свой стиль». В последующие годы будет показано, что разные стили далеко не равнозначны во многих отношениях, во всяком случае, в границах определенных условий, типов решаемых задач, режимов деятельности (Ильин, 1979а, 1979б, 1980, 1983; Толочек, 1986, 1991; Холодная, 1990, 2004). Но колоссальным достижением психологии середины ХХ столетия, ее важным позитивным потенциалом можно считать открытие и признание феномена стиля как воплощения индивидуальности человека, как его психологического средства деятельности и поведения, как условия его высоких и высших профессиональных достижений, как условия достижения психологического комфорта и удовлетворенности работой и жизнью – следовательно, самого права человека на подобную самоорганизацию, на ее возможность как пути и условия достижения социального равенства людей.

И хотя конечная цель – «исчерпывающее объяснение» оснований индивидуальности человека – не была достигнута ни в одном из сложившихся подходов, в процессе этого движения обозначились новые ориентиры и новые приоритеты психологии. И даже если на тот исторический период не были получены исчерпывающие и убедительные аргументы в пользу «безграничных ресурсов» стилей, то, как минимум, были подвергнуты сомнению узко прагматические представления о ресурсах психики человека, о границах его адаптации, о возможностях компенсации одних свойств другими, о широте репертуара психологических средств решения задач. Многие социальные задачи, довлеющие над психологией с конца XIX в. – профессиональная пригодность и психологический отбор, обучаемость и развитие, одаренность и способности и др., – получили новое видение: были раздвинуты границы и расширены горизонты понимания сущности человека. И если в аспекте достоверного знания многое осталось дискуссионным, то в плане становления новых идеалов науки и ее методологических принципов, критериев, приоритетов и ценностей произошли радикальные измерения. Время становления стилевой проблематики в психологии нужно признать чрезвычайно важным этапом в развитии научной дисциплины. И хотя «овладение» классической психологии действительной индивидуальностью человека в XX в. не состоялось, а ее приближение ограничилось лишь выделением типов, психологических черт, диспозиций, аттитюдов, и т. п. абстракций, или концептов, иначе – идеальных теоретических объектов (по В. С. Степину), индивидуальность и индивидуальные особенности человека были признаны как цель и как ценность дисциплины.

В параллельных потоках психологии, в гуманитарной парадигме, в сфере «психологической практики» (Ф. Е. Василюк) в 1950-1960-е годы закладывается методология и разрабатываются технологии разных видов психотерапии – гештальт-психологии, клиентоцентрированной терапии, транзактного анализа, NLP и др., ориентированные на массовую практику, на сравнительно быстрые, позитивные и долгосрочные эффекты оказания помощи в решении личных проблем человека «среднего класса», на конструктивную работу с его индивидуальностью, на поддержку его роста и развития как уникальной личности и как индивидуальности. Другими словами, в практической психологии находило воплощение то, что еще предстояло осмыслить концептуально в психологии академической.

Исторические контексты изучения стилей

Изучение проблемы стиля сопряжено с широким спектром исследований индивидуальности, личности и ее жизненного пути (Абульханова-Славская, 1991; Анциферова, 1981, 2000, 2006; Дружинин, 2007; Климов, 2004; Кон, 1987; Мерлин, 1986; и др.), с разработкой понятия субъекта деятельности (Абульханова-Славская, 1973, 1991; Брушлинский, 1991, 2003; Знаков, 2005, 2007; Сергиенко, 2006, 2009; и др.). В последние годы появляются работы по систематизации накопленного эмпирического материала и по самой проблематике стиля (Вяткин, 2005, 2009; Егорова, 1983; Интегральная…, 1999; Толочек, 1991, 1992, 2000; Холодная, 2004; Шкуратова, 1994; Royce, Powell, 1983; Wardell, Royce,1978; и др.).

Обратимся к истории понятия «стиль». Оно было введено в научную лексику в 1927 г. А. Адлером (Adler, 1927), который обозначил им совокупность индивидуальных черт, особенностей поведения, динамики жизненных целей человека, способствующую маскировке и компенсации его индивидуальных дефектов (физических, психических, социальных) и преодолению комплекса неполноценности. Такой стиль складывается стихийно как следствие взаимодействия индивидуальных особенностей человека и условий его жизни.

Позднее понятие «стиль» стали использовать и другие психологи для объяснения единства разнообразных психологических проявлений. В 1937 гг. Олпорт (Allport, 1937) стилем назвал индивидуальные различия в экспрессии, в выразительной манере поведения, отражающие отношения личности к объектам и субъектам жизни. К стилю он относил «инструментальные», операциональные по своей природе черты личности (способы и средства поведения), с помощью которых человек реализует свои мотивы и цели. Но при этом он еще не разграничивал чисто экспрессивные, формально-динамические акты поведения и собственно операциональные особенности реализации мотивов. В 1962 г. понятие стиля как двуединства форм реагирования и личностно обусловленных обобщенных схем соотнесения образов раскрывает Р. Стагнер (Stagner, 1962). Он различает перцептивные стили (схемы перцептивных актов) и реактивные стили (обобщенные типы соматического выражения эмоциональных переживаний). В 1950-е годы Г. Уиткин, Дж. Клейн, Р. Гарднер и др. под когнитивными стилями (контролями) понимали устойчивые симптомокомплексы, личностно обусловленные индивидуальные и возрастные различия в познавательной деятельности (Gardner, Loherenz, Shoen, 1968; Gardner et al., 1959; Klein, Gardner, Schlesinger, 1962; Klein, 1970; Witkin, 1954; Witkin, Dyk et al., 1974; Witkin, Godenough, 1977). В 1970-1980-е годы в работах Дж. Ройса с коллегами выделяются аффективные и когнитивно-аффективные стили, наряду с более широко изученными когнитивными стилями. Аффективные стили описываются двумя парами конструктов: а) толерантностью к нереальному опыту и ригидностью; в) импульсивностью – рефлексивностью и физиогномическим буквенным стилем. Первая пара позиционирует мотивационные аффективные стили, выполняющие функции ограничителей целей (goal terminators); вторая пара представляет эмоциональные аффективные стили, обеспечивающие функции «целепрерывания» (goal interruptors). Выделенные аффективные стили функционируют в связи с когнитивными стилями и аффективными чертами личности (Royce, Powell, 1983; Wardell, Royce, 1978).

Отечественные психологи первым исследованием, в котором было сформулировано понятие «стиль», считают работу Ю. А. Самарина (Самарин, 1948). В ней показана технически опосредствующая роль стиля в развитии способностей человека и подчеркивается индивидуальное своеобразие его стилей. Стиль учебной деятельности школьников понимается исследователем как производное трех компонентов: 1) направленности личности; 2) степени сознательного владения ею своими психическими процессами; 3) техническими приемами деятельности. Стиль рассматривается как проблема двух полюсов: есть «рациональные стили», «дающие умственным возможностям правильное направление», и «нерациональные стили». Аналогично понятие стиль в 1957 г. использовал Д. А. Ошанин для объяснения своеобразия трудовой деятельности токарей (Ошанин, 1957). Однако наиболее последовательно и систематично эта проблема в отечественной психологии разрабатывалась в 1950-1960-е Е. А. Климовым и в 1960-1970-е В. С. Мерлиным с сотрудниками как концепция ИСД.

Примечательно, что в русле разных научных подходов, в процессах решения учеными разных научных и практических задач, в их описаниях феномена много сходного. Да, имеют место довольно существенные различия между отечественным подходом к проблеме (прежде всего – ИСД, индивидуального стиля активности) и зарубежными (когнитивного стиля, стиля руководства и лидерства). В западной психологии изучение стилевых проявлений было связано с изучением личностных факторов в протекании психических процессов, что приводило к пониманию стиля как свойства личности. В отечественной психологии понятие стиля разрабатывалось в рамках деятельностного подхода, при котором стиль рассматривался как интегральный феномен взаимодействия требований деятельности и индивидуальности человека. Таким образом, складывались два взгляда, два подхода, два направления анализа оснований индивидуальных различий в поведении и деятельности – от личности и от деятельности.

Среди различных направлений в изучении стиля с устоявшейся традицией, терминологией и методологией, многочисленными исследованиями мы различаем четыре основных: когнитивные стили, индивидуальные стили деятельности, стили руководства (лидерства), стили жизни (поведения, общения, активности). По своему предметному содержанию четыре стилевых направления можно разделить на две группы: специфические стили конкретной профессиональной деятельности (стили руководства; индивидуальные стили деятельности) и неспецифические (стили когнитивные; стили жизни). Первые предполагают непосредственную включенность субъекта в определенные социальные системы и прямо связаны с успешностью его деятельности, вторые – нередко абстрагировались от специфики среды, а успешность рассматривалась как опосредствованная, косвенная функция. Первые предполагают систематического (профессионального или др.) обучения, вторые – нет. (Очевидно, что ни когнитивному стилю, ни стилю жизни не обучают. Их можно корректировать, но это другой вопрос.) По объему регулируемого отношения с действительностью одни стили рассматриваются как локальные проявления (когнитивные, эмоциональные, стили действия), другие – как глобальные (стили жизни, поведения), третьи занимают промежуточное положение. По полноте включенности психики в управление поведением и деятельностью локальные стили предполагают ведущую роль бессознательных механизмов, а другие – в большей мере значимость осознанного регулирования. Спонтанность становления локальных стилей указывает на их сильную генетическую детерминированность и сближает их понимание с современными концепциями темперамента (Русалов, 1986, 1991; Eliasz, 1990; Thomas, Chess, 1977; и др.). Глобальные – более определяются социальным окружением человека, культурно-историческими традициями общества (Adler, 1927; Barker, 1968; Buhler, 1965; и др.). Промежуточные стили рассматриваются как детерминированые всей совокупностью внешних и внутренних условий. Следовательно, их зависимость от среды может проявляться в большей или меньшей степени, соответственно акцентированию или доминированию части внешних условий и их собственной организации.

Таким образом, за различными стилевыми подходами стоит изучение различных реальностей, объединенных общим наименованием «стиль». Но возможно ли их содержательное обобщение? Имеет ли место единство «стилевого механизма» адаптации человека к среде, единство феномена «стиль»? Возможны ли пути методологически непротиворечивой интеграции различных направлений изучения проблемы стиля?

Рассмотрим поставленные вопросы более обстоятельно. Проблему стиля с полным правом можно рассматривать как закономерный момент в эволюции психологии как научной дисциплины. Начиная с общего, отделяясь от философии, вбирая достижения медицины и физиологии, психология не могла не обратиться, наконец, к человеку как к индивидуальности, выделяя феномен «стиль» в самых разных подходах, в разных научных школах. Пожалуй, самым примечательным является то, что становление проблематики стиля происходило почти одновременно в разных научных школах, в разных традициях, как следствие развития разных научных течений, в процессах решения разных задач.

За полувековую историю в проблематике стиля вызрело несколько ключевых идей.

Первая. Успешность человека (в широком смысле – социальная успешность, в узком – профессиональная, учебная) определяется не отдельными его качествами, а их организацией в своеобразную психологическую систему.

Вторая. Люди с разными индивидуальными особенностями (физическими, психическими) потенциально равны в отношении успешности адаптации к социальной среде.

Третья. Становление стиля может происходить как спонтанно, так и направленно, как вследствие действия бессознательных механизмов, так и осознанного регулирования.

Четвертая. Психологические механизмы стиля проявляются как интеграция некоторых индивидуальных особенностей, приводящая к актуализации, развитию и новой организации одних из них, тем самым замещая и смягчая ограничения других, «компенсируя» менее развитые качества.

Пятая. Сущность стиля состоит в такой организации человеком своей индивидуальности, своей активности, своей внутренней, психической, и внешней, моторной, «предметной» деятельности, которая позволяет успешно обходить препятствия (как внешние, так и внутренние), успешно решать социальные задачи при ограниченных ресурсах.

Шестая. Адекватный индивидуальности человека стиль дает ему возможность успешно решать социальные задачи, приносит удовлетворение, позволяет работать с меньшими психофизиологическими затратами, сохранять профессиональное здоровье и долголетие.

Седьмая. Различия в стилях людей не являются непреодолимым препятствием для их успешной совместной деятельности, для их успешных взаимодействий.

1.3. Адаптация человека к среде: типологический, функциональный, стилевой и экологический подходы в психологии

Типологический подход. Адаптация к физической среде

В изучении адаптации человека к физической (климатико-геофизической) среде ключевым моментом признается его конституция. Все разнообразие конституциональных типов строится из сочетания трех главных признаков (факторов): размеры тела (продольные, поперечные), доминирующий тип обмена веществ (массивность), реактивность (Казначеев, Казначеев, 1986; Малиновский, 1948; Слоним, 1964; и др.). Реактивность организма долгое время понималась как интегральное синхронное изменение всех его регуляторных, гомеостатических систем в ответ на любое внешнее воздействие. Замена в последней четверти ХХ в. «реактивности» на эффекты «вида реагирования» (Казначеев, Казначеев, 1986) привела к выявлению более сложной картины далеко не всегда «синхронного изменения всех регуляторных систем» организма в процессах адаптации на протяжении длительного времени.

На основании обширного материала лонгитюдного изучения состояния здоровья большой выборки строителей БАМ, оставшихся на постоянное жительство в Восточной Сибири, В. П. Казначеев и С. В. Казначеев выделяют разные «виды физиологического реагирования» – два полярных и один промежуточный. Первый вид реагирования характеризуется «способностью индивида хорошо выдерживать воздействия кратковременных и сильных нагрузок, но неспособностью противостоять длительно действующим слабым раздражителям. Второй – способностью сохранять высокий уровень устойчивости при длительном воздействии слабых по силе раздражителей и крайней неустойчивостью перед сильными кратковременно действующими раздражителями. Третий – способностью сочетать в своих реакциях на внешние раздражители не всегда дополняющие (чаще не дополняющие друг друга) черты реакций индивида, присущих первому и второму типу» (там же, с. 26). Биологические механизмы адаптации человека к физической (географической) среде ученые объясняют так: «.. в комфортных условиях связь организма с внешней средой осуществляется в рамках широты диапазона имеющегося набора норм-реакций, а при попадании в экстремальные условия – за счет описанных трех видов реагирования, а через них – в рамках стратегий адаптивного поведения» (там же; здесь и ниже курсив мой. – В. Т). Согласно данным лонгитиюдных исследований, представители разных видов физиологического реагирования различаются по антропометрическим, функциональным, биофизическим, гематологическим показателям.

Установленные факты существования разных биологических типов адаптации людей к условиям физической среды подтверждаются в независимых исследованиях, в частности, материалами более и менее масштабных и комплексных медицинских, физиологических, психологических обследований лиц, работающих вахтовым методом в полярных и приполярных областях. Объектами этих исследований являются состояние здоровья, механизмы адаптации, успешность деятельности, продолжительность проживания в новых регионах лиц, приехавших из другого географического региона и работающих здесь постоянно или вахтовым методом, а также местных жителей, проживающих в данном регионе «более одной жизни». Принципиальным моментом нашего обзора является выделение учеными разных типов людей, различающихся по биологическим и психологическим механизмам адаптации к социальной и физической среде.

В аспекте возможностей и ресурсов биологической адаптации людей к разным климатическим условиям, как правило, выделяют несколько разных типов, чаще генетически обусловленных. Так, согласно заключениям медиков и биологов, для 30 % людей возможно длительное (более 15–20 лет) пребывание в климатико-геофизических условиях Севера без выраженных нарушений здоровья; для 30 % – ограниченное (не более 15 лет); для 40 % – лишь краткосрочное, не более 3–7 лет (Агаджанян Георгиева, Гладилин, 1997; Казначеев, Казначеев, 1986; Симонова, 2012; Собакин, 2004; Хаснулин, 1998, 2009; и др.).

Вероятно, такая биологическая типология сочетается с психологической и поддерживается ею. Согласно результатам экспериментов А. Н. Силина, обследовавшего более 4500 человек, приехавших и работающих в приполярных и полярных регионах (тест 16 PF Р. Б. Кеттелла), статистически значимо по всем 16 факторам различаются две группы: а) адаптировавшиеся и проживающие на Севере не менее 5 лет; б) лица с северным стажем до 1 года, планирующие уехать (Силин, Смирнова, 2009). Такие выводы согласуются с данными других независимых исследований о различии двух личностных типов – успешно адаптировавшихся и уезжающих; о серьезных перестройках личности и психологических механизмов ее адаптации, об «отпечатке Севера на структуре личности», о росте доли акцентуированных личностей с увеличением стажа пребывания на Севере (Ананенков, Собакин, 2005; Симонова, 2012; Собакин и др., 2004, 2005). Разные физиологические механизмы и разная успешность адаптации наблюдается у лиц с доминированием левого или правого полушария (Евтух, Силина, 2010).

Целенаправленные психологические исследования показывают, что весомость влияния экстремальных условий Севера не позволяет выделять у успешно работающих те профессионально важные качества, которые типичны для представителей разных профессий, работающих в средних климатических зонах. Решающими выступают качества адаптивного плана, актуальные для вахтового метода труда, выполняющие системообразующую функцию, обеспечивающие социосредовую профессиональную адаптацию (Симонова, 2011, 2012).

Наряду с выраженной биологической типологией, в исследованиях адаптации людей к экстремальным условиям, в том числе и климатико-геофизическим, констатируется не менее выраженная динамика и цикличность развития процессов, обеспечивающих успешность этой адаптации, профессиональной деятельности и жизнедеятельности в целом, комплексный характер изменений, единство ценностно-мотивационной сферы, социального поведения, физического состояния людей (Симонова, 2011, 2012). Разная типология и колебания уровня адаптации фиксируются как у приезжих, проживающих постоянно или работающих вахтовым методом, так и местного населения. Динамика состояния людей коррелирует с колебаниями метеорологических и геофизических факторов (Ананенков, Собакин, 2005). Для местного, адаптированного населения характерен «полярный адаптивный метаболитческий тип»; у мигрантов с разным стажем пребывания на Севере формируются более или менее эффективные «кратковременные фенотипические варианты метаболизма», которые при истощении ресурсов трансформируются в патологические (Симонова, 2011, 2012). Среди местного населения также различаются разные типы, одному из которых присущи этноспецифические формы транзиторного «срыва адаптации», вследствие временного истощения ресурсов адаптации, рассогласования ее механизмов (Гильбурд, 1998). Ритмологической закономерностью характеризуются адаптации/дезадапатации. Дезадаптивные рассогласования у вахтенного персонала усиливаются в 1-й, 5-6-й, 8-й, 12-13-й, 15-16-й и 18-й год северного стажа работы (Хаснулин и др., 2009). Выраженной динамикой отличаются и сравнительно короткие периоды – 115-дневная и 52-дневная вахты (Симонова, 2012).

Сложный, комплексный, компенсаторный, динамический характер процессов адаптации/дезадаптации работающих в экстремальных условиях определяют как «адаптивные стратегии» (там же), так и «незавершенная адаптация» для тех вариантов, которые характеризуются неэффективностью (Кривошеев, Леутин, Чухрова, 1998). Важную роль в динамике и выраженности процессов адаптации/дезадаптации имеют психологические факторы – целевые установки на успешное решение задач (Ананенков, Собакин, 2005), субъектная позиция (Симонова, 2012), ориентация на достижения/избегание и ориентация на состояние/действие (Шапкин, 1996).

Работы медиков, физиологов, психологов, социологов специалисты нередко критикуют за фрагментарность, локальную организацию, не всегда выразительный статистический анализ данных. Тем не менее, обширный эмпирический материал независимых исследований обрисовывает достаточно цельную и непротиворечивую картину составляющих, структуры и динамики развития и разрушения механизмов биологической, психологической и социальной адаптации людей к экстремальным климатико-геофизическим условиям жизни и работы, картину выраженной биологической и психологической типологии. Важным моментом нашего обзора являются и факты существования разных типов среди представителей разных групп людей – «местных», приехавших и работающих постоянно, «вахтовиков». К таким же результатам приходят и ученые, изучающие состояние здоровья моряков торгового и военно-морского флота, представителей других профессий с экстремальными условиями деятельности.

В нашем кратком обращении к материалам изучения адаптации организма человека к физической среде можно легко обнаружить как методологические предопределения в понимания феномена адаптации, так и углубляющееся со временем понимание сложности механизмов адаптации.

Типологический подход. Адаптация к социальной среде

В предмете психологии, как правило, рассматриваются исключительно социальные аспекты адаптации человека, безотносительно к тому, какие при этом детерминанты выделяются и исследуются – биологические, психологические или социальные. Обратимся к наиболее известным концепциям. В типологиях темперамента, при довольно значительной вариации оснований типологий у И. П. Павлова, Э. Кречмера, У. Шелдона (Павлов, 1951; Kretschmer, 1921; Sheldon, 1940, 1942), итогом является крайне ограниченное число основных типов адаптации – три-четыре. Развитие методологии дисциплины, углубление понимания феномена сопряжено со становлением и более развитых концепций адаптации (см. разделы 1.1, 1.4, 2.4, 2.6).

К. Г. Юнг, пожалуй, первый из психологов выделил типы людей в зависимости от их более и менее развитых психических функций. Его научная позиция была довольно либеральной: разные типы отражают разные варианты адаптации людей за счет более развитых способностей (Юнг, 1991). Крайне радикальной была первоначальная точка зрения И. П. Павлова: есть наиболее приспособленный тип – сильный, уравновешенный, с подвижной нервной системой, и есть патологические, неполноценные типы (Павлов, 1951).

Признание типа как «единицы» адаптации человека к среде и в среде неизбежно приводит и к признанию наличия более «жестких» и более «гибких» звеньев, специфичных и более общих психологических механизмов такой адаптации. Основной вывод о роли типологии в эволюции биологического и психического, или о выделении внутри сообщества (равно как вида, популяции) разных типов, таков: она есть вариант и стратегия внутренней интеграции и структурирования ресурсов человека в его адаптации к части физической и социальной среды. Выделение разных типов есть своеобразная дифференциация и специализация системы для решения задач сохранения и развития вида как целого. Становление специализированных систем, ориентированных на адаптацию к разным частям среды, к разным зонам окружающего пространства, на решение разных задач есть феноменологическое основание появления разных типов в масштабе целого (человеческого сообщества и больших социальных групп, биологического вида и отдельной популяции)¹.

В плане методологической рефлексии можно выделить ряд достоинств и ограничений типологического подхода. Главными его достоинствами являются объяснение поведения человека (особи) на основе прошлого – ранее сформировавшихся механизмов адаптации, сложившегося опыта, закрепленных связей, а также раскрытие возможностей «обходных путей» в достижении целей. Ограничениями – игнорирование возможностей будущих состояний систем, объяснение адаптации лишь как воспроизведения прошлого опыта и ранее сложившихся систем интеграции; игнорирование возможностей гибкого поведения, перестройки систем.

Функциональный подход

Рассмотрим два основных варианта подобного подхода: теорию функциональных систем П. К. Анохина и антропологический подход Б. Г. Ананьева.

Линию Б. Г. Ананьева последовательно продолжают в современной акмеологии (Акмеология, 2002; Кузьмина, 2002; и др.). Ее ключевые идеи периодически используются в разных научных концепциях (в частности, в динамической концепции личности Л. И. Анциферовой), как правило, интегрируясь с другими идеями современной психологии. Согласно Л. И. Анциферовой, можно выделять два уровня факторов развития (Анциферова, 1981, 2006). Факторы первого уровня, основные, главные, предполагающие, определяют общее направление и сферу развертывания процессов развития. Факторы второго уровня, исполнительные, выполняют функцию средств направленного развития, осуществляют развитие. К первым могут относиться составляющие ценностно-смысловой сферы, духовности; ко вторым – мотивы, например, на формирование качеств личности, необходимые для успеха в профессии, определяющие выбор жизненных ситуаций и т. п.

Линию П. К. Анохина продолжают многие отечественные психологи, принявшие теорию функциональных систем как концепцию, несущую более мощный объяснительный потенциал, чем альтернативные, статичные схемы, рожденные в недрах мировой психологии (Александров, 1989, 1995; Александров, Дружинин, 1998; Александров, Александрова, 2009; Базылевич, 1998, 2004; Конопкин, 1980, 2011; Моросанова, 1995, 2011; Русалов, 2002, 2012; Швырков, 1988, 2002; и др.).

При следовании функциональному подходу выделяются принципиальные механизмы поведения, эволюции, деятельности, предопределяющие многообразие способов адаптации и реже – типовые варианты адаптации Что касается последних, то, как правило, выделяют «гибкие» и «жесткие» звенья, отношения между которыми создают определенные базовые типы, варианты, стратегии адаптации. В развитии функционального подхода ученые активно привлекают к анализу, с одной стороны, разные факторы среды, с другой – высшие личностные образования (высокие мотивы, высшие ценности, смыслы), которые опосредуют деятельность, предопределяют ее направленность, формируют индивидуальные стратегии, поддерживающие широкий спектр адаптивных актов (Александров, 1989, 1998; Базылевич, 1998, 2004; Моросанова, 2011; Русалов, 2012). Другими словами, в отличие от типологического, при функциональном подходе не констатируются ограниченные варианты возможных механизмов адаптации человека к среде (в среде).

Достоинством функционального подхода является включение цели как будущего состояния системы, тем самым определяющее ее понимание как открытой системы. Ограничений же следует выделить несколько. Во-первых, анализ поведения и деятельности проводится в сравнительно короткой временной перспективе, фактор времени представлен как выраженная или не выраженная потребность (задача) человека (особи). Избирательно вычленяемые составляющие среды (внешней и внутренней) рефлексируются как цели, условия, результаты. Игнорируются «слабые воздействия», контексты среды и деятельности. Игнорируется неактуализированный «пассив» поведения и деятельности, то, что присутствует латентно (что, в частности, определяет процессы творчества). Побуждения и активность рассматриваются усеченно, как «опредмеченные мотивы», как сформированные цели, как четкие «акцепторы будущего» – представления о результате деятельности. Понятно, что такая схема анализа полезна для понимания сравнительно несложного поведения человека (особи), сравнительно простой деятельности ординарного субъекта, но не годится для описания сложной, творческой, высокопрофессиональной деятельности субъекта высокой профессиональной квалификации.

Во-вторых, ограничением является выраженная автономность объясняемого поведения субъекта (особи), его противостояние всему окружению (среде). В-третьих – игнорирование человеком (особью) широкого диапазона состояния своей внутренней среды до достижения средой некоторых «критических значений», игнорирование неоднозначных отношений разных функций, гетерохронности их функционирования и генеза. В-четвертых – короткая временная перспектива анализа детерминант активности. В-пятых – признание и рассмотрение одного, единственного, ведущего контура регулирования активности человека (деятельности, поведения).

Стилевой подход

А. Адлер, введя в психологию понятие «стиль жизни», создал характерный прецедент (Адлер, 1995; Adler, 1927). С одной стороны, стили стали рассматривать как уникальные, индивидуально-своеобразные механизмы адаптации в среде отдельных людей, с другой – описывались и объяснялись ограниченные варианты возможных стилей: два-три – четыре-пять. Так, например, Э. Фромм, постулируя относительную независимость биологического и социального в человеке, понимая личность как совокупность унаследованных и приобретенных качеств, которые делают каждого индивида уникальным, неповторимым, акцентируя внимание на феномене «свобода», выделяет пять типов ориентации личности. Рецессивная – формируется на основе мазохистских паттернов поведения, которым научается ребенок, играющий пассивную роль в симбиотических отношениях с родителями. Человек с такой ориентацией полагает, что источник всего хорошего находится вне его самого, поэтому он не деятелен и пребывает в состоянии пассивного ожидания. Эксплуатирующая – следует из садистских паттернов поведения, которые приобретает ребенок, ставший доминирующей стороной в симбиотических отношениях с родителями. Человек уверен, что источник всего хорошего находится вне его самого, но не ожидает пассивно его получения, а пытается взять его силой. Накапливающая – строится на поведенческих паттернах деструктивности, которые ребенок приобретает в условиях отчужденности родителей, при отчужденно-деструктивном типе взаимоотношений с ними. Человек мало верит в то, что из внешнего мира может быть почерпнуто что-то новое, он чувствует себя в безопасности, накапливая и сохраняя то, чем уже обладает. Рыночная – формируется на основе поведенческих паттернов отчужденности, которым ребенок научился, реагируя на деструктивность родителей при отчужденно-деструктивном типе взаимоотношений. При такой ориентации человек воспринимает себя как товар, который обладает определенной ценностью на рынке и который можно выгодно продать или обменять. Продуктивная – обусловливается поведенческими паттернами, которым научился ребенок в отношениях с родителями, строившихся на любви. При такой ориентации личность уважает себя и других, чувствует себя защищенной и находится в ладах с самой собой. Именно такая личностная ориентация признается наиболее конструктивной и идеальной (Фромм, 1993).

Таким образом, все многообразие поведения и отношений человека загоняется в «прокрустово ложе» пяти возможных вариантов – или… или… или…

В принципе, ограниченное «русло» адекватного развития личности можно видеть в концепции А. Маслоу. Отличие от позиции Э. Фромма в объяснении ключевых детерминант у А. Маслоу в следующем: не столько первый жизненный опыт, сколько выбор зрелой личности; не столько паттерны поведения, сформированные в раннем детстве, сколько способность и умение прислушиваться к своим чувствам, выбирая наиболее верные решения, ориентируясь на бытийные ценности, реализуя себя в самоактуализации (Маслоу, 1999).

В известной степени к стилевым подходам можно относить и некоторые хронологические концепции, концепции периодизации жизни – Ш. Бюлер, Д. Сьюпера, Э. Эриксона и др. (Эриксон, 2000; Buhler, 1960, 1965; Super, 1957, 1959, 1992). В частности, в концепции Э. Эриксона у человека на каждом из этапов развития есть лишь два возможных варианта эволюции – позитивный, обеспечивающий становление идентичности, и негативный; неудачные выборы в ранних стадиях развития, накопление негативных вариантов крайне затрудняют возможность позитивного выбора на последующих стадиях развития (Эриксон, 2000).

В социобихевиоральных теориях также констатируются ограниченные варианты адаптации человека в социальной среде. В концепции А. Бандуры ключевым механизмом выступает самоэффективность, в соответствии с которой человек либо обретает позитивный опыт адаптации, вследствие саморегуляции своего поведения, успешного совладания со своими состояниями, либо не становится активным субъектом своей жизнедеятельности. Дж. Роттер выделял два основных типа адаптации человека в среде – экстернальный и интернальный, ставшие «классикой» психологии. Два основных варианта отношений человека с действительностью анализирует также С. Л. Рубинштейн (2003). Этот подход развивает и К. А. Абульханова-Славская (1989, 1991).

В вышеотмеченных «общепсихологических» подходах рассматривается возможность изменения ценностей, целей и самого отношения человека с социумом; изменения систем адаптации человека рассматривается по оси хронологии жизни и в пространстве социума. Такое же понимание адаптации человека характерно и для собственно стилевых подходов. Более того, для большей полноты рассматриваемых детерминант можно было бы добавить еще и изменения стиля вследствие изменения социального статуса человека – как при его продвижении «вверх», так и при продвижении «вниз». Так, в исследованиях людей в состоянии потери работы отмечаются изменения их стиля жизни, ценностей, смыслов, периодические острые психосоматические и соматические расстройства и заболевания (Демин, 2004; Хомутов, 1998; Шпикалов, 1999; и др.). Нужно признать, что едва ли не любое изменение обстоятельств жизни человека, воспринимаемое им как субъективно значимое (болезнь и смерть близких, тяжелые заболевания, развод, вынужденная необходимость жить в другом месте, эмиграция, миграции, участие в боевых действиях и др.), выступает фактором изменения стиля его жизни (Лабезная, 2007; Солдатова, Шайгерова, 2001; Bochner, 1982; Holmes, Rahe, 1967; и др.).

Обобщая, можно констатировать, что любое изменение обстоятельств жизни человека – как внешних, так и внутренних, воспринимаемое им как субъективно значимое, может приводить и чаще приводит к изменению стиля жизни, поведения, типа адаптации к социальной среде, к изменениям профессиональных целей и пр.

Завершая краткий обзор оценкой методологических особенностей стилевого подхода, отметим, что его достоинством является выделение противоположных альтернатив развития человека как равно возможных. Ограничения – следующие: выделение жесткого круга немногих альтернатив развития человека; концептуальный анализ, не опирающийся на широкое изучение эмпирических фактов, на изучение реальных вариаций траекторий; концептуализация, заменяющая изучение действительности.

Экологический подход

В качестве классического примера подобного подхода можно привести модель экологических систем У. Бронфенбреннера (Bronfen-brenner, 1979). Развитие человека понимается им как динамический процесс, идущий в двух взаимосвязанных и постоянно взаимодействующих направлениях – от индивида и от окружения. В своем становлении индивид активно реконструирует свою многоуровневую жизненную среду и в то же время сам испытывает воздействие среды – как ее отдельных элементов, так и взаимосвязей между ними. Среда жизнедеятельности ребенка многоуровневая. Эти отношения можно условно описывать как отношения четырех вложенных друг в друга систем. Микросистема – первый уровень детерминант и условий – проявляется в видах занятий, в социальных ролях, во всех взаимодействиях ребенка с ближайшим окружением – в семье, дошкольных учреждениях, в школе. Мезосистему – второй уровень детерминант и условий развития – создают взаимодействия и взаимосвязи нескольких микросистем. Ее содержание определяют формальные и неформальные связи между семьей и школой, группами сверстников. Позитивные отношения в одной системе и успехи ребенка транслируются как позитивный ресурс на его взаимодействия в другом окружении (например, позитивные отношения между родителями и учителями положительно сказываются на школьной успеваемости ребенка). Экзосистема – третий уровень – отражает те сегменты более широкой социальной среды, которые находятся вне сферы непосредственного опыта ребенка, но косвенно воздействуют на него (например, место работы и должностные позиции родителей, бытовые условия семьи, отношения с родственниками и друзьями родителей и т. п.). Четвертый уровень детерминант и условий, или макросистема – широкая социальная среда, которая не воздействует непосредственно на ребенка, а проявляется в предлагаемых жизненных ценностях, смыслах, законах, традициях и других элементах субкультуры (Bronfenbrenner, 1979).

Согласно экологическим моделям (Дерябо, Ясвин, 1996; Гибсон, 1988; Левин, 2000; Миракян, 1999; Панов, 2001, 2004; Barker, 1968; Bronfenbrenner, 1979; Lewin, 1936; Pawlik, Stapf, 1992; и др.), окружение, среда предстает как изначально организованное пространство, но такое, которое может в то же время конструироваться и реконструироваться субъектом; оно задано, но воспринимается субъектом (особью) именно как субъективное пространство, т. е. пристрастно, в соответствии с доминирующими и субдоминирующими потребностями, в соответствии с целями поведения или деятельности; оно имеет инвариантные составляющие и в то же время динамичные, формируемые активностью всех взаимодействующих в этом пространстве субъектов. Среда жизнедеятельности имеет как бы два плана, две формы существования – объективно данное и объективированное для субъекта (или активно объективируемое, реконструируемое субъектом) в процессах его активности. Философия экологического подхода предполагает обращение к методологии и понятийному аппарату синергетики, следовательно, признание возможности разных «аттракторов» (т. е. траекторий развития), важной роли «слабых воздействий» (не учитываемых в других подходах при выделении основных детерминант), периодических состояний неустойчивости системы, неожиданного появления «точек бифуркации» (равновероятных перспектив развития) и др. Здесь неприемлемы жесткие и категоричные «предписания» и предопределения поведения, типов адаптации, неизменности их форм, предполагаемой активности. Такое понимание действительности подтверждается и эмпирическими данными. Так, например, согласно экологическому подходу, нет и не может быть двух одинаковых вариантов развития ребенка, даже в одной семье, даже если дети – гомозиготные близнецы (Тихомирова, 2010; Kovas, Haworth, Dale, Plomin, 2007; Kovas, Plomin, 2007). К достоинствам теории У. Бронфенбреннера можно отнести четкую структуру уровней психологических механизмов адаптации и описание законов их эволюции, к ограничениям – признание однонаправленности, односторонности, «принудительности», жесткой определенности и заданности средой тенденций психического развития человека, полную «исключенность» влияния отдельных факторов среды до определенного времени. Экологическая модель У. Бронфенбреннера построена в рамках классической парадигмы.

Экологический подход, самый молодой, еще находится в стадии становления. Скорее, можно говорить о первых опытах реализации этой методологии, о философии экологического подхода, воплощаемой в психологии, который видится естественной исторической интеграцией достижений ранее оформившихся научных подходов.

В плане методологической рефлексии выделим особенности экологического подхода. К его достоинствам можно относить: 1) внимание к избирательной вовлеченности ресурсов субъекта (особи) в порождение и воплощение своей активности (достижения функционального подхода); 2) к избирательной актуализации условий и ресурсов среды/окружения (достижения типологического подхода); 3) к становлению специфических ситуативных систем адаптации, поведения, деятельности (достижения стилевого подхода); 4) признание динамичности процессов адаптации, поведения, деятельности не только вследствие гибкости и пластичности психики (функциональный подход), не только вследствие равнозначности разных вариантов адаптации (стилевой подход), но именно вследствие уникальности процессов интеграции внутренних и внешних условий субъекта (особи), именно вследствие становления новых струткр реальности в процессах активности субъекта (особи).

Другими словами, посылками экологического подхода выступают предположения об изначальной организованности среды, изначальной организованности ресурсов субъекта (особи), но при этом – об их избирательной актуализации и вовлеченности в доминирующие функциональные системы. Это посылки о гибкости отношений разных систем, поведения, не мобилизованного предельно «целью», не сконцентрированного на предвосхищаемом «результате», а ориентированного на соответствие активности субъекта (особи) внешним и внутренним условиям, на соответствие закономерностям изменения этих условий, на становление динамичных взаимосвязей внешнего и внутреннего, на становление внешних и внутренних структур. В русле экологического подхода отношения субъекта и среды рассматриваются как отношения одного открытого множества ресурсов и другого открытого множества ресурсов (условий), и данные отношения множеств подчинены отношениям более высокого порядка (функционирования социальных групп, институтов у людей; задачам выживания вида у животных). Недостатки же этого еще зарождающегося научного подхода едва ли можно выделить, и едва ли нужно стремиться это делать в данной работе. Движение научной методологии ценно уже самим фактом движения.

1.4. Стиль, способности и ресурсы человека

Стили и когнитивные способности

Первоначально и на всем протяжении истории изучения стилей актуальным оставался вопрос соотношения стилей (когнитивных, индивидуальных стилей деятельности) и способностей человека. Относительно его решения сложились неодинаковые позиции: 1) стили (ИСД) есть сложные способности (Байметов, 1968; Мерлин, 1986); 2) стили компенсируют слаборазвитые способности (Вяткин, 1978, 1981, 2000; Климов, 1959, 1969, 1986; Мерлин, 1986); 3) стили позволяют использовать развитые способности, но не компенсируют отстающие (Ильин, 1979б, 1980, 1983); 4) разные стили опираются на разные способности (Климов, 1969; Мерлин, 1986).

Феномен когнитивных способностей имеет длинную историю изучения как в зарубежной психологии – Г. Айзенком, А. Бине, Дж. Гилфордом, Д. Векслером, Ж. Пиаже, Ч. Спирменом, Л. Терстоуном, В. Штерном и др., так и в отечественной – Л. А. Венгером, Э. А. Голубевой, В. Н. Дружининым, Е. П. Ильиным, В. А. Крутецким, Б. М. Тепловым, М. А. Холодной, В. Д. Шадриковым и др. Работы многих из них стали хрестоматийными. При этом в феномене способностей остается множество проблемных «узлов». В 1923 г. Э. Клапаред, профессор Женевского университета, размышляя о сущности способностей, отмечал большую сложность задачи дать им определение. Аналогичной констатацией открывается монография В.Д. Шадрикова, ведущего отечественного специалиста в этой области: «До настоящего времени остается открытым вопрос: что же такое способность» (Шадриков, 2007, с. 3). Другими словами, тема, на протяжении более столетия активно изучаемая в мировой психологии, до настоящего времени остается проблемой, обнаруживающей множество слабо связанных аспектов. При очевидной продуктивности разработки учеными обсуждаемой темы, следует признать, что почти вековая история изучения способностей и интеллекта в мировой психологии в конце ХХ столетия венчается острой критикой «состояния вопроса». В теоретическом аспекте она формулируется, в частности, как критика «психометрического интеллекта» (Д. Б. Богоявленская, В. Н. Дружинин, М. А. Холодная, В. Д. Шадриков), как необходимость учета не только «элементарных», но и высших личностных особенностей (Д. Н. Завалишина, В. В. Знаков, В. А. Пономаренко, В. Д. Шадриков), как тема «интеллектуального диапазона» – верхних и нижних «порогов» детерминации успешности (Дж. Гилфорд, Д. Х. Додд и Р. М. Уайт, В.Д. Дружинин, Е.П. Торенс, Д. Хардгривс и И. Болто, К. Ямамото и др.), как критика «академического интеллекта» (Дж. Равен, Р. Стернберг и др.), как критика вообще стандартных тестов и условий их проведения (Дж. Равен, Х. Томе и др.) (Дружинин, 2007; Практический…, 2002; и др.). В области практического использования – как низкая валидность психологических методик в оценке персонала, в том числе тестов интеллекта, сравнительно с другими методами (см. обзоры: Толочек, 2007, 2008 и др.).

Выделим работы В. Д. Шадрикова, более тридцати лет последовательно и конструктивно изучающего феномен, в тесной связи с рассматриваемой ученым успешностью учебной и практической деятельности субъекта (Шадриков, 1982, 2007). Обратимся к определению способностей, данных им в 2007 г., как к квинтэссенции изучения вопроса в рамках классической парадигмы: «способности есть свойства функциональных систем, реализующих отдельные психические функции, имеющие индивидуальную меру выраженности и проявляющиеся в успешности и в качественном своеобразии освоения и реализации деятельности» (Шадриков, 2007, с. 50). Содержательная интерпретация феномена способности адекватна только в «трех взаимосвязанных измерениях» – как способности индивида, способности субъекта деятельности и способности личности.

В отношении трех измерений (или видов) имеет место генетическая связь: на основе способностей индивида формируются способности субъекта, а «постановка способностей (субъекта) под контроль личностных ценностей и смыслов переводит их в качество способностей личности» (там же, с. 83).

В практическом плане проблема способностей чаще предстает в ее широком аспекте – как социальная успешность, а не как легкость и быстрота овладения деятельностью и даже не как фактор узко профессиональной успешности, наиболее изученные в психологии. (При анализе роли способностей в оптимизации жизнедеятельности человека в целом, в успешности его адаптации к социальной и физической среде, последняя в психологии часто декларируется, но не рассматривается (Волкова, 2011; Дружинин, 2007; Практический…, 2002; и др.)

В плане истории становления подходов к пониманию когнитивных способностей выделим работы Е. В. Волковой. Специальные способности понимаются ею как «мера соответствия индивидуально-психологических особенностей субъекта объекту жизнедеятельности» (Волкова, 2011, с. 16); специальные способности – как «мера соответствия индивидуально-психологических качеств субъекта конкретной предметной области объективной реальности, т. е. способности выступают как функциональные свойства структур ментального опыта субъекта» (там же, с. 295); «детерминантой и психологическим условием развития специальных способностей является формирование концептуальных структур детализированного уровня, релевантных определенной области предметной реальности» (с. 42).

Если несколько продолжить, развить эти положения, заменив «объект» на «совокупность условий», определяющих ситуацию деятельности субъекта, можно говорить о становлении экологического подхода и в понимании когнитивных способностей. При таком подходе можно выделить несколько важных следствий: 1) психические структуры (способностей в том числе) не могут быть абсолютно адекватными динамичным условиям (структурам) среды; 2) психические структуры не константны, а динамичны и имеют тенденцию приходить в согласование со структурами среды; 3) множеству актуализируемых условий среды могут соответствовать только множество динамичных психических структур; 4) в процессах становления психических структур и их интеграции с экологией ситуации в состав таких структур могут включаться разные составляющие, разные особенности индивидуальности, в широком плане понимаемые нами как ресурсы (см. ниже).

Стили и психомоторные (сенсорные, двигательные) способности

В психологии сравнительно редко предметом последовательного изучения становилась названная группа способностей, что затрудняет проведение системного анализа феномена «стиль». Проявления, развитие, организация вышеназванных качеств чаще косвенно отражались в отдельных исследованиях стиля, что дает возможность представить их роль в его формировании и функционировании. Вместе с тем такие исследования выявляли интересные факты, высвечивающие новые грани адаптации человека в среде (в частности, к условиям профессиональной деятельности), так как проводились на выборках профессионалов высокой квалификации.

Так, в изучении ИСД спортсменов-единоборцев (боксеров, борцов, фехтовальщиков) исследователями констатируются более развитые координационные качества и тактико-тактическое мышление у представителей контратакующего стиля, присущего лицам со слабой нервной системой, тревожным, эмоционально нестабильным, интровертированным. Напротив, сравнительно прямолинейный характер действий характеризует представителей атакующего стиля, присущего «сильным», эмоционально стабильным, экстравертиро-ванным, (Белоусов, 1976; Битехтина, 1977; Волков, 1976; Воронин, 1986; Илларионов, 1977; Ильин, 1979а, б, 2010; Ильин, Драчук, 1974; Ильин, Рыбакова, 1975; Клещев, 1984; Клещев, Родионов, 1988; Поторока, 1986; Родионов, 1976; Сиротин, 1972; Сиротин, Волков, 1974; Ширинов, 1989). Представителям контратакующего стиля чаще присущи такие особенности деятельности, как большее техническое разнообразие, в боксе – активные действия двумя руками, в борьбе – броски в обе стороны. В фехтовании одни спортсмены характеризуются большей пространственной координацией движений, другие – временной (Омырзакова, 1981). Аналогичные особенности одаренности отмечались у спортсменов-гребцов – либо более высокая сенсомоторная координация, либо временная, более быстрые и адекватные реакции на отклонения (Вяткин, 1978; Климов, 1969; Шадрин, 1978). В гимнастике, в акробатике, в парашютном спорте у спортсменов, «слабых» по силе процессов возбуждения, тревожных, эмоционально нестабильных, интровертированных исследователи отмечают более развитое эстетическое чувство, большую выразительность и красоту выполнения движений, сравнительно с другими спортсменами (Вяткин, 1978; Леевик, 1986; Мерлинкин, 1968; Приставкина, 1984; Якубчин, 1964, 1965).

В серии исследований стилей под руководством Е. П. Ильина в связи с особенностями психофизиологии спортсменов выделены выраженные способности и склонности к быстрому старту и более быстрому прохождению первой половины дистанции или, напротив, умение «терпеть» и лучше финишировать, либо способность ровно и стабильно проходить всю дистанцию (Ильин, 1979б, 1981, 1983; Русимов, 1976). Определенные комплексы нейродинамических свойств выступают основаниями специфических психологических качеств, например, смелости или устойчивости к монотонии (Ильин, 1983, 2008, 2009; Скрябин, 1972; Фетискин, 1972).

Разная реакция на разные методы тренировки и, соответственно, разные темпы прогресса у лиц с разными психофизиологическими особенностями отмечены в ряде независимых исследований (Житлов, 1985; Зайцев, 1979; Ильин, 1979а, 1981, 1983; Кадыров, 1987; Поторока, 1986; Русимов, 1976; Сальников, 1976; Синани, 1976; Толочек, 1985, 1987а, 1992, 1994; Ширинов, 1989; и др.). Установлены факты влияния разной физиологической реактивности организма спортсменов на характер тренировочных нагрузок: одни быстрее прогрессировали при использовании равномерного метода тренировки, другие – переменного, третьи – интервального (Вяткин, 1978; Русимов, 1976; Сальников, 1976; Синани, 1976; Толочек, 1992а). В работе Б. А. Вяткина также установлен сходный эффект: одни спортсмены быстрее овладевают техникой вида при использовании распределенного метода обучения, другие – концентрированного (Вяткин, 1978). Подобная дифференцированность реакций лиц с разной психофизиологией имеет место и в интеллектуальной (учебной) деятельности (Байметов, 1968; Жданова, 2005; Кучменко, 1975).

У представителей спортивных игр были выявлены связанные с психофизиологией «спортивно важные качества»: большая «техническая успешность», большая результативность действий в первой половине игры либо во второй, в ситуациях успеха или в ситуациях проигрыша (Батурин, 1979; Жилкин, 1975; Ильин, 1979б, 1983; Ильин, Рыбакова, 1975).

Обобщая отдельные исследования, можно констатировать, что имеет место своеобразная причинно-следственная зависимость формирования стиля спортсмена от его психомоторных и сенсорных способностей. Такие частные наблюдения хорошо согласуются с обобщающими данными, полученными в исследованиях под руководством Б. Г. Ананьева. В частности, изучение психомоторной организации человека выявило чрезвычайно тесную положительную взаимосвязь некоторых функций между собой и их отрицательную корреляцию с другими – от r = +0,636 до r = -0,641 (Развитие…, 1972; Розе, 1970; Рыбалко, 2001). Даже фрагментарный литературный материал дает основания констатировать наличие определенных связей в организации психомоторных (сенсорных, двигательных) способностей человека и складывающегося у него стиля деятельности.

Стили и высшие способности

В настоящей работе мы неоднократно отмечаем общую историческую тенденцию в привлечении новых понятий, отражающих новые фрагменты реальности, при объяснении учеными успешности человека. Общий вектор таких актуализаций – обращение к высшим личностным образованиям, к духовности, «внепрофессиональным потенциалам», «потенциалу» и т. п. (Завалишин, 2005; Шадриков, 2007; Марков, 2001, 2004; Пономаренко, 2004; Эммонс, 2004; Ford, 1994; Gardner, 1983,1999; Vaughan, 2002; Zohar, Marshall, 2000; и др.). В качестве иллюстрации рассмотрим характерные подходы, систематизированные в обзорах Г. В. Ожигановой (Ожиганова, 2010) и Р. Эммонса (Эммонс, 2005).

Если в первых структурных концепциях интеллекта начала ХХ в. представления о «высших» (духовных) способностях не отражались ни К. Спирменом, ни Л. Терстоуном, ни Д. Векслером, ни Дж. Гилфордом, ни Г. Айзенком, ни Э. П. Торенсом, то в конце ХХ столетия их выделение учеными становится принятой нормой. Х. Гарднер описывает семь видов интеллекта, одним из которых назван духовный, или экзистенциальный (Gardner, 1999). Примечательно, что этот вид интеллекта обеспечивает взаимодействие трех высших сфер жизни личности: 1) решение экзистенциальных (космических) проблем; 2) достижение измененных состояний сознания; 3) успешное воздействие на других людей.

Сходные аспекты духовного интеллекта представлены и Р. Эммонсом, настаивающем на его особенности и обособленности (Эммонс, 2005). Данные структуры органично включены в разнообразное поведение человека: «духовность… образует основу множества навыков решения проблем, релевантных повседневным жизненным ситуациям» (там же, с. 311). Выступая как аспект адаптивного поведения человека, духовность «повышает вероятность достижения целей. Духовные устремления влияют на то, каким способом люди создают свой мир, преследуют цели и регулируют свое поведение.» (там же). В состав духовного интеллекта входят такие способности к трансценденции, как способность входить в возвышенные состояния сознания, сакрализовать повседневный опыт, использовать духовные ресурсы для решения повседневных задач и осуществлять добродетельное поведение. Раскроем содержание трех последних из них. Сакрализация повседневного опыта означает стремление к высшим смыслам и ценностям бытия; духовные ресурсы могут эффективно использоваться в совладании с жизненными трудностями, в противодействии стрессу; в основе добродетельного поведения лежит самоконтроль, опирающийся на способности прощать, быть смиренным, благодарным, сострадательным. Н. Нобл, разделяя понимание духовного интеллекта и его структуры Р. Эммонсом, расширяет ее состав, добавляя понимание человеком физической реальности как включенной в другие многомерные реальности, а также стремление к психологическому здоровью, согласованное с активностью человека, ориентированного на общественное благополучие² (Noble, 2000). В составе духовного опыта Н. Нобл выделяет, в частности, способность осознавать внутренние ресурсы и активно их использовать; развитие тонкости и остроты восприятия своих чувств и состояний другого человека, способности к состраданию и эмпатии. (Обратим внимание: такие же аспекты стиля поведения выделяются в других научных традициях в структуре «эмоционального интеллекта» и стиля жизни духовного человека. Очевидно, что названные аспекты стиля поведения естественны для развитого стиля общения и других стилей совместной деятельности.)

В концепции Д. Зохар и Я. Маршала предлагаются понятие и коэффициент SQ (spiritual quotient), аналогичные ранее введенным в актив психологии IQ (intelligence quotient) и EQ (emotional quotient). За подобной операционализацией концепта нельзя не видеть серьезного освоения дисциплиной рассматриваемой реальности. Ученые выделяют такие составляющие духовного интеллекта, как: умение быть гибким и адаптивным; высокий уровень самосознания; готовность к принятию страдания, боли и к совладанию с ними; высокое качество жизни, достигаемое ориентацией на высокие ценности, дальновидностью, проницательностью; открытость жизни и готовность искать ответы на фундаментальные вопросы бытия; способность видеть множественные связи между явлениями; готовность брать на себя ответственность за ознакомление других людей с высшими ценностями; способность быть честным с самим собой; высокий уровень личностной целостности, принятия личностных проблем и сложных черт своего характера; способность постоянно исследовать и учиться и т. п. (Zohar, Marshall, 2000).

Сходна вышеизложенной и позиция Ф. Воган, которая подчеркивает присущий каждому человеку врожденный универсальный характер духовных способностей, проявляющих себя в разных культурах как мудрость, служение, любовь (Vaughan, 2002). В основе духовного интеллекта, по мнению Ф. Воган, лежат способности к пониманию экзистенциальных вопросов, проникновение в различные слои и уровни сознания, признание духа и духовности основой бытия, творческой силой эволюции. Именно обретаемый человеком духовный опыт лежит в основе его психологического роста, здоровья и благополучия, служит основой интеграции и трансформации личности.

Обобщая зарубежные концепции духовных способностей и интеллекта, Г. В. Ожиганова выделяет несколько «ключевых идей», отражающих представления ученых о данной реальности: интегративные функции и свойства духовного интеллекта в организации интрасубъектных ресурсов и поведения, его универсальный и врожденный характер; понимание экзистенциальных вопросов; обращение к категории «внутренний (духовный) опыт» в связи с измененными состояниями сознания, самопознанием, саморегуляцией и саморазвитием; связь с личностным развитием, ростом, психологическим благополучием и здоровьем; мощное влияние на организацию повседневной жизни, на связь со зрелостью личности проявлений мудрости, дальновидности, ответственности; связь с добродетельностью, с организацией поведения на основе высоких моральных принципов, высших духовных ценностей и смыслов жизни; связь с рефлексивностью и креативностью, с открытостью к жизни, с творческим отношением к действительности (Ожиганова, 2010).

Завершая обзор по теме связи духовных способностей и адаптации в среде, отметим, что заявленное в работах ведущих специалистов понимание представляется содержательно правомочной и методологически преемственной линией изучения способностей в психологии. Если рассматривать не решение человеком отдельных задач в лабораторных условиях, не организацию им своей отдельной «целенаправленной» деятельности, а более широко – организацию человеком своего поведения, деятельности и жизнедеятельности в широком социальном окружении, согласно доминирующей субкультуре (в том числе и как согласование своей активности с окружением), то в исследованиях духовных способностей мы находим не столько своеобразие самого предмета изучения, сколько расширенное понимание механизмов взаимодействий человека со средой.

Стили и ресурсы

Продуктивным этапом псостижения феномена стиля и его роли в успешности субъекта может стать разработка подходов, дополняющих ранее исторически сложившиеся. Один из них – обращение к широкому контексту деятельности и жизнедеятельности человека и привлечение к анализу новых реалий. Необходимо изменение самих «исходных положений», «координат» научного анализа. В основу представлений о роли стиля в успешности могут быть положены не отдельные свойства (качества) – способности, мотивация и т. п., или их комплексы – профессионально важные качества, компетенции и т. п., присущие исключительно отдельному субъекту, легко актуализируемые и проявляющиеся спонтанно, а потенциально доступные субъекту свойства (качества), состояния и условия, в том числе свойства среды и других людей, которые субъект может использовать. Наиболее целостным понятием, интегрирующим в себе триаду – множество потенциальных качеств (свойств) субъекта и со-субъектов, состояний и условий среды, – нам видится понятие «ресурсы». Оно может быть естественной психологической «клеточкой» и адекватной психологической «единицей» анализа целостных фрагментов реальности.

Прецеденты обращения к данному понятию в отечественной психологии способностей уже имеются (см.: Дружинин, 2007; и др.). Понятие «ресурсы» (человеческие ресурсы), развивающее и расширяющее понимание сущности организованных групп людей (работники, сотрудники, персонал), уже более двух десятилетий используется в организационной психологии. Оно становится ключевым в современной экономике. В словарях русского языка дается следующее его толкование: 1) это запасы или источники средств; 2) это сами средства, используемые в нужное время или в необходимом случае. Слово чаще употребляется в форме множественного числа (Большой толковый словарь…, 2004; Большой энциклопедический словарь, 2002).

Толкуя способности как «функциональные системы» (по В. Д. Шадрикову) и как один из видов ресурсов субъекта (интрасубъектные ресурсы), мы помещаем в центр нашего внимания совокупность актуализируемых условий реальности (более узко – условий субъекта и профессиональной деятельности), сопряженных с успешностью субъекта. За основу анализа избирается понятие, органично связанное с контекстами профессиональной деятельности, обеспечивающее реализацию экологического подхода к проблеме. Если внимание психологов чаще сосредоточено на «внутренних условиях» (в том числе на способностях, мотивах, установках и др.), через которые «преломляются внешние причины», то объектом нашего исследования избраны преимущественно внешние, внесубъектныеусловия в их потенции становиться «внутренними условиями» – средствами решения профессиональных задач (функциональными системами и т. п.). При экологическом подходе акцент сделан на внешних условиях, которые могут не только «преломляться», но и интегрироваться с ранее сложившимися внутренними условиями, переводя их тем самым в новое состояние и новое качество, и, возможно, даже порождать новые «внутренние условия»: «.внешние причины действуют через внутренние условия (которые сами формируются в результате внешних воздействий). Изучение внутренних психологических закономерностей, обусловливающих психический эффект внешних воздействий, составляет фундаментальную задачу психологического исследования» (Шадриков, 2007, с. 209).

Предлагаемый подход, не отделяющий предмет исследования от самого изучаемого объекта, требующий, выделяя и анализируя предмет, не абстрагироваться при этом от сущностных свойств объекта, можно назвать целостным, экологическим, эволюционным, интегрирующим, синергетическим, т. е. не разделяющим целостную реальность и не рассматривающим в декартовской оппозиции «субъект» и «объект», человека и среду как противостоящие друг другу. Рассмотрим отношения «способностей», «успешности» и «ресурсов» в новой формулировке проблемы. Выделим особенности деятельности в искусственной среде, абстрагированной от реальности, лежащие в основании типичных моделей при изучении способностей (соответственно, и особенности критериев школьной и вузовской успешности – ЕГЭ и т. п., в моделируемой деятельности, в ситуации тестировании и т. п.):

1. Вычленение одних элементов и условий деятельности как актуальных и абстрагирование от других как несущественных.

2. Произвольное выделение ограниченного числа элементов в структуре конструируемой (моделируемой) деятельности, вследствие чего количество решенных типовых заданий интерпретируется как качество выполнения деятельности в целом и, соответственно, как уровень способностей, интеллекта, потенциала и т. п.

3. Наличие четкой обратной связи – сообщений о результатах его деятельности, протекающей в короткой временной перспективе.

4. Дифференцированная и оперативная оценка индивидуальных действий субъекта и их результатов.

5. Минимизация, игнорирование, затенение роли других сосубъ-ектов (руководителя, тренера, наставника, консультанта, коллеги, оппонента, конкурента и пр.) в составляющих успешности деятельности субъекта (ученика, воспитанника, спортсмена).

6. Постоянное присутствие социального наблюдателя (преподавателя, экспериментатора и др.).

7. Позитивное (в большинстве случаев) отношение сторонних экспертов и наблюдателей к активности субъекта.

8. Актуализация и постоянная активизация мотивации субъекта (в силу множества вычленяемых и оперативно оцениваемых промежуточных действий и результатов), создание комфортных условий работы, поддержание оптимального психофизиологического состояния.

9. Стабильность условий среды (самое большее – они в каком-то диапазоне моделируются).

10. Социально-психологические эффекты взаимодействия людей практически устраняются (соперничество, конкуренция, сотрудничество и пр.).

11. Минимизирована вся активность, связанная с выбором и изменением стратегий деятельности.

12. Успешность определяется на основании минимума четких, однозначных, предельно формализованных критериев.

Каждая из вышеназванных особенностей не является нейтральной для успешности субъекта, а все вместе они создают совершенно иную экологическую ситуацию, иное качество деятельности и структуру факторов ее успешности, актуализируют новые контексты, которые, в свою очередь, могут актуализировать новые условия. При последовательном анализе в любой из названных выше особенностей можно выделять более частные, сопровождающие любое моделирование деятельности и задач людьми, – в частности, при составлении тестовых заданий (Дружинин, 2007; Люсин, 2004, 2007, 2009; Ушаков, 2003, 2004, 2009).

Если же в центр внимания поставить целое – успешность человека в реальных условиях жизни (научные открытия, сделанные ученым, изобретения инженера, произведения искусства, созданные художником; эффективное решение, принимаемое военачальником, руководителем или политиком в экстремальных условиях; проекты конструктора, архитектора, создаваемые при ограниченных ресурсах; карьерное продвижение человека при неблагоприятных условиях, его профессиональное развитие на протяжении большей части карьеры и др.), то едва ли оправдано начинать изучение фрагментов реальности с абстрагирования от множества физических и социальных реалий. Более правильным шагом может стать классификация таких условий. Для сравнения рассмотрим некоторые условия реальной среды квалифицированной профессиональной деятельности людей:

1. Взаимосвязанность и взаимозависимость всех актуализированных внешних и внутренних ресурсов.

2. Ситуативно ограниченный состав актуализированных ресурсов (чем их меньше использовалось, тем более успешной признается деятельность).

3. Деятельность в ситуациях большей или меньшей неопределенности при значительных субъективных искажениях восприятия действительности.

4. Чаще отсроченная, искаженная и неадекватная оценка действий самим субъектом и другими лицами.

5. Ключевая роль других людей на разных стадиях деятельности, порой решающая роль обстоятельств.

6. Высокая доля неуспешных действий, значительный объем черновой и подготовительной работы, выполняемой в отсутствие сторонних экспертов.

7. Прямое или косвенное, более или менее выраженное соперничество (как в профессиональной среде, так и за ее пределами).

8. Отсутствие однозначной внешней стимуляции и высокая роль самомотивирования и саморегуляции (эффектов «самодетерминации», «самоэффективности», «самоактуализации» и т. п.).

9. Динамичность условий среды (как физической, так и социальной).

10. Социально-психологические эффекты взаимодействия людей актуализируются и усиливаются пропорционально уровню социальной значимости ожидаемого результата с преобладанием «отрицательных».

11. Актуализация всей активности, связанной со стратегиями деятельности, которая становится решающим фактором («расклад сил на дистанции», умение находить и использовать дополнительные ресурсы, выбирать адекватные индивидуальным особенностям средства, находить единственные, оптимальные или компромиссные решения, умение ждать и мн. др.).

12. Успешность определяется на основании множества более и менее четких, прямых и косвенных, объективных и субъективных критериев, связанными с непосредственными и с отсроченными эффектами.

Итак, различая особенности деятельности в искусственной среде и в реальной среде, различая моделируемую (условную) и квалифицированную профессиональную деятельность, мы должны повторить, что в двух сравниваемых вариантах имеют место неодинековые экологические ситуации, разные деятельности и детерминанты их успешности. К слову, если рассматривать высококвалифицированную профессиональную деятельность, спектр ее актуальных условий будет расширен и изменен: здесь, в частности, актуализируются и дифференцируются темпоральные, пространственные, энергетические характеристики планирования и осуществления деятельности.

Через «призму» концепции ресурсов раскрываются как взаимосвязи ресурсов разных групп, так и биполярность и амбивалентность свойств некоторых ресурсов, динамичность и неоднозначность эффектов, возникающих при обращении людей к ним.

Индивидуальные ресурсы человека характеризуются их актуальным состоянием и, соответственно, могут сравнительно легко и адекватно измеряться. Они динамичны: могут изменять, развиваться, угасать.

Ресурсам физической среды также свойственна выраженная динамичность, их сложно объективно оценивать.

Ресурсы социальной среды (культуры) характеризуются различием актуального и латентного, высокой ситуативной изменчивостью. Они не всегда доступны субъекту и реализуемы им. Их сложно оценивать. В психологии способностей они редко становятся предметом научного исследования в должном объеме.

Ресурсы взаимодействия людей процессуальны и скоротечны, избирательно реактивны, имеют ближайшие и отсроченные множественные эффекты. Их также сложно оценивать, сопоставлять. Эти ресурсы хорошо описаны в социальной психологии, но вне связи с проблемой способностей и ресурсов.

1.5. Дискуссионные вопросы

Едва ли не любое одностороннее освещение механизмов адаптации человека в среде можно представить как изучение «стилей». Последние вообще часто отождествляют с «индивидуальными особенностями» (психофизиологическими, личностными). Множество разных описаний стилей, сделанные сторонниками разных подходов, крайне затрудняют выделение общих особенностей рассматриваемого феномена и его атрибутивных свойств, в своей совокупности и целостности и характеризующих феномен стиля. Поддержание отношений человека с внешней физической и социальной средой предполагает его частичную адаптацию, часто – неполноту нужных ресурсов, всегда – ситуативное вовлечение разных ресурсов в процесс достижения целей жизнедеятельности. В таких системах адаптации чаще выделяют ограниченное число вариантов.

Принимая во внимание историческую эволюцию представлений об адаптации, целостный анализ этого феномена должен включать рассмотрение взаимодействий в системе «субъект-объект-среда (пространство) – ресурсы-время (прошлое-настоящее-будущее)». Экологический подход в наибольшей степени ориентирован на адекватную разработку «длинных цепочек» составляющих адаптации человека в среде с учетом фактора времени и фактора ресурсов.

Обобщая анализ сложившихся во второй половине ХХ в. представлений о стиле в психологии, можно выделить следующие принципиальные моменты, определяющие ограничения в понимании данного феномена:

1. Локальность проводимых исследований. Как правило, они всегда опирались на методически ограниченный инструментарий, на количественно ограниченные выборки представителей определенной профессии (чаще всего лиц, занимающих сравнительно невысокие должностные и квалификационные позиции).

2. Тесная зависимость результатов и выводов исследователей о сущности стиля от постулируемой методологии и используемого методического инструментария. (Эти аспекты научного исследования констатируются в философии и методологии науки как роль парадигм, традиций, типов рациональности (Мамардашвили, 1984, 1992; Степин, 2000.)

3. Методологическая несогласованность разных концепций стиля. Остается крайне сложной задача их интеграции.

4. Зависимость от исторических контекстов изучения стиля, от особенностей «социального запроса».

Появление новых социальных задач, эволюция социальных объектов, развитие методологии дисциплины требует переосмысления содержания изучаемых вопросов, требует от психологии не продолжения научных традиций, но и готовности к новому видению новых реалий жизни людей.

Выводы

1. Типологический, функциональный, стилевой и экологический подходы в объяснении феномена «стиль» в психологии отражают разные аспекты взаимоотношений человека в физической и социальной среде. Каждый из таких подходов имеет свои достоинства и ограничения. При этом результаты эмпирических исследований во многом предопределяются методологией, понятийным аппаратом, доминирующими в обществе ценностями.

2. В понимании психологических механизмов адаптации человека в среде и в среде эволюция научной мысли происходит, с одной стороны, как все большая дифференциация в выделении условий и детерминант адаптации, с другой – как выделение ее общих, высших регуляторных оснований. В разных подходах они объясняются как интеллект (когнитивный, эмоциональный, духовный), как специфическая и общая саморегуляция (осознанная саморегуляция), как активность, как стили. Но при анализе содержательных аспектов адаптации в среде выделяется много сходного: в основе высших регуляторов адаптивного, адекватного поведения (нравственного, социально успешного, продуктивной деятельности) лежат составляющие, располагающиеся в векторе «основные психические функции ^ духовность».

3. Объяснение феномена стиля в разных научных подходах зиждется на четырех различных детерминантах. Стили обусловлены: 1) индивидуальными особенностями человека (психофизиологическими, личностными); 2) условиями деятельности человека (учебной, трудовой); 3) условиями социальной среды;

4) активным выбором человеком ценностей и смыслов.

4. Как правило, в разных подходах стили понимаются как системы, проявления которых обусловлены определенными локальными факторами.

Глава 2
Стили как психологические системы адаптации в среде и интеграции ресурсов человека

Ум хорошо устроенный стоит больше, чем ум хорошо наполненный.

М. Монтень

2.1. Когнитивные стили

Обсуждение проблемы когнитивных стилей в нашей работе отражает представления о ней отечественных специалистов – В. А. Колга, И.Г. Скотниковой, И.П. Шкуратовой, М.А. Холодной (Колга, 1976; Когнитивные…, 1986; Кочетков, Скотникова, 1993; Холодная, 1990, 2004; Шкуратова, 1994). Ее освещение во многом дано согласно с критичными оценками М.А. Холодной (Холодная, 2004). Решающим фактором здесь выступает даже не столько высокая профессиональная культура, сколько выраженная самостоятельная научная позиция ученого, критичность в отношении как определений содержания предмета исследований, доминирующей методологии и методического инструментария, так и содержания эмпирических данных, представляемых разными авторами. И главное: в оценках состояния проблемы когнитивных стилей М. А. Холодной мы находим много общего с нашим пониманием проблемы стиля в целом, в его разных проявлениях – как индивидуального стиля, как стиля руководства и др.

Изучение когнитивных стилей было начато в 1950-х годах в американской психологии. Оно велось отчасти с ориентацией на представления о стилях А. Адлера, Г. Олпорта, Р. Стагнера. Исследования когнитивных стилей осуществлялись в рамках более общего научного направления «New Look». Представители «Нового взгляда», отказавшись от поиска общих закономерностей протекания перцептивных процессов, заинтересовались их индивидуальными различиями. Объектом исследования стали сами межиндивидуальные различия и индивидуальные «ошибки» восприятия. Критикуя традиционное игнорирование активности субъекта в восприятии и переработке информации и смещая акцент на анализ мотивационно-личностных факторов перцепции, ученые нашли в индивидуальных особенностях восприятия отражение стабильных свойств личности, имеющих широкий спектр проявлений. Когнитивная организация человека представилась им как имеющая в каждом случае свой индивидуальный характер.

В изучении познавательных процессов на первый план вышли дифференциально-психологические аспекты: индивидуальные различия переработки информации, ее получения и воспроизведения, приемы анализа и типичные формы реагирования, относительно которых группы людей были похожи друг на друга или же различались. Таким образом, понятие «когнитивный стиль» (cognitive style) стало использоваться для обозначения индивидуальных различий в восприятии и переработке информации. В многочисленных работах 1950-1970-х годов сформировался и сохраняется до настоящего времени аналитический подход к описанию когнитивных стилей как отдельных параметров познавательной деятельности. Эти параметры и называются когнитивными стилями. В результате активного эмпирического поиска личностных инвариант поведения было выделено и описано около двух десятков стилей.

Один из основных подходов в изучении когнитивных стилей представлен работами Меннингерской группы (Дж. Клейн, Р. Гарднер и др.). Они понимались исследователями как индивидуальные формы контроля познавательных процессов, обеспечивающие их адекватность и направленность на согласование потребностей индивида и требований среды. Исследователи выделяли несколько когнитивных стилей (когнитивных контролей): сглаживание/подчеркивание различий; диапазон эквивалентности; ригидность/гибкость познавательного контроля; узость/широта сканирования; толерантность/неустойчивость к нереальному опыту. Рассмотрим эти стили подробнее.

1. Сглаживание/подчеркивание различий отражает степень взаимодействия новых образов со следами памяти. «Сглаживатели» отличаются тенденцией упрощать воспринимаемые воздействия, а сохранение ими материала в памяти сопровождается потерей деталей и характерных черт объектов. Лица с противоположным стилем склонны сохранять и подчеркивать специфические детали в запомнившемся материале (Gardner et al., 1959, 1968).

2. Диапазон эквивалентности (понятийная дифференциация) проявляется в широте категорий, используемых человеком для группировки объектов по сходству (Gardner et al., 1959). Одни испытуемые разделяют объекты на много групп, имеющих малый объем (узкий диапазон эквивалентности), другие же образуют мало групп большого объема (широкий диапазон эквивалентности). По мнению Р. Гарднера, узкий диапазон эквивалентности предполагает более детализированную оценку впечатлений, предполагающую использование более точных стандартов для суждений о сходстве объектов.

3. Ригидность/гибкость познавательного контроля характеризует степень жесткости в организации познавательных процессов и проявляется в способности человека переключаться на другие виды и способы деятельности адекватно объективным условиям. Ригидность познавательных процессов предполагает узость, негибкость познавательного контроля. Гибкий контроль свидетельствует о высокой степени автоматизации познавательных функций (Broverman, 1960).

4. Узость/широта сканирования (экстенсивность-умеренность перцептивного поля) характеризует способность к распределению и фокусировке внимания, к точному и детализированному отражению ситуации, к фиксации ее значимых признаков и степени охвата различных аспектов отображаемого материала (Gardner et al., 1959).

5. Толерантность/неустойчивость к нереальному опыту – способность объективно оценивать впечатления, противоречащие знаниям и опыту человека. Этот стиль проявляет себя при восприятии неструктурированного материала, а также неопределенной, противоречивой, двусмысленной информации (Ausubel, 1968; Klein, 1970; Klein et al., 1962).

6. Полезависимость/поленезависимость (психологическая глобальность-дифференцированность) как стиль была выделена Г. Уиткиным в русле гештальт-психологических исследований в связи с изучением соотношения в перцептивной деятельности зрительных и проприоцептивных ориентиров. Тенденция полагаться на внешнее, видимое поле названа полезависимостью, тенденция контролировать влияние зрительных впечатлений проприоцепцией-поленезависимостью. В первом случае в перцепции доминирует целое, контекст; во втором человек способен преодолевать конфликтные фоновые признаки, расчленять ситуацию, выделять элементы из целого и в результате воспринимать его структурированно. По мнению Г. Уиткина, психологическая дифференцированность определяется способностью действовать, самоутверждаться, организовывать, использовать релевантные факторы поля и контролировать разрушительные силы в себе самом (Witkin et al., 1954, 1974, 1977).

7. Когнитивная простота/сложность восприятия отражается в его многомерности – количестве биполярных координат, посредством которых субъект воспринимает и описывает объекты и других людей (Kelly, 1955). Диагностические процедуры строятся на основе теста личностных конструктов («техника репертуарных решеток»), где испытуемый устанавливает меру сходства между субъектами, формируя собственные оценочные понятия. Высокая степень сложности конструктивной системы означает, что человеку присуща многомерная модель реальности с множеством взаимосвязанных сторон. Низкая сложность конструктивной системы свидетельствует об упрощенном понимании реальности на основе учета ограниченного набора сведений и стереотипов.

8. Рефлективность/импульсивность отражает склонность субъекта к более или менее развернутому и детальному анализу ситуации при необходимости принятия решения, особенно в условиях неопределенности (Kagan, 1966; Kagan et al., 1963). Импульсивные испытуемые склонны быстро реагировать на проблемную ситуацию, гипотезы и решения ими принимаются без тщательного обдумывания. Рефлективные отличаются более низким темпом реагирования, тщательным анализом альтернативных стимулов, уточнением гипотез с учетом степени их правдоподобия.

9. Категоризация/концептуализация отражает склонность субъекта в задачах на классификацию использовать понятия на основе внешнего сходства стимулов либо их функциональных отношений. Конкретная/абстрактная концептуализация отражает особенности понятийной сферы человека. Для субъектов, которым свойственна конкретная концептуализация, типичны следующие качества: склонность к «черно-белому мышлению», зависимость от статуса и авторитета, нетолерантность к неопределенности, стереотипность мышления, зависимость от физических свойств внешних воздействий и т. п. Для субъектов с противоположным типом концептуализации характерны свобода от непосредственных свойств ситуации, ориентация на внутренний опыт в объяснении реальности, склонность к риску, независимость, гибкость, креативность (Harvey et al., 1961).

Помимо вышеуказанных наиболее изученных стилей, в литературе описаны также уменьшительный/увеличительный, концептуальный/перцептомоторный и др. (см. обзоры: Колга, 1976; Холодная, 2004; Шкуратова, 1994).

По определению М. А. Холодной, когнитивные стили есть «индивидуально-своеобразные способы переработки информации о своем окружении в виде индивидуальных различий в восприятии, анализе, структурировании, категоризации, оценивании происходящего» (Холодная, 2004, с. 38). «Эти индивидуальные различия образуют некоторые типичные формы когнитивного реагирования, относительно которых группы людей являются похожими и отличными друг от друга» (там же. Здесь и далее курсив мой. – В. Т); «…понятие когнитивного стиля используется с тем, чтобы обозначить, с одной стороны, индивидуальные различия в процессах переработки информации, с другой – типы людей в зависимости от организации их когнитивной сферы» (там же). М. А. Холодная выделяет следующие моменты феноменологии когнитивных стилей (там же, с. 3839): «индивидуальные различия интеллектуальной деятельности, обозначенные как КС, отграничивались от индивидуальных различий в степени успешности интеллектуальной деятельности.»; «КС, будучи характеристикой познавательной сферы, в то же время рассматривались как проявление личностной организации в целом, поскольку. способы переработки информации оказывались тесно связанными с потребностями, мотивами, аффектами и т. д.»; «КС оценивались, по сравнению с индивидуальными особенностями традиционно описываемых познавательных процессов, в качестве формы интеллектуальной активности более высокого порядка, поскольку их основная функция заключалась уже не столько в получении и обработки информации о внешних воздействиях, сколько в координации и регулировании базовых познавательных процессов»; «КС трактовались как посредники между субъектом и действительностью, оказывающие прямое влияние на особенности протекания индивидуальных адаптационных процессов».

М. А. Холодная отмечает также, что уже изначально под понятие «когнитивные стили» стали подводить широкий спектр проявления индивидуальности человека: «устойчивые различия в когнитивной организации и когнитивном функционировании» (Ausubel, 1968); «индивидуальные особенности познавательных процессов, устойчиво проявляющихся в различных ситуациях при решении разных задач» (Соловьев, 1977); «предпочитаемый способ анализа и структурирования своего окружения» (Witkin et al., 1977); «комплекс когнитивных контролирующих принципов, обеспечивающих

возможность реалистически-адаптивных форм познавательного отражения на основе регуляции аффективных состояний» (Gardner et al., 1959); «профиль умственных способностей» (Broverman, 1960); «стабильные черты высшего порядка, предопределяющие способ взаимосвязи когнитивных способностей и аффективных свойств в актах индивидуального поведения» (Wardell, Royce, 1978) (там же). Обобщающими в разнообразии описываемых когнитивных стилей выступают следующие признаки: «1) КС – это структурная характеристика познавательной сферы, свидетельствующая об особенностях ее организации и не имеющая прямого отношения к особенностям ее содержания; 2) КС – это индивидуально-своеобразные способы получения того или иного когнитивного продукта, т. е. инструментальная характеристика интеллектуальной деятельности, которая может быть противопоставлена ее продуктивной характеристике; 3) в отличие от традиционных униполярных психологических измерений, КС есть биполярное измерение, в рамках которого каждый стиль описывается за счет обращения к двум крайним формам интеллектуального поведения…; 4) к КС не применимы оценочные суждения, так как представители того или другого полюса каждого КС имеют определенные преимущества в тех ситуациях, где их индивидуальные познавательные качества способствуют эффективной индивидуальной адаптации; 5) КС – это устойчивая характеристика субъекта, стабильно проявляющаяся на разных уровнях интеллектуального функционирования в разных ситуациях; 6) КС – это предпочтение определенного способа интеллектуального поведения (т. е. субъект в принципе может выбрать любой способ переработки информации, однако он непроизвольно или произвольно предпочитает какой-то определенный способ восприятия и анализа происходящего, в наибольшей мере соответствующий его психологическим возможностям)» (там же, с. 40).

Неоднократно подчеркивая, что по мере накопления эмпирических данных стали накапливаться и противоречия, М. А. Холодная отмечает основные из них: содержательное пересечение характеристик, выделяемых в разных стилях; невозможность интерпретации стилей как линейных образований; проблема «полюсов» параметров; противоречивость эмпирических данных о связях измерений стилей; «неадекватность» некоторых когнитивных эффектов (например, низкая креативность у лиц с высоким уровнем понятийной дифференциации; отсутствие данных о связи полюса ригидности с эффектами снижения продуктивности интеллектуальной деятельности и др.). В методологическом плане проблематичным является экстенсивное расширение исследований за счет выделения новых видов стилей вместо углубления анализа механизмов стилевого поведения. Обобщение методологических противоречий рождает довольно продолжительный перечень вопросов: «Каков психологический статус индивидуальных различий в интеллектуальной деятельности, получивших название стилевых?.. Как связаны между собой разные КС в качестве структурных составляющих единой познавательной сферы? Как они соотносятся внутри «опыта»… субъекта? Сколько вообще КС может быть у конкретного человека?.. Действительно ли разные полюса КС равноценны в отношении продуктивности интеллектуальной деятельности?.. Действительно ли КС являются биполярными измерениями?.. КС – это предпочтения?.. вынужденный выбор? (там же, с. 96–97). Проведенный методологический анализ приводит М. А. Холодную к жесткому выводу: «критерии спецификации КС оказались потерянными. Точнее, они не были строго сформулированы на уровне как традиционных, так и современных стилевых исследований» (с. 98).

Еще раз отметим, что развернутое представление оценок М. А. Холодной состояния проблемы когнитивных стилей важно не только в связи с их непосредственной предметной областью. Подобное состояние проблемы стилей руководства, индивидуальных стилей, стилей жизни отмечаем и мы. За сходством наших оценок и критичности в состоянии вопроса предположительно находится действительное сходство состояния исследований в разных стилевых подходах. В какой бы сфере ни рассматривался стиль, какими бы научными традициями ни направлялось его изучение, накапливающиеся со временем парадоксы и противоречия оказались довольно сходны. Именно следствием сходства не только про-явлений разных стилей, но и сходства парадоксов в их изучении было наше предположение об общем основании феномена – едином стилевом пространстве.

2.2. Эмоциональные стили и эмоциональный интеллект

Исследования эмоциональных стилей немногочисленны. Можно говорить лишь об отдельных работах в данной области (Додонов, 1978, 1981; Дорфман, 1989, 1992, 1993; Палей, 1982; Токарев, 1991), а также о становлении созвучной идеологии «эмоционального интеллекта» в современной психологии, о расширяющемся изучении последнего (Винокуров, 2007; Люсин, 2004, 2006, 2009; Ушаков, 2009). Поэтому проблема эмоциональных стилей представлена нами рефератами работ Б. И. Додонова и Л. Я. Дорфмана, а проблема эмоционального интеллекта – освещением позиций отечественных специалистов в данной области – Д. В. Люсина, Д. В. Ушакова, Л. В. Винокурова и др.

Описывая феноменологию эмоциональных стилей, Б. И. Додонов крайне редко использует это понятие, замещая его разными эквивалентами: «эмоциональная индивидуальность личности», «личностные стереотипы эмоционального реагирования», «типы эмоциональной направленности личности», «общая эмоциональная направленность», «конкретная эмоциональная направленность» (Додонов, 1978, 1981). Его концепцию типов общей эмоциональной направленности можно рассматривать как своеобразное развитие субъектно-деятельностного подхода, в котором ключевым выступает положение С. Л. Рубинштейна: «Эмоциональность. неизбежно. входит в построение личности. Каждая, сколько-нибудь яркая личность имеет свой более или менее ярко выраженный эмоциональный строй и стиль, свою основную палитру чувств, в которых по преимуществу она воспринимает мир» (Рубинштейн, 1999, с. 572; здесь и ниже курсив мой. – В. Т). В качестве исходной для анализа проблемы и построения концепции принимается типовая «принципиальная схема регуляционного процесса» поведения и деятельности человека со стороны эмоций: «1) отражение объективных качеств или параметров стимула; 2) оценивание их значимости.; 3) физиологическая подготовка организма к реакции на стимул, соответствующая значению последнего для субъекта; 4) переживание, чувствование, запечатлевающие результаты оценивания и одновременно побуждающие к тому или иному поведенческому акту; 5) принятие решения с учетом как данной эмоциональной оценки, так и ряда других обстоятельств; 6) поведенческий акт; 7) сопоставление результатов произведенного действия с намеченными в решении» (Додонов, 1981, с. 9). Сопоставление результатов действия завершает один этап саморегуляции и одновременно открывает ее новый цикл.

Содержание концепции Б. И. Додонова можно представить в следующих тезисах: «.потребность в эмоциях становится индивидуально дифференцированной и прочно связывается с процессами определенной деятельности, осознаваясь как склонность к ней» (там же, с. 49). «Выступая в качестве оценок, эмоции „помечают" для личности те или иные ценности и побуждают ее к их „завоеванию" и утверждению»; «ценность одних и тех же переживаний для разных лиц ранжирована по-разному» (с. 96–97). «Общая эмоциональная направленность человека сказывается прежде всего в выборе им наиболее соответствующей… сферы деятельности…. Следует различать общую эмоциональную направленность личности, ее тип, и конкретную эмоциональную направленность. Тип эмоциональной направленности мы выделяем с учетом одного, наиболее ценного для индивидуума эмоционального состояния, переживания; понятие общей эмоциональной направленности охватывает всю иерархию ценных для данной личности переживаний; говоря о конкретной эмоциональной направленности, необходимо учитывать и те конкретные виды деятельности, посредством которых человек свою эмоциональную направленность реализует» (там же). «Лицу с ярко выраженной определенной эмоциональной направленностью отнюдь не чужды и все другие побуждения. Но они существуют не независимо от главного, а как бы пронизываются им. При правильном воспитании человека главное, доминирующее устремление его не подавляет другие, а, наоборот, объединяет их вокруг себя, „ведет“ за собой» (с. 104).

«У гармонической личности, ярко воплощающей определенный тип ОЭН, при всем разнообразии ее переживаний, есть свой „единый тон“, своеобразный лейтмотив ее эмоциональной жизни… Эмоциональная типичность – показатель ее целостности, без которой личность будет не многоцветной, а серой и „плоской“. На формирование типа общей эмоциональной направленности «оказывают влияние. врожденные задатки. Он формируется рано и в дальнейшем обычно оказывается достаточно устойчивым. Тип общей эмоциональной направленности личности, выступая в качестве одного из системообразующих факторов всей ее психологической структуры, накладывает отпечаток на многие особенности эмоциональной сферы, а через нее – на восприятие ею действительности, мечты и планы, выбор деятельности, друзей, любимых, на творчество, представление о счастье» (там же, с. 106).

«Воспитывая и перевоспитывая человека, следует, прежде всего, найти для него социально полезное дело, которое соответствовало бы его внутреннему миру, давало бы необходимое эмоциональное насыщение желанными переживаниями» (там же, с. 107). Общую эмоциональную направленность следует учитывать в профориентации и профконсультации: «Наиболее близко соответствовать каждому типу ОЭН должна не одна какая-нибудь профессия, а целый их спектр. При этом часто в одной и той же деятельности достаточное удовлетворение могут найти различные типы ОЭН, поскольку эмоциональный состав многих деятельностей весьма разнообразен. Тем не менее, не для каждого типа одинаково хороша любимая профессия. Лишь комплексный подход к делу воспитания, обязательный учет индивидуальных эмоциональных ориентаций помогут вырастить подлинно гармоническую личность. глубоко своеобразную по своим склонностям, по отысканию собственных путей в жизни и творчестве» (с. 109). «Каждый такой вид деятельности имеет свое особое эмоциональное содержание, отличающее его от других ее видов. В то же время существуют эмоции, которые. присутствуют в той или иной мере во всех продуктивных видах деятельности» (с. 98).

«Наши чувства как укоренившиеся особенности человека – это закрепившиеся в нас, закодированные в самой ткани нашего мозга, прежде вынесенные и пережитые оценки действительности или, на высшей стадии развития чувств, сформированные в непосредственном эмоциональном опыте человека программы (потребности) его моральной, политической и прочей социальной жизнедеятельности» (там же, с.138).

Теоретически выделяя 16 типов общей эмоциональной направленности личности, Додонов анализирует 10 «нормальных типов ОЭН» (с. 97-103):

«1. Альтруистический тип ОЭН. Лицам, принадлежащим к этому типу, важно не просто осознание, что их деятельность полезна людям. Им важен непосредственный контакт с теми, кому они служат, важны и особенно ценны испытываемые при этом эмоции нежности, умиления, сочувствия, сопереживания». Альтруисты «.получают то или иное конкретное воплощение в зависимости от многих факторов, и прежде всего от морально-мировоззренческих взглядов и идеалов. Это отнюдь не обязательно хороший человек, по-доброму относящийся к окружающим. Порою. альтруизм сосредоточен только на членах своей семьи. [Они].никого по-настоящему не любят, а лишь наслаждаются своим чувством. В большинстве случаев альтруистический тип ОЭН способствует формированию действительно самоотверженной личности. Иногда эта самоотверженность распространяется на относительно узкий круг лиц.

2. Коммуникативный тип… близок к альтруистическому. Наиболее характерные для людей этого типа эмоциональной направленности ситуации связаны с общением с людьми, но не обязательно на основе служения последним. Для них особенно важен всякий положительный эмоциональный контакт с себе подобными. Круг наиболее ценных для этого типа личности переживаний – это удовлетворяемое желание общаться, делиться мыслями и переживаниями с другими лицами, чувство симпатии, расположения, уважения, обожания, чувство признательности, благодарности и т. п.

3. Праксический тип ОЭН. Данный тип эмоциональной направленности связан с богатством и своеобразием подавляющего большинства продуктивных, общественно полезных видов деятельности. Для праксического типа в качестве наиболее ценного эмоционального компонента деятельности выступают, во-первых, самостремление к цели, а во-вторых, своеобразная эмоциональная „захваченность“ продвижением в направлении к ней, удовольствие от движения вперед, от достижений на этом пути. Лица праксического типа менее требовательны к виду занятий (лишь бы они приносили ощутимый полезный результат), но более „придирчивы“ к их форме, организации. Характерным для таких лиц является совершение полезного и нужного с большим напряжением воли, увлеченность работой, если она выполняется строго по тому плану, который был задуман, и приносит желаемые результаты.

4. Гностический тип. Наиболее привлекательной эмоциогенной ситуацией для гностического типа является решение сложных познавательных проблем. Роль особого, „гностического удовольствия" которое испытывает ученый, занимаясь исследованиями, можно представить словами М. Борна: „Вы переживаете, как самые сокровенные тайны природы раскрываются перед вами, как ваша работа обнаруживает смысл и порядок там, где до вас не могли обнаружить ничего, кроме бессмысленной путаницы явлений" (Борн, 1983, с. 37).

5. Романтический тип ОЭН. мы понимаем романтическую направленность только как стремление к таинственному, необыкновенному, волнующе-загадочному, экзотическому. Чувство таинственного, как желанное переживание романтика, следует отличать от простого гностического чувства „загадки“, проблемности ситуации. Ощущение таинственности появляется у нас не в связи с любой тайной, а только там, где мы как бы предполагаем свою вовлеченность в число объектов, на которые распространяется действие загадочного фактора, особенно когда ему приписываются сознательная воля, одухотворенность. Чувство таинственного почти всегда включает в себя ожидание: вот сейчас произойдет нечто и именно оно окажет решающее влияние на мою судьбу (или судьбу человека, за которого я переживаю). Романтический тип близок гностическому своей познавательной, поисковой устремленностью, однако далеко не равнозначен ему. Главное для „гностика“ – решение сложной задачи, удовольствие от процесса достижения когнитивной гармонии, устранение противоречий в мышлении, решение научного „кроссворда“. Романтику же даже в научном исследовании интереснее не свести сложное к простому, а, наоборот, показать, как много сложного, необычайного таится за внешне простым, или отыскать какую-то более глубокую, мировоззренчески значимую основу внешне банальных, не связанных друг с другом явлений.

6. Пугнический тип. от латинского слова „puqno“ – борьба. Это тип людей, которых неудержимо влекут к себе опасность, ситуация борьбы с нею и победы над ней, для которых „жить – значит рисковать". И влечет их борьба не столько возможностью самоутверждения, сколько непосредственным удовольствием от самого ее процесса, от наслаждения острыми ощущениями. Сам страх для лиц пугнического типа несет в себе нечто приятное. Он не демобилизует их, а мобилизует.

7. Эстетический тип ОЭН. Лица, относящиеся к этому типу, выше всего ценят наслаждение прекрасным. Удовлетворяемая жажда красоты, чувство прекрасного, изящного, грациозного, возвышенного – вот мир тех переживаний, к которым их неудержимо и постоянно влечет. Нередко. к их любимым эмоциональным состояниям относятся лирическая, светлая грусть, задумчивость. Не следует смешивать эстетический тип ОЭН с высокоразвитым эстетическим вкусом и даже с ясно сформулированной склонностью к занятиям искусством. Далеко не все. художники, писатели, скульпторы и т. п. могут быть отнесены к эстетическому типу ОЭН. Как и все другие типы ОЭН, эстетический тип определяется не абсолютным эстетическим развитием человека, а доминированием стремления к эстетическому наслаждению среди всех других устремлений.

8. Глорический тип ОЭН (от латинского „gloria" – слава). Это тип людей, для которых самой приятной оказывается ситуация, когда ими любуются, восхищаются, когда перед ними преклоняются. Лица с глорическим типом ОЭН встречаются не так уж часто. почти во всех случаях мы обнаруживали у таких лиц одновременно наличие обычно тщательно скрываемого комплекса неполноценности.

9. Акизитивный тип (от французского „acquisition" – приобретение). Главным наслаждением людей данного типа является удовольствие от накопления чего-либо. Акизитивные устремления могут выражаться в накоплении не одних только вещей, а очень по-разному, и чаще всего в коллекционировании. При этом спектр коллекционирования бывает весьма широким, вплоть до накопления определенных сведений или интересных знакомств. важно отметить своеобразное чувство удовлетворяемой страсти от приобретаемого, самоцельности приобретений. такая самоцельность порою может сочетаться со специальной целью, иногда даже общественно полезной.

10. Гедонический тип ОЭН. Гедонизм в переводе с греческого означает наслаждение. По признаку тех эмоций, переживание которых составляет главное наслаждение человека, выделены нами и все другие типы. Однако у всех этих типов (за некоторым исключением глорического) их наслаждение неразрывно связано с целенаправленной деятельностью. Свою потребность в наиболее ценных эмоциональных переживаниях они, как правило, удовлетворяют попутно с достижением социально значимых объективных результатов своей активности. При этом все их внимание сосредоточено именно на цели деятельности. Над тем, что последняя необходима им и как источник определенных эмоций, они могут даже не задумываться. Совсем иное положение с гедоническим типом. „Гедонисты“ любят испытывать чувства, которые связаны не с продуктивной деятельностью, а с удовлетворением чисто органических потребностей или близких к ним потребностей в физическом и духовном комфорте. Таковы наслаждение от вкусной пищи, тепла солнца и т. д.; чувство беззаботности, безмятежности, веселья; приятная бездумная возбужденность на танцах, вечеринках; нега, сладострастие и т. п.».

Заметим однако, что использование более строгих процедур изучения эмоциональной сферы человека и аппарата математической статистики при анализе полученных данных приводит к меньшему числу выделяемых «типов сензитивности» (т. е. содержательно тех же феноменов, но другим исследователем названных иначе). Согласно результатам факторного анализа, могут быть выделены как качественно различающиеся «сензитивность к отрицательной валентности» (проявлений эмоциональных состояний другого), «сензитивность к высокой активации» и «сензитивность к положительной валентности». При этом у представителей первого типа точность распознавания переживаний другого ниже, у представителей второго и третьего типа – выше (Овсянникова, 2009).

Концепция индивидуального эмоционального стиля Л. Я. Дорфмана (Дорфман, 1989, 1992, 1993) строится как интеграция базовых идей отечественной психологии. Она базируется на положении

С. Л. Рубинштейна о роли эмоциональности в становлении личности, о характеризующих личность «выраженного эмоционального строя и стиля, основной палитры чувств, в которых по преимуществу она воспринимает мир» (Рубинштейн, 1999, с. 572); на теории деятельности А. Н. Леонтьева в аспекте деятельности личности, ориентированной на себя (Леонтьев, 1975, 1981). Данная концепция развивает представления Ф. Е. Василюка о «деятельности переживания» (Василюк, 1984), концепцию «индивидуального стиля деятельности» Е. А. Климова (Климов, 1969), ряд идей зарубежной психологии о связях эмоциональной и когнитивной сфер личности (Royce, Powell, 1983; Wardell, Royce, 1978; и др.)

Структурно довольно сложную концепцию индивидуального эмоционального стиля можно рассматривать как развитие субъектно-деятельностного подхода в ключе «самодеятельности субъекта» (С. Л. Рубинштейна) и как развитие концепции «интегральной индивидуальности» (В. С. Мерлина). Л.Я. Дорфманом постулируется, что интегральная индивидуальность «направляет свою деятельность на себя как на объект (и предмет) этой деятельности. Являясь объектом и предметом собственной деятельности, интегральная индивидуальность в себе же черпает цели (программы), придающие этой деятельности особый характер. В ней предметы внешнего мира выступают в роли предметов-операций. Субъект перестает быть лишь производным от социума. Субъект открывает мир для себя, воплощает себя в нем, одновременно сохраняя и изменяя собственную интегральную индивидуальность и социум» (Дорфман, 1992, с. 98).

Такая активность субъекта обозначается как самодеятельность. «Поскольку. самодеятельность связана с интегральной индивидуальностью, правомерно говорить об индивидуальном стиле самодеятельности. В части внутренних целей (программ) индивидуальность может полагать себя в субъектных формах. Поэтому функцию внутренних целей могут выполнять. смыслы и эмоциональные переживания. А в зависимости от того, какие именно внутренние цели имеются в виду, можно говорить, скажем, об индивидуальных смысловых и/или эмоциональных стилях» (там же; курсив мой. – В. Т.).

Рассматриваемый Л. Я. Дорфманом индивидуальный эмоциональный стиль понимается им как самодеятельность. В плане теоретического обоснования наиболее «сбалансированным» представляется постулат о многозначности связей эмоций и когнитивных образов, эмоций и деятельности. «Последнее положение возвращает эмоциям способность в равной мере как обслуживать когнитивные образы, предметную деятельность, так и, наоборот, инициировать определенные когнитивные образы и операции, порождать деятельность и в себе же содержать деятельностные потенции. Так выявляется семейство эмоциональных деятельностей объективного и субъектного типов, становящееся естественной предпосылкой возникновения многообразия эмоциональных стилей. Среди этого многообразия находится место и предмету ИЭС» (там же, с. 98–99).

Другие базовые тезисы концепции индивидуальных эмоциональных стилей таковы: «.В ИЭС эмоциональные переживания берутся в их связях со свойствами индивидуальности. <.> Неспецифические эмоции, или эмоции, общие для всех потребностей, не только помогают субъекту в достижении предметов этих потребностей. Данной системе эмоций присуща способность выполнять программирующие функции. На этой основе они могут выступать инициаторами самодеятельности. <.> Неспецифические эмоциональные переживания обнаруживают связи с разноуровневыми индивидуальными свойствами.» (там же, с. 100). Дифференциация неспецифических эмоциональных переживаний может «привязываться» к своему носителю – индивидуальности, что сближает «ряд индивидуальных свойств (например, темперамент) с эмоциональным переживанием». Здесь «выделяется модальностное измерение (эмоции классов радости, печали, страха, гнева), подчеркивающее собственную специфичность эмоциональных переживаний. Модальностные, энергетические (активность, напряжение), топологические (направленность) характеристики эмоциональных переживаний образуют общее эмоциональное поле, в котором в зависимости от характера связей параметров друг с другом возникают макро- и микроструктуры, между которыми устанавливаются возможности их взаимопереходов, благодаря изменениям в активности, напряжении, направленности. Таким образом, в структурном плане эмоциональные переживания выступают системой, которой свойственна многомерность» (там же).

Принципиальная схема «структурно-функциональногоустройства ИЭС» такова. Выделяются четыре главные тенденции. «Во-первых, субъект способен направлять свою деятельность на собственные эмоциональные переживания как на объект (и предмет) этой деятельности. <.> Во-вторых, эти эмоциональные образы начинают выполнять функции внутренних целей. <.> В-третьих, в ИЭС субъект эмоционально переживает (а не эмоционально оценивает) окружающий его мир, устанавливает с ним эмоциональные формы взаимоотношений. Не внешние обстоятельства определяют характер переживаний субъекта, а, наоборот, субъект создает обстоятельства, отвечающие его переживаниям, руководствуясь программирующими функциями соответствующих эмоциональных образов. <.> В-четвертых, посредством ИЭС субъект умножает, повторяет, расширяет, продолжает себя в эмоциональных формах в другом – объекте, субъекте <.> С помощью ИЭС субъект создает эмоциональное инобытие своей индивидуальности в отчуждаемых от нее же формах» (с. 102).

«В психологическом строении ИЭС мы выделяем два функциональных блока: блок образов-целей и операциональный блок. Блок образов-целей включает в себя эмоциональные образы, взятые в аспекте их целевых (внутренние цели) функций (эмоциональные предпочтения). Эмоциональные предпочтения являются одним из звеньев блока объектов-целей. Вторым звеном этого же блока выступает воплощение. В воплощении обнаруживается еще один объект – преобразуемый в тех или иных отношениях фрагмент социума. <.> Операциональный блок состоит из способов действий и операций, посредством которых субъект направляет свой ИЭС на объекты. в соответствии с детерминирующими влияниями эмоциональных программ. В операциональном блоке также вычленяются два функциональных звена: способы идеального преобразования мира и информации о его объектах (эмоционально-когнитивные синтезы), а также способы взаимодействия с идеально трансформированным им же миром (эмоционально-моторные синтезы).

Каждое из четырех названных звеньев характеризуется частными закономерностями, и эти звенья являются подвидами ИЭС. Поэтому их можно. обозначить и по-другому: стиль эмоциональных предпочтений, стиль воплощения, индивидуальный эмоционально-когнитивный стиль, индивидуальный эмоционально-моторный стиль. При этом общий контур ИЭС. обязательно включает в себя блок объектов-целей (стили эмоциональных предпочтений и эмоционального воплощения) в сочетании с эмоционально-когнитивным стилем. В полном же объеме общий контур ИЭС содержит в себе, наряду с блоком объектов-целей, индивидуальные эмоциональнокогнитивный и эмоционально-моторный стили» (с. 103).

Спускаясь с высот методологической рефлексии, теоретической разработки проблемы и концептуальных построений на «почву фактов» и организации эмпирических исследований, легко обнаруживать проявления индивидуального эмоционального стиля, характеризующие его родство с хорошо изученными ИСД. Так, завершающее исследование Л. Я. Дорфмана проводилось на выборке студентов Института культуры, получающих специализации «Руководитель самодеятельного оркестра народных инструментов» (43 ч.) и «Руководитель самодеятельного хореографического коллектива» (62 ч.).

Было установлено, что склонности людей существуют в форме «эмоциональных предпочтений, оказывающих существенное влияние на выбор художественных объектов – музыкальных произведений и танцевальных партий определенного эмоционального переживания. Структура эмоциональных переживаний индивидуально своеобразна и находится в связи с экстраверсией-интроверсией» (Дорфман, 1993, с. 17). В зависимости от названных свойств темперамента студенты проявляют склонность или же, напротив, избегают исполнять произведения определенных жанров. У экстравертов-оркестрантов выделены два независимых комплекса связи с «побуждением к эмоциональным переживаниям, в составе которых радость, активность, объектная направленность – избегание переживаний пассивности, печали» и «включающим в свою струтуру гнев, страх, напряженность». «Интроверты-оркестранты, напротив, избегают исполнять музыкальные произведения, в которых не выражены пассивность, напряжение, субъектная направленность. сопряженные с переживанием гнева, активности, радости» (там же, с. 27). Опираясь на достижения психологов в изучении когнитивных стилей, Л. Я. Дорфман выделяет используемые музыкантами четыре ключевые операции, «чувствительные к управляющим воздействиям эмоциональных предпочтений, – .операции выбора, структурирования времени, дифференцирования, персервирования». Посредством этих операций связанные со свойствами темперамента музыкальные образы «объективируются в способах разучивания и предмете музыкальных произведений. <.> Между ИЭС „Радость“, „Гнев“, „Печаль“ могут существоать взаимопереходы» (с. 27–29).

Аналогично строится и работа над хореографическими образами. Молодые музыканты и танцоры с разными ИЭС проявляют различные склонности при выборе и исполнении музыкальных произведений и танцевальных партий, и именно любимые произведения они передают особенно выразительно. Профессиональное развитие музыканта предполагает учет и развитие его индивидуальных склонностей, предпочтений, индивидуально своеобразных технических средств выражения содержания музыкального произведения. Обобщая сказанное, Дорфман отмечает также, что «.в качестве музыкальных моделей эмоциональных представлений могут выступать пространственные модели (хореография, живопись), цветовая палитра (живопись), структурированность художественного материала (нотные тексты)» (с. 33).

Подводя итоги изучения эмоциональных стилей в отечественной и в зарубежной психологии, можно согласиться с их радикальными оценками Л. Я. Дорфманом в конце 1980-х годов: данные исследования «имеют короткую историю», вопросы определения предмета, методологии и теоретических предпосылок изучения стилей «слабо осмыслены» (Дорфман, 1989, с. 88). И это при том, что «во многих работах приводятся факты, имеющие прямое отношение к тем или иным видам эмоциональных стилей» (с. 89), а сами факты существования «эмоциональной деятельности, предметной деятельности и общения порождают проблемы взаимосвязей их друг с другом» (с. 91).

Завершая обзор, еще раз отметим, что выделенные курсивом фрагменты концепции Л. Я. Дорфмана структурно или функционально довольно сходны с аналогичными структурными и функциональными фрагментами, выделяемыми Б. И. Додоновым в типах общей эмоциональной направленности, с выделяемыми изучавшей когнитивные стили М. А. Холодной, а также с выделяемыми нами в опыте обобщения представлений о стиле, о структурно-функциональной организации стилей, о стилевом пространстве (Толочек, 1985, 2000).

Исследования эмоциональных стилей представляют собой одну из наименее многочисленных групп. Вопросы организации и самоорганизации эмоциональной сферы человека в современной психологии более последовательно и широко изучаются как эмоциональный интеллект. С 1960 по 2006 г. число научных публикаций по проблеме эмоционального интеллекта возрастало по экспоненте (Люсин, Ушаков, 2009). Можно найти множество связующих нитей между феноменами «эмоциональный стиль» и «эмоциональный интеллект». В частности, Д. В. Ушаков прямо связывает эмоциональную направленность личности (предмет исследований Б. И. Додонова) со структурированностью эмоциональной сферы и с ее эмоциональным профилем (Ушаков, 2009).

Ввиду того, что отношение исследователей к проблеме эмоционального интеллекта отличается выраженной критичностью к литературному материалу, более высокими стандартами научности, более развитыми схемами эксперимента и организации исследования, более строгими статистическими процедурами работы с эмпирическими данными, более критичным отношением к используемым методикам диагностики феномена (Люсин, 2004, 2009; Сысоева, 2009; Ушаков, 2009; и др.), обращение к таким работам видится чрезвычайно полезным. Так, например, как уже отмечалось, В. В. Овсянникова выделяет в четыре раза меньше типов эмоциональности, чем Б. И. Додонов (Овсянникова, 2009); Т. А. Сысоева, анализиуря приемы и стратегии, позволяющие идентифицировать эмоциональные состояния другого, отмечает их неполноту, слабые связи между собой, с интеллектом, с личностными чертами. Выделяя при факторизации четыре фактора как своеобразные стратегии (стили) оценки эмоций – «Ориентация на экспрессию», «Ориентация на личный опыт переживания и выражения эмоций», «Идентификация с наблюдаемым», «Ориентация на ситуацию», – она признает неполноту учета всех условий, проблемность выборки испытуемых и др.