Kitobni o'qish: «Осмотреться в отсеках»

            Подводник – это не просто профессия, ставшая

            образом жизни, это еще и, быть может прежде

            всего, характер, то есть склад души и способ

            мышления…

                              Николай Черкашин

«Бухта предзнаменований»

По воле судьбы, с момента окончания военно-морского училища в 1975 году проживаю в Балаклаве. За прошедшие десятилетия всем сердцем прикипел к этому небольшому приморскому городку. Здесь прошли лучшие годы моей жизни в период службы на подводных лодках, дислоцирующихся в Балаклавской бухте.

Продолжаю я жить в Балаклаве и сейчас, находясь на заслуженном отдыхе, после 35 лет службы в Военно-Морском Флоте. Живу и благодарю Бога за то, что именно Балаклава стала моим родным городом, который я ни за что не поменяю на другое место жительства.

Невозможно не полюбить этот замечательный уголок Крыма. Балаклавская бухта – уникальное творение природы. При входе в бухту скалистый берег делает несколько поворотов, поэтому со стороны открытого моря гавань не видно, что, в свою очередь, являлось огромной стратегической выгодой во все времена, с момента появления здесь человека. Теплый, мягкий, целебный климат, дивное море, живописные горы, прекрасная растительность делают Балаклаву очень привлекательной.

Кроме того, здесь каждый вершок земли имеет свою историю. Сколько народностей здесь перебывало, сколько судеб и превратностей пережила каждая пядь земли Балаклавы – другого подобного населенного пункта, пожалуй, не сыщешь во всем Крыму. И с моей стороны было бы полным неуважением к Балаклаве не знать ее истории, особенно ее военной составляющей.

Берега этой бухты были заселены еще с древних времен. Одно из первых упоминаний о Балаклаве, дошедших до наших дней, можно найти в поэме Гомера «Одиссея». За три тысячи лет до настоящего времени здесь жил суровый, дикий народ – тавры. Они были идолопоклонниками и приносили в жертву своей деве-покровительнице чужеземных мореплавателей, лишь только судьба заносила тех к их берегам.

Удобное местоположение и богатства природы привлекали на Таврический полуостров и другие, более сильные народы. С моря явились греки, постепенно оттеснили тавров и стали строить по берегам укрепленные города.

Из записей, найденных на каменных плитах в Херсонесском заповеднике, известно, что в VI веке до н.э. вокруг Балаклавской бухты существовало греческое поселение, которое называлось «Сюмболен Лимен», что означает – «бухта предзнаменований». Однако с севера в этот исторический период тавров начали теснить скифы, отчасти сливались с ними и тоже строили укрепления. Борьба здесь происходила беспрерывная, и греческие колонии с Херсонесом и прилегающими к нему поселениями постоянно переходили из рук в руки. Не минула этой участи и Балаклава, которая была в то время небольшим рыбацким поселком и прибежищем разного рода разбойников и пиратов.

В начале новой эры в истории Балаклавы начался римский период, который характеризуется относительным спокойствием. Это был золотой век Херсонесской республики. Балаклавская земля в римскую эпоху была процветающим и мирным краем.

С III века начинается великое переселение народов на Крымский полуостров, куда направились полчища кочевых племен, в основном гуннов и готов. Для Крыма, в том числе и для Херсонеса с прилегающими поселениями, наступают тяжелые времена. Постоянные набеги кочевников на длительный период лишили мирной жизни и Балаклаву. Вслед за гуннами на Таврический полуостров нападают орды аваров, хазар, татар и разных других народов, что еще больше приводит к упадку Херсонесскую республику, в том числе и Балаклаву.

Начиная с VI столетия Балаклава принадлежит Византийской империи, которая, в свою очередь, пала в 1453 году, и уже генуэзцы захватили торговые пути в Крым. В этот период Балаклава становится стратегическим объектом Генуи. Генуэзцы начинают строить крепость и защитные сооружения в поселении для охраны торговых судов. Крепость эта под названием Чембало являлась ключом к Херсонесу. Поэтому в бухте постоянно несли дежурство военные корабли, готовые в любой момент отбить вражеское нападение.

Крепость Чембало. Гравюра XV века

Фото: sevkor.ru

В 1475 году, после долгой осады, Сюмболен пал под натиском Османской империи, которая закрепилась в нем на долгие годы. С этого момента Балаклава и получила свое современное название от турецкого «Балыклага», что означает в переводе – «рыбье место, гнездо».

В 1771 году крепость Чембало была сдана без боя армии князя Долгорукова. И с этого момента Балаклавская бухта становится первым пристанищем российских кораблей, перебазировавшихся в Крым еще до официального присоединения его к России. Первым русским офицером, занявшимся укреплениями Балаклавской бухты, стал Федор Федорович Ушаков (в то время командир 16- пушечного корабля «Морея»).

23 июня 1773 года возле Балаклавы двумя русскими кораблями «Корона» и «Таганрог» была атакована турецкая эскадра из 4-х кораблей. После шестичасового боя эскадра была разгромлена, и уцелевшие турецкие корабли отступили. Это была первая русско-турецкая война и первая морская победа на Черном море. Выигранная в меньшинстве, она положила начало славе русского Черноморского флота.

Но уже в 1774 году, подписав с Россией мирный договор, Турция признала независимость Крыма, и в 1783 году Екатерина II подписала манифест о присоединении Крыма к России.

В годы Крымской войны 1853 – 1856 годов в Балаклаве располагались английские войска. Англичане построили в Балаклаве первую в Крыму железную дорогу. В городке появились магазины, гостиницы, увеселительные заведения. По обеим сторонам бухты сооружались пристани.

13 (25) октября 1854 года в Балаклавской долине произошло знаменитое сражение, получившее название Балаклавского, в ходе которого англичане потеряли большую часть своей легкой кавалерии, в которой служили отпрыски знатнейших фамилий Британии. А 14 ноября того же года, буквально через месяц после этого сражения, на Черном море разразилась невиданной силы буря, которая потопила не менее тридцати и нанесла повреждения не менее сорока кораблям союзников на внешнем Балаклавском рейде. Сама православная Балаклава боролась, как могла, с католическим вторжением на ее территорию.

Затонул в результате этой бури и английский железный винтовой пароход «Принц», на котором, по слухам, везли золото – жалованье англичанам, осаждавшим Севастополь. Эти слухи о сокровищах «Принца» долгие годы воодушевляли на поиски французов и немцев, американцев, итальянцев и японцев. Точное место гибели «Принца» не было известно. Старожилы Балаклавы предполагали, что он затонул слева от входа в бухту, метрах в пятидесяти от белых скал, на глубине 40–50 саженей (приблизительно 100 метров).

Изобретенный в конце XIX века водолазный костюм открывал перед искателями клада заманчивые перспективы. В 1905 году пароход «Генуя» итальянской компании «Рестуччи» вошел в Балаклавскую бухту. Вскоре весь город знал, что итальянцы намерены поднять золото «Черного принца». В итоге итальянцы обнаружили только останки некоторых английских судов, кроме «Принца», и скоро отказались от своих поисков. Но на этом попытки найти золото на дне Балаклавского рейда не закончились.

Английские корабли в Балаклавской бухте. 1854–1855г.г.

Фото: visualhistory.livejoumal.com

joumal.com

В 1921 году был издан специальный декрет за подписью В.И. Ленина об организации судоподъемного и аварийно- спасательного дела, в котором отмечалась чрезвычайная важность судоподъема для нужд молодой Советской республики. А в 1923 году была сформирована экспедиция подводных работ особого назначения – ЭПРОН, которая базировалась в Балаклаве.

С помощью глубоководной камеры, сконструированной военным инженером, участником Цусимского сражения Евгением Григорьевичем Даниленко, эпроновцы полгода вели поиск «Принца». И летом 1925 года удалось обнаружить и сам пароход и даже поднять ряд предметов с него. Выяснилось, что пароход раздавлен глыбами скал, обрушенных морем, и добраться до его трюмов не представлялось возможным. Было решено прекратить дальнейший поиск сокровищ.

Эпроновцы на набережной Балаклавы

Фото: myslide.ru

Однако, это лишь официальная версия итогов работы ЭПРОНа. Существует и другая, неофициальная, версия, свидетельствующая о том, что золото на «Принце» было эпроновцами найдено и поднято с соблюдением строжайших мер секретности. Не зря работами ЭПРОНа руководило ОГПУ, эта организация умела хранить тайны.

И лично мне представляется, что не тот был человек, руководитель нашей страны товарищ Сталин, который стал бы просто так вышвыривать на ветер государственные деньги, выделенные на работу ЭПРОНа. Да и последующий за этими событиями стремительный рост экономики Советского Союза говорит только об одном – в нее произошло одноразовое солидное вливание капитала, неизвестно откуда взявшегося.

Опускаемая глубоководная камера ЭПРОНа

Фото: bagira.guru

Но даже и в случае не обнаружения эпроновцами золота «Принца», Балаклавский ЭПРОНв последующие годы принес немало пользы по поиску и подъему затонувших судов и кораблей в акватории Черного моря. Одних только подводных лодок было поднято несколько единиц.

Но и на этом поиски английского золота не прекратились. Японская фирма «Синкай Когисеио Лимитед», получив концессию на подъем «Принца», весной 1926 года прислала своих специалистов в Балаклаву. Японцы обязались, в случае успеха, поделить пополам с нашей страной добытое золото, оставить ЭПРОНу оборудование, применявшееся при работах, и глубоководную маску, самую совершенную в то время.

Руководство нашей страны благосклонно дало согласие японцам на проведение поиска, что, в свою очередь, еще раз наталкивает на мысль о достоверной уверенности в отсутствии на тот момент золота на дне внешнего Балаклавского рейда. Через несколько месяцев, затратив на поиски 300000 рублей, потеряв всякую надежду на успех, японская фирма прекратила работу. Эпроновцы получили маску, оборудование и четыре монеты из семи, найденных японцами.

На этом поиск сокровищ «Черного Принца» прекратился. Другие «золотоискатели» в Балаклаву не спешили. Тем более что англичане так и не проявили интереса к своему золоту, якобы лежащему на дне моря. Вполне возможно, что они уже были осведомлены об успешном завершении деятельности советской экспедиции работ особого назначения, в отличие от доверчивых японцев.

После появления на Черном море первых русских подводных лодок встал вопрос нахождения наиболее удобных мест для их базирования. Балаклавская бухта как раз идеально подходила для стоянки этого нового класса боевых кораблей. Ширина бухты составляет 200–400 метров, глубины – до 17 метров. А географическая уникальность бухты способствует отсутствию в ней штормов, что являлось идеальным условием для швартовки подводных лодок.

И уже в1915 году в Балаклаве базируется четвертый дивизион подводной бригады Черного моря. Вплоть до Октябрьской революции подводные лодки «Судак» и «Лосось», из состава этого дивизиона, несли дозорную и позиционную службу у берегов Крыма и Севастополя.

После революции, до 1936 года, в Балаклаве, кроме ЭПРОНа, никаких других военных частей и кораблей не было. И только в 1936 году в Балаклавской бухте формируется вторая бригада подводных лодок Черноморского флота в составе трех дивизионов (15 подводных лодок), которая в 1941 году была вынуждена перебазироваться на Кавказ.

Подводная лодка «Судак» маневрирует по Балаклавской бухте среди яликов с отдыхающей публикой. 1916 г.

Фото: pastvu.com

Во время второй обороны Севастополя, в годы Великой Отечественной войны, Балаклава с ее удобной бухтой оказывается столь же привлекательной для немцев, как и для англичан в 1854 году. На ее захват фашисты бросили 72-ю пехотную дивизию, поддерживаемую танками. Первый удар врага принял на себя батальон НКВД, прорвавшийся к Балаклаве в ноябре 1941 года, а также бойцы 514-го стрелкового полка Приморской армии и морские пехотинцы. Силы противоборствующих сторон были явно не равны,

Понеся большие потери, защитники Балаклавы были вынуждены отступить в район Генуэзской крепости. Крепость Чембало вновь, как и в древности, становится последним оборонительным рубежом Балаклавы. Защитники Генуэзской крепости за несколько месяцев отбили до семидесяти штурмов фашистов, не потеряв ни одного человека.

Немецкие солдаты на набережной Балаклавы. 1942 г.

Фото: southklad.ru

Оборона Балаклавы длилась с ноября 1941 года по июнь 1942 года. А уже в апреле 1944 года советские войска освободили мой родной город. И в этом же году в Балаклаву перебазируется 3-й дивизион второй (Констанцской) бригады подводных лодок ЧФ.

После войны жизнь в Балаклаве круто изменилась. Балаклава становится основной базой подводных лодок Черноморского флота, ее имя исчезает с географических карт, а въезд в город даже для жителей Севастополя стал возможен только по специальным пропускам через контрольно-пропускные пункты.

Вначале подводные силы Балаклавы представляли только «малютки»XVсерии, которых, в составе 151-й и 152-й бригад, насчитывалось 19 единиц. Но уже в 1951 году началось массовое строительство в СССР средних подводных лодок 613-го проекта, которые по классификации НАТО были определены как класс «Виски».

Отменные морские качества, удачное расположение механизмов, продуманная компоновка энергосистемы, простота в управлении создали подводным лодкам 613-го проекта непререкаемый авторитет надежного боевого корабля. В какой-то степени историю «жизни» подводной лодки этого проекта можно сравнить с «жизнью» знаменитой русской трехлинейной винтовки образца 1891 года. Тоже не выдающейся, но надежной и любимой всеми воинами России.

«Малютки» у плавпирсов в Балаклавской бухте. Середина 50-х годов прошлого века

Фото: Sevastopol.bezformata.com

Лодки 613-го проекта на протяжении более тридцати лет были основой подводных сил на Черном море, большая часть которых базировалась в Балаклаве. Одну из последних лодок этой серии сдали на слом в 1994 году. Это былаС-384, на которой в 1975 году я начинал службу в должности минера.

В 1967 году была сформирована 14-я дивизия в составе 153-й, 155-й, 27-й бригад и 381-го дивизиона подводных лодок. Управление дивизии и 155-я бригада дислоцировались в Балаклаве. Именно в 155-й Констанцской ордена Ушакова бригаде подплава мне предстояло начинать свою подводную службу. В этой же бригаде я стал командиром подводной лодки.

В 60-е годы прошлого века, после постройки на западном берегу бухты подземного завода по ремонту подводных лодок и оснащения их тактическим ядерным оружием, Балаклава превратилась в одну из секретнейших военных баз в стране.

Подводная лодка 613-го проекта на входе

в Балаклавскую бухту

Фото: forum.pogranichnik,ru

Подземный комплекс для субмарин в Балаклаве строился в 1957–1961 годах и был задуман как сооружение противоатомной защиты первой категории еще Сталиным, который был поражен результатами бомбардировок Японии и искал способы защиты флота. Подземный завод имел большие производственные площади и представлял собой комбинированный подземный канал для захода подводных лодок с выходами по обе стороны штольни, с сухим доком, цехами для ремонта, складами для хранения торпедного и иного вооружения, жильем для личного состава, командными пунктами, противоатомными убежищами.

Предполагалось, что в случае необходимости в убежище могло скрыться до 14 субмарин. При угрозе ядерного нападения штольни могли укрыть не менее трех тысяч человек, защита комплекса позволяла выдержать прямое попадание ядерной бомбы мощностью до 100 килотонн, что в пять раз больше сброшенной на Хиросиму.

Вход в подземный комплекс

Фото из архива автора

Рядом со штольней были построены склады торпедного и ракетного оружия и хранилища ядерных боеприпасов. Подземный склад для топлива, построенный в виде подземных вертикальных емкостей, позволял хранить до четырех тысяч тонн нефтепродуктов. Под защитой многометровой толщи скального грунта из хранилища, по узкоколейной дороге, к подземному причалу могли подвозиться торпеды, ракеты и другой необходимый груз.

В сухом доке подземного комплекса подводные лодки различных проектов ремонтировались и доковались постоянно, вплоть до развала СССР. Приходилось и мне, за время службы в 155-й бригаде подплава, неоднократно быть участником этих докований. А вот учений по заходу подводных лодок в штольню, в случае угрозы применения вероятным противником оружия массового поражения, я не припоминаю. Возможно, такие учения и проводились ранее, но с 1975 года (начало моей службы в Балаклаве) ничего подобного я не наблюдал.

Да и как могли проводиться такие учения, если в штольню, на всем ее протяжении, могли заходить только малые лодки, и то с трудом. В этом заключалась стратегическая ошибка в проектировании подземного комплекса, которое осуществлялось еще в то время, когда подводные силы Черноморского флота составляли, в основном, подводные лодки малого водоизмещения.

Не случайно Никита Сергеевич Хрущев, при посещении Балаклавы в 1961 году, по-своему оценил уникальность подземного комплекса и приказал переоборудовать его под склады вина. И только благодаря настойчивым просьбам и неоднократным докладам в ЦК КПСС Главнокомандующего ВМФ СССР адмирала Н.Г. Кузнецова подземный завод по ремонту подводных лодок удалось достроить.

Как показал дальнейший ход истории, Н.С. Хрущев в чем-то оказался прав. Потому как в 1995 году Балаклава полностью перешла под юрисдикцию Украины, и подземный комплекс был выведен из эксплуатации. Все производственные мощности (дорогостоящие станки и оборудование с драгметаллами) вывезли в неизвестном направлении. Следы секретных технологий и особо секретное оборудование для герметизации объекта были уничтожены. В подземные шахты ринулись толпы добытчиков лома цветных и черных металлов. От бывших цехов по ремонту лодок остались одни бетонные стены и многотонные герметичные двери в убежище.

Подводные лодки из Балаклавы были передислоцированы в Севастополь, в бухту Южная. На этом подводная часть истории Балаклавы закончилась. Сегодня подземный комплекс принадлежит Центральному военно-морскому музею и является его филиалом, который после вхождения Крыма в состав России получил вторую жизнь. В музее созданы экспозиции по военной истории самой Балаклавы, истории Крымской войны, а также истории подводных сил Черноморского флота.

Но не только военной историей знаменита Балаклава. Многие известнейшие писатели, такие как А.С. Грибоедов, А.Н. Островский, И.А. Бунин, А. Грин, Л.Н. Толстой, А.П. Чехов, М. Горький бывали на балаклавской земле, хотя не все посвящали ей свои творения. Первым литератором, воспевшим Балаклаву в своем цикле очерков «Листригоны» и рассказе «Светлана», был Александр Иванович Куприн.

Особо отразились в лирических очерках «Листригоны» эпизоды дружеского общения писателя с балаклавскими рыбаками. Куприн даже вступил в одну из рыболовецких балаклавских артелей, чтобы отправляться в море с рыбаками не в качестве пассажира, желающего совершить морскую прогулку, а равного с ними в труде товарища.

Прожил Куприн в Балаклаве с сентября 1904 года по 1 декабря 1905 года, пока не был выслан за свой очерк «События в Севастополе». В наши дни на набережной Балаклавы установлен бронзовый памятник Куприну, в полный рост, рядом с которым гости города с превеликим удовольствием фотографируются.

Сегодня Балаклавская бухта приобрела статус живописного курорта. Уже ничто не напоминает здесь о бывшей главной базе подводных сил Черноморского флота. И только в штольне, нынешнем музее, молоденькие девушки-экскурсоводы «со знанием дела» увлеченно рассказывают многочисленным туристам о подводном прошлом Балаклавы, особо не заботясь о достоверности излагаемых фактов.

Сама Балаклавская бухта за годы после того, как ее покинула последняя подводная лодка, полностью очистилась от мазута и прочих нечистот – неизбежных отходов жизнедеятельности подводных сил. Даже дно бухты было освобождено ушлыми бизнесменами от металлолома, который копился здесь многие десятилетия. И, наконец, выловленная рыба в этом «рыбьем гнезде» перестала пахнуть соляром, а на городском пляже – «лягушатнике» появилась возможность искупаться, не рискуя выйти из воды в мазутных разводах на теле.

Часть первая

Балаклавский подплав

            Спасибо тем, кто делу боевому

            Нас обучал, кто вывел нас к морям.

            Любимому училищу родному,

            Всем командирам, всем учителям.

                              Алексей Лебедев

Осмотреться в отсеках

Балаклавская бухта сейчас, пожалуй, известна всей стране. Яхты, катера, красивая набережная – все это облик современной Балаклавы.

По обе стороны бухты круглый год сидят многочисленные любители рыбной ловли. Рыба в этом «рыбьем гнезде», по-прежнему, как и много веков назад, не переводится, потому как ее миграционные пути непременно пересекаются в этой, природой созданной, уникальной акватории. Рыбы много, на всех хватает. Ловят ее и рыболовецкие артели – потомки листригонов, воспетых Куприным, и любители-рыбаки, приезжающие сюда со всех уголков Крыма.

Балаклава в наши дни

Фото из архива автора

Основная масса фанатов рыбалки – пенсионеры, активно отдыхающие после долгих лет напряженной трудовой деятельности. Среди этих убеленных сединами людей нередко сижу со спиннингом в руках и я, автор этих строк, ныне военный пенсионер, капитан 1 ранга в отставке. Наблюдаю, как по глади бухты бесшумно скользят экскурсионные катера и лодки, на которых доморощенные экскурсоводы с упоением рассказывают доверчивым туристам о прошлом Балаклавы.

Слушаю и я, сидя на берегу, их «болтовню» о подводниках, о штольне и прочей военной истории этой, некогда действительно главной базы подводных лодок Черноморского флота. Откуда этим молодым людям знать, как выглядела Балаклавская бухта, предположим, сорок лет назад. Они и родились, в основном, в то время, когда здесь ничего не напоминало об этом, уже бывшем, «осином гнезде» подводных лодок.

Балаклавская бухта в 70-е годы прошлого века

Фото: forum.pogranichnik,ru

Невольно всплывают в памяти эпизоды из моей, довольно продолжительной, подводной службы. На этом самом пирсе, на котором сейчас рыбачу, в далеком 1975 году я встречал с моря свою первую подводную лодку С-384. На эту лодку состоялось мое назначение сразу по выпуску из Высшего военно-морского училища подводного плавания имени Ленинского комсомола на первичную должность командира минно-торпедной боевой части. И с этого момента именно Балаклава стала моим родным городом, в котором я и проживаю все эти годы, вплоть до настоящего времени.

Здесь знаком мне каждый уголок. Неисчислимое количество раз приходилось пешком топать на службу, в расположение 155-й бригады подплава, и вокруг бухты – в штаб дивизии по служебным делам. Это сейчас все на машинах, а в те годы мы и мечтать не могли о личном автотранспорте. Позволить себе такую роскошь могли только единичные счастливчики, прослужившие не один десяток лет и сумевшие накопить денег на этот самый личный транспорт, который приобретали, в итоге, после продолжительного ожидания в очереди.

В годы моей подводной службы Балаклавская бухта полностью находилась во власти подводных сил Черноморского флота. Никаких фешенебельных яхт и катеров здесь и в помине не было. Все здесь было подчинено деятельности 14-й дивизии подводных лодок и входящей в ее состав 155-й бригады. Подводные лодки различных проектов по два-три корпуса занимали все пирсы бухты. На самих пирсах постоянно выполнялись какие-то работы: погрузка-выгрузка торпедного и ракетного боезапаса, замена аккумуляторных батарей, прострелка торпедных аппаратов водой и торпедо-болванками, прием различных запасов.

Неоднократно и мне приходилось участвовать во всех этих мероприятиях, разве забудешь все это? Из этой бухты я впервые в офицерской должности выходил в море, будучи командиром минно-торпедной боевой части и одновременно командиром первого отсека. Здесь же пришлось послужить долгие пять лет в должности старшего помощника командира. И, наконец, после семи лет службы в Балаклавской бригаде осуществилась моя мечта стать командиром подводной лодки.

И вот уже я сам подаю команды на моторы и моя лодка легко, без помощи буксиров, разворачивается в узкой Балаклавской бухте и берет курс в открытое море, чтобы уйти под воду в назначенной точке погружения. Погружений этих за годы подводной службы было немало – обычных и срочных, в спокойной обстановке и в экстремальных условиях.

И каждое из них оставило свою отметину в моем сердце, особенно при исполнении обязанностей командира лодки. Годы командования подводной лодкой врезались в мою память неизгладимо, потому как величайшая ответственность за жизнь вверенных людей не давала права расслабляться и рисковать без нужды.

Как-то, уже будучи на пенсии, мне пришлось отвечать на вопросы молоденькой корреспондентки Севастопольского телевидения во время очередного юбилея 14-й дивизии. Девушку эту очень интересовал вопрос, страшно ли погружаться под воду? Я успокоил ее и с долей иронии ответил, что для «витязей подводных глубин» каждое погружение – сплошное удовольствие.

По правде говоря, вопрос этой девушки меня слегка озадачил. О страхе я никогда не задумывался, а вот чувство опасности возникало не единожды. Не секрет, что профессия подводника, как никакая другая, связана с повышенным риском для жизни.

Какими бы совершенными и надежными не были даже новейшие подводные лодки, будь то атомные или дизель-электрические, но и они не могут гарантировать стопроцентного безаварийного плавания во враждебной для человека среде. Кто-то может поспорить со мной, утверждая, что опасность грозит человеку в любом месте и в любое время. Тот же пресловутый кирпич может свалиться на голову в самый неподходящий момент.

Существует также немало других профессий, не менее опасных для жизни. Но когда речь заходит о замкнутом пространстве в тесном отсеке подводной лодки, на глубине, где на каждый квадратный сантиметр прочного корпуса давят десятки тонн забортной морской воды, человек, не связанный с профессией подводника, теряет все аргументы в этом споре и почтительно «снимает шляпу».

Как известно, у страха глаза велики, и это чувство абсолютно неприемлемо для подводника. Страшиться и бояться чего либо – удел слабых духом людей. Пройдя легководолазную подготовку, подводник уже ничего не боится. Все страхи остаются в трубе торпедного аппарата, из которого он выходит на поверхность в процессе тренировок.

Отработка выхода из затонувшей ПЛ через торпедный аппарат на УТС

Фото: forum.worldoftanks.ru

Непосвященному человеку, пожалуй, трудно представить себя на месте подводника в полном спасательном снаряжении и тем более в тесной трубе торпедного аппарата. Подводник в зажгутованном спасательном гидрокомбинезоне («СГП»), с одетым на шею индивидуальным дыхательным аппаратом («ИДА-59») и в свободном пространстве передвигается с трудом. Немало усилий нужно приложить, чтобы забраться в этом снаряжении в сухой торпедный аппарат. Закрывается задняя крышка аппарата и начинается процесс превращения молодых ребят в мужчин.

С этого момента подводник находится в кромешной темноте, холодное железо торпедного аппарата буквально сковывает все члены тела, дышать дыхательной смесью крайне тяжело, кровь стучит в висках от напряжения. И вдобавок ко всему этому «комфорту» в торпедный аппарат начинает поступать холодная забортная вода, которая сжимает, словно тисками, спасательный гидрокомбинезон.

Не каждый может выдержать это испытание, некоторые впадают в состояние паники, и приходится аварийно возвращать испугавшегося подводника в отсек. Даем время успокоиться, отдышаться, подбадриваем – и снова в торпедный аппарат. Терпи, матрос, на то ты и носишь гордое имя – подводник. По выходе из трубы торпедного аппарата на поверхность всплывает уже абсолютно другой человек, настоящий мужчина, прошедший горнило этого сурового экзамена на мужество.

Что касается опасности, то это естественное чувство у подводника присутствует всегда и усиливается по мере освоения тонкостей подводной службы. У командира лодки это чувство обостряется многократно, он за все в ответе, на него надеется весь экипаж.

Недаром поговорка гласит: «Меньше знаешь – крепче спишь». Так вот абсолютно спокойно воспринималось мое первое в жизни погружение, будучи курсантом на практике. Не зная толком устройства лодки и не имея понятия в ее управлении, мы, четверка второкурсников, добросовестно проспали в седьмом отсеке, не задумываясь ни о какой опасности, весь недельный выход лодки в Баренцево море.

Командир воспринимает процесс управления подводной лодкой в любой ситуации по особому, одному ему присущему чувству единения с этим сложнейшим техническим сооружением, созданным человеческим гением. Я и сейчас, по истечении десятилетий, до мельчайших подробностей помню все, что связано с отдаваемой мною командой: «Всем вниз! По местам стоять, к погружению!»

С этого момента командир остается на мостике лодки один. Лодка в полигоне боевой подготовки без хода, готовится к погружению. Не торопясь, внимательно осматриваю горизонт, по многолетней привычке запоминая всю надводную и воздушную обстановку. Небольшое волнение слегка покачивает корпус «эски». Морская вода с тихим шелестом плещется в надстройке лодки, плавно вытекая через шпигаты наружу небольшими ручейками. Такое ощущение, что сама субмарина через эти шпигаты дышит, как живое существо. Дышит спокойно, не торопясь, всей своей мощной стальной грудью, словно огромный кит, властелин морских глубин, перед очередным нырком в пучину.

Вдохнув полной грудью порцию свежего морского воздуха, не торопясь спускаюсь в шахту, натренированным движением надежно задраиваю верхний рубочный люк и через мгновение, в два приема преодолев шестиметровую высоту шахты, оказываюсь на палубе центрального поста. Прильнув к окуляру перископа, всем своим нутром чувствую лодку, как живой организм, все слышу и улавливаю, даже незначительные отклонения от штатной ситуации. Я настолько сроднился со своим подводным кораблем, что стал единым целым с ним, одним из его многочисленных механизмов, возможно, самым главным.

В отсеках субмарины вся команда по местам, каждый подводник досконально знает свои обязанности. Ошибка в действиях любого из них на своем боевом посту исключена, потому как она может стоить жизни всему экипажу. Лишних людей на лодке нет, каждый подводник закреплен за своим боевым постом согласно боевому расписанию. Даже кок лодки на период погружения приостанавливает свое «колдовство» на камбузе и выполняет обязанности по обслуживанию, закрепленных за ним, механизмов четвертого отсека, согласно книжке «боевой номер». Но чтобы ни происходило на лодке, кроме аварии, кок всегда умудряется приготовить пищу к назначенному времени. И порой в самый неподходящий момент в центральный пост поступает из четвертого отсека доклад: «Центральный! Готов обед!».

Наконец, после заполнения концевых групп цистерн главного балласта я отдаю, пожалуй, наиважнейшую в подводном флоте команду: «Осмотреться в отсеках!». Да, именно осмотреться визуально каждому подводнику на своем боевом посту. После чего командиры отсеков поочередно докладывают в центральный пост о состоянии оружия, технических средств и вверенных им людей.

Команда эта подается после каждого маневра подводного корабля по глубине, а также через каждые полчаса в подводном положении по боевой готовности № 2 и в любое другое время, по усмотрению командира. При штатной ситуации и отсутствии серьезных замечаний командир подводной лодки принимает решение о дальнейшем выполнении поставленной задачи, в противном случае объявляет аварийную тревогу, и экипаж начинает бороться за живучесть подводного корабля.

Не случайно на каждом построении нашей бригады по «большому сбору», в связи с очередным происшествием на подводных лодках других флотов, заслуженный подводник, командир 14-й дивизии контр-адмирал Станислав Георгиевич Алексеев начинал свою речь словами: «Есть такая команда у подводников – «Осмотреться в отсеках!» Давайте осмотримся и мы, чтобы не допустить подобных аварий на наших лодках».

И черноморские подводники не допускали подобных происшествий. В послевоенное время на Черноморском флоте не было случаев крупных аварий и тем более гибели подводных лодок. Чем всегда отличались черноморские подводники от своих собратьев на других флотах, так это особым отношением к своим лодкам, к своему непосредственному заведованию. «Моя лодка», «наша лодка» – это у черноморцев были не простые слова. Это была гордость каждого подводника за свой корабль, гордость не поддельная, а настоящая. Таких ухоженных лодок, как в Балаклавской бригаде подплава, я больше не встречал. Приходилось за время долгой подводной службы бывать на лодках других флотов, было с чем сравнивать.

Дважды в год, в период сдачи и подтверждения первой курсовой задачи, наши «эски», как мы их любовно называли, приводились практически в идеальное состояние. Отсеки сияли свежевыкрашенной краской, все механизмы и приборы тщательно проверялись и приводились в смотровое состояние. Все надраивалось до блеска – каждый шильдик, каждый клапан, каждая деталь, даже самая малая – все сияло чистотой.

Беззаботное детство балаклавской детворы на фоне боевых субмарин, на которых служили их отцы

Фото из архива автора

«Наша» лодка в итоге становилась для экипажа действительно вторым домом, а каждый отсек – своим, бережно чтимым местом обитания. Такое вот бережное и любовное отношение к своим «эскам» в огромной степени и предотвращало как от аварийных происшествий, так и от масштабных аварий. Вот так служили мы в 155-й бригаде подплава, любой подводник нашего соединения может подтвердить мои слова.

Подводники других флотов, наверняка, с иронией прочтут эти строки, не воспринимая, возможно, всерьез службу на Черноморском флоте. В какой-то степени действительно климатические условия службы на Черном море в значительной степени создают намного лучшие условия для содержания материальной части подводных лодок. Но на этом преимущество в службе черноморских подводников заканчивается. Уйдя под воду, мы оказываемся в такой же враждебной среде, как и подводники других флотов. Однако на Черноморском флоте в послевоенный период не было гибели подводных лодок, да и аварийных происшествий происходило намного меньше, чем на других флотах.

Не берусь судить подводников северян и тихоокеанцев, преклоняюсь пред их суровой службой. Но считаю преступлением со стороны командования всех уровней, допустившего гибель личного состава, и тем более потерю подводных лодок в мирное время. В годы войны подводники боролись за живучесть, преодолевая минные поля, под глубинными бомбами, до конца. И, тем не менее, спасали свои подводные корабли. В мирное время только человеческий фактор является главной причиной гибели подводных лодок. И никто меня не переубедит в этом, готов дискутировать на эту тему с подводником любого ранга.

За долгие годы службы на подводных лодках Балаклавской бригады мне пришлось плечом к плечу с десятками, если даже не с сотнями, подводников покорять глубины Черного, Балтийского и Средиземного морей. Многие из них уже ушли в мир иной, но для тех, которые еще живы, я думаю, мои воспоминания окажутся интересными. Постараюсь вспомнить как можно больше имен и фамилий, потому как о каждом из них можно написать отдельную книгу, каждый из них отдал часть своей жизни Черноморскому подводному флоту.

Считаю, что моя подводная биография – это классический образец службы тогдашнего поколения подводников, служивших на дизельных подводных лодках Черноморского флота. Не претендую на исключительность, не заслужил, другие мои однокашники и сослуживцы служили не хуже, и многие из них достигли более значительных успехов в своей служебной деятельности. Тем не менее, надеюсь, что мои небольшие рассказы о подводной службе заинтересуют не только ветеранов и действующих подводников, но и молодых людей, которые решили или мечтают посвятить свою жизнь подводному флоту России.

Принимай концы, лейтенант!

«В минном деле, как нигде, вся загвоздка – в «щеколде»! Ты, минер, не будь балдой – занимайся «щеколдой»!» Шутливой поговорке этой научили нас, курсантов минно-торпедного факультета Ленинградского высшего военно-морского училища подводного плавания имени Ленинского комсомола, еще на первом курсе наши преподаватели. Устройство «щеколды», немаловажной детали якорных морских мин, таким образом, запомнилось на всю жизнь.

А вместе с подобными поговорками привиты были в стенах училища и другие необходимые знания по обслуживанию такого грозного морского оружия, как торпеды и мины. Научили и многому другому – всему тому, без чего немыслима служба офицера-подводника.

Единственное военно-морское училище подводного плавания, располагавшееся в одном из кварталов Лермонтовского проспекта, недалеко от Балтийского вокзала, являлось в то время настоящей кузницей кадров офицеров ракетной и минно-торпедной специальности для подводного флота страны. С первого курса нас готовили к службе на подводных лодках, и мы прекрасно понимали, что впереди нас ждет суровая и опасная работа.

С большими надеждами на будущее убывали мы на флоты по распределению после окончания «системы» – так мы любовно называли свою «альма-матер». Впереди – сплошная неизвестность. Назначали нас на первичные должности непосредственно на флотах. Так было заведено в семидесятые годы прошлого века.

И эта неопределенность волновала больше всего, все остальные проблемы и трудности, касающиеся бытового устройства на новом месте, казались незначительными и легко решаемыми. Что поделаешь – молодость. Двадцатидвухлетнему лейтенанту все кажется в розовом цвете. Но жизнь, рано или поздно, все ставит на свои места и порой опускает размечтавшегося выпускника училища на грешную землю. Не был в этом плане исключением и я – автор этих строк. Но, как говорится, все по порядку.

Ранним августовским утром 1975 года скорый поезд «Ленинград – Севастополь», мягко покачиваясь на рельсах, подъезжал к главной базе Черноморского флота. Я и моя молодая жена, приготовив вещи к выходу, сидим вдвоем в купе вагона и, слегка волнуясь, рассматриваем пригороды города-героя.

Жена волнуется больше, она первый раз едет в Севастополь. Я уже немного знаком с городом, побывав в нем в период морской практики. Не дрейфь, жена, подбадриваю свою супругу, разберемся. Хотя как разбираться и с чем разбираться – мне и самому пока абсолютно неясно.

Севастополь встретил нас прохладой раннего утра и неспешной суетой немногочисленных пассажиров. Сказывался военно-административный статус города и конечный пункт следования поездов.

Сдаем вещи в камеру хранения и направляемся в сторону привокзальной площади. Настроение у меня приподнятое, и я полон самых радужных надежд на будущее, еще не начавшейся, офицерской службы. Жаль только, что это приподнятое настроение очень скоро оказалось подпорченным комендантским патрулем, тут же – на привокзальной площади.

– Стоять, лейтенант! Попрошу предъявить документы, – потребовал помощник коменданта, возглавлявший патруль.

Прочитав предписание, этот капитан в морской форме, с красными погонами, внимательно осмотрел меня и произнес фразу, которая окончательно лишила меня радужного настроения:

– Да, товарищ лейтенант, вас следовало бы отправить на гауптвахту за грубое нарушение формы одежды, но так как вы еще не назначены на должность, то даю десять минут на устранение замечаний и жду доклада.

Грубое нарушение моей формы одежды заключалось в слегка расклешенных брюках (по моде того времени) и фуражке в форме гриба – опять же проявлении некоего шика в ношении морской формы одежды. Но то, что в Ленинграде считалось шиком и абсолютно не преследовалось командованием училища и патрулями, преимущественно состоящими из тех же курсантов, в Севастополе оказалось прямой путевкой на гауптвахту.

Вот это, думаю, попал я в ситуацию. Никак не ожидал такого «теплого» приема в первый день пребывания в Севастополе. Я, конечно, был наслышан о «зверствах» Севастопольской комендатуры, но не до такой же степени.

Делать нечего, пришлось устранять замечания, и минут через пять моя фуражка вновь приобрела, хотя и слегка помятый и уродливый, но зато уставной вид, что, в свою очередь, вполне удовлетворило строгого помощника коменданта. Моя жена наблюдала весь этот процесс, находясь также в некотором шоке от непредвиденного севастопольского гостеприимства.

На этом трудности первого дня пребывания в городе-герое не закончились. После сдачи предписания в отдел кадров флота встал вопрос поиска временного жилья, который оказался намного сложнее, нежели мы наивно предполагали. За целый день так и не удалось найти какое-нибудь жилье. Возможно, не хватило жизненного опыта, а скорее всего везения.

Курортная инфраструктура в те годы в Севастополе была не очень развита. Несколько гостиниц и, в основном, частное жилье – вот и все, чем могли довольствоваться гости города.

В гостинице «Севастополь» мест не оказалось, едем в гостиницу «Украина». Но и здесь, как говорится, облом – мест нет. Что делать – не знаем, не ехать же ночевать на вокзал. Пытаемся разжалобить женщину-администратора, объясняем ситуацию. Наконец, администратор сдается и разрешает нам занять забронированный номер, предназначенный для белорусского певца Виктора Вуячича, в то время довольно известного артиста. Однако при этом было поставлено условие – номер освободить до восьми утра следующего дня.

Весь второй день пребывания в Севастополе с еще большим усердием ищем жилье. И, наконец, уже ближе к вечеру находим проходную комнату в частном секторе по цене один рубль за койко-место. Ожидание назначения на должность затянулось на три недели. За это время пришлось сменить еще три временных места проживания.

В итоге все же удалось снять времянку в частном секторе, но мы с женой и этому жилью были бесконечно рады. Времянок этих в первые годы офицерской службы пришлось сменить несколько. В то время понятия «служебное жилье» просто не существовало. Молодые офицерские семьи вынуждены были ютиться, где придется. Снимали, в основном, жилье в частном секторе – подешевле. На триста рублей, которые получал лейтенант на подводной лодке, особенно не пошикуешь.

Наконец, я был назначен на должность командира минно-торпедной боевой части средней подводной лодки 613-го проекта С-384 155-й бригады подплава, дислоцирующейся в Балаклаве. Тогда я еще не знал и не мог предположить, что именно Балаклава станет моим постоянным местом проживания на многие десятилетия – вплоть до настоящего времени.

Получив предписание на руки, в тот же день отправляюсь к своему первому месту офицерской службы. Городская черта Севастополя заканчивалась практически сразу за улицей Силаева. Затем следовал вначале пустырь, по обе стороны дороги, и уже ближе к Балаклаве – обширные виноградники совхоза «Золотая балка».

Виноградники совхоза «Золотая балка»

Фото: pastvy.com

С интересом рассматриваю окрестный пейзаж, но, однако легкое волнение не проходит. Как-то меня встретит Балаклава, о которой я имел самое смутное представление из рассказов товарищей.

Но вот и площадь Первого мая – конечная остановка автобуса. Вот она, Балаклавская бухта, как на ладони. В глазах зарябило от многочисленных корпусов подводных лодок, ошвартованных у пирсов по обе стороны гавани. Каких только проектов дизельных субмарин здесь нет! Торпедные, ракетные лодки, «малютки» – по два-три корпуса стоят на каждом пирсе.

В штабе бригады узнаю, что С-384 в данный момент находится в море, выполняя задачи боевой подготовки. Возвращение лодки в базу планируется вечером этого же дня. Узнав местонахождение пирса, к которому должна была ошвартоваться С-384, отправляюсь к нему и с волнением ожидаю своей первой встречи с подводным кораблем, на котором мне предстояло служить.

Балаклавская бухта. Вид на площадь «Первого мая».

Середина 70-х годов прошлого века

Фото: my.mail.ru

Томительно тянулись часы и минуты, вот уже солнце скрылось за Георгиевским мысом, когда, наконец, из-за поворота показалась подводная лодка, бесшумно скользя под электромоторами по глади Балаклавской бухты. На носовой и кормовой надстройке лодки застыли в строю швартовые команды. Сердце забилось от волнения – вот он мой первый боевой корабль, как-то сложится моя дальнейшая судьба, как меня примет командование лодки и экипаж, где-то там, внутри прочного корпуса, и мои будущие подчиненные – торпедисты.

На мостике лодки сразу заметили фигуру лейтенанта, одиноко стоящую на пирсе. Слышу голос по мегафону:

– Лейтенант, к нам назначен?

Уверенно киваю головой, одновременно отдавая честь.

– Принимай концы, лейтенант!

С носа и кормы лодки полетели на пирс «бросательные». Стараясь выполнить свое первое задание как можно лучше, бросился вытаскивать швартовые концы. От волнения никак не могу понять, куда какие набрасывать. Еще больше волнуюсь. Слышу веселые голоса:

– Куда набрасываешь конец? Танковое училище закончил, наверное?!

Носовая швартовая команда

Фото: navy.su

Но в итоге все концы приняты и надежно закреплены. С носовой надстройки моряки швартовой команды ловко спустили трап. На пирс первым ступил командир лодки, которому я, как положено, отрапортовал о назначении на должность минера. А через некоторое время на пирс высыпала и вся команда лодки. Меня обступили незнакомые моряки в комбинезонах, пропахнувших тем особым запахом, который есть только на дизельных подводных лодках.

Посыпались вопросы: как зовут, фамилия, из какого училища? Отвечал невпопад, не зная, к кому и как обращаться. Помню доброжелательный смех, легкое подначивание, пожимание рук, похлопывание по плечу. И как-то сразу отлегло от сердца, я понял, что попал в родную подводную семью. Так тепло могут принимать молодых лейтенантов только подводники.

Почему я так подробно описываю свое первое знакомство с подводной лодкой, на которой предстояло служить? Да потому, что это, пожалуй, самые волнительные минуты в жизни каждого выпускника училища. Для меня это точно были самые незабываемые моменты из всей моей подводной биографии.

На следующий день состоялось мое первое знакомство с личным составом минно-торпедной боевой части. Капитан-лейтенант Федор Ермолюк, которого я должен сменить, оказывается, уже был назначен приказом Командующего флотом на должность старпома опытовой подводной лодки СС-149. Поэтому процесс приема-передачи дел проходил предельно кратко. Управились за один час. Опытный минер Федор Ермолюк знал, как нужно передавать дела по должности.

– Вот старшина команды торпедистов мичман Петр Сигачев – он все знает по нашей специальности, всему тебя научит, все подскажет, верь ему. Всему остальному тебя научит старпом.

Старшина команды Сигачев молча стоял рядом, тактично не вмешиваясь в разговор офицеров. Этот небольшого роста, коренастый мичман, обладавший несколько своеобразным чувством юмора, уже в то время опытный подводник, действительно оказал мне неоценимую помощь в освоении специальности и становлении в должности. Тогда я еще не знал, что с этим мичманом мне предстоит служить вместе многие годы не только в должности минера, но и будучи старпомом и командиром лодки. И все эти годы Петр Сигачев был отличным старшиной команды торпедистов, моим хорошим старшим товарищем.

Старпом лодки, старший лейтенант Анатолий Бабенко также был краток:

– Лейтенант, не вздумай чудить.

Видимо, он был наслышан об особенностях в поведении выпускников ВВМУППа.

Минеры, представителем которых являлся и я, во все времена несколько отличались от офицеров других подводных специальностей. Неизвестно, что накладывало особый отпечаток на это отличие, но факт остается фактом. И минеры, особенно из ВВМУППа, традиционно доставляли командованию подводных лодок кучу забот и проблем, особенно в плане воинской дисциплины.

Торпедисты С-384. Слева старшина команды мичман Петр Сигачев

Фото из архива автора

– Лодка на боевом дежурстве, у нас на борту десять торпед, две из них – со специальным боевым зарядом. Так что все шутки в сторону, две недели тебе, лейтенант, на сдачу зачетов к самостоятельному дежурству по лодке.

После вынесения этого вердикта старпом тут же потерял ко мне интерес и занялся исполнением своих многочисленных обязанностей.

Чудить я не собирался и поэтому, выслушав наставления старпома, счел нужным просто промолчать. Еще в училище я усвоил от опытных преподавателей – подводников простую истину: «Когда не знаешь, что сказать,–лучше молчи, сойдешь за умного».

Я знал, что подводные минеры являются представителями, пожалуй, одной из самых уважаемых профессий, особенно на торпедных подводных лодках. Знал я также, что уважение это проявляется, прежде всего, не к самой личности лодочного минера, зачастую абсолютно не заслуживающей этого, а к грозному торпедному и минному оружию, носителем которого является подводная лодка и которое как раз и находится в заведовании командиров минно-торпедных боевых частей.

Сами же лодочные минеры иногда выкидывали такие «фортели», на всех флотах, что командование подводных лодок порой с опаской принимало в экипаж новоиспеченных представителей этой, все-таки как ни крути, самой боевой профессии. Но именно из минеров получались, в итоге, наиболее подготовленные командиры подводных лодок в процессе жесткого профессионального отбора. Связано это, прежде всего, с тем, что командиры минно-торпедных боевых частей, во-первых, с момента прибытия на лодку несут ходовую вахту в должности вахтенного офицера, а во-вторых – принимают самое активное и непосредственное участие в процессе боевого применения торпедного и минного оружия.

Не оставил мою скромную персону без внимания и замполит лодки капитан 3 ранга Олег Глухарев. Выяснив, что я являюсь членом КПСС, он тут же предложил занять должность секретаря партийной ячейки лодки, от которой отказываться было бесполезно и бессмысленно. На молодого лейтенанта, которым я являлся на тот момент в единственном числе, вешалось все, что могли нести его могучие, еще не подорванные тяжелым подводным трудом плечи. Как говорится, «годковщину» на флоте никто не отменял, и я это прекрасно понимал.

Партячейка на лодке – это отдельная тема. Коммунистами мы, в основном офицеры и некоторые представители из числа мичманов, были, естественно, беспредельно преданными делу партии и Советского правительства и готовы были, если понадобится, отдать жизнь за Родину. Но вот сам процесс проведения партийных собраний как-то мы не особенно уважали и, уж если честно говорить, воспринимали как нудную и неинтересную повинность.

В связи с этим обстоятельством партийные собрания на нашей лодке проводились, в основном, условно. Условность эта заключалась в оформлении протокола собрания секретарем – для отчетности. Свежий, еще не отягощенный подводной службой лейтенантский ум как раз и пригодился для написания этих протоколов с выдуманными выступлениями членов ячейки. Ну а если партийное собрание все же проводилось фактически, то оно, скорее всего, напоминало некоторое шоу, в котором каждый член организации исполнял свою роль, в зависимости от должности.

Лейтенантские годы, пожалуй, наиболее яркие и запоминающиеся в жизни каждого кадрового офицера. Не был в этом плане исключением и я – новоиспеченный минер дизельной субмарины 613-го проекта. Два года моего пребывания в лейтенантском звании вместили в себя массу незабываемых эпизодов только что начавшейся подводной службы. И прежде всего запомнились первые впечатления от общения с офицерами, мичманами и личным составом лодки уже не как курсанта-стажера, а как полноправного члена экипажа.

Экипаж лодки всегда с интересом присматривается к вновь прибывшему офицеру, тем более к молодому, еще не оперившемуся выпускнику училища. И от того, как себя покажет лейтенант буквально в первые дни пребывания на лодке, во многом зависит его дальнейшая служба в суровом, сугубо мужском коллективе подводников.

Особенно тщательно проверялся каждый новый член экипажа на восприятие флотского юмора, без которого немыслима служба подводника. Понимает лейтенант юмор – наш человек, ну а если пытается что-то из себя представить – важное и серьезное, то так может и остаться один на один со своей напыщенностью. Еще в дореволюционном российском флоте, в «Положении о прохождении службы в подводном плавании», указывалось: «Член экипажа подводной лодки, не пользующийся признанием и авторитетом среди офицеров и нижних чинов, подлежит списанию с нее». И быть списанным по такой причине считалось позорным.

Проверку эту на «вшивость», естественно, прошел и я, буквально за короткий промежуток времени влившись в сплоченный экипаж С-384. Да и времени особо не было приглядываться – служить и работать нужно было сейчас и без каких- либо послаблений. Лодка находилась в боевом дежурстве, в двухчасовой готовности, со всеми вытекающими последствиями для каждого члена экипажа.

Вскоре у меня появились и новые друзья. Естественно, ближе всех были такие же, как и я, молодые офицеры лодки. С теплотой вспоминаю штурмана старшего лейтенанта Николая Карпова, командира группы движения лейтенанта Владимира Нишпор, командира боевой части связи капитан-лейтенанта Валерия Куратченко, инженер-механика капитан-лейтенанта Виктора Анистратенко.

Вспоминаю также многих мичманов подводной лодки С-384. Это были настоящие профессионалы, мастера военного дела: боцман Петр Мороз, старшина команды электриков Алексей Гудько, старшина команды машинистов трюмных Николай Русин, старшина команды мотористов Александр Иванов, старшина команды радистов Валентин Лисовой, старшина команды акустиков Евгений Андрющенко, химик-санитар Виктор Коренюгин, старшина команды снабжения Николай Басанец. Все эти старшины команд были намного старше меня по возрасту, некоторые из них годились в отцы, но с каким уважением и участием они относились ко мне – молодому и неопытному лейтенанту. С их помощью удалось в короткие сроки изучить устройство лодки, сдать необходимые зачеты.

После моей ознакомительной беседы с подчиненным личным составом выяснилось, что некоторые матросы со мной одного года рождения, а командир отделения торпедистов так и вовсе старше на один год. Срочная служба в то время длилась три года. Однако это обстоятельство никоим образом не повлияло на мои служебные взаимоотношения с командой торпедистов и, тем более, на мой авторитет командира боевой части.

В который раз с гордостью подчеркиваю – такие дружественные и уважительные отношения между людьми возможны и были в то время только у подводников. Предельно суровые и опасные условия подводной службы делали эти отношения таковыми.

Зачет на допуск

Нести боевое дежурство и выполнять задачи боевой службы подводным лодкам постоянной готовности Балаклавской 155-й бригады приходилось в 70-е годы прошлого века довольно часто. Как правило, одновременно одна из лодок бригады находилась на боевой службе в Черном море и одна – на боевом дежурстве. Причем выполнять задачи боевого дежурства было порой сложнее, нежели в автономном плавании. В автономке – все понятно. Погрузилась лодка в назначенной точке, тем самым прервав всякую связь с берегом, и подводники знают, что своих родных они увидят только по окончании боевой службы.

А вот в боевом дежурстве, особенно когда лодка его несет в Балаклавской бухте у «зеленого забора», когда и дом вроде бы рядом, а приходится находиться в составе боевой смены, невольно появляется желание уйти в море и не подвергать себя ненужному искушению. «Зеленый забор» представлял собой особо охраняемую зону у правого входа в Балаклавскую бухту, огражденную с суши высокой изгородью, окрашенной в зеленый цвет, а с моря – боновой сетью.

У «зеленого забора» для экипажа устанавливалась двухчасовая готовность, по истечении которой лодка должна была выйти в море и следовать в район несения боевой службы, имея на борту сто процентов экипажа. С этой целью офицеров и мичманов лодки делили на две дежурные смены, которые поочередно могли сходить на берег, не выезжая за пределы Балаклавы и с условием немедленного прибытия на лодку по тревоге в течение одного часа, находясь на связи по телефону. Команде сход на берег был запрещен.

      Основным способом прибытия на лодку по тревоге была ходьба пешком, желательно бегом. Личного автотранспорта ни у кого на С-384 в то время не было, за исключением моего подчиненного – старшины команды торпедистов мичмана Петра Сигачева, который обладал, на зависть остальным, мотоциклом без коляски. В связи с этим обстоятельством офицеры и мичманы, имеющие семьи в Балаклаве, эксплуатировали Петра нещадно, практически ежедневно упрашивая его подбросить домой для решения неотложных проблем.

С-384 на боевом дежурстве в Балаклаве у «зеленого забора»

Фото из архива автора

Надо сказать, по правде, что Петр Сигачев, отзывчивый и добродушный мичман, никому не отказывал и, надев мотоциклетный шлем, на бешеной скорости доставлял любого к своему дому. Как и любой русский человек, любил Сигачев быструю езду. Доходило порой до казусов. Так, однажды, старпом старший лейтенант Анатолий Бабенко, попросивший Петра подвезти его домой по срочному делу, выпал из седла мотоцикла еще при первом рывке на старте поездки. Лихой мотоциклист Сигачев обнаружил отсутствие старпома только возле его дома.

Совсем по-иному осуществлялся режим боевого дежурства подводными лодками в отрыве от постоянного места базирования. Летом 1976 года С-384 на этот раз предстояло нести боевое дежурство в Донузлаве.

О существовании этого морского озера мы, молодые офицеры лодки, были наслышаны от наших мичманов, многим из которых уже приходилось бывать в Донузлаве. Но воочию увидеть это чудо природы нам еще не приходилось. Донузлав – самое глубокое озеро в Крыму и крупнейшее озеро Черноморского района, относится к Тарханкутской группе озер. По сути уже в то время это было не совсем озеро, а техногенный залив. В 1961 году в результате строительства Крымской военно-морской базы в пересыпи, отделяющей озеро от моря, был прорыт канал шириной 200 метров, который и соединил озеро с Черным морем.

По прибытии лодки к месту базирования и размещении экипажа на плавбазе «Буг» появилась возможность осмотреть окрестности. Взору открылась абсолютно голая степь до самого горизонта, пустынный берег озера, и на этом берегу одинокий плавпирс, к которому с одной стороны пришвартована плавбаза для подводных лодок, а с другой – наша С-384. Вот и весь небогатый пейзаж, который мы будем созерцать в течение двух месяцев. Но все интересное, как оказалось, нас ожидало впереди.

Распорядок дня для экипажа был разработан и утвержден командиром лодки с учетом пребывания в отрыве от основного места базирования. Мероприятия боевой подготовки проводились, в основном, до обеда. Остальное время рабочего дня было занято уходом за материальной частью лодки и отдыхом.

Именно здесь, на этом самом плавпирсе, в 1966 году на нашей лодке произошел пожар из-за возгорания перекисно-водородной торпеды «53-61МА», в результате которого выгорел первый отсек и погиб рулевой-сигнальщик старший матрос Борис Нечаев.

С началом пожара была немедленно объявлена аварийная тревога, первый отсек загерметизирован, личный состав выведен во второй отсек. Тушение пожара осложнялось тем, что воспламенившуюся выделяемую из торпеды перекись водорода можно погасить только водой. Закачка воды в первый отсек с помощью помпы результатов не принесла из-за создавшегося высокого давления в аварийном отсеке. Выход был один – отдраить торпедопогрузочный люк и заливать воду в торпедный отсек с помощью пожарных насосов плавбазы «Эльбрус», к которой была ошвартована в то время лодка.

Командир подводной лодки капитан 2 ранга Маталаев Никита Львович отдал приказание троим подводникам, в числе которых был и старший матрос Борис Нечаев, отдраить торпедопогрузочный люк. Из-за высокого давления в отсеке люк заклинило, пришлось применить молот. Тем временем счет шел на минуты, мог взорваться весь торпедный боезапас первого отсека – десять боевых торпед, из которых две (в торпедных аппаратах) со специальными боевыми зарядными отделениями. Последствия от этого взрыва могли быть непредсказуемыми.

Наконец, при очередном ударе молота по кремальере люк резко открылся, из горящего отсека вырвалась струя дыма и огня. Хлопок был такой силы, что старший матрос Борис Нечаев был отброшен за борт, ударился о борт плавбазы и утонул. Отсек немедленно заполнили водой с помощью пожарных насосов плавбазы «Эльбрус», и пожар был потушен.

Но борьба за живучесть лодки на этом не закончилась. При откачивании воды из аварийного отсека до определенного уровня торпеда вновь воспламенялась. И только через несколько часов удалось полностью остановить горение перекиси водорода.

Памятник старшему матросу Борису Нечаеву в Балаклаве

Фото: travel-bug.club

В результате пожара первый отсек выгорел практически полностью, но торпедный боезапас лодки не сдетонировал и удалось избежать масштабной катастрофы. После ремонта отсека и восстановления боеготовности С-384 продолжила свою службу в составе сил постоянной готовности бригады. Командиром этого отсека я и являлся по истечении девяти лет после пожара.

В настоящий момент на борту лодки перекисных торпед не было, основной боекомплект состоял из торпед «53-65К», окислителем у которых был не менее опасный и горючий компонент – кислород. Поэтому основное внимание я как командир БЧ-3 уделял уходу и обслуживанию именно этих торпед. Безаварийное содержание торпедного боезапаса на борту лодки было моей прямой обязанностью. Вахтенный торпедист вел специальный журнал, в котором отображались записи замеров процентного содержания кислорода в первом отсеке с установленной периодичностью. Халатность и низкая специальная подготовка торпедистов были абсолютно недопустимы. Превышение установленной нормы процентного содержания кислорода могло привести к пожару.

Дежурный торпедист в первом отсеке ПЛ 613 проекта

Фото: navy.su

Свободного времени у нас, офицеров лодки, появилось намного больше, нежели при нахождении в Балаклаве. Одно лишь удручало – оторванность от наших семей и отсутствие любой связи с ними. В то время мобильных телефонов еще не было, поэтому мы были в полном неведении о наших женах и детях. Конечно, в случае крайней необходимости наши родные могли обратиться к командованию бригады в Балаклаве и таким образом по радио передать то или иное известие. Но такой крайней необходимости мы и сами, естественно, не желали.

Радисты нашей лодки несли круглосуточную радиовахту для того, чтобы не пропустить сигнал боевого управления с командного пункта флота. Этот сигнал мог поступить в любое время суток, и с его получением лодка обязана была в течение часа выйти в море и следовать в район несения боевой службы. Такой сигнал, с целью проверки готовности лодки, однажды был принят. С-384 через 30 минут снялась со швартовых и вышла из озера в открытое море. Но через некоторое время поступила команда на возвращение к месту несения боевого дежурства. Проверку боевой готовности лодка выдержала на «отлично».

Вскоре выяснилось, что в озере водится в большом количестве морская рыба, ловлей которой не занимался только ленивый. Ловили кефаль, ставриду, ласкиря, окуня, султанку, луфаря. Особенно интересной была подводная охота на лобана и крупную кефаль. Вода в озере была кристально чистой, в прибрежной полосе среди длинных водорослей подводный охотник мог наблюдать не только различных рыб, но и морских крабов и других обитателей Черного моря. На глубине 10 метров и более мы находили, в то время еще редкие в Черном море, раковины рапаны, которые после обработки превращались в сувениры. Свой небольшой пляж, рыбная ловля, чистый морской воздух таким образом скрашивали наши подводные будни.

Культурная программа состояла из просмотра по вечерам кинофильмов, которые крутили нам на древнем киноаппарате. Фильмы эти набирали на кинобазе флота, перед походом в Донузлав, и состояли они, в основном, из старых заезженных кинолент. Телевизора на плавбазе не было, все новости мы узнавали только по радио.

В выходные дни играли в футбол и волейбол, примитивная спортивная площадка располагалась рядом с плавпирсом. Через некоторое время к нашему борту ошвартовалась ракетная лодка С-162, которая также заступила на боевое дежурство. С этого момента все спортивные мероприятия уже проводились в соревнованиях между экипажами наших лодок.

В те годы была мода заниматься чеканкой по меди. Многие офицеры увлекались этим интересным хобби. По вечерам в каютах плавбазы постоянно был слышен стук молоточков по листам меди, и, надо отдать должное, у некоторых мастеров получались, в итоге, свои шедевры. Особенно выделялся в этом плане наш штурман старший лейтенант Николай Карпов, ставший моими другом на долгие годы. Его чеканки были настоящими произведениями искусства, их можно было посылать на любые выставки.

Увлекся этим трудоемким и кропотливым делом и я, но, в отличие от штурмана, на выходе у меня получались чеканки, далекие от совершенства. Но, как говорится, чем бы подводник в свободное время не был занят, лишь бы не нарушал режим боевого дежурства.

Этим же принципом, видимо, руководствовался и старпом лодки капитан-лейтенант Анатолий Бабенко. Он всячески старался нагрузить офицеров лодки всевозможными делами и заданиями, с целью занять наше свободное время. Вспомнил он и о моем зачетном листе на допуск к самостоятельному несению ходовой вахты вахтенным офицером. Этот зачетный лист был самой настоящей формальностью, так как я уже давно нес эту самую ходовую вахту самостоятельно и командир лодки капитан 3 ранга Пообус Юрий Оскарович всесторонне доверял мне. Все зачеты были им приняты в море в течение первого года службы.

Обнаружив меня отдыхающим в каюте плавбазы в послеобеденное время, старпом приказал закончить оформление зачетного листа. Лист этот пылился в ящике стола, в каюте второго отсека лодки, которую я делил совместно со штурманом. Я пытался было спорить со старпомом, объясняя ему тот факт, что все зачеты уже давно сданы. Но зачетный лист, видимо, нужен был для отчетности, и старпом оставался непреклонен в своем решении направить меня к командиру.

– Иди, минер, к командиру, и если ты все зачеты ему сдал, пускай он распишется в твоем зачетном листе.

Делать нечего, беру этот зачетный лист и, дождавшись окончания послеобеденного отдыха, направляюсь в каюту командира. Для лейтенанта командир лодки – недосягаемая величина. Это и наставник, и воспитатель офицеров, и отец родной – все в одном лице. Своего командира, Юрия Оскаровича Пообуса, мы уважали и любили. Этот человек с эстонскими корнями, но с чисто русской душой действительно был нам отцом родным. Мы никогда не слышали от командира не только грубого слова, но и упрека в свой адрес. Умел Юрий Оскарович сплачивать офицерский коллектив нашей лодки, умел и защитить любого из нас в случае необходимости. И мы старались не подводить своего командира, каждый на своем месте.

Сам минер по специальности, командир особо опекал меня – командира минно-торпедной боевой части. Но все равно, несмотря на хорошее ко мне отношение со стороны командира, было как-то немного неуютно предстать перед ним, да еще и с зачетным листом. А вдруг, думаю, командир начнет, от скуки, допрашивать меня по вопросам зачетного листа. Все подписи старпома и инженер-механика в листе уже присутствовали, оставалось только заполучить командирские в оставшихся вопросах, касающихся, в основном, боеготовности подводной лодки.

Стучу в командирскую дверь и слышу командирский голос.

– Заходи!

Захожу, докладываю цель прибытия. Командир, лежа на диванчике в одном нижнем белье, читал книгу, не поворачивая головы в мою сторону. Был он несколько полноват и жару переносил плохо. Кондиционеров на плавбазе не было, и июльская жара давала о себе знать. Лодочный вентилятор – «ушастик» гонял горячий воздух, практически не охлаждая каюту.

Затем командир отложил книгу на столик и, не поднимаясь с дивана, несколько удивленно переспросил:

– Зачет по вопросам боеготовности, говоришь?

– Так точно, товарищ командир, по боеготовности.

Немного поразмыслив, командир молвил:

– Так, тогда задаю, минер, контрольный вопрос – в какой боевой готовности находится наша лодка в настоящий момент?

Все мы, от матроса до старпома, естественно, знали, что стоим в боевом дежурстве, имея на борту торпеды со специальным зарядом, в часовой готовности к выходу в район боевой службы.

– В часовой, товарищ командир.

– Молодец, минер, будем считать, что теорию ты сдал. Теперь остается проверить твои практические навыки в вопросах боеготовности. Значит так, знаешь ли ты, где находится магазин в поселке Новоозерный?

Поселок Новоозерный находился от нашего места базирования приблизительно в четырех километрах. Туда иногда посылался кто-нибудь из молодых офицеров или мичманов за покупками предметов первой необходимости для всего экипажа, с условием нахождения в пути не более одного часа.

Мне еще не приходилось бывать в поселке, но я бодро доложил командиру:

– Не был я еще в поселке, но разберусь, найду магазин.

– Очень хорошо, минер, тебе час времени, бегом в поселок и обратно. Там в магазине продается портвейн в бутылках по 0,7, так вот – купишь бутылку этого портвейна, и через час я тебя жду в каюте. Все понял? Время пошло.

– Так точно, товарищ командир, все понял. Прошу разрешения убыть.

– Разрешаю, иди.

И уже в дверях, командир вновь остановил меня.

– Стоп! (Командир часто употреблял это слово). – И на пальцах показал – две.

– Есть, товарищ командир!

Значит, думаю, нужно покупать три бутылки.

Со свежими силами и налегке первые четыре километра до поселка я преодолел за 25 минут. С почти сорокаградусной июльской жарой молодой лейтенантский организм справился без проблем. А вот на обратном пути, с тремя бутылками портвейна по 0,7 (в народе их называли «огнетушителями»), пришлось изрядно попотеть. Но, в конце концов, и это испытание было успешно осилено, и я, минута в минуту установленного часа, весь мокрый от пота и с сердцем, буквально выскакивающим из груди, ворвался в командирскую каюту.

Командир оставался все в той же позе, лежа на диванчике с книгой в руках. Посмотрев на часы, он удовлетворенно кивнул головой, отложил книгу в сторону и молвил:

– Открывай, минер, одну бутылку.

Не совсем понимая командирский замысел, молча открываю один из «огнетушителей». На столике в каюте командира стоял графин с водой и граненый стакан в единственном экземпляре. Командир, указав взглядом на стакан, произнес:

– Наливай!

Опять же не до конца воспринимая происходящее, наполняю стакан. Портвейн в те годы был вполне удовлетворительного качества, производился из натуральных ингредиентов и являлся одним из самых распространенных спиртных напитков среди практически всех категорий советского мужского населения. В то время мы понятия не имели о так называемом суррогате, все спиртные напитки: водка, коньяки и вина были высочайшего качества.

– Пей, минер, до дна.

Удивлению моему не было предела, такого поворота событий я уж никак не ожидал.

– Пей, минер, смело! Заслужил.

Пришлось осушить этот граненый стакан. Закуски никакой на командирском столике не было, поэтому, выпив вино, да еще и в таком количестве, я машинально глотал воздух и искал глазами, чем бы закусить. Командир, улыбнувшись, подсказал:

– А ты понюхай свой рукав, легче станет.

После чего Юрий Оскарович произнес:

– Ну все, минер, теперь можешь доложить старпому, что зачет на допуск к несению ходовой вахты, да и на зрелость, ты сдал.

Два месяца боевого дежурства пролетели, на удивление, быстро, и вскоре С-384 уже возвращалась к постоянному месту базирования – в Балаклаву. А вместе с этим подошел к концу и мой первый год подводной службы в должности командира минно-торпедной боевой части. А еще через год, одновременно с получением очередного воинского звания старший лейтенант, я был назначен на должность старшего помощника командира подводной лодки С-70, проходящей средний ремонт в СРЗ № 13.

В то время было принято писать представление на очередное воинское звание день в день с датой присвоения предыдущего звания. Поэтому все офицеры получали очередные звания с задержкой. Задержки эти постепенно накапливались, и к моменту получения звания старшего офицера порой достигали шести месяцев и более, в зависимости от оперативности работы кадровых органов. Звание старший лейтенант присваивалось через два года офицерской службы. Досрочно воинские звания в те годы практически не присваивались. По крайней мере, я не припоминаю ни единого такого случая в нашей 155-й бригаде подплава.

Приказ о присвоении мне звания старший лейтенант поступил в преддверии Дня ВМФ, когда наша С-384 стояла на бочках в Севастопольской бухте для участия в параде в честь главного праздника военных моряков. Участие это заключалось в изнурительных ежедневных тренировках по отработке построения экипажа на кормовой надстройке и ответа на приветствие командующего флотом.

В отсеках стояла неимоверная жара – система кондиционирования на лодках 613-го проекта отсутствовала. Более или менее приемлемые условия обитания были в первом отсеке, в котором микроклимат всегда отличался от остальных отсеков более низкой температурой. В свободное от вахты время я отдыхал именно в этом, своем отсеке, застолбив одну из матросских коечек. Все, что можно, в первом отсеке было приспособлено для спальных мест, в ход шли металлические пайолы, и даже на стеллажных торпедах умудрялись спать.

В этих условиях большого труда стоило сохранить в приличном состоянии белую парадную форму одежды № 1. Одним словом, для кого праздник, а для нас – одна сплошная неприятность. Но задача экипажу была поставлена, и она выполнялась, несмотря на все эти временные трудности.

Командир лодки Юрий Оскарович Пообус на очередном построении поздравил меня с присвоением звания «старший лейтенант», вручил погоны и в этот же день разрешил сход на берег до утра, надеясь на мою сообразительность в вопросе соблюдения военно-морской традиции.

Как представляться по поводу присвоения очередного воинского звания я к этому времени уже знал. Мои товарищи штурман Николай Карпов и «движок» Володя Нишпор еще год назад стали старшими лейтенантами, так как по выпуске из училища были на один год старше меня и в процессе представления которых я участвовал.

Ранним утром следующего дня я уже был на лодке, как говорится, в полной боевой готовности, с тремя бутылками коньяка в портфеле. Парад прошел без замечаний, и праздничный обед в кают-компании офицеров начался с моего представления.

Данное мероприятие никоим образом отрицательно не отразилось на воспитательном процессе нас, молодых офицеров, а также на взаимоотношениях в нашем небольшом офицерском коллективе, и тем более на боеготовности лодки. Никакого пьянства и панибратства, на С-384, и в помине не было. Просто пишу, как все было в нашей подводной жизни, без прикрас и ничего не выдумывая.

С-384 на морском параде в честь Дня ВМФ в Севастополе. Стоят (слева направо): боцман мичман Петр Мороз, старшина команды электриков мичман Алексей Гудько, командир С-384 капитан 3 ранга Юрий Пообус, командир группы движения старший лейтенант Владимир Нишпор, старшина команды машинистов трюмных мичман Николай Русин. Сидят: командир БЧ-3 старший лейтенант Владимир Аникин, старшина команды акустиков мичман Евгений Андрющенко, штурман старший лейтенант Николай Карпов

Фото из архива автора

Наш командир, Юрий Оскарович Пообус, воспитывал нас в духе соблюдения и уважения к флотским традициям, делая упор на привитие таких качеств, как честность и порядочность по отношению как к старшим офицерам, так и друг к другу. И мы отвечали своему командиру уважением и добросовестным исполнением своих должностных обязанностей. Со временем мы постепенно превращались в настоящих подводников, готовых достойно преодолеть любую трудность на своем жизненном пути. Все мы, командиры боевых частей С-384 со временем достигли значительных успехов и в служебной деятельности.

Уже в новой, старпомовской, должности пришлось сдавать зачеты на допуск к самостоятельному управлению подводной лодкой. Теоретическую часть этих зачетов необходимо было сдавать вначале флагманским специалистам дивизии и затем начальникам отделов и служб флота. В процессе сдачи этих зачетов пришлось изрядно попотеть, так как требования к знаниям вопросов кораблевождения, связи, использования радиотехнических средств, боевого использования торпедного и минного оружия, а также устройства и живучести подводной лодки были высочайшими.

Некоторые начальники отделов и служб флота, к которым меня представляли офицеры этих организаций для заключительной беседы, с удивлением смотрели на старшего лейтенанта, осмелившегося сдать зачеты на допуск к управлению подводной лодкой. И порой пытались задавать вопросы покаверзнее, с целью завалить неопытного молодого старпома. Но, тем не менее, буквально через полгода после назначения на должность все зачеты мною были успешно сданы.

Ну а практические навыки по управлению лодкой я постигал уже с помощью командиров подводных лодок, с которыми мне предстояло служить долгие пять лет, в течение которых я исполнял должность старпома на С-70, С-74, С-376 и вновь на С-384, вплоть до назначения на должность командира подводной лодки С-53.

Теория теорией, но никакие флагманские специалисты и представители отделов и служб флота не могут заменить в вопросах управления лодкой командиров, прошедших все ступени подводной службы и ставших, в итоге, одним целым со своими субмаринами.

«Бешеная» карьера

Наверное, нет на флоте такого молодого офицера, который не мечтал бы дослужиться до определенного уважаемого офицерского звания и одновременно с этим занять не менее уважаемую должность. А если не желать всех этих благ, тогда зачем, спрашивается, нужно было поступать в училище и посвящать всю свою молодую жизнь служению Военно-Морскому Флоту.

Ничем, ровным счетом, не отличался от своих сверстников – лейтенантов и я. И, естественно, также, как и все, желал какой-то более или менее приличной карьеры в своей, только что начавшейся офицерской службе.

Никаких «протеже» и «мохнатых лап» у меня, рядового лейтенанта, и в помине не было. Выходец из простой рабочей семьи, я мог в своей службе надеяться только на свои силы и прекрасно это понимал. Я знал, что только добросовестное отношение к своим обязанностям может воплотить в жизнь мое стремление достичь каких-то высот в подводной службе и со временем быть замеченным вышестоящим командованием.

Обычно для опять же рядовых молодых офицеров служба на подводных лодках 613-го проекта проходила в следующем ключе: несколько лет в должности командира боевой части, затем, уже будучи в звании капитан-лейтенанта, назначение на должность старшего помощника командира. Многолетняя служба в этой «собачьей» должности, и только затем, после учебы на командирских классах, претворялась в жизнь мечта каждого уважающего себя молодого офицера – стать командиром подводного корабля.

Естественно, не у всех получалось, даже при таком раскладе, дослужиться до командира лодки, многие, по различным причинам, сходили с дистанции, еще будучи в первичной офицерской должности. Старпомы также не все становились командирами, слабоваты некоторые оказывались для этого.

И вот, осознавая весь этот тернистый путь к командирскому мостику, на меня, зеленого лейтенанта, неожиданно обрушилась перспектива нестандартной бешеной карьеры, которая повергла буквально в шок. Но, как говорится, все по порядку.

Лодочные минеры

Фото из архива автора

Подходил к концу второй год моего пребывания в должности командира минно-торпедной боевой части подводной лодки С-384. Служба шла как обычно, никаких звезд с неба я, по моему глубокому убеждению, не хватал. Служил, как и все лейтенанты моего года выпуска. Однако серьезных нареканий в свой адрес со стороны командования лодки не имел. Старался выполнять свою работу на совесть и особо не помышлял о дальнейшей карьере, по моему мнению, до этого было еще очень далеко. На специальную деятельность минеров соседних лодок я не обращал особого внимания, своих дел было достаточно. Естественно, общались между собой, но обычно на посторонние темы. Как-то не принято было затрагивать в разговорах служебные вопросы, старались не «выносить сор» из своей лодки наружу.

И вот неожиданно я был объявлен лучшим минером бригады, хотя, повторяю, абсолютно к этому не стремился. Но, оказывается, у флагманского минера бригады капитана 2 ранга Бориса Борисовича Святченко было свое видение служебной деятельности подчиненных ему по специальности командиров минно-торпедных боевых частей соединения.

Не секрет, что в те годы политработники придумывали немало различных мероприятий в своей, как они считали, наиважнейшей деятельности. И выставление на показ лучших флотских специалистов было как раз одним из направлений их «напряженной» работы. Причем неважно было, порой, какой на самом деле был тот или иной специалист, главное – чтобы он соответствовал, по идеологическому уровню, званию лучшего.

Таким лучшим, видимо, определили и меня, на то время члена КПСС и секретаря партийной ячейки нашей лодки. Вероятнее всего, политорганы потребовали от флагмина предоставить кандидатуру лучшего минера, и он выбрал, на его взгляд, наиболее достойную.

Вскоре на лодку нагрянули корреспонденты флотской газеты «Флаг Родины», в которой появилось несколько заметок о моей личности. Была выпущена даже листовка с моей физиономией на ней. Эти листовки замполит развешивал на каждом углу – в кубрике береговой базы и в отсеках лодки.

Вся эта возня с выпячиванием моей личности была, по правде говоря, не очень приятна. Я искренне считал себя таким же, как и остальные молодые офицеры, и абсолютно не было никакого желания выделяться.

А тут еще вдобавок к этой неожиданной славе ко мне прилипла случайно брошенная старшиной команды электриков мичманом Алексеем Гудько фраза: «Тикай! Аникин идет!» Этот мичман, уроженец Кубани, был одним из «остряков» на нашей лодке и в своих приколах частенько употреблял некоторые малороссийские слова, а то и целые фразы.

Сидели мы как-то в один из перерывов между занятиями по специальности в курилке. Наша лодка в это время была ошвартована к одному из плавпирсов на другой стороне Балаклавской бухты. Здесь же, неподалеку, располагался и штаб дивизии.

Погрузка боевых торпед в кормовые ТА

Фото из архива автора

В курилке находилось около двух десятков офицеров и мичманов как с нашей С-384, так и с соседних лодок. Шла обычная травля, народ отдыхал. Чья-то очередная рассказываемая байка поминутно прерывалась задорным смехом подводников.

Вдруг с торца пирса раздался чей-то истошный крик: «Тикай, Рябинин идет!». Начальник штаба дивизии капитан 1 ранга Игорь Рябинин частенько проводил рейды вдоль пирсов с ошвартованными к ним лодками, с целью наведения порядка, с присущей ему въедливостью и кипучей энергией. Причем зачастую эти рейды заканчивались арестами, с последующим отбыванием на «губе» зазевавшихся подводников, которые по той или иной причине в этот момент не понравились начальнику штаба.

Моментально опустела курилка, все мы поспешили спуститься в свои субмарины, как говорится, от греха подальше. Вскоре опасность миновала, начальник штаба дивизии убыл восвояси, отчитав верхнего вахтенного матроса за неопрятный внешний вид. Курилка вновь постепенно заполнилась подводниками, и травля продолжилась.

Я, будучи дежурным по лодке, подошел к курилке и счел нужным объявить об окончании перерыва. И тут мичман Алексей Стефанович Гудько как раз и произнес эту злополучную фразу, которая на многие годы прилипла ко мне: «Мужики, вот посмотрите, скоро мы будем кричать: «Тикай, Аникин идет!». Взрыв хохота потряс пирс, шутка эта развеселила всех присутствующих, уж как-то совсем не вязалась моя скромная зеленая лейтенантская личность с грозной должностью и фамилией начальника штаба дивизии капитана 1 ранга Рябинина.

Однако шутка эта оказалась, как ни странно, долгоиграющей и, как показала жизнь, пророческой. Частенько наши доморощенные лодочные остряки произносили эту фразу при каждом удобном случае, к месту и не к месту. Я старался не обращать внимания на эти безобидные подколки, флотский юмор никто не отменял.

Спустя многие годы подводной службы стал и я капитаном 1 ранга, занимая должность начальника штаба 153-й бригады подводных лодок. Старался и я наводить порядок на территории бригады и, возможно, так же, как и от капитана 1 ранга Рябинина, от меня прятались нерадивые подводники, на всякий случай. Но до этого было еще очень далеко, впереди предстоял непростой и тернистый путь к командирскому мостику.

Однако после объявления лучшим командиром минно-торпедной боевой части предпосылки к бешеной карьере не закончились. К тому времени флагманского минера дивизии капитана 2 ранга Валерия Николаевича Снопикова проводили на заслуженный отдых по истечении установленного срока службы. Опытнейший специалист Снопиков немало сделал для совершенствования торпедной и минной подготовки дивизии, многому научил и нас, молодых минеров.

Освободившуюся должность флагманского минера дивизии предложили капитану 2 ранга Борису Борисовичу Святченко, который в штыки воспринял это назначение, и долгое время под различными предлогами от него отказывался. Борис Святченко незадолго до этого перевелся к нам в бригаду с Северного флота и, естественно, мечтал немного отдохнуть после службы в Полярном – осином гнезде дизельных подводных лодок 641-го проекта. Должность флагмина бригады «эсок» как раз к этому располагала. В штабе дивизии служба флагманов была посложнее и никак не прельщала бывшего северянина, уже достигшего в своей минерской карьере всех высот и желающего только одного – спокойно дослужить до пенсии.

Погрузка практической торпеды в носовой ТА

Фото из архива автора

В итоге Борис Святченко не нашел ничего лучшего, как предложить эту должность мне, только что более или менее твердо ставшему на ноги минеру лодки. И не только предложить, а и доложить по всем инстанциям о моей готовности занять эту высокую должность.

Это метаморфоза в службе стала для меня очередным шоком, наряду с раздутой славой лучшего минера бригады. Возможно, какому-то другому лейтенанту на моем месте и прельстила бы такая головокружительная карьера, но лично меня она абсолютно не устраивала. Что-то было неестественное и искусственное в этой затее, и мой совсем еще не богатый опыт офицерской службы подсказывал не лезть в эту авантюру, а продолжать служить на лодке, пока служится, и не хватать звезд с неба на шару. Всякая авантюра, и я это прекрасно понимал, рано или поздно выходит боком, уж так устроена жизнь.

Вдобавок ко всему, на С-384 каким-то образом стало известно о предложенной мне должности флагмина дивизии, и теперь наши остряки буквально проходу мне не давали с глупой, на мой взгляд, шуткой: «Тикай! Аникин идет!».

Даже в настоящее время, когда уже много лет нахожусь на пенсии, некоторые мои бывшие сослуживцы по С-384, при встрече, продолжают шутить и упоминать эту прилипшую ко мне фразу. Я абсолютно не обижаюсь, со смехом беседуем о былом и с ностальгией вспоминаем нашу совместную службу.

Но в то время мне было не до шуток, надо было как-то выходить из создавшейся ситуации. Моей мечтой было стать командиром лодки, считая командирскую должность высшим достижением любого, уважающего себя подводника, не инженерной специальности.

Я прекрасно понимал, что те офицеры, которые выбирают свой дальнейший служебный путь по специальности, заканчивают свою службу на флоте, как правило, флагманскими специалистами и офицерами отделов и служб флота. Это в лучшем случае, если повезет, так как значительная часть офицеров заканчивают свою подводную службу на первичных должностях.

Другая часть молодых офицеров стремится идти по командной линии и становится помощниками и старшими помощниками командиров кораблей. Избирая свой путь продвижения по служебной лестнице, каждый офицер самостоятельно выбирает свою дальнейшую судьбу, никто его, как правило, насильно не тянет за уши на вышестоящую корабельную командную должность.

Правда, есть и такие офицеры, которых действительно тащат на эти должности, но таких немного, и такие обычно далеко не продвигаются, за редким исключением. Наиболее достойные офицеры, желающие стать помощниками и старшими помощниками командиров кораблей, становятся таковыми и в поте лица в условиях суровой конкурентности доказывают своей службой способность стать командиром корабля.

Тем не менее, вскоре меня вызвал на беседу начальник штаба дивизии капитан 1 ранга Игорь Рябинин (впоследствии вице-адмирал) и также стал предлагать занять должность флагмина дивизии. Я считал себя абсолютно неподготовленным исполнять такие ответственные обязанности, прыгать с капитан-лейтенантской должности на должность капитана 2 ранга, по моему мнению, было полным безумием, тем более что в тот момент я и вовсе еще пребывал в лейтенантском звании.

В процессе беседы я решительно отказался от такой бешеной карьеры, заявив начальнику штаба дивизии о своем желании стать старпомом лодки. Я думаю, что и начальник штаба также понял всю авантюрность своего предложения и с миром отпустил меня восвояси.

А флагмином дивизии вскоре все-таки стал капитан 2 ранга Борис Святченко. Что касается меня, то я сразу, после беседы с начальником штаба дивизии, постарался вычеркнуть этот несколько курьезный эпизод из своей служебной биографии и настроился на должность старшего помощника командира подводной лодки.

«Отец родной»

Матросы и старшины срочной службы на подводной лодке – это особая каста молодых людей, закаленных в суровых условиях прочного корпуса. Неопытными и зелеными юнцами приходили они на лодку, и через три года службы уходили на гражданку уже мужчинами, способными преодолеть любые трудности на своем жизненном пути.

Не случайно именно к нам, подводникам, приезжали в советское время представители Государственного университета имени М. В. Ломоносова для набора абитуриентов. Причем для поступления в этот престижный вуз было достаточно хорошей характеристики и рекомендации командования подводной лодки. На вопрос, почему такие привилегии для наших матросов, представители университета отвечали: «Неважно, какая школьная подготовка у матроса – подводника, важно то, что на таких будущих студентов можно положиться руководству вуза, из них мы создаем костяк студенчества, актив комсомола».

Но в начале подводной службы молодым неоперившимся юношам, только-только оторванным от родного дома, приходилось порой нелегко. Для молодых матросов по первому году службы отца и мать заменяли их непосредственные начальники в лице старшин команд и командиров боевых частей. И заменяли вполне успешно. На подводных лодках 155-й бригады в советское время понятия не имели о матросских суицидах и других преступлениях против человеческой личности.

В свою очередь, молодые офицеры, особенно недавние выпускники училищ, находили безоговорочную поддержку со стороны командования подводных лодок. Ну и для всего экипажа, безусловно, командир лодки являлся действительно «отцом родным». На лодке авторитет командира незыблем, опасные условия подводной службы делают его таковым.

А для командиров подводных лодок «отцом родным» всегда был командир бригады – наставник и защитник командирской чести. Да, именно таких комбригов любили и уважали командиры лодок во все времена. И таким командиром бригады был капитан 1 ранга Виктор Иванович Бежанов. Об этом человеке можно написать отдельную книгу, его оригинальный флотский юмор невозможно описать несколькими предложениями. Виктора Ивановича любила вся бригада. Любили и уважали за его человечность и порядочность.

Кто я был в те годы для комбрига? Молодой и зеленый лейтенант – минер, недавний выпускник училища. Но Виктор Иванович, как с равным, не единожды обсуждал со мной на выходах в море некоторые тонкости боевого применения торпедного оружия, находящегося на вооружении подводной лодки. Особенно тщательно вникал комбриг в вопросы стрельбы практическими торпедами, да и в остальных вопросах подводной службы являлся профессионалом высшей пробы.

Организаторские способности Виктора Ивановича для многих офицеров-подводников 155-й бригады были образцом и предметом подражания. Его выступления на построениях бригады воспринимались всеми как призывы к немедленному действию по устранению тех или иных недостатков в службе. Настолько они были проникновенными и доходчивыми. Чего только стоит его речь перед всем личным составом бригады в канун внезапной проверки бригады инспекцией Министерства обороны СССР осенью 1975 года.

Решение вышестоящего командования выставить 155-ю бригаду на проверку оказалось для комбрига полной неожиданностью. Бригада была немедленно построена по «Большому сбору» и Виктор Иванович обратился к нам с пламенной речью:

– Товарищи подводники! Наша бригада выделена на инспекцию комиссией Министерства обороны. Много не буду говорить, скажу только одно – такие инспекции бывают один раз в пять лет. Надеюсь, всем понятна серьезность положения? Так давайте же, ребята, наведем идеальный порядок на своих лодках, на территории бригады, в казармах! А потом – когда пройдет инспекция – снова засремся и будем жить, как всегда!

Дружный смех подводников потряс пирс, на котором проводилось это построение. А там, где здоровый смех, там и успех в делах. И действительно, бригада прошла инспекцию на ура, получила хорошую оценку по ее итогам и в дальнейшем занимала лидирующие позиции среди соединений дивизии.

Построение экипажей 155-й бригады ПЛ

по «Большому сбору»

Фото из архива автора

Не менее эмоциональной была речь комбрига и в период подготовки бригады к строевому смотру под руководством командующего флотом адмирала Николая Ивановича Ховрина. Тренировку к этому смотру проводил вновь назначенный начальник штаба бригады капитан 2 ранга Борис Сергеевич Костин. Проводил он эту тренировку как-то не совсем уверенно, часто сбивался и путал команды. Строевик из начальника штаба был, прямо скажем, не ахти какой. Рассказчиком анекдотов Борис Сергеевич был непревзойденным, а вот строевым начальником – никаким.

Отрабатывался самый первый элемент смотра – построение для опроса жалоб и заявлений. Неуверенные команды начальника штаба плохо воспринимались экипажами лодок, на плацу стоял гам и шум. Раз за разом Борис Сергеевич подавал команду:

– Для опроса жалоб и заявлений, на свои места шагом марш!

Но всякий раз некоторые офицеры и мичманы путали шаги и становились не на свои места. Комбриг Виктор Иванович Бежанов все это время стоял в стороне и молча наблюдал за процессом тренировки. Наконец, он не выдержал и решил возглавить лично подготовку к смотру, видимо, весь этот бедлам ему порядком надоел.

– Так, начальник штаба, отдохни немного, дай теперь я поруковожу тренировкой.

Справедливости ради надо отметить, что среди подводников редко можно было встретить хороших строевиков – не этот элемент общей подготовки был главным в нашей службе. По этой причине все строевые занятия и смотры проходили в нашей бригаде с некоторыми условностями и порой напоминали некий маскарад. Однако требований к строевой подготовке у подводников никто не отменял, и мы, как умели, старались овладеть этим, для определенной части Вооруженных Сил главным, искусством.

По этой причине комбриг также не являлся отменным строевиком, зато организатором был непревзойденным.

– Равняйсь! Смирно! – прозвучала громкая комбриговская команда – Для опроса жалоб и заявлений на свои места шагом марш!

Офицеры и мичманы экипажей нестройными шагами начали движение, делая определенное количество шагов согласно занимаемой должности. Несколько офицеров ошиблись и проследовали не на свои места. Комбриг спокойно отдал команду возвратиться на исходные позиции и еще раз подробно объяснил порядок следования на свои места для опроса жалоб и заявлений.

– Теперь всем понятно, сколько шагов кому следует делать?! – задал он контрольный вопрос.

Молчание подводников Виктор Иванович воспринял как утвердительный ответ на свой вопрос и вновь громко отдал команду на движение для опроса жалоб и заявлений. На этот раз ошиблись три человека.

– Объясняю еще раз, для «танкистов»! – уже более суровым голосом молвил комбриг.

После подробного, уже третьего, инструктажа прозвучала очередная команда на начало движения для опроса жалоб и заявлений. По окончании движения выяснилось, что ошибся всего один офицер – начальник медицинской службы одной из лодок, из бывших студентов медицинского вуза, для которого строевая подготовка и вовсе была некой экзотикой.

И тут Виктор Иванович Бежанов произнес свою знаменитую фразу:

– Ну вот, все люди как люди, наконец, стали на свои места, и только один нашелся непонятливый – вылупил глаза и прет нагло в коммунизм!

Причем вместо слова «прет» комбриг употребил на самом деле более крепкое выражение, которое я, по причине его нецензурности, вынужден был заменить.

Импровизированный плац затрясся от смеха подводников. Строевой смотр в итоге прошел благополучно и был положительно оценен командующим флотом.

155-я бригада подплава, в годы командования ею Виктора Ивановича Бежанова, занимала лидирующее положение в 14-й дивизии. Умел комбриг организовать и направить личный состав соединения на успешное выполнение поставленных задач.

В противовес несколько «чапаевскому» стилю руководства командира бригады Бежанова исполнял свои обязанности его заместитель по политической части капитан 1 ранга Валентин Голубчиков. Этот политработник, пользующийся огромным авторитетом у всех категорий подводников, порой сглаживал некоторые резкие высказывания комбрига. В итоге этот командный тандем бригады, дополняя друг друга, являл собой практически образец руководящего органа Балаклавского соединения подводных лодок.

Место дислокации (на заднем плане) штаба и казарм 155-й бригады ПЛ

Фото из архива автора

Виктор Иванович Бежанов мог себе позволить иногда и соленое словечко даже в процессе выступления, на политических форумах. Так, однажды на очередной партийной конференции комбриг, находясь в слегка «приподнятом» настроении, после юбилея одного из офицеров штаба, который отмечался накануне, решил выступить с обличительной речью в адрес провинившегося подводника бригады, попавшего в комендатуру в нетрезвом состоянии.

Начав с биографии провинившегося и заострив внимание аудитории на отрицательных и положительных чертах последнего, комбриг, делая упор все-таки на его положительные качества, заявил:

– Вот ведь неплохой, в целом, офицер, а надо же было так напиться, чтобы попасть в комендатуру, да еще и устроить дебош в камере. Ну выпил стакан, – комбриг взял в правую руку стакан, стоящий рядом с графином на трибуне, – ну выпил другой, так остановись! Меру надо знать!

Не буду описывать доброжелательный смех присутствующих подводников. Любили мы своего комбрига и прощали ему все «мелкие недостатки» в работе, присущие многим одаренным людям.

Однажды Виктор Иванович докладывал командующему Черноморским флотом адмиралу Ховрину замысел учения, на котором подводным лодкам бригады предстояло выполнять задачи совместно с надводными кораблями и авиацией. Замысел этот был оформлен на карте и был далек от образца штабной культуры, так как исполнялся, как всегда, в ночь перед докладом молодым матросом-чертежником. Командующий молча, с недовольным видом, выслушал доклад комбрига и уже в конце вынес свой вердикт:

– Да, Бежанов, не блещет твой замысел штабной культурой, хотя по существу мыслишь ты в целом правильно. И почему у тебя на карте такие маленькие лодки нарисованы, по сравнению с кораблями и вертолетами?

– Для скрытности, товарищ командующий! – последовал немедленный ответ комбрига.

Адмирал Ховрин улыбнулся и с миром отпустил Виктора Ивановича, утвердив этот, не совсем удачный, замысел учения. Присутствующий на этом докладе начальник штаба бригады Борис Сергеевич Костин – основной виновник некачественно оформленного злополучного замысла – с теплотой и в красках пересказывал нам, командирам лодок, весь диалог между комбригом и командующим флотом. Потому как Виктор Иванович и словом не обмолвился в адрес своего провинившегося, еще в то время молодого начальника штаба.

Полной противоположностью Бежанову являлся капитан 1 ранга Анатолий Карлов, назначенный на должность командира бригады в 1978 году. От него мы не слышали не только матерных слов, но даже голос вновь назначенный, комбриг повышал исключительно в редких случаях. Свободно владеющий английским языком, Анатолий Карлов являл собой образец флотского офицера -интеллигента. Такой же полной противоположностью, но уже капитану 1 ранга Валентину Голубчикову, являлся и новый заместитель командира бригады по политической части капитан 1 ранга Дмитрий Тарасевич. Этот политработник, считавший своим долгом применять в работе исключительно драконовские методы воспитания, как в отношении своих непосредственных подчиненных – лодочных комиссаров, так и остального личного состава бригады, не особо пользовался уважением и тем более любовью со стороны последних.

Плавпирсы с ошвартованными к ним подводными лодками в Балаклавской бухте. На заднем плане погружаемые стартовые комплексы для проведения испытаний подводного старта баллистических и крылатых ракет

Фото: zen.yandex.ru

Такой тандем комбрига и его политического заместителя не мог не сказаться на положении дел в бригаде. Наше соединение как-то незаметно утратило лидирующее положение в 14-й дивизии, несмотря на сверхусердие Тарасевича.

Наглядно характеризует стиль работы комбрига Анатолия Карлова и его заместителя по политчасти Дмитрия Тарасевича несколько комичный случай, произошедший на пирсе катеров дивизии. На этом пирсе скопилось изрядное количество подводников, по различным причинам, оказавшихся на стороне нахождения штаба дивизии и желающих переправиться на катере на другую сторону бухты – в расположение своей 155-й бригады. В числе этих подводников оказался и я, уже в то время командир лодки, после ознакомления с планом у оперативного дежурного дивизии перед выходом в море.

Неожиданно на пирсе катеров появились комбриг Карлов со своим заместителем Тарасевичем, которые пешком следовали из штаба дивизии, где, по всей видимости, получили очередной нагоняй от командира дивизии контр-адмирала Станислава Георгиевича Алексеева за, опять же, очередные упущения в службе и воинской дисциплине вверенного им личного состава бригады. Комбриговский уазик, как бывало нередко, очевидно, находился в неисправном состоянии.

Капитан 1 ранга Тарасевич, усиленно жестикулируя руками, что-то пытался объяснить комбригу, скорее всего, хотел донести до него необходимость более жесткого стиля работы в вопросах наведения твердого уставного порядка в бригаде. Анатолий Карлов был небольшого роста, по сравнению с долговязым Тарасевичем, и в связи с этим обстоятельством чувствовал себя не совсем уютно под агрессивным натиском своего заместителя. Интеллигентская натура комбрига, как могла, сопротивлялась этому натиску и желала как можно скорее попасть в свой кабинет, из которого можно было спокойно продолжать командовать бригадой.

И тут капитан 1 ранга Тарасевич обратил внимание на подводников бригады, ожидающих отправления катера.

– Анатолий Алексеевич, – обратился он к комбригу, – вот смотрите, сколько людей без дела шатаются, а ведь сейчас время для занятий по специальности. С этого бардак и начинается. Предлагаю разобраться с каждым и строго наказать, в том числе и их начальников. Сколько может продолжаться это безобразие, пора принимать самые жесткие меры.

Комбриг, слегка поежившись от слов Тарасевича, тем не менее решил как можно более жестко разобраться с праздношатающимися подводниками, и, поздоровавшись со мной за руку (из командиров лодок я присутствовал на пирсе катеров в единственном числе), строго произнес:

– Владимир Алексеевич, постройте, пожалуйста, всех присутствующих в одну шеренгу.

Я охотно, громким голосом, скомандовал:

– В одну шеренгу становись!

После этого командир бригады стал, по одному, опрашивать построенных подводников, желая выяснить причину их нахождения на пирсе катеров во время занятий по специальности. Тарасевич следовал за комбригом неотступно, каланчой нависая над ним и, несомненно, ожидая самых суровых мер воздействия к провинившимся.

Отвечали подводники по-разному. В строю стояли как офицеры, так и мичманы, и даже несколько матросов со своими непосредственными начальниками. У всех были свои дела на другой стороне бухты. Кому-то нужно было непременно доставить имущество из «танков» плавпирсов на свою лодку, кто-то следовал из лазарета на береговой базе, кое-кто возвращался из отпуска. Ну а те, которые действительно шатались без дела, придумывали на ходу свою легенду прикрытия.

Опросив всех присутствующих в строю, комбриг, как-то постепенно потеряв свой воинственный пыл, повернулся к Тарасевичу и, разведя руки в сторону, молвил:

– Ну что ж, все при деле!

Тарасевич просто опешил от такого финала жесткого разбора причин нахождения на пирсе катеров праздношатающихся подводников. Он с досадой махнул рукой и попросил комбрига отойти в сторону, где снова, усиленно жестикулируя руками, пытался что-то ему объяснить.

На этом инцидент был исчерпан, и вскоре все мы, присутствующие на пирсе катеров, во главе с комбригом благополучно переправились на катере на другую сторону Балаклавской бухты и разошлись по своим подводным лодкам.

Но не только командиры подводных лодок и комбриги – «отцы родные» для своих подчиненных. Иногда и более высокопоставленные начальники удостаиваются этой чести. Правда, такое случается нечасто и, в основном, в результате стечения неких, порой непредвиденных, обстоятельств. Об одном таком случае я и хочу поведать.

Очередная инспекция бригады Главным штабом ВМФ подходила к концу. Подобные инспекции Черноморского флота проводились с завидной регулярностью и планировались, в основном, в период бархатного сезона, дабы совместить сверхтяжелый труд офицеров Главного штаба с посильным отдыхом. И отдых этот на нашем флоте научились организовывать на самом, что ни на есть, высоком уровне. В общем, если особого криминала в проверяемом соединении высокая комиссия не находила, то в итоге результатами проверки оставались довольны как проверяющие, так и проверяемые.

Так и эта инспекция, в целом, прошла спокойно. 155-я бригада подплава на тот момент занимала лидирующее место по результатам боевой и политической подготовки, и члены комиссии уже составляли положительный акт проверки, полностью согласованный с командованием соединения.

В последний день инспекции на бригаде работал, по своему личному плану, начальник Политического управления ВМФ, который отличался своим суровым нравом. Особенно радел этот высокопоставленный адмирал за чистоту рядов многочисленного контингента флотских «инженеров человеческих душ». В этом трудном деле ему помогал и отдельный, от общего, политический кадровый орган.

Чисто политическое училище в то время функционировало в единственном числе – в городе Киеве. Политработников низшего звена в результате на флоте не хватало. Ряды флотских политработников непрерывно пополняли наиболее «достойные» выпускники всех без исключения военно-морских училищ, в основном инженерной специальности. Но не хватало и этих достойных офицеров. Политработниками становились и лучшие представители славной когорты мичманов, окончивших заочно какой-либо гражданский институт.

Замполит подводной лодки С-348 капитан 3 ранга Владимир Артемьев, в прошлом выпускник Севастопольского высшего военно-морского инженерного училища, как раз и стал политработником, так как являлся одним из «лучших и достойных кандидатов» на эту должность. Отличался этот замполит веселым нравом и несколько своеобразным подходом к исполнению своих должностных обязанностей. Это ему принадлежит знаменитая фраза: «Пусть лучше один раз сильно накажут, чем целый год напряженно работать».

Но, тем не менее, подводники любили своего замполита. Любили за веселый нрав, порядочность и внимательное отношение – не к бумагам, как в основном принято в замполитской среде, а к людям. Всех матросов и молодых офицеров своей лодки Владимир Артемьев в шутку называл «анчоусами» и «корнеплодами», но, несмотря на такое, казалось бы, несколько странное обращение, подводники тянулись к этому человеку и находили полное понимание с его стороны.

В преддверии того злополучного дня, когда в бригаде работал высокопоставленный политический работник, Владимир Артемьев решил отпраздновать успешное окончание проверки своей лодки в одном из севастопольских ресторанов. Как говорится, ничто человеческое не чуждо и замполитам. А Артемьев особо и не чурался этих простых человеческих желаний, успешно совмещая их со своей замполитской деятельностью.

В общем, как это всегда бывает – некстати, празднование это закончилось небольшим дебошем, с битьем ресторанной посуды и, в итоге, попаданием в севастопольскую комендатуру.

Наутро, в день окончания инспекции, начальнику Главного политического управления ВМФ доложили, как обычно, сводку по грубым проступкам за сутки, в которой фигурировала и фамилия замполита С-348. Строгий политический адмирал, естественно, потребовал немедленно доставить провинившегося в кабинет комбрига, в котором он работал, с намерением лично разобраться с этим, небывалым в политических кругах, случаем.

А дальше произошло то, над чем долго смеялись практически все офицеры бригады, так как подобные смешные истории необычайно быстро распространяются среди подводников, скрашивая суровые подводные будни.

Пишу со слов начальника штаба бригады капитана 1 ранга Костина Бориса Сергеевича, который в тот момент присутствовал в кабинете комбрига и неоднократно рассказывал нам, командирам лодок, в красках весь тот диалог, который произошел между замполитом С-348 и начальником Политуправления ВМФ. Борис Сергеевич был непревзойденный рассказчик и во время нашего совместного «чаепития» частенько любил рассказывать смешные, на его взгляд, истории из жизни подводников.

Провинившегося замполита ввели в кабинет комбрига, за столом которого восседал суровый адмирал.

– Ну, доложите, товарищ капитан 3 ранга, как вы дошли до такой жизни?!

Артемьев молча стоял на ковре, который занимал добрую половину комбриговского кабинета, и немигающим взглядом смотрел на грозного начальника.

– Ну, так что вы молчите? Рассказывайте все по порядку.

Но провинившийся замполит продолжал упорно молчать, возможно, хмель еще не выветрился окончательно из его головы, а возможно, впал в некий ступор.

– Ну что ж, видимо, придется вам распрощаться с должностью, да и звание для вас, как я вижу, высоковато, – произнес начальник политуправления ВМФ.

И тут, неожиданно для всех присутствующих, Артемьев упал на колени и возопил к адмиралу:

– Отец родной! Не погуби!

– Что вы себе позволяете?! Немедленно поднимитесь!– после некоторого замешательства молвил адмирал. Но замполит, оставаясь на коленях, упорно твердил:

– Отец родной! Не погуби!

Словосочетание «отец родной», видимо, каким-то образом магически подействовало на адмирала, да и не исключено, польстило суровой натуре высокопоставленного политического начальника.

– Так, немедленно поднимитесь!

Адмирал обвел потеплевшим взглядом присутствующих в кабинете.

– Ну что, комбриг, видимо, придется простить этого провинившегося офицера, уж очень он оригинально просит прощения.

Артемьев, почувствовав спасение, тут же вскочил на ноги и бодрым голосом отрапортовал:

– Товарищ адмирал! Прошу разрешения убыть для искупления проступка дальнейшей примерной службой!

Расчувствовавшийся адмирал, который к тому же находился уже в предпенсионном возрасте, благосклонно разрешил замполиту убыть восвояси и на этом инцидент был исчерпан. Но прозвище «отец родной» так и приклеилось к замполиту С-348, хотя для своих матросов он таковым и являлся в действительности.

Владимир Артемьев после этого случая благополучно дослужил на своей должности до пенсии. С почетом был уволен в запас и продолжал многие последующие годы работать на вспомогательных судах флота, опять же в должности замполита. И теперь уже гражданские моряки, которых Артемьев продолжал называть «анчоусами», шли к нему со своими бедами. И для каждого из них замполит находил слова утешения и сочувствия, потому как, все-таки, это был, несмотря на обидные промахи, хороший политработник и замечательный человек.

«Козел отпущения»

Любая настольная игра, кроме карточной, у подводников имеет право присутствовать в каждом отсеке лодки. В карты в море играть запрещено по установившейся со дня создания подводного флота традиции. Карточная игра считается азартной, и игральные карты, несомненно, имеющие связь с темными силами, подводники в море не берут по самой, что ни на есть, суеверной причине.

А вот такие игры, как шахматы, шашки, нарды и домино, прекрасно скрашивают подводные будни в автономном плавании. Особенно полюбилась на флоте игра в домино, или, как ее еще прозвали в народе, – в «козла». Эта, в принципе незатейливая, игра была придумана одним из европейских средневековых монахов по имени Домино – отсюда и пошло ее название – как альтернатива карточной игре, в которую монахам играть было строго-настрого запрещено.

Со временем игра в домино получила широкое распространение по всему миру в различных ее проявлениях. В нашей стране игра эта, в том виде как мы ее привыкли видеть, прижилась в начале XX века, и пик ее популярности пришелся на пятидесятые-шестидесятые годы. Особенно полюбилась игра в домино в пенсионерской среде, а также среди представителей некоторых, не особо престижных, профессий советского планового производства. И не только полюбилась, но и посредством творческого склада ума советского человека получила многогранное развитие и несколько странное и необычное название – «козел». Почему именно «козел», мне так и не удалось выяснить, но не это главное.

При нахождении лодки в базе времени для этой увлекательной игры особенно нет. Дежурства, вахты, подготовка к сдаче курсовых задач, погрузка (выгрузка) боезапаса и других материальных средств, отработка мероприятий по борьбе за живучесть, а также многочисленные политические мероприятия практически не позволяют спокойно предаться любимой подводниками игре. А вот в автономке можно, как говорится, оторваться по полной, с проведением целых чемпионатов, с турнирными таблицами – все как положено.

Чемпионаты эти проходили в двух жилых отсеках – во втором и четвертом. Во втором, в офицерской кают-компании, играли офицеры, а в четвертом – мичманы, в своей кают-компании. Матросы и старшины срочной службы, в силу особого своего распределения по боевым постам и бакам, в домино, как правило, не играли.

Распорядок дня в автономке командиром лодки утверждался особый, с учетом подготовленности экипажа и степени сложности выполнения поставленной боевой задачи. Так вот в этом распорядке, наряду с ежедневными мероприятиями боевой подготовки, в обязательном порядке выделялось время для отдыха и досуга личного состава. В эти часы и занимались подводники различными настольными играми, в том числе и в «козла». Страсти порой накалялись так, что дело доходило иногда до всевозможных казусов, порой просто смешных, а порой и не очень. Об одном из них я и намерен рассказать.

Подводная лодка С-74 под командованием опытнейшего командира капитана 2 ранга Анатолия Чадовича у черноморского побережья Турции выполняет задачи боевой службы. Экватор автономки пройден, всё притёрлось – и материальная часть, и люди друг к другу. Экипаж С-74 на бригаде был, пожалуй, одним из самых отработанных в то время. На лодке все команды исполнялись четко, быстро и профессионально, без суеты.

Я, молодой старпом, в звании старшего лейтенанта, прикомандирован на С-74 для практической отработки в должности в условиях боевой службы. Задачи боевого дежурства мне доводилось выполнять неоднократно, а вот на боевой службе пришлось быть впервые.

В этой автономке мне, также впервые, довелось испытать и все прелести подводного быта в условиях длительного плавания. Помывка в трюме пятого отсека морской водой, с помощью резинового шланга от охлаждения дизеля, во время заряда аккумуляторной батареи, останется в памяти на всю жизнь. Пресная вода на «эске» – на вес золота, и предназначена исключительно для приготовления пищи. Только специальным шампунем можно было намылить голову и мало-мальски помыть остальные части тела. Зато как приятно, даже после такой экстремальной бани, сменить разовое белье («разуху») и хоть ненадолго почувствовать себя счастливым человеком. Потому как буквально через пару дней эта «разуха» вновь превращалась из светло-голубого цвета – в, преимущественно, темные цвета радуги.

Исполняя обязанности старпома поочередно со штатным старшим помощником капитан-лейтенантом Сергеем Михайловым, я получил в этой автономке бесценный опыт ведения журнала учета событий (ЖУСа), руководства по включению в регенерацию воздуха, организации выброса мусора и выполнении мероприятий боевой и повседневной подготовки в подводном и надводном положении лодки. На этой боевой службе мне впервые пришлось столкнуться с реальной тактикой поиска подводных лодок вероятного противника.

Хороша банька в трюме дизельного отсека

Фото из архива автора

Особое внимание уделялось скрытности действий в непосредственной близости к полигонам боевой подготовки турецких субмарин. Обнаружение нашей лодки противолодочным самолетом автоматически влекло за собой неудовлетворительную оценку за всю автономку, что, в свою очередь, являлось невыполнением поставленной боевой задачи.

Не единожды приходилось С-74 выполнять маневр «срочное погружение» на безопасную глубину из-под работающего на заряд аккумуляторной батареи (АБ) дизеля, при обнаружении метристами сигнала самолетной радиолокационной станции (РЛС). Все это требовало от экипажа хорошей выучки и подводники С-74 успешно справлялись с этими вводными.

Основным способом определения места лодки в автономке в то время был астрономический. Место определяли исключительно по звездам. С этой целью командир лодки Анатолий Чадович сформировал три астрономических расчета, каждый из которых состоял из двух офицеров. Я работал в паре с прикомандированным вторым командиром С-100 капитаном 2 ранга Борисом Ивановичем Даниловым, с которым нес и командирскую вахту в качестве дублера. Каждые вечерние и утренние сумереки, до начала и по окончании заряда АБ, все мы – шесть офицеров– «качали» звезды, если на это позволяла погода. В итоге получалось шесть определений места, над которыми затем, уже в подводном положении, командир Чадович и штурман подолгу колдовали в штурманской рубке, уточняя наиболее вероятное местоположение лодки.

В автономку С-74 вышла без старшего на борту, командование бригады всесторонне доверяло опытному командиру Чадовичу. Капитан 2 ранга Борис Данилов был прикомандирован на лодку вторым командиром – в помощь штатному, для несения командирской вахты. В этом походе Борис Иванович многому научил меня. Азы управления лодкой я постигал именно под его руководством.

Долгие часы командирской вахты в подводном положении с командиром Даниловым стали для меня, молодого старпома, настоящей школой подводного плавания. Погружения, дифферентовка лодки, всплытия на сеансы связи, плавание под РДП (работа дизеля под водой) – вот неполный перечень элементов управления лодкой, по которым я приобрел навыки под чутким руководством опытного командира. Исключительно грамотный командир и добрейший человек Борис Иванович Данилов был отличным наставником, и многие годы спустя оставался моим старшим товарищем. Уже будучи сам командиром лодки, я не раз обращался за советом к этому отзывчивому человеку и всегда находил сочувствие и поддержку с его стороны.

Полной противоположностью Борису Ивановичу был штатный командир С-74 Анатолий Чадович. Как командир он был подготовлен очень хорошо. Его долго, по непонятным причинам, не назначали на должность, и в итоге командиром он стал, уже перевалив за тридцатипятилетний рубеж, прослужив много лет в должности старпома.

Однако командир из Чадовича получился очень даже неплохой. С-74 под его руководством быстро получила звание «отличной». Экипаж лодки отличался высокой выучкой и крепкой дисциплиной. Торпедные стрельбы командир Анатолий Чадович выполнял, в основном, также на «отлично». Умел он принимать нестандартные решения и брать ответственность за их выполнение на себя.

Так, на должность командира БЧ-5 С-74 был назначен, по ходатайству Чадовича, лейтенант Виктор Иванов, в котором командир усмотрел подающего большие надежды инженер-механика. В лейтенантском звании в те годы командирами БЧ-5 офицеров не назначали, но пошли навстречу Чадовичу. Умел командир настоять и добиться поставленной цели. И он не ошибся, из Виктора Иванова получился в итоге отличный инженер-механик.

По чисто человеческим качествам Анатолий Чадович явно уступал Борису Данилову. Страдал все-таки штатный командир С-74 некоторым высокомерием и заносчивостью. По этой причине я с ним старался реже пересекаться и всю подводную командирскую науку постигал, в основном, с помощью Бориса Данилова.

По причине этих самых отрицательных черт характера, с командиром Чадовичем никто из офицеров лодки не желал играть в паре и в злополучного «козла». Стоило только этой паре, если только и соглашался кто-либо участвовать, проиграть, напарник тут же становился «козлом отпущения». Вся вина за проигрыш немедленно сваливалась на этого несчастного – он превращался в изгоя и отправлялся командиром принимать пищу в мичманскую кают-компанию минимум на трое суток. Так, минер лейтенант Вова Работаев, который имел честь поиграть в паре с командиром, не появлялся в офицерской кают-компании практически с начала автономки.

Но, несмотря на отсутствие напарника, у командира желание играть в «козла» не пропадало. Во время наших баталий в кают-компании в послеобеденное время командир обычно стоял позади одного из играющих и всячески старался подсказать, какую фишку необходимо ставить. И если этот игрок осмеливался ослушаться, то даже в этом случае немедленно становился объектом самого, что ни на есть, отборного унижения, вперемежку с матом и оскорблениями.

В тот день, как обычно, в кают-компании шла игра в «козла» на высадку. Я играл в паре с лодочным доктором (начальником медицинской службы), и у нас образовался неплохой тандем. Мы выиграли подряд несколько партий и участвовали в игре, без перерыва, довольно длительное время. В кают-компании царило хорошее настроение, сыпались шутки, и задорный смех периодически разносился по второму отсеку.

Вскоре к зрителям присоединился и командир Анатолий Чадович. На этот раз он стал позади доктора и всячески пытался подсказывать моему напарнику. Доктор терпел эти подсказки, как я понимаю, из последних сил, но не осмеливался ослушаться командира, так как, вдобавок ко всему, являлся ответственным за накрытие стола в кают-компании и не желал отправиться столоваться в четвертый отсек. Но, несмотря на помехи со стороны командира, каким-то чудом нам удавалось партию за партией выигрывать.

И тут, после очередного нашего выигрыша, случилось непредвиденное. Из люка в аккумуляторную яму неожиданно вылез командир группы движения («движок»), молодой долговязый лейтенант по первому году службы.

– Лейтенант, ко мне! – послышался командирский голос.

– Так, «движок», будешь со мной играть в паре, сейчас садимся.

«Движок», весь в тавоте (проверял смазку тележек в яме), явно опешил от командирского предложения. Он никогда не участвовал в наших «козлиных» баталиях, не до этого ему было. Обширное заведование «движка» требовало от него постоянного, практически круглосуточного, участия в обслуживании и контроле.

– Товарищ командир, у меня времени нет играть, нужно еще проверить обжатие аккумуляторных клемм.

– Что, лейтенант?! Садись, говорю, пока приглашаю, подождут твои клеммы.

«Движок», естественно, был наслышан о горькой участи проигравших напарников командира и пытался всячески увильнуть от игры.

– Товарищ командир, да я и играть то в домино не умею толком. Отпустите меня, пожалуйста, у меня много работы.

Командир оставался непреклонным.

– Садись, говорю. Я за тебя буду играть. Тебе достаточно ставить фишки и ни о чем не думать.

Делать «движку» оставалось нечего, пришлось сесть играть. Мы с доктором также были не в особом восторге от предстоящей партии. Но события неуклонно развивались против нашей воли.

– Так, «движок», –потирая руки, молвил командир, – сейчас мы этих ребят быстренько сделаем. Учись, лейтенант, пока я жив!

Было видно, что командир садится играть с нескрываемым удовольствием, уж больно продолжительное время он находился в роли зрителя.

Игра началась. Мы с доктором молча ставили костяшки, как говорится, «жопка к жопке», особо не задумываясь и не намереваясь выигрывать у командира. «Движок» также помалкивал, было слышно только его напряженное сопение. Он всеми силами старался угодить командиру, который весело, с шутками и прибаутками комментировал каждый свой ход. Зрители – замполит, начальник РТС и второй штурман с интересом наблюдали за ходом поединка в ожидании финала и неминуемой развязки.

И развязка наступила, по какому-то непонятному стечению обстоятельств, неожиданно быстро. В конце первого же «замеса» мой напарник – доктор заканчивает одновременно двумя дуплями – «шесть-шесть» и «пусто-пусто». А это означает, что мы вешаем своим оппонентам «адмиральского козла».

В кают-компании на какое-то мгновение наступила непонятная тишина, которая бывает, по обыкновению, перед сильнейшей бурей. Несколько секунд до командира доходило произошедшее. Он с недоумением рассматривал свои оставшиеся «кости», находясь в легком замешательстве. «Движок» сидел с красным лицом, выпрямившись и не мигая глазами, также вперив свой взор на оставшиеся фишки в вытянутых руках. Лейтенант наверняка уже предчувствовал, спинным мозгом, неминуемую беду на свою механическую голову, и постепенно начинал жалеть о том, что не умер еще в младенческом возрасте.

Наконец, командир очнулся. Как удав на кролика, уставился он на «движка» уничтожающим взглядом и произнес вначале тихим голосом фразу, над которой впоследствии долго смеялся весь экипаж. Матросское лодочное радио быстро разносит по отсекам все наиболее интересные моменты рутинной подводной действительности.

– Ну «движок», ты и говно! Нет, ты даже не говно, ты не достоин этого высокого звания! Ты такой маленький, – командир показал на своем указательном пальце, – говнюшонок!

Затем он, внезапно побагровев, во всю свою командирскую глотку буквально заорал:

– Вон, говнюк, из отсека, чтобы я тебя не видел здесь до конца автономки. Столоваться с мичманами в четвертом. Запрещаю показываться в кают-компании!

И тут же обеими руками сгреб все «кости» со стола и метнул их в остолбеневшего «движка». Все присутствующие при развязке игры, потупив взоры, молчали, не зная, что делать. С одной стороны, все это выглядело довольно смешно, а с другой – не осмеливались смеяться в присутствии разгневанного не на шутку командира. «Кости» эти мы потом искали по всем закоулкам кают-компании.

Несколько дней после этого случая мы не осмеливались возобновлять игру в «козла». Командирская каюта находилась здесь же – рядом с кают-компанией, и мы все, на всякий случай, посчитали разумным не нервировать командира лишний раз.

Но подводники, как правило, народ отходчивый. Не был исключением в этом плане и наш командир. Вскоре он сам обратил внимание на непредвиденный перерыв в «козлиных» баталиях и, как ни в чем не бывало, благосклонно разрешил офицерам, свободным от вахты, возобновить этот незатейливый досуг.

Были прощены, в итоге, и все несостоявшиеся командирские напарники по «козлиной» игре, которым было позволено появляться в кают-компании. Но наш «движок», несмотря на командирскую отходчивость, все-таки старался до самого конца автономки поменьше показываться на глаза своему бывшему строгому «козлиному» напарнику. Так, на всякий случай.

К сожалению, не помню фамилии всех офицеров и мичманов С-74, участников той моей первой автономки. Отложились в памяти фамилии: замполита лодки капитан-лейтенанта Владимира Батыренко, инженер-механика старшего лейтенанта Виктора Иванова, командира БЧ-3 лейтенанта Владимира Работаева, боцмана мичмана Василия Вербовского, старшины команды торпедистов мичмана Александра

Плужникова, кока-инструктора мичмана Андрея Почтового. Все эти подводники были профессионалами каждый на своем месте.

Особенно запомнился, своими кулинарными способностями, лодочный кок Андрей Почтовой. Этот мичман так умел приготовить пищу, что отсутствием аппетита не страдал ни один подводник. Он даже умудрялся готовить шашлыки, не говоря уже о пирогах и тортах, выпекаемых им к очередному дню рождения кого-либо из экипажа. Заспиртованные батоны, разогретые умелыми руками этого кока-инструктора, казались нам вкуснее, чем самый лучший хлеб на берегу. Взять с собой в автономку хорошего кока было большой удачей для любого командира и экипажа. Мичман Почтовой был на С-74 штатным коком и вполне соответствовал этому требованию.

Празднование Дня Нептуна. В центре старший помощник командира старший лейтенант В.А. Аникин

Фото из архива автора

Смотр-конкурс отсеков, художественная самодеятельность, празднование дня Нептуна – все это осталось в моей памяти, во всем этом я участвовал впервые. В каждом отсеке висел календарь, на котором подводники отмечали очередные минувшие сутки автономки. В начале боевой службы время шло медленно, затем, перевалив за половину автономки, – намного быстрее, и, наконец, последние трое суток – снова томительно долго.

Возвращение из автономки запомнилось встречей на пирсе нашими женами с детьми и качающимся бетоном пирса (так казалось) под тяжелыми ватными ногами. Оба командира – и Анатолий Чадович, и Борис Данилов расписались в моем зачетном листе на допуск к управлению лодкой, в котором, к тому времени, уже присутствовали все подписи флагманских специалистов дивизии и начальников отделов и служб флота.

В этом зачетном листе командиры написали, также, и свои отзывы о моей стажировке в период несения боевой службы, которые были самые положительные. И только после этого состоялся приказ командующего флотом о допуске меня к самостоятельному управлению подводной лодкой.

«Турецкий гамбит»

Буквально сразу, по возвращении из автономки на С-74, состоялось мое назначение на должность старшего помощника командира перволинейной средней подводной лодки постоянной готовности С-376. На этой лодке мне пришлось исполнять обязанности старпома почти три года, вплоть до направления на учебу на командирские классы в 1980 году.

Со своими новыми обязанностями я освоился довольно быстро, помог опыт службы на лодке постоянной готовности С-384, а также навыки, полученные в период несения боевой службы на С-74.

Командовал С-376, в то время, один из опытнейших командиров бригады капитан 2 ранга Александр Иванович Пастернак. Не знаю, возможно, я преувеличиваю свое везение, но несомненно то, что подводная судьба меня вновь свела с отличным командиром и хорошим человеком Александром Пастернаком. О такой отеческой опеке и поддержке, которую оказывал мне командир, мог только мечтать любой молодой старпом. Служить на лодке, несмотря на все трудности подводных будней, с таким командиром было легко.

ПЛ С-376 на внешнем Балаклавском рейде.

1978 год

Фото: ok.ru

Экипаж С-376 на бригаде был одним из самых сплоченных и отработанных, в этом была определенная заслуга командира лодки Александра Пастернака. Офицеры, мичманы и команда лодки приняли меня, молодого старпома, хорошо с первых же дней службы в новой должности.

Обязанности командира БЧ-5 на лодке в то время исполнял капитан 3 ранга Вадим Моисеев (впоследствии флагманский инженер-механик 155-й бригады подводных лодок). С Вадимом Моисеевым отношения сложились просто прекрасные, дружественные и доверительные. Не секрет, что от взаимоотношений старпома и механика на лодке зависит общий успех дела.

Хорошие отношения сложились и с остальными офицерами, все они стали моими помощниками в работе по налаживанию и поддержанию высокой организации лодки. Штурман лейтенант Михаил Аксиненко, минер капитан-лейтенант Сергей Наговицин, начальник РТС капитан-лейтенант Александр Мисан, «движок» старший лейтенант Александр Петрищев, доктор старший лейтенант медицинской службы Николай Олонцев – все эти офицеры были не только моими сослуживцами, но и просто хорошими товарищами. Все праздники, дни рождения и другие события мы отмечали совместно,всем офицерским коллективом, частенько вместе с нашими женами.

Особенно дружественные отношения у меня сложились с заместителем командира по политической части капитан-лейтенантом Александром Копыловым. В отличие от некоторых замполитов соседних лодок, выбившихся на эту высокую должность из мичманов, Саша Копылов окончил ЧВВМУ им. П.С. Нахимова в Севастополе и по своему менталитету был полностью своим в нашем маленьком офицерском коллективе.

Несколько натянутые отношения поначалу сложились с предыдущим замполитом лодки капитан-лейтенантом Григорием Соляником, с которым пришлось служить первые несколько месяцев до его назначения на должность инструктора политотдела дивизии. Григорий Григорьевич Соляник как раз и был выходцем из славной когорты мичманов, и то ли поэтому, то ли по другой, сугубо личной, причине, старался держать между собой и остальными офицерами лодки определенную служебную дистанцию.

Но мы, офицеры С-376, были все молоды и, по правде говоря, не обращали практически никакого внимания на это, несколько необычное, поведение замполита Григория Соляника, потому как дел на лодке и без этого было много.

Не могу не отметить и роль старшин команд экипажа С-376 в поддержании высокой боевой готовности лодки. Настоящие профессионалы, все, без исключения, мастера военного дела, наши мичманы непосредственно обслуживали оружие и механизмы лодки и руководили действиями матросов и старшин.

Всех этих мичманов я помню до настоящего времени, со многими оставшимися в живых поддерживаю дружеские отношения. Перечислю эти достойных людей: боцман Анатолий Нарышкин, старшина команды акустиков Леонид Кацай, старшина команды торпедистов Виталий Никитин, старшина команды машинистов трюмных Роман Безверхий, старшина команды электриков Михаил Сакун, старшина команды мотористов Лев Столяров, старшина команды снабжения Николай Маренич.

Особое внимание командир лодки Александр Иванович Пастернак уделял отработке корабельного боевого расчета (КБР). Постоянные тренировки по выходу в торпедную атаку в кабинете торпедной стрельбы под его руководством порой утомляли нас, офицеров. Но в итоге этих тренировок каждая практическая торпедная стрельба в море под руководством командира Александра Пастернака выполнялась на «отлично». В бригаде даже прозвали нашего командира, в связи с этим обстоятельством, «везунчиком». Александр Иванович только посмеивался и с юмором отвечал: «Везение везением, но есть и умение». Эту его присказку я помню всю жизнь, и, будучи уже сам командиром, старался быть похожим на этого замечательного человека.

Командир в ходе торпедных атак доверял каждому члену КБР, но особенно мне – его старпому. По своим функциональным обязанностям я должен был осреднять элементы движения цели (ЭДЦ), выработанные в ходе атаки торпедным аппаратом стрельбы (ТАСом), штурманом, боевым информационным постом (БИПом), лично мной, по таблицам торпедной стрельбы, и докладывать их командиру. И не было случая, чтобы мы подвели своего командира, осредненные ЭДЦ всегда утверждались им и всегда были близки к истинным значениям. У командира Александра Пастернака я, молодой старпом, прошел настоящую школу по выходу в торпедную атаку. Эта боевая учеба впоследствии оказала мне, уже командиру лодки, неоценимую услугу.

В январе 1979 года С-376 предстояло выполнять задачи боевой службы в Черном море. Впервые в должности старпома мне пришлось готовить лодку к автономке. Помогало в работе то, что экипаж С-376 был перволинейным и подготовленным к выполнению этой боевой задачи.

Погрузка средств регенерации воздуха (комплектов «В-64»), продовольствия, неоднократные проверки готовности лодки вышестоящими штабами – все это требовало немалых усилий всего экипажа. Особое внимание в период подготовки лодки к автономке уделялось размещению комплектов регенерации в отсеках, исключающему соприкосновение их с действующими механизмами и приборами, и закреплению имущества «по-штормовому».

Перед самым выходом лодки на боевую службу произошел небольшой комичный казус, связанный с нашим замполитом Григорием Григорьевичем Соляником. Оказывается, замполит еще в декабре решил отправить всем родителям наших матросов поздравительные открытки с наступающим Новым 1979годом. В конце поздравления, на каждой открытке, он оформил подписи командира лодки, свою –замполитскую, а также секретарей партийной и комсомольской организаций, указав при этом обратный адрес нашей бригады.

И вот уже в январе на имя командира лодки, замполита и секретарей партийной и комсомольских организаций пришли четыре извещения на получение посылок с одинаковым обратным адресом. О том, что замполит отправил открытки, никто на лодке не знал, все подписи он подделал.

Командир приказал, в организованном порядке, получить эти посылки, так как сам замполит в это время находился в отпуске. Оказалось, что все четыре посылки пришли из далекого грузинского села, расположенного где-то в горах, неподалеку от турецкой границы. В каждой посылке был одинаковый набор: круг сыра, лимоны, апельсины и, естественно, чача. Выяснилось, что посылки эти отправила бабушка, с детства воспитывавшая нашего матроса – моториста, грузина по национальности, в знак благодарности за новогоднее поздравление. Фрукты и сыр отдали команде, а чачу «экспроприировали» в фонд кают-компании офицеров. На этом инцидент был исчерпан.

Но вот, наконец, все хлопоты по подготовке к автономке позади, и С-376, соблюдая скрытность, в темное время суток покинула Балаклавскую бухту, погрузилась в назначенной точке погружения и, таким образом, прервала всякую связь с внешним миром. С этого момента командование бригады, дивизии и флота будут получать от лодки только контрольную радиограмму через каждые десять суток автономки. Это контрольное «радио» будет подтверждать тот факт, что с подводной лодкой все в порядке.

Старшим на борту лодки на период автономки был прикомандирован недавно назначенный на должность заместитель командира бригады капитан 1 ранга Анатолий Алексеевич Касьянов. Анатолий Касьянов, будучи командиром лодки, не единожды выполнял задачи боевой службы и, с самого начала автономки, установил для экипажа особый распорядок несения вахты и повседневной организации.

Главное внимание старший на борту уделял скрытности наших действий, так как обнаружение лодки противолодочными силами флота автоматически влекло за собой неудовлетворительную оценку за всю боевую службу. Понимая всю ответственность за результаты автономки, Анатолий Касьянов принял решение все заряды аккумуляторной батареи проводить на перископной глубине, в режиме работы дизеля под водой (РДП).

Александр Иванович Пастернак вначале противился этому решению замкомбрига, ссылаясь на высокий уровень подготовки экипажа, позволяющий без проблем осуществлять маневр срочного погружения из-под работающего дизеля в случае обнаружения сигнала самолетной радиолокационной станции (РЛС).

Но вскоре наш командир убедился в правильности решения Анатолия Касьянова на практике. Буквально на первой зарядке батареи метристы несколько раз докладывали об обнаружении сигнала работающей самолетной РЛС, а это означало, что лодке каждый раз пришлось бы выполнять маневр «срочное погружение», прерывая заряд АБ. В тот период турецкие противолодочные силы резко активизировали свою деятельность в Черном море, а противолодочный самолет Черноморского флота практически постоянно дежурил в небе над морем.

Несение боевой службы С-376 планировалось вблизи предполагаемых районов боевой подготовки турецких подводных лодок. Главной задачей, поставленной нашей лодке на период несения боевой службы, являлись поиск и слежение за турецкими субмаринами, находясь в готовности к их уничтожению в случае начала боевых действий. Второй не менее важной задачей являлось ведение разведки в заданном районе Черного моря.

Районы поиска после каждого заряда АБ менялись в соответствии с тактическим руководством по деятельности подводных лодок. Маневрирование лодки в каждом районе поиска также постоянно менялось с целью наиболее эффективного обследования подводной среды.

Все шло по плану, боевая служба неслась без особых замечаний, подводный быт был налажен, и с каждыми последующими сутками пребывания под водой организация лодки только совершенствовалась. Осложняли несение вахты только зарядки аккумуляторной батареи в режиме работы дизеля под водой.

Подводники-дизелисты знают, что этот режим плавания лодки является наиболее опасным, особенно в условиях штормового моря. Наша автономка проходила зимой и поэтому практически каждый заряд батареи выполнялся при волнении моря три-четыре балла, не менее.

ПЛ 613 проекта в позиционном положении перед погружением

Фото: forums.airbase.ru

Лодка всплывала в позиционное положение в районе заряда АБ только в вечерние и утренние сумереки, с целью определения места по звездам и выброса мусора. Были сформированы, так же, как и на С-74, три астрономических расчета, в один из которых входил и я. Определение места лодки по звездам осложнялось зимней погодой, небо часто было затянуто тучами. Были случаи, когда за период заряда АБ не удавалось «качнуть» звезды, поэтому командир лодки счислению пути уделял самое пристальное внимание. Штурман лейтенант Михаил Аксиненко пытался в этом случае определить место лодки по глубинам моря, но это было лишь его приблизительное уточнение.

Для продления времени нахождения лодки под водой, без заряда АБ, использовался такой тактический прием, как покладка лодки на «жидкий грунт», который представлял собой слой воды на определенной глубине, в зависимости от типа гидрологического разреза, резко отличающейся по плотности от поверхностного слоя. Лодка часами «висела» на глубине залегания этого слоя без хода, имея скорость по лагу до трех узлов, равную скорости течения в районе поиска. Применяя режим экономии электроэнергии, пользуясь только дежурным освещением в отсеках и плитами на камбузе, удавалось находиться под водой до трех суток, что являлось абсолютным рекордом.

Находясь длительное время в отрыве от базы, подводники, естественно, ощущали потребность в получении новостей с берега. При всплытии через определенное время на перископную глубину, на очередной сеанс связи, радисты получали радио с разведобстановкой в районе несения боевой службы. В конце каждого сеанса связи также передавались на лодку краткие новости. Все самое главное и важное радисты передавали по отсекам посредством «матросского радио».

Наш замполит Григорий Григорьевич Соляник и в этом случае, как говорится, отличился. Он не придумал ничего лучшего, как записать все свои политинформации еще на берегу на магнитофон, и, отдыхая в своей каюте, «врубал» эти устаревшие новости по межотсечной трансляции «Каштан». Ежедневно в отсеках звучал монотонный и надоедливый голос замполита, записанный на магнитофон.

Весь экипаж знал про это ноу-хау замполита, но из чувства такта подводники только посмеивались и не обращали внимания на эти так называемые политинформации. Вся же фактическая деятельность замполита в течение всей автономки заключалось в отдыхе в персональной каюте, так как вахты он никакой не нес, и регулярном приеме пищи в офицерской кают-компании в первую очередь.

Замкомбрига Анатолий Касьянов после каждой смены района заставлял нас, офицеров лодки, рассчитывать маневрирование в соответствии с тактическим руководством, применяя каждый раз новые способы поиска турецких подводных лодок. И вот, наконец, находясь в очередном районе поиска, в центральный пост лодки поступил доклад от акустика об обнаружении сигнала ЗПС (звукоподводной связи) в голосовом режиме на иностранном языке. Была немедленно объявлена боевая тревога и развернут БИП (боевой информационный пост).

В этом районе могли находиться только турецкие лодки, следовательно, переговоры по ЗПС вели турки. Но проблема заключалась в том, что на нашей лодке переводчика не было по штату. Между тем переговоры турок между собой звучали так отчетливо, что даже были слышны в центральном посту при включенной трансляции «Каштан». Группа «ОСНАЗ» (разведгруппа) также ничем не могла в этом случае помочь.

Надо отдать должное нашему командиру Александру Ивановичу Пастернаку в практически мгновенном принятии решения в данной ситуации. Он приказал вызвать в центральный пост всех наших матросов, выходцев из кавказских республик, которых было немало на лодке. И на нашу удачу именно тот матрос-грузин, бабушка которого прислала посылки, как выяснилось, немного понимал по-турецки и смог перевести отдельные фразы из этих переговоров по ЗПС.

Вскоре выяснилось, что в районе находятся две турецкие подводные лодки, которые отрабатывают совместное плавание в составе группы. Причем одна из них находилась в надводном положении, и из нее осуществлялось руководство второй лодкой, которая маневрировала на безопасной глубине 50 метров. Все эти данные удалось получить с помощью нашего матроса-грузина, который все время, с момента обнаружения сигнала по ЗПС, с важным видом восседал рядом с командиром на диванчике в центральном посту и переводил все переговоры турок. Ему удалось даже перевести курс и скорость лодки, находящейся в подводном положении. БИП лодки незамедлительно нанес эти данные на планшет, и наше маневрирование осуществлялось уже целенаправленно, приближаясь к турецким лодкам на безопасное расстояние.

В течение нескольких часов мы наблюдали работу турок в режиме звукоподводной связи и, наконец, от акустика последовал доклад:

– По пеленгу 170 градусов обнаружен шум винтов подводной лодки.

Двадцать восемь минут длился этот контакт, шум винтов турецкой лодки был записан на магнитофон. После потери контакта мы еще некоторое время наблюдали переговоры турок по ЗПС, после чего, с наступлением астрономического темного времени суток, турецкая лодка, осуществлявшая маневрирование под водой, всплыла в надводное положение и переговоры по ЗПС прекратились. Наша С-376 продолжила свое маневрирование в районе поиска, так как плотность аккумуляторной батареи позволяла находиться под водой еще сутки.

Обед в офицерской кают-компании на боевой службе.

Слева направо: замполит капитан-лейтенант Григорий Соляник, командир С-376 капитан 2 ранга Александр Пастернак, вестовой матрос Малахов, старпом старший лейтенант Владимир Аникин, лодочный врач старший лейтенант медицинской службы Николай Олонцев

Фото из архива автора

Утром следующего дня акустик вновь обнаружил работу турецких лодок по ЗПС в слуховом режиме. Наш командир Александр Иванович Пастернак вновь вызвал в центральный пост из пятого отсека моториста-грузина, неожиданно ставшего знаменитым. На всем пути следования в третий отсек его шутливо подбадривали подводники кормовых отсеков с наставлениями – не подкачать. При этом наш «толмач» сохранял на своем лице неимоверную важность, вызывая невольные улыбки окружающих.

Была вновь объявлена боевая тревога, и слежение за турками продолжилось. В районе по-прежнему работали две турецкие лодки. Причем позывной лодки в подводном положении уже был иной. Следовательно, в район прибыла другая турецкая субмарина, которой продолжала руководить лодка в надводном положении. В итоге мы наблюдали переговоры турок по ЗПС в течение всего астрономического светового дня, но уже без акустического контакта. После чего С-376была вынуждена следовать в район заряда АБ, так как запасы электроэнергии были на исходе.

В оставшееся время автономки контактов с турецкими лодками не происходило. Но даже этот единственный контакт и записанные на магнитофон шумы винтов турецкой лодки были большой удачей. И, что самое главное, этот единственный контакт был осуществлен с соблюдением скрытности, наша лодка осталась незамеченной для турецких подводников, судя по их переговорам между собой.

Возвращение С-376 из автономки было триумфальным. Боевая служба была оценена на «отлично», так как запись шумов винтов турецкой лодки в то время была событием неординарным и редким. В Балаклавском Доме офицеров в торжественной обстановке были вручены командиром дивизии контр-адмиралом Станиславом Георгиевичем Алексеевым каждому члену экипажа лодки значки «За дальний поход».

Но особенно запомнился праздничный ужин в честь успешного окончания автономки. В столовой офицерского состава в штабе бригады были накрыты столы в форме буквы «П». За главным столом присутствовали командир лодки, командование дивизии и бригады, за столом справа расположились флагманские специалисты бригады и офицеры лодки, а за столом слева – мичманы, старшины и матросы экипажа С-376.

Возвращение С-376 с боевой службы

Фото из архива автора

В то время еще было далеко до горбачевской перестройки и повсеместной травли за употребление спиртных напитков. На столах, наряду с различными закусками, присутствовало и спиртное в умеренных количествах, а на главном столе стояло блюдо с жареным поросенком. Это блюдо передавалось от стола к столу, и в итоге каждому досталось по его небольшому кусочку.

И не было никакого пьянства, все проходило в высшей степени организованно и культурно. Матросы и старшины лодки пили соки, мы – напитки покрепче. Был приглашен вокально-инструментальный ансамбль Балаклавского Дома офицеров «Глубина», солисткой в котором была Людмила Комарова. Ансамбль выступил с прекрасным концертом, исполнялись, в основном, песни о море и подводной службе.

Танец «Яблочко» танцевали и наш командир, и комбриг вместе с матросами лодки, которые вели себя на этом вечере безукоризненно. Одним словом, умел наш командир Александр Иванович Пастернак организовать и сделать праздник для своего экипажа.

«Братушки»

Весной 1979 года С-376 предстояло участвовать в совместных учениях с румынскими ВМС. Это были первые учения за весь послевоенный период, в которых нашей лодке надлежало обеспечивать противолодочные корабли ВМС Румынии. Подводных лодок в составе румынского флота в то время еще не было. Не так уж часто выпадает подводникам посещать иностранные порты, но С-376 явно повезло. Не зря все-таки нашего командира на бригаде называли «везунчиком».

С некоторым волнением мы после суточного перехода входили в румынский порт Мангалия. Старшим на борту лодки, на период учений, был прикомандирован все тот же заместитель командира бригады капитан 1 ранга Анатолий Касьянов.

Вскоре выяснилось, что глубины у пирсов порта Мангалия не позволяли лодке к ним ошвартоваться. Было принято решение стать на якорь в так называемом аванпорту. К борту лодки подошел катер, и румынский офицер-порученец передал старшему приглашение командующего ВМС Румынии посетить дом офицеров в порту Мангалия вечером этого же дня.

Капитан 1 ранга Анатолий Касьянов назначил группу офицеров лодки, которая должна была сопровождать его в этом первом визите к румынам. В эту группу вошли замполит, к тому времени уже капитан-лейтенант Александр Копылов, начальник РТС капитан-лейтенант Александр Мисан и я – старпом лодки. Командира лодки Анатолий Касьянов решил оставить на борту в целях безопасности, все-таки мы находились в иностранном порту.

Вечером к борту лодки подошел катер командующего румынским флотом, и наша сформированная группа офицеров, в безукоризненной форме одежды № 3, во главе с капитаном 1 ранга Анатолием Касьяновым, убыла на румынский берег. Нас провели в зал дома офицеров, который, как оказалось, был полностью заполнен гражданскими и военными румынами.

После часового концерта, исполненного румынскими артистами, мы были приглашены в отдельный зал в этом же доме офицеров, в котором нас уже ожидал командующий румынским флотом за накрытым столом. Кроме переводчика и офицера связи, с командующим больше никого не было. Румынский адмирал оказался довольно гостеприимным хозяином, обсуждение и утверждение предстоящих совместных учений проходило в дружественной и «теплой» обстановке. Румынская водка оказалась довольно хорошего качества.

Выполнив программу совместных учений, которая заключалась в заданном маневрировании нашей лодки в подводном положении в районе поиска противолодочными румынскими кораблями, экипажу было предоставлено время для ознакомления с портом Мангалия.

Команда поочередно, во главе с замполитом, совершала культпоходы в город, а мы, офицеры и мичманы лодки, самостоятельно имели возможность не только осмотреть достопримечательности Мангалии, но и посетить единственный в этом городе в то время супермаркет. Нам было разрешено обменять небольшую сумму советских денег на румынские лиры, и таким образом мы смогли купить некоторые сувениры.

Румынские офицеры всячески уклонялись от контактов с нами. Причину этого их поведения мы, по правде говоря, не совсем понимали. Никаких общих встреч с ними у нас после дома офицеров больше не было, за исключением визита командующего румынским флотом к нам на лодку. Тут уже во всей красе показал свое хлебосольство наш командир Александр Иванович Пастернак. Я думаю, что румынский командующий остался вполне довольным результатом этого визита.

Совсем иначе проходили вскоре (буквально через месяц после румынского визита) совместные учения советского Черноморского, болгарского и румынского флотов в Болгарии, в которых участвовала и С-376. Кроме нашей лодки, на это учение привлекалась и подводная лодка С-74 под командованием капитана 2 ранга Анатолия Чадовича.

Сразу по прибытии наших лодок в порт Варна болгарские друзья («братушки») окружили нас таким вниманием, что мы, особенно после общения с румынами, буквально опешили. В первый же вечер оба наши экипажа были приглашены на совместный с болгарскими подводниками товарищеский ужин, который закончился далеко за полночь, плавно перейдя в «теплые» беседы уже по интересам, в соответствии с каждой специальностью.

Группа офицеров и мичманов С-376 в порту Мангалия

Фото из архива автора

С большим трудом удалось под утро собрать всех офицеров и мичманов на борт лодки, так как в этот же день предстоял выход в море. Кроме двух подводных лодок, в этих учениях участвовали два наших сторожевых корабля и три румынских. С болгарской стороны в учениях принимали участие одна подводная лодка и два противолодочных корабля.

Наши надводники также не менее «тепло» общались со своими болгарскими коллегами, а вот румыны по-прежнему держались особняком. Мы их видели только на совместном построении перед началом учений.

По окончании учений пребывание кораблей и подводных лодок Черноморского флота в порту Варна продолжилось на период разбора результатов действий сил сторон, который затянулся на несколько дней. Все эти дни «теплое» общение с болгарскими «братушками» продолжалось. Мы успели осмотреть и сам город Варна, и побывать в гостях у наших болгарских коллег-подводников, и приобрести болгарские сувениры.

Устроили и мы прием болгарских офицеров-подводников на нашей лодке со всем, не менее «теплым», русским гостеприимством. Во время совместного застолья в нашей кают-компании выяснилось, что болгары знают советские и русские песни лучше нас, было даже как-то неловко.

Совместное фото с болгарскими и румынскими офицерами перед началом учений

Фото из архива автора

Но это недоразумение абсолютно никак не повлияло на наше дружеское общение. Это было действительно общение близких по духу советских и болгарских людей, и остается только сожалеть, что все в корне изменилось в настоящее время. В те дни мы, также, как и болгарские «братушки», не могли себе даже представить, что в недалеком будущем наши пути разойдутся.

В болгарском порту Варна. Стоят (слева направо): старшина команды акустиков мичман Юрий Молоков, старшина команды электриков мичман Михаил Сакун, начальник РТС капитан-лейтенант Александр Мисан, штурман лейтенант Михаил Аксиненко, старпом старший лейтенант Владимир Аникин. Сидит – старшина команды машинистов трюмных мичман Роман Безверхий

Фото из архива автора

С-376 и С-74 были ошвартованы в порту Варна практически рядом с двумя болгарскими подводными лодками. В связи с этим обстоятельством, во все дни нашего пребывания в Болгарии, болгарские и советские мичманы и матросы также старались не отстать от офицеров во взаимном дружеском общении. Группы матросов и старшин, поочередно с обеих сторон, с разрешения командования лодок, постоянно наносили визиты друг другу. И нам стоило немалых усилий предотвратить бесконтрольные угощения наших матросов со стороны хлебосольного болгарского личного состава.

В итоге наш визит в Варну был оценен командованием обоих флотов на «отлично». Задачи, поставленные на эти совместные учения, были успешно выполнены, экипаж нашей лодки показал себя, за весь период нахождения в Болгарии, с самой лучшей стороны.

1979 год для С-376 оказался весьма богат на неординарные события. Кроме учений с румынами и болгарами, отложилась в памяти встреча с командирами подводных лодок времен Великой Отечественной войны, воевавшими на Черном море.

В те годы победу в войне праздновали без особой помпезности. Военный парад в Севастополе не проводился, ветеранов-фронтовиков особо не чествовали, такое было время. 9 мая 1979 года 155-я бригада подплава, как и в предыдущие годы, после построения на плацу и поздравления комбрига с праздником Победы, в составе десяти экипажей подводных лодок провела строевую прогулку по Балаклаве и на этом официальная часть праздника для нас закончилась.

По возвращении в казарму, заместитель командира бригады по политчасти капитан 1 ранга Леонид Суглоб привел к нам двоих, внешне ничем особо не примечательных людей, одетых в гражданское платье. Эти два, убеленных сединами, человека оказались командирами подводных лодок времен Великой Отечественной войны, воевавшими непосредственно на Черном море. Причем соединение подводных лодок, в которое входили их лодки, базировалось именно в Балаклаве – на нынешней территории нашей 155-й бригады.

Немногословные, скромные ветераны-командиры выступили перед нашим экипажем в кубрике команды, после чего мы попросили их сфотографироваться с нами у памятника подводникам. Все оставшееся до обеда время ветераны присутствовали у меня в старпомовской каюте. Я очень сожалею, что не запомнил фамилии этих командиров и номера лодок, которыми они командовали, что поделаешь – молодость.

Беседовать с командирами-фронтовиками не каждый день приходилось, даже в те годы. Отчетливо запомнились их рассказы о боевых походах подводных лодок, тонкости и особенности торпедных атак по вражеским целям. Каждый из них потопил по нескольку фашистских кораблей и судов, оба были награждены боевыми орденами.

Особенно меня поразил из их рассказов тот факт, что, оказывается, находились командиры лодок в период войны, которые сознательно уклонялись в море от противника. Таких командиров выявляли и увозили в неизвестном направлении органы НКВД. На их место назначали других офицеров, порой малоопытных, что нередко приводило к небоевым потерям подводных лодок. Я ничего не выдумываю, пишу то, что слышал от командиров-фронтовиков.

Как старпом, отвечающий за составление отчетов за боевые службы, я поинтересовался у командиров, как обстояли дела с отчетностью за боевые походы в годы войны. Помню ответ одного из них:

– Старпом после боевого похода неделю сидел за бумагами, составляя отчет.

Сейчас даже не верится, что мне, молодому офицеру, в течение почти двух часов удалось вот так, запросто, беседовать с этими живыми легендами – командирами подводных лодок времен войны. Заметив у меня на кителе знак командира лодки, один из командиров пояснил тот факт, что в годы войны этот знак выдавался только исключительно командирам подводных лодок. Причем вручался он командиру в торжественной обстановке и ценился больше любого ордена. Очень жаль, что в наши дни знак этот так обесценился. Сегодня кто только не цепляет его на свою тужурку. Особенно это касается некоторых ветеранов, такое ощущение, что все – сплошные командиры лодок.

Совместное фото с ветеранами – командирами подводных лодок времен Великой Отечественной войны

Фото из архива автора

Перед самым обедом в каюту вошел политработник Леонид Суглоб и пригласил ветеранов на обед в офицерскую столовую штаба бригады, не забыв при этом попросить у меня бутылку «шила» (спирта), незаметно от гостей. Вот так в те годы чествовали настоящих фронтовиков-подводников, буднично и просто.

В июле 1979 года мне было присвоено очередное воинское звание – «капитан-лейтенант». Отмечали мы это событие всем офицерским коллективом лодки, с нашими женами и во главе с командиром, в ресторане «Шайба». Этот небольшой уютный дорожный ресторанчик располагался неподалеку от Балаклавы и был одним из постоянных мест для празднования важных событий для всего офицерского состава бригады.

В самой Балаклаве в то время также функционировал, в единственном числе, ресторан с одноименным названием. Но в нем мы позволяли себе только обычные обеды, уж очень вкусно там готовили «цыплят табака». Более серьезные мероприятия в этом заведении мы опасались проводить по причине расположения ресторана в зоне Балаклавского гарнизона, в котором функционировала в то время своя комендатура.

В этом же 1979 году наш командир Александр Иванович Пастернак был направлен на учебу в Военно-морскую академию в Ленинград, а на его место назначили капитана 3 ранга Михаила Горишного. Мне определенно везло с начальниками всю свою подводную службу. Все командиры подводных лодок, с которыми пришлось служить, командование 155-й бригады и 14-й дивизии были прекрасными людьми, настоящими подводниками и профессионалами каждый на своем месте.

В разные годы посчастливилось исполнять обязанности минера, старпома и командира лодки под началом: командиров дивизии – контр-адмиралов Леонида Кобельского, Станислава Алексеева, Виктора Кравченко, Федора Погорелова, начальников штаба дивизии – капитанов 1 ранга Игоря Рябинина, Леонида Сиваша, комбригов – капитанов 1 ранга Виктора Бежанова, Анатолия Карлова, начальника штаба бригады – капитана 1 ранга Бориса Костина, заместителей командира бригады – капитанов 1 ранга Анатолия Касьянова и Бориса Молодых.

Вот и теперь подводная судьба вновь свела меня с хорошим командиром и прекрасным человеком Михаилом Горишным, который стал впоследствии моим товарищем на многие годы. Все у нас на лодке получалось в лучшем виде, этому способствовало взаимопонимание и взаимоуважение между командиром и остальными офицерами нашего подводного корабля.

Все торпедные стрельбы и другие мероприятия боевой подготовки по вводу вновь назначенного командира Михаила Горишного в линию были выполнены на «отлично». Своему старпому Михаил Юрьевич доверял на все сто процентов, и я, в свою очередь, старался не подвести молодого командира.

Любые проверки мы проходили на «ура», экипаж С-376 в то время был одним из лучших в бригаде. Замполит Саша Копылов был настоящим политработником, он пользовался, на редкость, всеобщим уважением в экипаже и умел сплотить матросский коллектив. Какие только мероприятия и культпоходы он ни придумывал для команды, люди любили этого отзывчивого и скромного человека.

Хороший замполит действительно являлся на лодке полезным и незаменимым офицером, в отличие от некоторых «временщиков», которые представляли собой порой лишний балласт. Были хорошие замполиты, не все являлись балластом.

Наш командир Михаил Горишный умел организовать отдых и для офицеров лодки. Вспоминаю наши совместные шашлыки на природе и рыбалки. Мы, в свою очередь, отвечали своему командиру безукоризненным исполнением своих прямых служебных обязанностей. Правда, такие случаи нашего совместного отдыха были редки из-за крайне напряженной службы на лодке постоянной готовности.

Все мы были в то время молоды, жизнь нам казалась прекрасной, советский образ жизни самым лучшим и передовым, а весь «западный мир» мы просто презирали. Семидесятые годы прошлого века действительно являлись расцветом социализма, тогда еще не было явного дефицита продуктов и товаров народного потребления.

Был мир, было спокойствие в обществе, была полная уверенность в завтрашнем дне. Советские люди действительно жили счастливо, дружно отмечали все праздники, ходили друг к другу в гости, на улицах был полный порядок, мы не имели понятия о криминале.

Если бы нам в те годы кто-то сказал, что не будет Советского Союза и что мы в скором времени будем жить в условиях дикого капитализма, мы бы этого человека посчитали просто сумасшедшим. Мы еще не знали, что нас ждет, продолжали жить, служить на совесть, особо не задумываясь о завтрашнем дне.

Возвращение на С-384

Осенью 1980 года я был направлен на учебу в Ленинград на командирский факультет Высших ордена Ленина специальных классов. Десять месяцев на классах пролетели быстро, но знания, полученные в ходе учебы, оказались в высшей степени полезными для будущего командира лодки. Наверное, нет больше такого учебного заведения в системе подготовки морских офицеров, как классы, которые конкретно готовили будущих командиров подводных лодок, надводных кораблей и флагманских специалистов соединений. Ничего лишнего, кроме предмета «научный коммунизм», на классах не преподавали.

За десять месяцев значительно были освежены знания по кораблевождению, закреплены навыки по управлению подводной лодкой, освоены новые приемы боевого применения торпедного и минного оружия. Но особенно много учебного времени уделялось практическим навыкам по выходу в торпедную атаку, с использованием приборов управления торпедной стрельбой (ПУТС «Ленинград»).

Во время учебы на классах появилась возможность и для полноценного отдыха, так как служба на подводных лодках постоянной готовности не позволяла особо расслабиться. Мы с женой, наконец, имели возможность сходить в театры, посетить музеи и просто беззаботно пожить в нашем родном городе.

По окончании классов я был назначен на должность старшего помощника командира подводной лодки постоянной готовности С-384, на которой начинал свою службу в должности командира минно-торпедной боевой части. Экипаж С-384 за прошедшие годы, естественно, в значительной мере поменялся, но старшины команд, в основном, оставались на своих местах и хорошо знали и помнили своего бывшего минера. А старшина команды торпедистов мичман Петр Сигачев тут же вручил листовку с моей физиономией времен пребывания в должности командира БЧ-3. Эту листовку Сигачев нашел в первом отсеке незадолго до моего возвращения. Не знаю, как она могла за эти годы сохраниться.

Офицерский состав на лодке сменился на сто процентов, но это естественный процесс, и нужно было налаживать хорошие служебные отношения с новыми людьми. Командовал лодкой в тот момент капитан 3 ранга Алексей Полянин. Судьба меня вновь свела с хорошим человеком, и было бы явным неуважением к командиру халатно исполнять старпомовские обязанности.

Поэтому я с первых же дней, как говорится, засучив рукава, принялся за работу, которую хорошо знал. Опыт старпомства у меня был немалый, пошел уже пятый год нахождения в этой ответственной должности.

Обязанности инженер-механика лодки к тому времени исполнял капитан 3 ранга Виталий Манторов, прошедший школу подводного плавания на дизельных лодках Северного флота. Из остальных офицеров вспоминаю начальника РТС капитан-лейтенанта Валерия Суслова, командира группы движения старшего лейтенанта Владимира Дергунова. Все они стали моими ближайшими помощниками в налаживании лодочной организации службы.

Экипаж С-384 на строевой прогулке по Балаклаве

Фото из архива автора

Замполитом на С-384 был капитан-лейтенант Николай Храпонов, выходец из мичманов, бывший начальник клуба на береговой базе дивизии. Замполит, как мне показалось, изо всех сил старался максимально серьезно исполнять свои замполитские обязанности. И чем больше он старался, тем все дальше отдалялся от офицерского коллектива, да и от остальных членов экипажа. Подводники С-384 порой не понимали этого чрезмерного старания замполита, по всей видимости, все-таки, сказывался стаж его нахождения в звании мичмана. С Николаем Храпоновым у меня установились чисто служебные отношения, до дружеских, таких как с замполитом С-376 Сашей Копыловым, было далеко. Но все это не мешало нашей службе, каждый делал свое дело, и экипаж С-384 был на хорошем счету у командования бригады.

Осенью 1981 года на Черноморский флот снова нагрянула инспекция Министерства обороны. 155-й бригады эта инспекция также коснулась. Вспоминаю внезапное контрольное учение по борьбе за живучесть, которое проводилось на нашей лодке в первом отсеке. Представители инспекции, электромеханических служб дивизии и бригады, комбриг и командир дивизии присутствовали на этом учении, которое было оценено на «отлично». Высокая оценка действий экипажа в процессе борьбы за живучесть подтвердила хороший уровень подготовки экипажа С-384.

Заканчивалась инспекция масштабными учениями сил флота, одним из эпизодов в которых было развертывание всех подводных лодок постоянной готовности 155-й и 153-й бригад в море для выполнения торпедных атак по отряду боевых кораблей (ОБК). По тревоге вышла в море и С-384, имея на борту две практические кислородные торпеды «53-65К».

После занятия заданного района наша лодка, соблюдая скрытность, начала поиск кораблей из состава ОБК в соответствии с тактическим руководством, который затянулся на сутки. Самое пристальное внимание командир уделял знанию точного места лодки. Были случаи на предыдущих учениях, когда потеря местонахождения в процессе длительного поиска ОБК являлась причиной выхода лодки за пределы заданного района. В итоге, командир не мог выйти в атаку из-за большой дистанции между лодкой и кораблями ОБК.

В нашем случае все шло по плану, место лодки командир знал надежно, экипаж подготовлен хорошо, корабельный боевой расчет (КБР) находился в полной готовности к атаке. Наконец из рубки акустиков поступил доклад об обнаружении шумов винтов групповой цели. По лодке немедленно была объявлена учебная тревога, и торпедная атака вступила в свою первую фазу.

Корабельный боевой расчет работал четко и профессионально. Вскоре был определен курс ОБК и ориентировочная дистанция до него, которая оказалась предельной – более ста кабельтовых. В процессе атаки я обратил внимание на заметное волнение нашего командира Алексея Полянина, что было, в принципе, естественной реакцией на выполнение такой ответственной инспекторской стрельбы. Но, как показали дальнейшие его действия, это волнение было каким-то уж слишком нервозным.

Срочное погружение

Фото: cont.ws

После сокращения предполагаемой дистанции до пятидесяти кабельтовых, командир решил подвсплыть на перископную глубину для ее уточнения с помощью радиолокационной станции (РЛС) в режиме «однообзор». Экипаж работал в процессе этого маневра в высшей степени слаженно, и вскоре командир располагал точной дистанцией до ОБК и знал расположение главной цели в ордере.

Дистанция до ОБК совпадала с предполагаемой, которую постоянно докладывал на главный командный пункт (ГКП) старшина команды акустиков мичман Евгений Андрющенко. Этот мичман был гениальным акустиком, он, по каким-то только ему понятным признакам, определял дистанцию до любой обнаруженной цели по уровню шумов винтов с точностью до двух-трех кабельтовых. Этот акустик был настоящей находкой для любого командира. Вот и в данном случае Евгений Андрющенко работал безукоризненно.

После погружения на безопасную глубину лодка оказалась практически в идеальной позиции залпа. Оставалось только дождаться очередного поворота цели, и можно стрелять торпедами. Но тут, неожиданно для всего личного состава КБР, командир дал снова команду на всплытие на перископную глубину, решив визуально в перископ обнаружить и уточнить местонахождение главной цели (крейсера «Адмирал Головко») в ордере. Не знаю, зачем командир принял такое решение, потому как и акустик, и мы, члены КБР, твердо были уверены в истинном пеленге на главную цель и постоянно докладывали его значение командиру.

Затем последовала целая цепь командирских ошибок. Атака выполнялась в светлое время суток, и всплытие под перископ, в непосредственной близости от кораблей охранения, грозило обнаружением ими нашей лодки, что, в свою очередь, автоматически приводило к неудовлетворительной оценке за стрельбу. Обнаружение лодки кораблями охранения означало ее потопление.

Было видно, что командир заметно нервничает, и после поднятия командирского перископа он как бы прилип к окуляру. Время шло, а командир все не давал команду на погружение, уж очень ему хотелось увидеть главную цель. Наконец, последовала команда погружаться на безопасную глубину, и командир объявил пеленг на главную цель, которую он, таки, обнаружил в перископ. Но этот пеленг не совпадал на семь градусов по данным акустика и КБР. Я как старпом настоятельно об этом докладывал командиру, но он был непреклонен в своем решении. Оставалось только подчиниться решению командира и действовать согласно его командам.

После ввода данных стрельбы, не дожидаясь поворота ордера на новый галс, последовал залп двумя практическими торпедами «53-65К», сектором, с углом растворения три градуса. Пеленг на торпеды и главную цель все так же разнился на эти злополучные семь градусов.

В итоге торпеды не наводились ни на одну цель из состава ОБК, атака была неудовлетворительная. Об этом результате мы узнали уже после всплытия от руководителя стрельбы. На командира было жалко смотреть, так он переживал эту свою неудачу. Уже немного позднее, после продолжительного и пристального рассмотрения визирной шкалы перископа, командир тихо произнес:

– Я, наверное, визуально ошибся в снятии пеленга на главную цель с визира на семь градусов.

Надо отдать должное мужеству этого человека, он не стал никого обвинять в неудачной стрельбе. По результатам инспекции капитан 3 ранга Алексей Полянин был снят с должности и назначен командиром на подводную лодку консервации в Одессе. Мне до настоящего времени искренне жаль этого порядочного офицера. Я думаю, что его просто сделали «козлом отпущения», надо было, видимо, какие-то кардинальные меры принять для получения общей положительной оценки бригаде по итогам инспекции.

В январе 1982 года С-384, в соответствии с планом боевой подготовки бригады, готовилась выполнять задачи боевой службы в Черном море. Для меня это была уже третья автономка. К тому времени я был довольно опытным старпомом, поэтому без особых проблем лодка была подготовлена к походу качественно и своевременно.

Командиром на С-384, после Алексея Полянина, был назначен капитан 3 ранга Александр Сигналов, который был всего на два года старше меня. Саша Сигналов полностью доверял мне, своему старпому, зная о моем многолетнем пребывании в этой должности. У нас сложились прекрасные взаимоотношения, и это способствовало поддержанию на С-384 высокой организации службы и успешному выполнению задач боевой подготовки.

Все торпедные стрельбы, положенные для ввода нового командира в линию, были к тому времени выполнены, в основном успешно, и Александр Сигналов был, в принципе, подготовлен к самостоятельному исполнению своих обязанностей.

Но, видимо, учитывая его небольшой командирский стаж, старшим на борту на период выполнения задач боевой службы был прикомандирован командир 155-й бригады капитан 1 ранга Анатолий Карлов.

Но вот все готово к походу, запасы на борту лодки пополнены до полных норм, позади все положенные проверки вышестоящими штабами, и С-384 скрытно, в темное время суток покинула пределы Балаклавской бухты. Сразу же после погружения в назначенной точке комбриг Анатолий Карлов вызвал командира лодки и меня в командирскую каюту, в которой он расположился, и провел инструктаж по порядку несения командирской ходовой вахты. Мне предстояло нести командирскую вахту, чередуясь с командиром через каждые шесть часов.

Сам комбриг предполагал свое участие в управлении лодкой только в самые ответственные моменты. Я так понимаю, что одной из задач, поставленных командиром бригады на период боевой службы, была подготовка меня, старпома, к исполнению должности командира лодки.

В отличие от предыдущих автономок, на этот раз нашей лодке не была поставлена задача поиска субмарин вероятного противника и ведения разведки в каком-то определенном районе. За месяц боевой службы С-384 должна была выполнить эти задачи скрытно, пройдя вдоль всего побережья Черного моря по кругу.

Митинг перед выходом С-384 на боевую службу

Фото из архива автора

Основной нашей заботой было осуществление тщательного контроля за местоположением лодки. Также, как и в предыдущих автономках, основным способом определения места был астрономический – по звездам. Но в период нахождения лодки в восточной части Черного моря с разрешения комбрига всплывали в позиционное положение и в светлое время суток для определения места лодки по солнцу. В этой части моря деятельность противолодочных сил вероятного противника и нашего флота не наблюдалась, и поэтому плавание лодки проходило в более спокойной обстановке. Были назначены традиционные астрономические расчеты, один из которых возглавлял и я.

Поставленные задачи боевой службы были выполнены, но обнаружения турецких подводных лодок на этот раз зафиксировано не было. За время этого похода я еще больше укрепил свои навыки в управлении лодкой в подводном и надводном (во время заряда АБ) положениях и по окончании боевой службы считал себя полностью подготовленным к исполнению обязанностей командира лодки.

Через несколько месяцев, после возвращения из этой автономки, моя подводная судьба вновь резко изменилась. В составе 155-й бригады, в тот период, базировались две подводные лодки 633-го проекта (С-36 и С-53), находящиеся в консервации. Весной 1982 года на флот пришла директива с указанием о расконсервации этих лодок и введении их в кратчайший срок в состав сил постоянной готовности.

Определение места ПЛ на боевой службе по солнцу

Фото из архива автора

На одну из этих подводных лодок, а именно на С-53, я был назначен командиром. Наступил абсолютно другой, более сложный и ответственный, период моей подводной биографии. Так, будучи еще в звании капитан-лейтенанта и имея за плечами двадцать девять лет жизненного опыта, сбылась, наконец, моя лейтенантская мечта – стать командиром подводного корабля.

«Ромео»

Средние подводные лодки 633-го проекта, по классификации НАТО «Ромео», были наиболее удачным проектом дизель-электрических подводных лодок, построенных в послевоенный период. От лодок 613-го проекта, на которых я до этого проходил службу, эти подводные корабли явно отличались в лучшую сторону. Гораздо большего водоизмещения, лодки 633-го проекта и по своим боевым возможностям превосходили их.

В носовом отсеке С-53 имелось шесть торпедных аппаратов, в кормовом – два, общий боезапас составлял 14 торпед. Для выхода в торпедную атаку и стрельбы торпедами на лодках 633-го проекта стояла на вооружении более совершенная система приборов управления торпедной стрельбой (ПУТС «Ленинград»).

Рабочая глубина погружения подводных лодок 633-го проекта составляла 270 метров. Не каждая атомная субмарина того времени могла погружаться на такую глубину. Кроме того, лодки 633 проекта имели на вооружении хорошую гидроакустическую станцию «Арктика-М» и сами были малошумными благодаря двум малошумным винтам, с шестью лопастями на каждом.

Бытовые условия на С-53 также были намного лучше, нежели на лодках 613-го проекта. Система кондиционирования воздуха в отсеках, удачное расположение приборов и механизмов способствовали созданию на лодке своеобразного подводного уюта, если можно так выразиться. Автономность лодок 633-го проекта составляла уже не 30, а 60 суток.

Всего в период с 1957 по 1961 годы на заводе «Красное Сормово» в городе Горький было построено двадцать лодок этого проекта. И практически почти все они были переданы, в различное время, в другие страны: Египет, Алжир, Китай, Болгарию, Сирию.

По некоторым данным, планировалось построить около 500 лодок этой серии. Очень жаль, что не построили. Лодки 633-го проекта могли заменить на флотах устаревший 613-й проект и с успехом поддержать боевую мощь дизельного подводного флота страны на многие десятилетия. Но, видимо, там – в «верхах» – наши «стратеги» думали немного иначе, нежели мы, подводники, и строительство субмарин 633-го проекта, по одной лишь этим «верхам» известной причине, было прекращено.

Формированием экипажа на С-53 занимался штаб 14-й дивизии совместно со штабом 155-й бригады. Мне оставалось только ожидать результатов, так как повлиять на процесс формирования я не мог. Собирали подводников по всей дивизии. Основной костяк команды был прислан из Феодосии с опытовой подводной лодки С-350, аналогичного проекта.

ПЛ С-53 у плавпирса в Балаклакой бухте

Фото: navy.su

С-350 – это та самая лодка, у которой был оторван первый отсек, по причине масштабной катастрофы на подводной лодке 641-го проекта в городе Полярный в конце 60-х годов. С-350 была ошвартована вторым корпусом к этой лодке, на которой произошел взрыв всего торпедного боезапаса в первом отсеке. В результате взрыва лодка 641-го проекта затонула у пирса со всем погибшим экипажем, а на С-350 сдетонировал боезапас в первом отсеке. Отсек был оторван, погибло до 80% экипажа.

Недостающих членов команды собирали, где придется. Некоторые командиры лодок просто избавлялись от недисциплинированных матросов. Были также не самые лучшие представители и от штабной команды, береговой базы и даже от музыкальной команды. Вот с таким «контингентом» мне предстояло расконсервировать лодку и служить в ближайшее время.

Но, как говорится, чем сложнее поставленная задача, тем интереснее ее выполнять. Буквально через несколько месяцев после окончания формирования экипажа все эти матросы и старшины стали настоящими подводниками, позабыв свое «тяжелое» штабное и музыкальное прошлое.

Носовой торпедный отсек ПЛ 633-го проекта

Фото: vladivostok.livejournal.com

Так, изгнанный за систематическое пьянство из штабной команды и переданный на мою лодку чертежник матрос Дзысь через полгода стал на С-53 одним из лучших рулевых-сигнальщиков, чему немало удивился начальник штаба бригады капитан 1 ранга Борис Сергеевич Костин на одном из выходов в море. Еще раз убеждаюсь в том, что прочный корпус делает даже из самых недисциплинированных матросов, при правильном воспитании, совершенно других людей.

Первым, кто представился мне по случаю назначения на должность из офицеров, оказался замполит капитан 3 ранга Миних Борис Дмитриевич. После беседы с ним, я уже тем был доволен, что Борис Дмитриевич не являлся выходцем из мичманов, а окончил в свое время Львовское политическое училище. Инженер-механиком на С-53 назначили капитана 3 ранга Виктора Давыдова, который, как выяснилось позже, был переведен с Северного флота на Черноморский с одной из лодок консервации и был в то время уже в предпенсионном возрасте.

Повезло со старпомом, на эту должность был назначен начальник РТС (радиотехнической службы) подводной лодки С-348 старший лейтенант Виктор Проскурин, который оказался отличным офицером и моим верным помощником. В последующем, после окончания командирских классов, Виктор Проскурин стал командиром лодки С-37 633-го проекта.

Остальные офицеры на С-53 назначались поочередно, и все они были молодыми лейтенантами – выпускниками училищ: штурман Олег Фадеев, минер Виктор Мурашов, лодочный врач Михаил Шариков, «движок» Евгений Копанев. Исключение составил только начальник РТС капитан-лейтенант Александр Даниленко, который был со мной одного года выпуска из училища.

Старшин команд также собирали по всей дивизии, причем ни одного из них я до момента назначения не знал. В основном от этих мичманов избавлялись другие командиры лодок по причине их пристрастия к «зеленому змию». Но, как

позже выяснилось, все эти мичманы оказались отличными специалистами, ну а ограждать их от «змия» было уже моей задачей, с которой я успешно справлялся. С благодарностью

вспоминаю этих мичманов – старшин команд: акустика Сергея Боброва, торпедиста Михаила Шестакова, моториста Алексея Ляшенко, электрика Григория Каширина, боцмана Александра Нарышкина, радиста Михаила Хачатряна.

Обучение и воспитание экипажа я начал с отработки задач легководолазной подготовки (ЛВП) на учебно-тренировочной станции (УТС) бригады. Заставил пройти ЛВП весь экипаж, никто не уклонился. Причем каждый элемент этой подготовки я выполнял первым. Легководолазную подготовку я считал мощным воспитательным средством, нигде так не чувствуется локоть товарища, как в тесной трубе торпедного аппарата при выходе на поверхность.

Расконсервация лодки была выполнена в течение месяца, с учетом одновременного формирования экипажа. Как выяснилось, практически все механизмы на С-53 находились в приличном состоянии, но было совершенно не ясно, как они поведут себя в море, особенно в подводном положении. Запомнился уникальный для того времени случай залива электролитом сухозаряженной аккумуляторной батареи, предварительно загруженной на борт С-53, с помощью специального устройства на хозяйственном пирсе бригады.

К этому времени мне было присвоено очередное воинское звание – капитан 3 ранга и появилась возможность «представиться», как требовал флотский этикет, по этому поводу, а заодно и по поводу назначения на должность командованию и командирам лодок бригады. Мероприятие это прошло все в том же ресторане «Шайба», и я был принят в дружный коллектив командиров лодок.

На тот момент я был самым молодым, по возрасту, командиром и был сразу взят под негласную опеку такими опытными и намного старшими коллегами, как: командир С-100капитан 2 ранга Борис Данилов, командир БС-153 капитан 1 ранга Валентин Веденеев, командир С-164 капитан 2 ранга Торцезий Межалис, командир С-74 капитан 2 ранга Владимир Жучков, командир С-157 капитан 2 ранга Владимир Полиневский, командир С-382 капитан 2 ранга Афанасий Болкун, командир С-376 капитан 2 ранга Михаил Горишный. В те годы было в порядке вещей служить на лодке до пенсии, многие из перечисленных командиров находились в должности более десяти лет. Каждый из них был личностью, и каждый пользовался огромным уважением со стороны всего личного состава бригады. После «представления» мне, опять же по неписаному правилу, было предоставлено персональное место за командирским столом в офицерской столовой бригады.

Наконец, позади швартовные испытания, и уже в июле 1982 года состоялся мой первый выход в море на вывеску и дифферентовку в качестве командира лодки. В целом, все прошло без замечаний, не считая моих, насквозь мокрых подмышек от волнения, все-таки впервые пришлось самостоятельно выходить из Балаклавской бухты.

Лодка долгое время не желала погружаться на перископную глубину без хода, пришлось моторами загонять ее под воду и производить дифферентовку на ходу. В конце концов, разобрались с нагрузкой, и последующие дифферентовки проходили, в основном, без особых проблем.

Уже на ходовых испытаниях, последовавших вслед за этим, я чувствовал себя значительно увереннее и с каждым выходом в море накапливал опыт командования лодкой. Старшим на борту все это время присутствовал вновь назначенный заместитель командира 155-й бригады капитан 2 ранга Борис Молодых, который старался не вмешиваться в мои действия, да я и не подавал повода для этого.

Все механизмы и приборы С-53 работали без замечаний, что радовало. Огорчение доставлял лишь постоянно блуждающий «нуль» сопротивления изоляции корпуса лодки. Пришлось обращаться за помощью к флагманскому инженер- механику бригады капитану 2 ранга Борису Ивановичу Цыпнятову, так как мой командир БЧ-5 Виктор Давыдов не мог ничего вразумительного на этот счет доложить. Общими усилиями вскоре удалось найти и устранить причины низкой изоляции корпуса. На самотек эту проблему пускать ни в коем случае было нельзя, потому как практически все возгорания и пожары, которые случались на подводных лодках, происходили именно по этой причине.

Своему инженер-механику я, как было заведено в нашей бригаде, также доверил на первых порах получение и хранение запасов спирта. Но вскоре, уже на первом рейдовом сборе в сентябре 1982 года, сильно об этом пожалел. С-53, как и другие лодки бригады, заняла свою точку в диспозиции, находясь в готовности к погружению на перископную глубину по сигналу «Воздушная опасность». При первом же погружении выяснилось, что командир БЧ-5 не смог прибыть в центральный пост из шестого отсека, в котором находилась его каюта, по причине полной «нетранспортабельности». Пришлось изъять у механика канистру со спиртом и передать ее старпому. С этого момента «товарищ Давыдов» (так я его стал называть) постоянно находился под моим неусыпным контролем. Но все-таки моменты его западания периодически, к сожалению, повторялись, пока его не заменили через полгода на капитана 3 ранга Алексея Рудь.

Новый инженер-механик оказался специалистом блестящим, с его прибытием на лодку прекратились недоразумения с дифферентовками лодки и блуждающими «нулями» сопротивления изоляции корпуса. Но вскоре выяснилось, что и Алексей Рудь оказался подвержен воздействию «зеленого змия», но был более управляем по сравнению с предыдущим командиром БЧ-5. От хранения спирта и его пришлось также отстранить, как говорится, от греха подальше.

Я так думаю, что пристрастие к «змию» – это «профессиональная» черта многих инженер-механиков, связанная с получением на складе и хранением месячной нормы лодочного спирта («шила»).

Макароны «по-флотски»

По окончании рейдового сбор-похода моя С-53 была поставлена в док ПД-16 в Южной бухте Севастополя. К этому времени ходовые испытания были успешно завершены, и лодка была готова к отработке курсовых задач. Но так как С-53 не была в годовом плане доковых ремонтов, было принято решение отдоковать ее в появившемся свободном «окне».

Постановка в док прошла без замечаний, экипаж лодки временно разместился в Севастопольской 153-й бригаде подплава, и все силы команды были сосредоточены на обеспечении огневых работ и чистке цистерн и корпуса лодки. Вначале все шло по плану. Я совместно с командиром БЧ-5, как положено, «представился» доковому строителю Бондаренко Ивану Михайловичу и командованию дока.

Казалось, что ничто не предвещало каких-либо задержек работ по ремонту забортной арматуры лодки. Но вскоре мы стали замечать, что доковый строитель Бондаренко Иван Михайлович (по прозвищу – «БИМ»), неплохой, в целом, специалист, был подвержен все тому же пристрастию к «зеленому змию».

ПЛ С-53 в ПД-16

Фото: navy.su

Практически ежедневно он появлялся в доке под легким «шафе» и к концу рабочего дня, как говорится, «лыка не вязал». Появились задержки в графике доковых работ. А вскоре выяснилось, что баллоны для воздуха высокого давления (ВВД), часть из которых располагалась в киле лодки, подлежат очередному освидетельствованию. Работы эти были серьезными и требовали немалых усилий как со стороны экипажа, так и со стороны завода.

Доковый ремонт явно затягивался, Иван Михайлович с работами по освидетельствованию баллонов, по причине своего постоянного нерабочего состояния, не торопился. Пришлось мне предпринять неординарные меры, вплоть до обращения к директору 13-го СРЗ и вскоре доковый строитель был заменен. Демонтаж баллонов стал продвигаться намного быстрее, остальные доковые работы были практически завершены.

Командование бригады и дивизии, естественно, знало о всех проблемах с доковым ремонтом С-53, и электромеханические службы предпринимали все усилия для своевременного завершения работ, связанных с освидетельствованием баллонов ВВД.

В зимний период учебного года, как всегда, активизировалась деятельность политических органов дивизии. Этот период как раз отводился на ежегодную отработку первых курсовых задач всеми подводными лодками дивизии. Задача № 1, которая называлась «Организация подводной лодки и подготовка ее к плаванию», являлась одной из главных в системе подготовки экипажей подводных лодок, от качества отработки которой зависел дальнейший успех их боевой деятельности.

И именно на этот период политорганы планировали, в основном, свои мероприятия, такие как партийные конференции, различные встречи, диспуты, конкурсы художественной самодеятельности и прочие, отнимая время, выделяемое для подготовки подводников. Летом эти «инженеры человеческих душ» значительно снижали свою работоспособность, по причине массового их нахождения в отпусках.

И вот на очередной партийно-хозяйственной конференции командир дивизии контр-адмирал Станислав Георгиевич Алексеев, неожиданно прервав чтение подготовленного политотделом доклада, насыщенного цитатами из полного собрания сочинений В. И. Ленина, многозначительно произнес:

– А командир С-53 макароны «по-флотски» ест, а в море не выходит!

И после этого, как ни в чем не бывало, продолжил чтение этого, в целом скучного, доклада. В тот момент у меня было ощущение, что весь битком набитый конференц-зал Балаклавского Дома офицеров смотрит только на меня. Я прекрасно понимал, что командир дивизии знает причины задержки докового ремонта, и этой своей фразой просто фиксирует этот факт.

Но каково же было мое удивление, когда при зачитывании очередного, не менее политизированного доклада, на очередном партийном форуме дивизии, который состоялся буквально через несколько дней, Станислав Георгиевич снова прервал читку и, многозначительно помолчав, произнес ту же самую фразу: «А командир С-53 макароны «по-флотски» продолжает есть, а в море так и не выходит!». Любил командир дивизии неординарно произносить подобные фразы, недаром его называли порой артистом.

Честно говоря, мне и самому изрядно поднадоел этот затянувшийся доковый ремонт, а тут еще такие высказывания комдива. У меня отпала охота не то что есть, но даже прикасаться к этим «флотским макаронам». Вот тогда я и предпринял меры по замене докового строителя. И перед самым Новым, 1983 годом С-53, наконец, вышла из дока, перешла к постоянному месту базирования в Балаклаву и приступила к отработке первой курсовой задачи.

Учитывая в то время еще довольно слабую подготовку экипажа, мне пришлось взять отработку задачи № 1 в свои руки. За время многолетнего пребывания в должности старпома я в этом деле поднаторел, прекрасно представлял, каков должен быть результат в конце отработки задачи, и, как говорится, с «нуля» учил не только своих лейтенантов, но и молодого старпома Виктора Проскурина.

В результате в середине февраля 1983 года первая курсовая задача была успешно сдана, и лодка вышла в море на отработку задачи № 2 «Плавание подводной лодки в надводном и подводном положении». Отработка задачи осложнялась неустойчивой погодой, которая была характерна для этого времени года. Но С-53 прекрасно себя зарекомендовала при плавании в условиях штормового моря.

Все элементы задачи отрабатывались по нескольку раз, отдыхать было не время, о макаронах «по-флотски» я не забывал. Особое внимание я уделял таким маневрам лодки, как срочное погружение из-под работающих дизелей и аварийное всплытие, понимая их важность для безопасности и сохранения живучести.

Старшим на борту, на период отработки задачи № 2, был все тот же замкомбрига капитан 2 ранга Борис Молодых, которому по должности было положено «обкатывать» молодых командиров. Борис Филиппович абсолютно не вмешивался в мои действия, считая их, как я понимал, правильными.

А вот на прием задачи в море на С-53 вышел уже штаб 155-й бригады во главе с комбригом капитаном 1 ранга Анатолием Карловым. Все элементы задачи С-53 продемонстрировала уверено, и задача была оценена на твердую «четверку». Это был несомненный успех для всего экипажа, такой прыти от нашей лодки никто не ожидал. А я, в свою очередь, еще раз убедился в прекрасных морских качествах своей лодки.

Единственно, что я не проверил, так это движение лодки под электро-моторами на полном ходу. Еще, будучи старпомом на С-376 и С-384 я знал, что командиры лодок не злоупотребляли этим режимом движения, так как он был чреват выбиванием автоматов на станциях управления моторами и быстром разряде аккумуляторной батареи. Откровенно говоря, я не помнил, чтобы кто-то из них давал полный ход двумя моторами, всегда хватало и среднего.

И вскоре эта моя командирская оплошность вылилась наружу. Оставался последний элемент задачи № 2 – глубоководное погружение, которое было запланировано через несколько суток после сдачи задачи. Старшим на борту на глубоководное погружение в море вышел командир бригады капитан 1 ранга Анатолий Карлов.

Сразу же после окончания дифферентовки на внешнем Балаклавском рейде комбриг приказал мне дать полный ход обоими моторами. И буквально через минуту на мостик лодки поступил доклад о задымлении в обоих аккумуляторных ямах. Ход был немедленно застопорен, и я объявил по лодке аварийную тревогу.

После вентилирования аккумуляторных ям и их осмотра выяснилось, что задымление произошло по причине недостаточного обжатия клемм аккумуляторов и, вследствие этого, их нагрева. Хорошо, что дело не дошло до пожара в ямах.

Балаклавская бухта в начале 80-х годов прошлого века

Фото: Vladimir-pelevin.blogpost.com

Комбриг тут же приказал вернуться в базу, глубоководное погружение было отменено. Первый вопрос, который задал мне командир бригады, был таким:

– Командир, ты проверял лодку на полном ходу под моторами?

Второй вопрос прозвучал еще жестче:

– Когда ты, лично, последний раз спускался в аккумуляторные ямы и проверял обжатие клемм?

Ответить было нечего, вину свою я признал полностью.

Разбор «полетов» со своими электриками, во главе с командиром БЧ-5, я, естественно, устроил и, по возвращении лодки в базу, тут же загнал их всех в ямы проверять обжатие клемм аккумуляторов. После доклада инженер-механика о проделанной работе, сам спустился поочередно в обе ямы и проверил каждую клемму.

Через сутки лодка была окончательно готова к глубоководному погружению. Выполнив дифферентовку, я, уже не дожидаясь команды комбрига, дал полный ход обоими моторами, и минут пять лодка следовала в этом режиме. На этом инцидент был исчерпан, автоматы на станциях моторов выдержали, клеммы аккумуляторов, за которыми внимательно следили электрики, не нагревались. Капитан 1 ранга Анатолий Карлов молча наблюдал за моими действиями, он по характеру был немногословен.

В процессе отработки задачи № 2 С-53 погружалась максимум до 120 метров, этого было вполне достаточно для выполнения всех элементов в подводном положении. Такое ограничение по глубине погружения было связано с мерами безопасности, так как главный осушительный насос (ГОН), по своим характеристикам, мог эффективно работать только до этой глубины. Теперь же лодке предстояло погрузиться на рабочую глубину 270 метров, проверяя на определенных этапах погружения работу донно-забортной арматуры, главного осушительного насоса, помпы и системы охлаждения линий валов.

С-376 и С-384 имели рабочую глубину погружения 180 метров, на этих глубинах приходилось не единожды находиться. На рабочую глубину 270 метров С-53 предстояло погрузиться впервые. Неизвестно, как поведет себя забортная арматура после длительного нахождения лодки в консервации. Полный ход под моторами как раз и нужен был для спасения лодки в случае поступления воды внутрь прочного корпуса.

Каждый уход субмарины под воду является опасным маневром. Но глубоководное погружение, по степени риска, в разы отличается от обычного плавания в подводном положении. Каждый член экипажа лодки, от командира до последнего матроса, исполняя команду «По местам стоять! К погружению!», отлично представляет, на что идет – такова наша работа.

      Уже на безопасной глубине 40 метров давление на прочный корпус таково, что через отверстие, всего диаметром 100 миллиметров, внутрь лодки может поступить до 10 тонн воды, буквально за одну минуту. А на глубине 270 метров несанкционированное поступление забортной воды через такое отверстие – полная катастрофа.

И таких потенциальных отверстий, обеспечивающих работу многочисленных систем лодки, в прочном корпусе немало. Во время глубоководного погружения все механизмы и системы лодки находятся под особым пристальным контролем. Выдавить сальник может в любом месте, и такие случаи происходили неоднократно на подводных лодках. Главное, в этом случае, не паниковать и своевременно предпринять все действия для спасения лодки. И действия эти до автоматизма обязаны быть отработаны всем экипажем лодки.

Особая ответственность, при возникновении любой аварийной ситуации на лодке, лежит на ее командире. Я это прекрасно понимал, зная, что жизнь всех членов моего экипажа зависит от моей личной выучки, хладнокровия и умения держать себя в руках в любой ситуации.

Но все прошло без замечаний, были выполнены все необходимые действия на определенных глубинах. Немного действовал на нервы в процессе погружения громкий, похожий на выстрел треск пробки, которой обшит прочный корпус лодки внутри отсеков. Пробка трескалась в результате неимоверного давления на металл прочного корпуса, который сжимался до такой степени, что нитка, привязываемая подводниками между переборками на рабочей глубине, при всплытии разрывалась. С-53 еще раз подтвердила свое хорошее техническое состояние, а экипаж получил полную уверенность в безопасном плавании на своей лодке на рабочей глубине погружения.

После глубоководного погружения мне было доверено выходить в море самостоятельно, без «опекунов». Решение это было принято командиром бригады и, несомненно, добавило мне уверенности в управлении лодкой. С этого момента я надеялся только на себя и в базе, и, тем более, в море. Обращаться за любой помощью к командованию бригады я считал слабостью и старался все вопросы решать с флагманскими специалистами.

Я не помню ни одного случая беспокойства комбрига, как я считал, по пустякам. На вечерних докладах я вставал и производил один и тот же доклад: «Суточный план выполнен, замечаний нет».

Эта моя самостоятельность в последующем оказала неоценимую помощь в решении всех задач, связанных с подготовкой лодки на экспорт и обучением сирийских подводников. Но все это предстояло выполнить в будущем. А пока необходимо было выполнить полный курс торпедных стрельб в соответствии с планом курсовой задачи № 3.

«Прыжок дельфина»

Наступал, пожалуй, самый ответственный период моей командирской деятельности – выполнение боевых упражнений с применением практического торпедного и минного оружия согласно «Курсу подготовки дизельных подводных лодок».

Перед каждой торпедной стрельбой я по нескольку раз тренировал свой корабельный боевой расчет по выходу в торпедную атаку в кабинете на тренажере. Любой молодой командир лодки, впервые выполняющий полный курс торпедных стрельб, стремится выполнить их как можно лучше. Старался и я, зная, что каждое боевое упражнение с применением практических торпед обязательно будет предметом обсуждения всего экипажа. Торпедные атаки, выполненные командиром лодки успешно, имели огромное воспитательное значение. Подводники понимали основное предназначение торпедной подводной лодки, и успешно выполненная стрельба практическими торпедами вселяла гордость в каждого члена экипажа, делая его причастником одного, самого важного, дела выполняемого лодкой.

Первые торпедные стрельбы по одиночному кораблю и кораблям из состава поисково-ударной группы (КПУГ) на самооборону для меня не представляли особой сложности и были выполнены на «отлично». За годы нахождения в должности старпома на боевых подводных лодках С-376 и С-384 я многократно участвовал в торпедных атаках в море, выполняемых их командирами, и, естественно, приобрел немалый опыт в руководстве корабельным боевым расчетом. Этот опыт очень даже пригодился сейчас и помог успешно выполнить эти первые атаки.

Торпедная стрельба на подводной лодке в дуэльной ситуации оказалась сложнее из-за непредсказуемости условий гидрологического разреза моря и жесткой необходимости нахождения лодки во время стрельбы на заданной глубине, в целях безопасности и предотвращения столкновения под водой. Получилось так, что лодка «противника» С-74, которой в то время уже командовал капитан 2 ранга Владимир Жучков, оказалась в более выгодном по гидрологии слое воды согласно плану стрельбы, нежели С-53.

Благодаря этому преимуществу С-74 первой обнаружила мою лодку и раньше атаковала двумя практическими торпедами «СЭТ-65». С-53 удалось обнаружить лодку «противника» несколько позже и также атаковать ее двумя противолодочными торпедами. Все четыре торпеды, в итоге, наводились на цель, обе атаки были успешными, но моей лодке оценка за эту стрельбу была снижена на один балл именно за факт позднего обнаружения «противника».

Но оценка «хорошо» тоже неплохой итог стрельбы, я сделал соответствующие выводы и стал готовиться к самой ответственной и важной практической торпедной стрельбе – атаке отряда боевых кораблей (ОБК).

Отряд боевых кораблей в те годы не формировался отдельно для отработки одной лодки. Как правило, атаки по нему планировались одновременно всеми субмаринами дивизии во время проведения сбор-походов кораблей флота каждую весну и осень.

Причем иногда, вместо ОБК, штаб флота формировал отряд десантных кораблей (ДЕСО) в зависимости от плана учений. По ДЕСО в атаку было выходить немного легче, нежели по ОБК, но и эта стрельба требовала немало усилий и умения командиров лодок.

В 1983 году сбор-поход планировался на апрель, и лодкам дивизии предстояло выполнять торпедные атаки именно по ОБК. Наконец, все подготовительные мероприятия остались позади, и подводные лодки обеих бригад (тринадцать единиц) вышли в море для занятия своих позиций согласно плану учения.

Занял район поиска ОБК и я на своей С-53 с одной практической торпедой «53-65К» на борту. Положено на каждой лодке иметь по две такие торпеды, но на торпедной базе флота не смогли приготовить нужное их число. Было принято решение выдать на мою лодку одну торпеду, учитывая тот факт, что С-53 еще не вошла в состав сил постоянной готовности и в случае неудачной стрельбы спрос с командира был бы небольшой.

Вначале я несколько расстроился по этому поводу, но, поразмыслив, успокоился. Тот факт, что командование дивизии не особо рассчитывает на меня, молодого командира, давал большую свободу действий при выходе в атаку. Я вспомнил рассказы ветеранов – командиров военных лет о том, что в первые годы войны все атаки лодками выполнялись одной торпедой и только позже стали применяться другие способы стрельбы.

Каждая торпедная атака для командира лодки являлась испытанием нервов, сил и в то же время хладнокровия. За время атаки с командира сходило, как говорится, «семь потов». Постараюсь хотя бы в отдаленном плане передать ту атмосферу, в которой выполнялись практически все торпедные атаки в те годы.

Район для С-53 был нарезан в десяти милях южнее траверза Ялты и был последним (тринадцатым) по ходу движения ОБК, что означало для меня более длительное время поиска кораблей из состава ордера. Поэтому своему местоположению я уделял самое пристальное внимание, периодически подвсплывая на перископную глубину для определения места лодки с помощью радиолокационной станции «Флаг». Ни в коем случае нельзя было оказаться вне района поиска во время стрельбы, ошибка в знании места грозила лодке невыходом в атаку из-за большой дистанции до кораблей ордера.

Поиск затянулся на сутки, и у меня было время обдумать все нюансы предстоящей атаки. Но вот, наконец, из рубки акустиков в центральный пост, который я практически не покидал с момента погружения, последовал доклад: «По пеленгу 270 градусов обнаружен шум винтов групповой цели». Немедленно объявляю учебную тревогу и торпедную атаку надводной цели. Теперь весь экипаж, заняв боевые посты, находится в напряженном ожидании предстоящей стрельбы.

Не передать тот накал эмоций и нервов, которые порой просто зашкаливали в ходе торпедной атаки. Для торпедной подводной лодки стрельба практическими торпедами по надводной или подводной цели в ходе атаки является завершающим этапом долгой, кропотливой подготовки всего экипажа, венцом мастерства командира. Все члены экипажа лодки от командира, до последнего матроса, в ходе торпедной атаки находятся в особом психическом состоянии, сравнимым, пожалуй, лишь только с рукопашной на поле боя. Каждый матрос, старшина, мичман, офицер лодки в этот момент готов выложиться на сто процентов. Да что там на сто, на все возможные и невозможные проценты, которые может осилить организм человека.

Когда мы, офицеры лодки, прослушивали, уже в спокойной обстановке на берегу, магнитофонную запись выполненной нами торпедной атаки, то сами порой удивлялись тому накалу страстей, которые просто бушевали в центральном посту на тот момент. Наряду с командными словами, присущими атаке, порой проскакивали фразы, далекие от цензурной речи. Как говорится, не до этикета, когда на кону честь всего экипажа лодки. На нецензурные слова никто не обращал внимания, все понимали командира в этот момент, главное было достичь успеха и поразить цель.

Личный состав КБР работает слаженно, сказываются тренировки в кабинете торпедной стрельбы в период подготовки к атаке. Торпедный электрик, старшина срочной службы, работает на торпедном автомате стрельбы (ТАСе) под моим непосредственным руководством. Обучал я его лично сам, хорошо подготовленный торпедный электрик – половина успеха.

Картинка на ТАСе дает общее представление о взаимном движении лодки и ордера ОБК. При правильно определенных элементах движения цели ТАС автоматически выработает все данные стрельбы и по команде, через приборы управления стрельбой, введет их в торпеду. Но это все впереди, эти элементы движения нужно еще добыть, учитывая нахождение лодки в подводном положении.

Для командира дизельной подводной лодки, пожалуй, самым важным и самым трудно определяемым элементом движения цели являлась дистанция до цели. Сравнительно малая скорость лодки в подводном положении, в ходе маневрирования, при выходе в торпедную атаку практически не позволяла выполнять классическое маневрирование для определения скорости групповой цели и дистанции до нее.

При обнаружении шумов ордера лодка ложилась на курс, равный пеленгу обнаружения, и на этом зачастую боевое маневрирование при выходе в атаку заканчивалось, вплоть до залпа торпедами. ОБК следовал, как правило, противолодочным зигзагом, меняя курс через каждые шесть – десять минут, со скоростью от 16 до 24 узлов и своим маневрированием, сам создавал условия для корректуры элементов движения цели корабельным боевым расчетом.

Если генеральный курс ОБК пересекал заданный район поиска, то у подводной лодки были все шансы выйти в торпедную атаку по нему. А если не пересекал, то, учитывая скорость дизельной лодки в подводном положении максимум до 12 узлов, и то кратковременно, шансы эти были мизерными. Поэтому районы поиска подводным лодкам нарезались с учетом вероятного направления движения ОБК. В мирное время, с учебными целями, для того чтобы все подводные лодки смогли выйти в атаку, маршрут движения ОБК всегда пролегал через все районы их нахождения.

Частные курсы ордера и генеральный курс корабельный боевой расчет (КБР) определял сравнительно быстро и точно с помощью ТАСа, штурманским способом и расчетом БИП (боевого информационного поста). Скорость цели определить было сложнее, но возможно, по числу оборотов винтов в минуту и по уровню шумов.

А вот с дистанцией до цели были проблемы, ошибка в ее определении могла дорого стоить, торпеда просто не дошла бы до цели. Не на каждой лодке были такие уникальные акустики, как мичман Евгений Андрющенко на С-384, который безошибочно определял дистанцию по шумам.

Как показывает практика, ошибка в дистанции при выполнении чисто акустической атаки могла достигать двадцати и более кабельтовых. Поэтому в 155-й бригаде был разработан тактический прием для замера дистанции до цели в ходе торпедной атаки с помощью радиолокационной станции. Подводная лодка, на последнем этапе выхода в атаку, всплывала на перископную глубину, командир внимательно осматривал горизонт в перископ и, только после этого, поднималась антенна РЛС и совершался всего один оборот в активном режиме.Шансы обнаружить лодку у противолодочных кораблей при этом, особенно в ночное время, были минимальными. А командир лодки, в результате, получал возможность уточнить построение ордера и его главную цель, а также дистанцию до нее.

Из интернетных статей мне удалось узнать, что точно такой же тактический прием применяли в те годы при выходе в торпедную атаку по ОБК и командиры лодок Северного флота. У них он назывался «прыжок дельфина». У нас этот прием назывался несколько прозаичнее – «однообзор».

При выполнении этого тактического приема командир обязан быть абсолютно уверенным в соблюдении мер безопасности при всплытии на перископную глубину, исключающих столкновение с кораблями из состава ОБК. На момент поднятия антенны РЛС подводная лодка должна быть ювелирно удифферентована, на ровном киле, без дифферента и крена и, по команде, немедленно погрузиться на безопасную глубину. Такой маневр требовал хорошей выучки экипажа.

Еще в период моего многолетнего старпомства, участвуя в многочисленных торпедных атаках по ОБК и ДЕСО на боевых лодках, я овладел этим приемом в совершенстве и, естественно, решил воспользоваться им. Тем более, что этому благоприятствовали темное время суток и небольшое волнение моря.

Атака длится уже минут двадцать, шум винтов групповой цели акустику удалось обнаружить на предельной дистанции более ста кабельтовых. Картинку относительного движения лодки и ОБК к этому времени я уже ясно представлял и был абсолютно уверен в соблюдении мер безопасности при всплытии под перископ. Командую боцману всплывать на глубину 9 метров с дифферентом три градуса на корму.

Маневр был выполнен безукоризненно, экипаж работал четко, никто не подкачал. В перископ ничего не наблюдаю, не видно даже звезд, небо затянуто тучами. Даю команду на применение режима «однообзор», и буквально через секунды у меня в руках калька, снятая с экрана РЛС. Расположение главной цели – крейсера в ордере понятно. Командую погружаться на безопасную глубину.

Дистанция до главной цели позволяет стрелять торпедой, но необходимо дождаться поворота ордера на новый курс. Напряжение нарастает, нервы на пределе, наступает самый ответственный момент торпедной атаки. Наконец, акустик, штурман, старпом и начальник РТС, практически одновременно, докладывают:

– Поворот цели!

Я и сам это понимаю по характеру изменения пеленга на цель.

Лодка находится в идеальной позиции залпа. Через минуту новый курс ордера определен, курсовой угол главной цели позволяет ее атаковать. Командую ввести данные стрельбы в торпеду. Вот он, момент истины, пора стрелять.

– Торпедный аппарат №2 «Товсь!».

Получаю доклад из первого отсека: «Товсь!» выполнено».

– Торпедный аппарат № 2 «Пли!»

Лодка вздрагивает, торпеда вышла, теперь все внимание на шумы винтов торпеды и главной цели. Акустик докладывает о совпадении пеленга на торпеду и цель, что радует. Но это еще ни о чем не говорит, необходимо наведение торпеды на цель.

Выполнив послезалповое маневрирование и убедившись в безопасном расхождении с последним кораблем охранения, всплываю в позиционное положение. Немедленно даю команду радистам установить связь с командиром дивизии контр-адмиралом Алексеевым Станиславом Георгиевичем, командный пункт и походный штаб которого находились на главной цели. Наконец, радисты докладывают:

– Установлена связь с командиром дивизии.

И буквально за этим:

– Командир приглашается к аппарату.

Мигом лечу в рубку радистов, сердце колотится от волнения, что-то мне сообщит комдив.

Но все нормально, принимаю радио от командира дивизии на УКВ ЗАС в слуховом режиме: «Торпеда наводилась на главную цель, поздравляю экипаж с успешной атакой. Торпеда поднята торпедоловом. Вам «добро» следовать в базу».

Не передать командирскую радость после успешной атаки, я думаю, со мной согласятся все командиры лодок, испытавшие подобное. Мысленно сам себе повторяю: «Ну вот, только сейчас ты стал настоящим командиром лодки».

Немедленно, по лодочной трансляции, довожу до экипажа поздравление командира дивизии с успешной атакой. Вижу счастливые и довольные лица подводников, не зря трудились, теперь и наша лодка в числе «умеющих» стрелять.

Экипаж лодки, особенно команда (матросы и старшины срочной службы), все может простить командиру, любой проступок, любую грубость, но не прощает две вещи: неумение выходить в торпедную атаку и неумение хорошо швартоваться на виду у других команд соседних лодок. Все командиры лодок это знают и стараются выполнять эти два действия как можно лучше.

Выгрузка практической торпеды с торпедолова в Балаклавской бухте

Фото из архива автора

Итоги сбор-похода подводились в Балаклавском доме офицеров. Особое внимание было уделено разбору торпедных атак по ОБК. Моя С-53 была отмечена в числе лучших лодок, выполнивших атаки на «отлично».

Часть вторая

Сирийская одиссея

                  Мы пили забортную воду –

                  Таков был морской ритуал.

                  Прошел это всякий подводник –

                  Матрос и седой адмирал.

                              Марк Львовский

Неожиданная директива

После отработки всех задач «Курса боевой подготовки» и введения моей С-53 в состав сил постоянной готовности, наступили обычные для линейной лодки подводные будни. Лето 1983 года прошло в постоянных выходах в море на обеспечение надводных кораблей и авиации на плановых флотских учениях.

Экипаж лодки с каждым выходом в море накапливал опыт подводного плавания. Это были уже настоящие подводники, способные решать любые поставленные задачи. По плану боевой подготовки 155-й бригады С-53 осенью должна была заступать на свое первое боевое дежурство после вывода ее из консервации.

Заматерели и мои лейтенанты: штурман Олег Фадеев, минер Виктор Мурашов, «доктор» Михаил Шариков, «движок» Евгений Копанев. На всех на них я написал представления на присвоение очередного воинского звания – старший лейтенант, а на старпома Виктора Проскурина – на капитан-лейтенанта.

Казалось, все хорошо – сплоченный экипаж, надежная лодка, отличные служебные перспективы у офицерского состава, крепкий мичманский костяк. И вот неожиданно, я думаю не только для меня и моего экипажа, но и для командования бригады, на флот пришла очередная директива с указанием срочно поставить С-53 в средний ремонт, с целью ее подготовки на экспорт в Сирийскую Арабскую Республику.

Купание команды в море

Фото: forums.airbase.ru

Все в корне изменилось мгновенно. Задача по подготовке на экспорт являлась не менее важной, чем любые другие задачи, которые могли ставиться перед подводными лодками. Я это все прекрасно понимал, хотя еще совершенно не представлял, что ждет меня и экипаж в связи с этим обстоятельством.

Но делать нечего, директиву необходимо выполнять, и после контрольного выхода в море с представителями завода на борту С-53 в сентябре 1983 года была поставлена в средний ремонт в СРЗ № 13.

С постановкой лодки к стенке 13-го Севастопольского ремонтного завода вступила в силу первая фаза подготовки моей лодки на экспорт. Ремонт лодки заводу предстояло выполнить с учетом всех требований «Оборонэкспорта».

Сроки ремонта в директиве были указаны жесткие – до сентября 1984 года. Все эти планы по расконсервации, ремонту и продаже за границу подводных лодок 633-го проекта разрабатывало и претворяло в жизнь 10-е Главное управление МО СССР. Одно было непонятно, почему такие жесткие сроки и почему именно моя лодка попала в эту директиву.

Но со временем все встало на свои места. Вскоре выяснилось, что в учебном центре для иностранных военных, который располагался в городе Усть-Двинск Латвийской ССР, проходят двухгодичное обучение два сирийских экипажа для подводных лодок. В Сирии в то время подводных лодок еще не было, и моя С-53 в паре с другой балтийской лодкой такого же проекта должна была восполнить этот пробел в деятельности 10-го Главного управления. Практическое обучение сирийцев и передача им подводных лодок планировались на весну 1985 года там же – в Усть-Двинске.

Понятно, что неподготовленный экипаж не мог обучать сирийских подводников, с этой целью и вводилась моя С-53 в состав сил постоянной готовности. В общем, задача моему экипажу была поставлена, понятна и требовалось самое малое – успешно и своевременно ее выполнить.

Выполнение задачи по ремонту лодки оказалось, как показало время, неимоверно трудным занятием. 13-й СРЗ даже обычный, текущий ремонт средних подводных лодок затягивал до полутора лет вместо положенных шести месяцев. А тут – средний ремонт, по сути капитальный и в жестко поставленный срок – двенадцать месяцев.

Я каким-то шестым чувством почувствовал, что от этого ремонта зависит вся моя дальнейшая офицерская карьера. Неготовность лодки на экспорт в установленный срок грозила большими неприятностями командованию бригады и дивизии. И от этих неприятностей, в самой прямой зависимости, находилась и моя дальнейшая командирская судьба.

С первых же дней нахождения лодки у стенки завода я вынужден был взять процесс ремонта под самый жесткий контроль. В конце каждого рабочего дня все командиры боевых частей и старшины команд подробным образом докладывали мне ход выполнения графика ремонта. Если по каким-либо причинам этот график не выполнялся, я вынужден был принимать экстренные меры.

Экипаж С-53 в период ремонта в СРЗ-13. Первый ряд (слева направо): штурман старший лейтенант Олег Фадеев, командир БЧ-5 капитан 3 ранга Алексей Рудь, командир ПЛ капитан 3 ранга Владимир Аникин, замполит капитан 3 ранга Борис Миних, начальник РТС капитан-лейтенант Александр Даниленко, старшина команды машинистов трюмных мичман Николай Басанец

Фото из архива автора

Меры эти, на первых порах, заключались в профилактических беседах со строителем завода, курирующим ремонт моей С-53. Затем, убедившись в недостаточной эффективности этих «бесед», я обратился к директору завода с просьбой обязать строителя присутствовать на моих вечерних докладах и лично объяснять причины задержки графика ремонта. Строитель вначале обижался на мои требования, но со временем понял, что лучше делать свою работу своевременно и качественно, чем иметь неприятности на свою голову.

Одновременно с ремонтом лодки управления и службы флота занимались комплектацией базового и бортового ЗИПа (запасной инструмент и принадлежности), который подлежал передаче сирийской стороне одновременно с лодкой. Подготовку этого ЗИПа я также вынужден был взять под личный контроль, так как график его комплектования постоянно нарушался.

По выполнению графика ремонта и комплектованию ЗИПа я периодически отчитывался перед старшим офицером штаба флота, отвечающим за экспорт кораблей и судов. Причем эти отчеты все учащались к концу ремонта. Поневоле я вынужден был быть в курсе досконального состояния дел как ремонта, так и комплектования ЗИПа.

Существовал общий список этого ЗИПа. Так вот, к концу ремонта я держал на контроле каждый пункт этого списка, знал комплектацию каждого ящика. Неоднократно приходилось лично обращаться к начальникам управлений и служб флота по этому вопросу. Собирали недостающие запчасти по всем флотам, с привлечением управлений и служб ВМФ.

Одновременно с этим необходимо было укомплектовать все лодочное имущество поотсечно. Такие, казалось бы, мелочи, как отсечные часы, бачки для питьевой воды, камбузное оборудование, принадлежности для приема пищи экипажем лодки, медицинское оборудование – должны были быть укомплектованы на сто процентов. Индивидуальные средства защиты и спасения личного состава, аварийное шерстяное белье, отсечные аптечки, аварийный запас провизии и медикаментов – все это доукомплектовывалось до полных норм и обновлялось.

Помню, возник конфликт с командиром бригады капитаном 1 ранга Федором Погореловым из-за недостающих на лодке отсечных питьевых бачков. Я вынужден был к нему обратиться за помощью, так как к тому времени мои возможности по их поиску были исчерпаны. Злополучные бачки эти собирали по всем лодкам бригады, но все это стоило попадания в немилость комбрига.

Кроме этих бачков, никаких других проблем с ремонтом лодки командованию дивизии и бригады я не доставлял. Все вопросы подготовки лодки на экспорт старался решать сам, и правильно делал, потому как знал, что вышестоящее командование по «пустякам» беспокоить не стоит, себе дороже обойдется.

Осложняла ход ремонта ротация офицерского и мичманского состава, связанная с подбором инструкторского состава для обучения арабских подводников как в Усть-Двинске, так и в самой Сирии. По мере оформления допусков для выезда за границу периодически менялись некоторые офицеры и старшины команд. Так, в середине ремонта был заменен инженер-механик капитан 3 ранга Алексей Рудь на капитана 3 ранга Владимира Гусарова. Я часто вызывался в особый отдел дивизии, где мне сообщали об очередном отстраненном подводнике.

Причин отстранения мне никто не докладывал, приходилось только догадываться. В течение года заменили половину старшин команд, и этот процесс замены продолжался практически до самого перехода лодки в Сирию. Замену отстраненным мне было разрешено подыскивать лично самому.

Предлагал я освобожденные должности старшин команд мичманам бригады, которых знал хорошо и на которых мог положиться. Желающих пойти за границу было много, выбирать было из кого. К окончанию ремонта лодки была сформирована группа инструкторов в составе: командир лодки, инженер-механик, лодочный врач, все штатные старшины команд, торпедный и штурманский электрики. За время пребывания лодки в Усть-Двинске эта группа из-за разных причин также претерпела значительные изменения.

За три месяца до срока окончания ремонта лодки, из-за отставания графика, я был вынужден добиваться выделения руководством завода второго строителя в помощь основному. Это дало свои результаты, с этого момента уже два строителя занимались ремонтом лодки, отставание от графика постепенно сокращалось.

Мичманы С-53. Слева направо: боцман Вячеслав Довгань, старшина команды радистов Виктор Грицюк, старшина команды торпедистов Петр Сигачев, старшина команды мотористов Алесей Ляшенко, старшина команды машинистов трюмных Николай Басанец

Фото из архива автора

В итоге в августе 1984 года ремонт был закончен, и лодка приступила к швартовным и ходовым испытаниям. Не знаю, возможно, я везучий командир, но все получалось в лучшем виде. Швартовные и ходовые испытания были выполнены без сучка и задоринки.

После глубоководного погружения на рабочую глубину 270 метров лодка была готова к переходу на Балтику. Бортовой и базовый ЗИП к этому времени был укомплектован на сто процентов.

Задача по подготовке лодки к передаче сирийской стороне была выполнена в сроки, указанные в директиве. При выполнении этой важной задачи ни одной проблемы командованию бригады и дивизии я по прежнему не преподнес, со всем справлялся сам.

Мой старпом капитан-лейтенант Виктор Проскурин в сентябре 1984 года убыл на учебу на командирские классы 6-х ВСОЛК. Вместо него был назначен капитан 3 ранга Сергей Болдырев, окончивший эти классы в этом же году. Таким образом, за год ремонта экипаж С-53 сменился более чем на половину, но задачу, поставленную лодке, необходимо было выполнять, и она выполнялась, несмотря ни на какие трудности.

В конце сентября 1984 года С-53 рассталась с 13-м СРЗ и перешла к постоянному месту базирования в Балаклаву. Началась подготовка к переходу на Балтийский флот внутренними водными путями сообщения, в транспортном доке. Запасы лодки были пополнены до полных норм, провизия загружена на полную автономность. И в начале октября С-53, после проверки штабом флота на предмет готовности к переходу, покинула Балаклаву и взяла курс на Феодосию.

Передислокация на Балтику

По прибытии в Феодосию С-53 ошвартовалась к одному из пирсов в военной гавани порта. Сутки ждали плавучий кран, который должен был доставить наш экспортный ЗИП. Наконец, все было готово для постановки лодки в транспортный док.

Доковая операция осуществлялась на внешнем рейде Феодосии. Без проблем лодка вошла в док и, после осушения балласта, надежно стала на доковый набор. Затем плавкран выгрузил наши ящики с ЗИПом, которые были размещены на стапель-палубе дока и частично на надстройке лодки. Все было надежно закреплено «по-штормовому» и замаскировано брезентовым тентом.

Таким образом «эшелон» в составе транспортного дока и подводной лодки завершил свое формирование. Начальником эшелона приказом командующего флотом был назначен я – командир С-53. Вечером этого же дня «эшелон» начал движение под буксиром в сторону Керченского пролива. Наконец, можно было немного расслабиться и отдохнуть, сказывалось неимоверное напряжение последних дней подготовки к переходу.

Погрузка экспортного ЗИПа на транспортный док

Фото

из архива автора

Пролив прошли ночью, и на следующий день наш «эшелон» осуществлял движение уже по Азовскому морю. Погода была отличная, волнение моря не превышало одного балла. Я утвердил распорядок дня для экипажа лодки на период перехода с учетом особенностей нахождения в транспортном доке. За время перехода необходимо было отработать все элементы задачи № 1 и подготовить экипаж и материальную часть лодки к процессу обучения сирийских подводников.

По правде сказать, мы в то время понятия не имели, как будет протекать этот процесс обучения и что нас ждет впереди. Одно было понятно – лодка и экипаж должны быть готовы к выполнению любой задачи настолько, насколько позволяли условия нахождения в доке. Учения, тренировки на боевых постах, занятия по специальности и другие мероприятия боевой подготовки проводились строго по распорядку дня.

Азовское море. Начальник эшелона капитан 3 ранга Владимир Аникин на мостике транспортногодока

Фото из архива автора

Совместно со старпомом, замполитом и командирами боевых частей были обсуждены все бытовые вопросы в условиях постоянного нахождения экипажа в прочном корпусе лодки. Приготовление пищи, обеспечение подводников разовым бельем, организация помывки, отдыха – все было продумано до мелочей и находилось на постоянном контроле со стороны командования лодки. Первый день перехода в доке я объявил выходным. Необходимо было дать возможность экипажу отдохнуть и обустроиться в отсеках.

Как известно, мичман на флоте фигура не только мастеровитая, но и хозяйственная. Мичманы на подводной лодке отличались еще и своей предприимчивостью. Во второй половине этого выходного дня ко мне обратились несколько моих старшин команд с просьбой разрешить ловить рыбу с помощью «драги», которую они позаимствовали у личного состава дока. К этому времени контакт с командованием дока и его командой был установлен и налажен, как и полагалось морякам.

«Драга» эта представляла собой рыболовную сеть, обрамленную в металлический каркас. Убедившись в безопасности этой рыбалки, я разрешил опустить этот, не совсем обычный, рыболовный «снаряд» с кормы дока. Спускали и поднимали «драгу» с помощью шпиля дока.

Азовское море. Неожиданный улов

Фото из архива автора

По истечении часа буксировки «драги» по дну Азовского моря решили ее поднять, предвкушая богатый улов. Но, кроме двух маленьких бычков и мусора, в ней ничего обнаружено не было. Интерес к такой рыбалке как-то сразу пропал, но, на всякий случай, решили «драгу» еще раз опустить. К этому времени «эшелон» подходил уже к устью реки Дон. Каково же было наше удивление, когда в «мотне» поднятой через полчаса «драги» оказалось несколько ведер крупных речных раков. Вытряхнув неожиданный улов, немедленно опустили «драгу» снова на дно. Но больше ничего не удалось поймать – ни раков, ни рыбы.

Опускали «драгу» еще несколько раз, все было бесполезно. На этом наша рыбалка закончилась, на ужин экипажу, дополнительным блюдом, были отварные пойманные раки. К услугам этой «драги» мы больше не прибегали, так как вскоре нашлись другие источники добычи рыбы.

В Ростове-на-Дону «эшелон» сделал остановку на сутки. Сменился буксир, а мы пополнили запас свежих продуктов через представителей комендатуры ВОСО. Весь путь до Цимлянского водохранилища прошли без остановок. Из прочного корпуса лодки особо не понаблюдаешь за береговой чертой Дона. Так что все красоты берегового пейзажа оставались скрытыми для нас, так как практически круглые сутки весь экипаж находился внутри лодки. Только изредка, в светлое время суток, мы поднимались на мостик дока, да и то по самым неотложным делам.

Через несколько дней перехода «эшелон» вошел в Цимлянское водохранилище, и док стал на якорь в районе населенного пункта Пятихатка. Причиной остановки была смена буксира и туманная погода на водохранилище. Трое суток пришлось ожидать улучшения навигационной обстановки. На нашу жизнедеятельность эта вынужденная стоянка никоим образом не повлияла. Экипаж лодки продолжал отрабатывать элементы первой курсовой задачи, строго соблюдая распорядок дня и не обращая внимания на внешнюю обстановку.

В один из этих дней стоянки я решил половить рыбу с кормы дока с помощью спиннинга. Устроившись поудобнее, коротал время, периодически забрасывая снасть. Рыба не желала клевать, и вскоре мне это занятие надоело. Я уже сматывал спиннинг и собирался заканчивать рыбалку, как к корме дока подошел на малой скорости небольшой рыболовный сейнер. Поприветствовав друг друга, завязался разговор.

– Ну что, клюет?– поинтересовался капитан сейнера.

Я отрицательно покачал головой.

– А можно переговорить с вашим старшим? – снова прозвучал вопрос.

– Я старший и есть, весь перед вами, –был мой ответ.

В конце разговора капитан сейнера предложил поменять весь свой дневной улов на пару ящиков тушенки. Предложение было мною принято, и вскоре на стапель-палубу дока с сейнера было выгружено несколько ящиков речной рыбы. Рыба была разная: лещ, чехонь, тарань, окунь, щука. В самом конце этого «ченча» капитан, указав на бак сейнера, произнес:

– Там, за рубкой, лежат еще небольшой сазанчик и сомик, забирайте их тоже.

Сазанчик этот оказался огромной рыбиной весом не менее пятнадцати килограммов. Сом был такой же величины.

Я добавил к двум ящикам тушенки еще бутылку «шила» (спирта) и несколько ракетниц. Расстались мы с рыбаками друзьями, пожелав друг другу удачи. Рыбу загрузили в холодильную камеру, и с этого дня в меню экипажа стали вводить «рыбные дни».

Через сутки самую мелкую рыбу решили закоптить на берегу, который был в двухстах метрах от дока. При доке была небольшая шлюпка, с помощью которой я, отобрав группу подводников, переправился на берег. Соорудили коптильню из брезента, и два ящика мелкой рыбы вскоре были приготовлены. На ужин в этот день дополнительным блюдом для всего экипажа была рыба горячего копчения.

Остальную рыбу коки готовили практически каждый день, пока команда не попросила меня отменить «рыбные дни». По правде говоря, всем эта рыба стала надоедать. Самых крупных лещей решили засолить и завялить. До самого окончания перехода на мостике лодки и над надстройкой висели эти вяленые лещи, любой желающий из команды мог самостоятельно отведать эту рыбу.

Меню для экипажа составлялось и утверждалось мною ежедневно. Продукты все были хорошего качества, все, что положено, выдавалось в кают-компании офицеров и мичманов, а также на баки команды. Пища для всего экипажа готовилась на лодочном камбузе. С коком повезло, «кулинарил» с душой.

Обе лодочные провизионки были забиты до отказа различными деликатесами, которые, согласно нормам, ежедневно присутствовали в меню экипажа. Еще в начале перехода я был вынужден отстранить плутоватого старшину команды снабжения (баталера) от заведования провизионкой и назначить ответственным за хранение и выдачу продуктов начальника медицинской службы старшего лейтенанта Михаила Шарикова. С этого момента не поступало ни одной жалобы со стороны экипажа на недостачу продуктов и закусок в ежедневном меню.

Цимлянское водохранилище. Меняем тушенку на рыбу

Фото из архива автора

Вскоре «эшелон» продолжил свое движение. Благополучно прошли канал, соединяющий Дон и Волгу, и очередная остановка состоялась уже в городе Горький. В Горьком была осуществлена зарядка аккумуляторной батареи с помощью береговой зарядовой станции, пополнены запасы свежих продуктов.

Дни шли за днями, и экипаж лодки с каждым днем сплачивался все сильнее, заметно улучшилась организация службы и практические навыки личного состава. Наряду с отработкой учений и тренировок, стали больше времени уделять подготовке отсеков и материальной части к смотровому состоянию.

Политические занятия, политинформации и другие мероприятия идеологической работы проводились регулярно, согласно распорядку дня. Свежие газеты нам передавали в пунктах встречи с представителями комендатуры ВОСО. Партийные и комсомольские организации лодки также функционировали под «неусыпным» контролем замполита.

Культурная программа состояла, в основном, из просмотра художественных фильмов, которые в большом количестве были взяты на борт лодки еще в Севастополе. Фильмы эти выбирали на кинобазе флота, и состояли они, в основном, из заезженных старых кинолент. Просмотр этих фильмов проводился в первом отсеке, весь экипаж с интересом обсуждал каждую киноленту. Была на лодке и своя небольшая библиотека. Книги находились в каждом отсеке, подводники передавали их друг другу по мере прочтения.

С каждым днем менялся береговой пейзаж, все заметнее чувствовалось приближение зимы, начали появляться первые заморозки. «Эшелон» продвигался вверх по Волге практически без остановок, необходимо было прибыть в Ленинград до ледостава.

Одна непредвиденная остановка все же состоялась. Глубокой ночью, когда все спали, док неожиданно содрогнулся от мощного удара. Толчок был такой силы, что даже меня выбросило со своего диванчика в каюте на палубу. Я немедленно приказал объявить учебную тревогу и убыл на мостик дока для выяснения обстоятельств данного происшествия. «Эшелон» приостановил движение, и док стал на якорь, освободив речной фарватер.

Вскоре выяснилось, что произошло столкновение дока с сухогрузом типа «река-море». В результате столкновения док получил пробоину выше ватерлинии размером метр на полтора, по левому борту. Отсеки лодки и аккумуляторные ямы лодки были тщательно осмотрены, повреждений обнаружено не было. Нам просто повезло, если бы док получил пробоину ниже ватерлинии, то последствия были бы более серьезными. Док мог получить значительный крен на левый борт и даже затонуть.

С рассветом к нам прибыли представители прокуратуры и комендатуры ВОСО, отвечающие за участок водного пути, на котором произошло столкновение. Я как начальник «эшелона» ответил на вопросы этих представителей, которые были чистой формальностью. Вины капитана буксира выявлено не было, «эшелон» следовал до столкновения в точном соответствии с правилами плавания по реке. Виновником этого навигационного происшествия оказался капитан сухогруза, который в момент столкновения находился в нетрезвом состоянии. Пробоину в борту дока устранили в этот же день, приварив заплату из листового железа, и «эшелон» продолжил движение к своей конечной цели – «Уткиной заводи» в пригороде Ленинграда.

Начало ноября в средней полосе России уже, по сути дела, зима. Непривычно было нам, черноморцам, наблюдать заснеженные берега по пути следования. Медленно, но уверенно подходил к концу наш переход на Балтику. Можно было уже подвести некоторые итоги этого, несколько необычного для подводной лодки, похода.

А итоги эти были, в целом, неплохими. Экипаж лодки за почти двухмесячный переход отработал все элементы первой курсовой задачи, отсеки и материальная часть были приведены в хорошее состояние, не было ни одного случая заболевания личного состава и нарушений воинской дисциплины. Все мы, от командира до матроса, с нетерпением ждали прибытия лодки в Ленинград.

В середине ноября 1984 года наш «эшелон», наконец, прибыл в конечный пункт назначения – город-герой Ленинград, северную столицу нашей Родины.

По всем правилам передислокации подводных лодок по внутренним водным путям, С-53 должна была выйти из транспортного дока в «Уткиной заводи» на реке Неве и затем следовать своим ходом в Кронштадт. В это время года Финский залив уже, частично, был покрыт льдом, и это обстоятельство значительно осложняло проведение данной операции. На принятие решения командованием Ленинградской ВМБ по переходу в Кронштадт ушло несколько драгоценных суток, с каждым днем толщина льда в Финском заливе увеличивалась.

Эшелон в верховьях Волги. Начало ноября 1984 года

Фото из архива автора

Поздновато мы прибыли в Ленинград, сказались все непредвиденные задержки на пути следования. У моих офицеров и мичманов появилась возможность, соблюдая очередность, позвонить своим родным из Ленинградского междугородного переговорного пункта. Матросы и старшины срочной службы смогли отправить свои письма родителям и друзьям.

Наконец, решение по нам было принято, доковую операцию по выходу С-53 из дока надлежало провести в Кронштадте. Переход осуществлялся в ночное время суток, в период разведения невских мостов. В Финском заливе «эшелон» следовал за ледоколом. По выходе из дока лодка ошвартовалась у одного из пирсов Кронштадтской бригады подплава.

В Кронштадте также пришлось задержаться на несколько суток по причине подготовки С-53 к переходу в Усть-Двинск. Непосредственная подготовка материальной части и экипажа заключалась в зарядке аккумуляторной батареи своими машинами и предварительном приготовлении лодки к переходу по Финскому заливу и Балтийскому морю.

Все многочисленные ящики с экспортным ЗИПом были выгружены на буксир Балтийского флота еще до начала доковой операции по выходу лодки. Буксир этот должен был доставить наши ящики в Усть-Двинск по пути следования в польский город Гданьск, в котором планировался его доковый ремонт. В качестве охраны нашего ЗИПа я, на свой страх и риск, отправил с буксиром старшину команды акустиков мичмана Леонида Кацай и матроса срочной службы.

Время показало, что я был прав, приняв такое решение. Неизвестно, что могло произойти с сохранностью ЗИПа, так как буксир, по неизвестной мне причине, проследовал в порт Гданьск без захода в Усть-Двинск и задержался там, в доке, на полтора месяца. А ведь в ящиках с ЗИПом находились очень ценные вещи, вплоть до стрелкового оружия и боеприпасов к нему, подлежащих передаче сирийской стороне.

Все это время мичман Кацай и матрос срочной службы находились на буксире и добросовестно охраняли наше имущество. Надо отдать должное капитану буксира, который поставил моего мичмана и матроса на котловое довольствие, без продовольственных аттестатов, и предоставил им каюту для проживания. Мои «охранники» не имели права даже выходить в город: ни документов, ни денег у них с собой не было.

По окончании докового ремонта буксир доставил их в Усть-Двинск и, наконец, выгрузил наш ЗИП в целости и сохранности вместе с «охранниками». Все это происходило позже, а пока С-53 готовилась к переходу в Усть-Двинск. Флагманским штурманом Балтийского флота были приняты зачеты от меня и моего штурмана старшего лейтенанта Олега Фадеева по знанию правил плавания по Финскому заливу и Балтийскому морю.

Наконец, все было готово, и в начале декабряС-53 вышла из Кронштадтской гавани и взяла курс на Усть-Двинск. Первые мили перехода пришлось следовать по Финскому заливу, сплошь покрытому льдом толщиной до десяти сантиметров.

Впервые мне пришлось командовать подводной лодкой, идущей в надводном положении, в качестве ледокола. Стоял неимоверный шум и треск от ломающегося льда, все было непривычно в этом необычном плавании.

Я знал, что в районе ватерлинии легкий корпус моей лодки усилен так называемым ледовым поясом, но все равно опасался последствий этого экстремального перехода. И, как выяснилось позже, опасался не напрасно. В ходе докового осмотра в рижском доке и замены винтов лодки на экспортный четырехлопастной вариант выяснилось, что родные шестилопастные винты оказались сплошь покрыты зазубринами и непригодными к дальнейшему использованию. Причиной порчи винтов стал наш ледовый переход по Финскому заливу. Легкий корпус лодки в результате этого похода не пострадал.

Плавание в ледовых условиях продолжалось недолго. Буквально через несколько миль лодка вышла на чистую воду, и дальнейший переход проходил уже в нормальных морских условиях. Через двое суток С-53 благополучно прибыла в конечный пункт следования – порт Усть-Двинск и ошвартовалась у пирса, предназначенного для экспортных и учебных подводных лодок.

Город Усть-Двинск, окраинный район Риги, располагался рядом с другим рижским районом Болдерай, в устье реки Даугава (Западная Двина). Этот небольшой городок с населением около десяти тысяч человек в советское время являлся базой для кораблей 78-й бригады ОВРа и подводных лодок консервации 107-го отдельного дивизиона. Здесь же располагался и учебный центр для иностранных военных моряков.

С-53 временно вошла в состав 107-го ОДНПЛ, который, в свою очередь, входил в состав 78-й бригады ОВРа. В одной из казарм дивизиона подводных лодок для моей команды был выделен кубрик, а офицеры и мичманы С-53 расположились в каютах на плавказарме, ошвартованной неподалеку от нашей лодки.

Уже в Усть-Двинске мы узнали, что ремонт и подготовка балтийской лодки С-101, которая должна передаваться сирийской стороне одновременно с моей С-53, задерживается на неопределенное время. Вот так получилось, что черноморская лодка, при одновременном старте с балтийской, успела отремонтироваться, перейти в Усть-Двинск и на тот момент находилась в полной готовности к обучению сирийских экипажей.

Но мы еще не знали о планах использования нашей лодки в процессе обучения сирийских подводников, эти планы были доведены до нас в начале 1985 года. А пока мой экипаж осваивался на новом месте и готовился к встрече Нового, 1985 года.

Перед самым Новым годом мне поступил доклад от начальника медицинской службы лодки старшего лейтенанта Михаила Шарикова о том, что приблизительно пятая часть продуктов в лодочной провизионке, предназначенная для перехода, осталась неиспользованной.

Произошел небывалый случай незапланированной экономии продуктов. Обычно излишков продовольствия на лодке не было, а чаще всего наблюдалась недостача. Вот что значит вовремя отстранить от заведования провизионкой нечистого на руку баталера.

Способствовала этой экономии и наша необычная «рыбалка» в Цымлянском водохранилище. Вводимые «рыбные дни», после обмена тушенки на рыбу, несомненно помогли сохранить значительную часть продуктов.

К этому времени экипаж уже стоял на довольствии в 107-м ОДНПЛ, и я приказал все самое лучшее, кроме вина, выдать на новогодний стол для команды, а остальные продукты поделить между офицерами и мичманами поровну.

Сразу после Нового года наши семьи, по возможности, стали приезжать в Усть-Двинск. Командование дивизиона выделило офицерам и мичманам моей лодки служебные квартиры.

Вскоре прилетела самолетом и моя семья. Мне дали двухкомнатную квартиру на первом этаже двухэтажного старого дома с печным отоплением. Но, как говорится, «не до жиру, быть бы живу». Прожили мы в этой квартире благополучно до осени 1985 года.

«Делай, как я»

Уже в начале января 1985 года состоялась наше первое знакомство с сирийскими офицерами, проходящими обучение в учебном центре Усть-Двинска. Знакомство это произошло в кабинете торпедной стрельбы 107-го ДНПЛ, в котором я проводил плановую тренировку своего корабельного боевого расчета. В кабинет неожиданно вошла группа советских и сирийских офицеров, среди которых, как выяснилось, находились преподаватели учебного центра, командование сирийских экипажей и бригадный адмирал ВМС Сирии. Представитель учебного центра, по старшинству, представил мне сирийских подводников.

Командиры сирийских экипажей капитаны 3 ранга Шавкат и Махмуд оказались моими сверстниками, а их комбриг бригадный адмирал Ибрагим намного старше. После первых минут визуального осмотра друг друга, рукопожатия и взаимного знакомства с остальными сирийскими офицерами адмирал Ибрагим попросил меня оценить умение командира сирийского экипажа капитана 3 ранга Шавката выходить в торпедную атаку на нашем тренажере.

Этот сирийский командир, как выяснилось позже, был лучшим среди своих подводников и впоследствии принимал мою С-53, как имеющий право выбора. Сирийские офицеры довольно сносно разговаривали по-русски, два года учебы в учебном центре, видимо, пошли им на пользу. Присутствовали практически все члены сирийского КБР, кроме торпедного электрика, вместо которого на торпедном автомате стрельбы работал мой старшина.

Учебная атака, выполненная сирийским командиром, была довольно сырой и далекой от совершенства. Мой торпедный электрик весь вспотел, выполняя беспорядочные команды чужого командира. «Ну как атака?» – последовал мне вопрос по ее окончании от сирийского адмирала. Я не стал заострять внимание арабов на ошибки при выполнении этой учебной торпедной стрельбы и счел нужным похвалить умение сирийского командира выходить в атаку. И правильно поступил, сирийские подводники с благодарностью попрощались со мной и, довольные своим «умением», убыли в учебный центр. Таким образом, контакт с моими будущими подопечными был налажен, и он заложил основу будущих наших дружеских взаимоотношений.

Наступал самый ответственный период деятельности моего экипажа – практическое обучение одновременно двух сирийских экипажей. С-101 по-прежнему находилась у стенки завода в Лиепае, и неизвестно, когда ожидалось ее прибытие в Усть-Двинск. В связи с этим обстоятельством и было принято решение использовать для обучения сирийцев мою лодку, не дожидаясь окончания ремонта С-101.

Передача обеих наших лодок сирийской стороне планировалась, по контракту, в 1985 году, сразу после окончания процесса практического обучения их экипажей. Переход в порт Тартус должны были осуществить уже сами сирийские подводники при участии наших инструкторов. Мы тогда еще не знали, что планы эти в скором времени в корне изменятся. А пока моему экипажу предстояло выполнять приказание вышестоящего командования и начать обучение сирийских экипажей, начиная с первой курсовой задачи, которая называлась «Организация подводной лодки и подготовка ее к плаванию».

Интересную позицию заняло командование 107-го дивизиона, в состав которого моя лодка временно входила. Позиция эта заключалась в абсолютном неучастии командира дивизиона и штаба в подготовке С-53 к процессу обучения арабов. С момента прибытия лодки в Усть-Двинск в декабре 1984 года на ней не соизволил побывать ни один офицер из штаба этого дивизиона. Видимо, комдив капитан 1 ранга Дмитрий Гнатюк считал, что С-53 являлась черноморской лодкой, и не хотел брать на себя лишнюю ответственность за возможные промахи в деятельности моего экипажа.

Единственно, кто принимал некоторое участие в подготовке моей лодки, был командир 178-й бригады ОВРа контр-адмирал Геннадий Калайда. Участие это заключалось в оказании помощи в размещении и встрече на комбриговской «Волге» многочисленных комиссий Черноморского флота, которые неоднократно посещали Усть-Двинск с целью проверки хода подготовки С-53 к передаче сирийской стороне.

Опытнейший в прошлом подводник контр-адмирал Геннадий Михайлович Калайда, прослуживший много лет на подводных лодках Тихоокеанского флота, по-отечески отнесся ко мне, молодому командиру. Этот убеленный сединами адмирал крупного телосложения обладал редким даром флотского юмора. Ему прощались некоторые нецензурные выражения, которые он частенько употреблял как в обычном разговоре, так и в процессе выступлений на различных политических мероприятиях, проводимых в бригаде. Причем адмирал Калайда не стеснялся в своих выражениях даже женщин, такой он был, и таким его любила вся бригада.

Командиры лодок 107-го дивизиона рассказывали мне, как однажды один высокопоставленный политработник Балтийского флота, в процессе очередной проверки бригады, поинтересовался у комбрига, знает ли он байку, сложенную о нем: «На бригаде, как всегда, ходит пьяный Калайда». На что Геннадий Михайлович ответил ему:

– Мне больше нравится другая байка: «На бригаде, иногда, ходит трезвый Калайда».

Проверяющий политработник засмеялся, махнул рукой и оставил в покое заслуженного подводника.

Вот и теперь комбриг Калайда вызвал меня к себе в кабинет и спросил:

– Командир, ты сам и твой экипаж готов обучать арабов?

Что я мог ответить адмиралу?

– Конечно, готов, обучим, куда мы денемся.

– Хорошо, если понадобится помощь, обращайся, помогу.

На этом инструктаж закончился.

Началась, пожалуй, самая необычная отработка задачи № 1 на моей лодке, которая затянулась почти на три месяца. Отрабатывали мы элементы задачи попеременно с каждым сирийским экипажем через день. Причем для того, чтобы все показные мероприятия по задаче проводились качественно, без жалоб арабов, приходилось тренироваться в вечернее и даже иногда в ночное время. Каждый рабочий день недели был занят обучением сирийских подводников, причем арабы имели возможность отдыхать через день, а мы вынуждены были трудиться без перерыва.

В целом процесс обучения протекал спокойно, без особых эксцессов. Но иногда возникали недоразумения. Так, еще в начале обучения, сирийцы потребовали убрать с лодки всех матросов и старшин срочной службы, плохо разговаривающих на русском языке. А таких на лодке было в то время немало, особенно выходцев из среднеазиатских республик.

Замену этим матросам присылал Черноморский флот, теперь уже командиры лодок нашей Балаклавской бригады вынуждены были расставаться с хорошими подводниками, отбор был жесткий. Меняли время от времени также некоторых мичманов и даже офицеров.

Так, вскоре по прибытии лодки в Усть-Двинск, командир БЧ-3 старший лейтенант Виктор Мурашов, которого я воспитывал с лейтенантов, был назначен на другую должность с повышением. Вместо него прислали из Севастополя минера, которого пришлось убрать с лодки буквально через две недели за драку в центральном посту с подчиненным торпедным электриком в присутствии арабов. Инцидент замяли, но минера пришлось заменить.

Некоторые теоретические занятия с командирами и старшими помощниками сирийских экипажей я проводил на плавказарме (ПКЗ), ошвартованной к пирсу неподалеку от С-53. Для этой цели мне была выделена на этой ПКЗ каюта «люкс». В процессе занятий мы беседовали на разные темы, в том числе и на бытовые.

Угощал я сирийских офицеров обычно чаем. Однажды командир арабского экипажа капитан 3 ранга Шавкат поинтересовался, какой у меня оклад денежного содержания? Я ответил: «Немногим более четырехсот рублей». Мой ответ буквально поразил арабского офицера: «Как же ты живешь на эти деньги? Я получаю пять тысяч рублей в месяц, и то не хватает этих денег на жизнь». С этого момента сирийские офицеры уже сами угощали меня хорошим кофе.

      Получая такие деньги, арабы занимались несколько необычным «бизнесом». Они скупали в магазинах Риги и Усть-Двинска все, что можно было отправить в Сирию в контейнерах, с целью последующей перепродажи всего этого имущества у себя на родине.

Усть-Двинск. Плавказарма, на которой проживали офицеры и мичманы С-53

Фото из архива автора

Однажды я побывал в гостях у командира Шавката на его квартире в Учебном центре. Принимал меня сирийский командир с супругой на кухне, предварительно извинившись за неудобства. Как выяснилось, обе жилые комнаты его квартиры были практически полностью забиты мебелью, пианино, роялями, холодильниками и другими вещами, которые были приготовлены для отправки в Сирию.

Уже находясь в Тартусе в качестве инструктора, я узнал от тех же арабских офицеров, что этот так называемый «бизнес» был им необходим для поддержания семейного бюджета. «Большие» деньги сирийцы, оказывается, получали только в СССР, а у себя на родине довольствовались очень даже скромным денежным довольствием.

Адмиральский эффект

Практически весь период отработки сирийскими экипажами курсовой задачи № 1 С-53 находилась у пирса без движения, в условиях ледовой обстановки. С начала января до апреля устье реки Даугава сковал лед толщиной до тридцати сантиметров.

Непривычно было нам, черноморцам, наблюдать свою лодку в этом ледовом плену. По этому льду мы ходили вокруг лодки, и мне приходилось заставлять делать приборку на нем, не допуская разлития нефтесодержащих жидкостей. На С-53 была в строю паровая система, и обогрев отсеков лодки осуществлялся посредством пара, подаваемого по береговым коммуникациям. В этом плане в 178-й бригаде ОВРа все было налажено, суровые зимние условия этого требовали.

И только в конце апреля появилась возможность выходить в море для отработки задачи № 2 – «Плавание подводной лодки в надводном и подводном положении». К этому времени река Даугава и Рижский залив полностью очистились ото льда и все элементы первой курсовой задачи с обоими сирийскими экипажами были успешно отработаны.

Так как я со своим экипажем, после ремонта и перехода в Усть-Двинск, задачу № 2 еще не сдавал, необходимо было устранить этот пробел. С этой целью был спланирован трехсуточный выход С-53 в Рижский залив для ее ускоренной отработки. Все делалось в авральном режиме, так как балтийская лодка С-101 по-прежнему находилась у стенки завода в Лиепае, и моей лодке предстояло отрабатывать морскую часть второй курсовой задачи, опять же попеременно, с каждым сирийским экипажем.

На этом трехсуточном выходе в море я успел отработать все элементы задачи № 2, а принимал ее начальник штаба 107-го ДНПЛ в единственном числе, без штаба и чисто формально. Командир дивизиона капитан 1 ранга Дмитрий Гнатюк и в этом случае уклонился от ответственности за возможные промахи моего экипажа.

Без особых проблем С-53 выполнила даже такие сложные элементы задачи, как срочное погружение из-под работающих дизелей, аварийное всплытие, плавание в режиме работы дизеля под водой (РДП). В итоге задача была принята с оценкой «хорошо», и лодка была готова к обучению арабов в море.

Усть-Двинск. С-53

(правая) в

ледовом плену

Фото из архива автора

Легководолазную подготовку сирийские экипажи прошли в учебном центре, и после размещения в отсеках лодки второго комплекта средств защиты и спасения личного состава С-53 приступила к выполнению самого ответственного этапа их обучения – отработке элементов второй курсовой задачи в море.

Все проходило, до определенного момента, по плану. Поочередно я вывозил сирийских подводников в Рижский залив и, по разделениям, соблюдая все возможные меры безопасности, показывал арабам наши действия по отработке элементов задачи вначале в надводном, а затем и в подводном положении. Командование обоих сирийских экипажей беспрекословно подчинялось всем моим требованиям и благоговейно наблюдало за всеми действиями штатного экипажа С-53. Для них все было ново в этом процессе становления подводниками. При первом же погружении на безопасную глубину тридцать метров (глубина Рижского залива составляла сорок метров) я поочередно посвятил всех арабов в подводники, заставив выпить по плафону балтийской воды.

Но вот, уже ближе к концу отработки задачи, в море решил выйти с одним из экипажей сирийский комбриг бригадный адмирал Ибрагим. До этого момента он, по неизвестной причине, отсиживался на берегу.

Как обычно, вышли из базы, удифферентовались в районе и некоторое время осуществляли плавание на перископной глубине. Неподалеку от лодки находился рыболовный сейнер, который занимался ловом рыбы. Я не погружался на безопасную глубину, ожидая выхода сейнера из полигона, предназначенного для отработки подводных лодок.

Этот сейнер увидел в зенитный перископ, который на лодке 633-го проекта располагается рядом с командирским перископом, и сирийский адмирал. Акустик хорошо прослушивал шумы винтов этого сейнера, в центральный пост периодически поступали доклады по лодочной трансляции о изменении пеленга на цель.

Я объявил боевому информационному посту (БИП) готовность № 1 и приказал определить курс и скорость сейнера. И тут адмирал Ибрагим неожиданно предложил выйти в учебную торпедную атаку по этому сейнеру силами сирийского корабельного боевого расчета. Уж очень ему, видимо, не терпелось увидеть в деле своего лучшего командира Шавката.

Пришлось согласиться с просьбой сирийского комбрига и учебная торпедная атака началась. После команды: «Торпедные аппараты № 1 и 2 к выстрелу приготовить условно», адмирал Ибрагим снова вмешался в ход атаки, изъявив желание произвести фактическую стрельбу «пузырем». Торпедные аппараты до этого неоднократно простреливали воздухом и водой при стоянке лодки у пирса. В море эти действия еще не производили. Не считая стрельбу «пузырем» чем-то неординарным, я отдал приказание в первый отсек на приготовление торпедных аппаратов № 1 и 2 к выстрелу. Торпедный боезапас в тот момент на лодке отсутствовал.

Учебная торпедная атака сейнера продолжалась, все внимание сирийского КБР было обращено на определение элементов движения цели. Я в это время продолжал наблюдать в командирский перископ за сейнером, заботясь, прежде всего, о навигационной безопасности лодки.

Через некоторое время от моего боцмана мичмана Станислава Довганя, который управлял горизонтальными рулями, поступил доклад:

– Лодка погружается, дифферент растет на нос, глубина 12 метров.

Немедленно командую, прервав торпедную атаку:

– Оба мотора «малый вперед», рули на всплытие. Боцман всплывай на 9 метров. Командиру БЧ-5 удифферентовать подводную лодку на перископной глубине.

И тут же в первый отсек:

–Закрыть передние крышки торпедных аппаратов№ 1 и № 2.

Я понял, что причиной нарушения дифферентовки лодки стали именно торпедные аппараты, которые не были, как положено, заполнены водой перед выходом лодки в море. Мои торпедисты, под руководством уже третьего по счету командира БЧ-3, решили заполнить торпедные аппараты водой, в процессе приготовления их к выстрелу, путем приоткрытия передних крышек. Эта грубая ошибка и привела к тому, что в торпедные аппараты было принято несколько тонн воды, и лодка, получив отрицательную плавучесть, начала погружаться с дифферентом на нос.

Тем временем боцман продолжает докладывать о медленном погружении лодки. Инженер-механик пытался удифферентовать лодку путем перегонки балласта из носа в корму и откачки воды из уравнительной цистерны главным осушительным насосом (ГОНом), но положительного результата достигнуто не было, лодка продолжала погружаться.

Командую:

– Оба мотора «средний вперед», приготовиться продуть «среднюю» (среднюю группу цистерн главного балласта).

Тут же очередной доклад боцмана:

– Глубина 20 метров, лодка погружается, дифферент отходит к нулю.

Самое опасное, что могло произойти, если не предпринять экстренных мер по всплытию, это перспектива коснуться килем лодки грунта и, тем более, зарыться в ил, толщина слоя которого в этом районе Рижского залива составляла шесть метров. Перспектива эта, естественно, меня абсолютно не устраивала.

Я и сам вижу по глубиномеру, что лодка продолжает погружаться. Как можно спокойнее, насколько возможно в данной ситуации, командую:

– Продуть «среднюю».

Полный ход моторами не даю, опасаясь за работу батарейных автоматов и поднятые выдвижные устройства. После продувания средней группы цистерн главного балласта лодка продолжает погружаться, глубина уже 30 метров. Командую уже более резким голосом:

– Продуть балласт аварийно!

Старшина команды машинистов трюмных мичман Николай Басанец и командир БЧ-5 капитан 3 ранга Владимир Гусаров одновременно открывают клапаны аварийного продувания носовой и кормовой групп цистерн главного балласта. В центральном посту слышен свист и шипение воздуха высокого давления, подаваемого в цистерны.

Понятно, что ситуация критическая, тут уже не до арабов и, тем более, не до учебной торпедной атаки, моя задача не дать лодке коснуться грунта. Наконец, на глубине 35 метров лодка «стала», погружение прекратилось, и через некоторое время вначале плавно, а затем быстро начала всплывать.

На поверхность лодка буквально выскочила, но, что характерно, на ровном киле. Первым делом я бросился искать в перископ злополучный сейнер, не хватало еще, вдобавок ко всему, протаранить его. Поэтому тут же приказал открыть клапаны вентиляции концевых групп цистерн главного балласта с целью погрузиться в позиционное положение и быть в готовности к уклонению от таранного удара.

Сейнера, к счастью, к этому времени в полигоне уже не оказалось, он удалялся к выходу из Рижского залива. И только после этого я обратил, наконец, внимание на арабского адмирала Ибрагима. Такого насмерть перепуганного человека я еще, пожалуй, не видел, его буквально трясло. Сирийский комбриг вдруг закричал истошным голосом:

– Командир, в базу!!! В базу!!!

Не знаю, что он подумал, чего так испугался, наверное, уже мысленно прощался с жизнью. Надо же было этому аварийному всплытию произойти именно на его первом выходе в море.

Как ни пытался я успокоить адмирала Ибрагима, все было бесполезно. Он твердил только одно: «В базу, в базу!». Пока шли в базу, сирийский комбриг немного успокоился. Я подробно объяснил ему, что на подводной лодке всякое может произойти, главное то, что командир не должен теряться и паниковать, а грамотно и быстро действовать в каждой аварийной ситуации.

По приходе в базу со своими торпедистами я устроил разбор «полетов». Выяснилось, что носовые торпедные аппараты накануне были свежевыкрашены изнутри суриком, и командир БЧ-3 договорился с инженер-механиком не заполнять их водой в процессе дифферентовки. А я, в свою очередь, поверил на слово командиру БЧ-5 перед выходом в море, будучи уверенным в нагрузке лодки, которая оставалась неизменной со дня первого выхода в Рижский залив. В итоге и инженер-механик, и минер получили от меня за свою договоренность все, что причитается.

В этот же день, ближе к вечеру, меня вызвал к себе в кабинет командир 178-й бригады ОВРа контр-адмирал Геннадий Калайда, и уже со мной устроил разбор «полетов». Я доложил, как все было, взяв всю вину за случившееся полностью на себя.

Комбриг Калайда, в целом, с пониманием отнесся к произошедшему инциденту и в конце разговора добавил:

– Да, жидковаты оказались арабы. Но ты, командир, постарайся их больше так не пугать, а то отобьешь нам всех покупателей.

Кадры решают все

По окончании отработки курсовой задачи № 2 с обоими сирийскими экипажами С-53 была поставлена в док с целью осмотра донно-забортной арматуры и замены штатных шестилопастных винтов на экспортный четырехлопастный вариант. Док находился в Риге, и из Усть-Двинска до него пришлось следовать вверх по течению, по реке Даугава, несколько десятков километров.

Осуществлять переход по реке мне еще не приходилось, но и этот эпизод был выполнен без замечаний, жизнь всему научит. С помощью карты, изучив предварительно весь маршрут перехода, я управлял лодкой в надводном положении в довольно сложных условиях сильного течения, многочисленных изгибов русла реки и незнакомого речного навигационного оборудования.

Постановка в док прошла также без проблем. Работы по замене винтов, осмотру забортных механизмов, чистке и покраске корпуса лодки были выполнены за рекордные двадцать дней, поджимали сроки готовности к передаче нашего подводного корабля сирийцам.

На всплытии лодки и выходе ее из дока присутствовали командиры и старшие помощники обоих сирийских экипажей. Разрешение на это было получено от командования 107-го дивизиона. Всплытие (заполнение цистерн дока водой и его погружение) лодки затянулось на несколько часов по причине негерметичности одной из цистерн главного балласта кормовой группы.

С-53 в рижском доке. 1985 год

Фото: navy. su

      Мой командир БЧ-5 капитан 3 ранга Владимир Гусаров, довольно грамотный и опытный инженер-механик, на этом всплытии допустил непросительную вольность. А именно, ублажая заводских сварщиков лодочным спиртом, при устранении негерметичности цистерны, привел и себя в нетрезвое состояние. Это заметили арабские офицеры, которые вначале подумали, что мой инженер-механик болен. Я старался спрятать командира БЧ-5 подальше от арабов, но Владимир Гусаров упорно появлялся на мостике лодки, причем с каждым разом его «болезненность» становилась все явнее. Естественно арабы это заметили и все поняли. Нахождение на мостике лодки в течение нескольких часов, в условиях довольно прохладной погоды, утомило не только арабов, но и меня тоже.

Тем временем при очередной попытке погружения дока течь в цистерне возобновлялась. Было понятно, что что-то делается не так, как надо. Наконец, общими усилиями, уже в темное время суток, удалось устранить проблемы с герметичностью цистерны. Лодка вышла из дока и ошвартовалась у одного из заводских пирсов. Арабы убыли в учебный центр на служебном автобусе, а я принялся приводить в чувство своего инженер-механика, так как на следующий день необходимо было возвращаться в Усть-Двинск на постоянное место базирования.

Вскоре «вольность» моего командира БЧ-5 стала известна командованию 107-го дивизиона подводных лодок и 78-й бригады ОВРа, а также особому отделу. Арабские офицеры не стали утаивать этот факт, видимо, намерзлись, бедолаги, на мостике лодки во время доковой операции. Да я и не просил их об этом, в то время еще не настолько близкие и дружественные отношения были между нами.

В итоге капитан 3 ранга Владимир Гусаров был в срочном порядке заменен на очередного, уже четвертого по счету, инженер-механика, которым стал капитан-лейтенант Владимир Бурков. Честно говоря, мне было жаль расставаться с Владимиром Гусаровым, он был очень грамотным специалистом и просто хорошим человеком. Никогда до этого случая Владимир не был замечен в бесконтрольном употреблении «зеленого змия». Вот так, иногда из-за одного, единственного «послабления», которое позволил себе этот русский человек, может быть разрушена вся дальнейшая карьера.

После этого случая началась самая настоящая чистка кадров моего экипажа. По неизвестной до настоящего времени мне причины были заменены: начальник РТС капитан-лейтенант Александр Даниленко, старшина команды акустиков мичман Леонид Кацай, старшина команды снабжения мичман Владимир Димитров.

Вскоре добрались и до меня и моего замполита капитана 3 ранга Бориса Миниха. В один прекрасный день меня вызвал к себе член Военного совета Балтийского флота, который специально прибыл в Усть-Двинск для решения кадровых вопросов по моему экипажу. Как только я вошел в кабинет начальника политотдела 78-й бригады ОВРа, в котором находился член Военного совета, последовал вопрос прямо в лоб:

– Командир, ты употреблял со своим замполитом спиртные напитки?

Экипаж С-53 в Усть-Двинске. Май 1985года года

Фото из архива автора

Я, по правде говоря, слегка опешил от такого вопроса, но, взяв себя в руки, ответил:

– Да, употреблял, когда находился в гостях дома у Бориса Дмитриевича, и он со своей семьей неоднократно бывал у меня дома. Но употребление это было, как положено, в умеренных количествах, не теряя чести и достоинства советского офицера-подводника.

После этого член Военного совета пояснил, что в политуправление Балтийского флота поступила бумага из особого отдела, в которой излагаются якобы факты употребления спиртных напитков мною, совместно с замполитом, во время перехода внутренними водными путями. По всей видимости, к тому времени работники особого отдела Балтийского флота уже переловили всех «шпионов» в округе и решили покопаться в грязном белье командира лодки.

На это обвинение я ответил:

– Во время перехода все офицеры лодки были на виду у экипажа, все находились в прочном корпусе, и я не помню ни одного случая неблаговидного поведения как своего, так и всех моих подчиненных. Не знаю, какие цели преследовал тот человек, который писал этот донос, скорее всего – корыстные, но все это – вранье. Да, несколько раз меня и моего замполита приглашали к себе на обед капитаны буксиров, но что мы там употребляли, знали только мы, так как со свечкой никто рядом не стоял.

– Хорошо, командир, иди, разберемся – закончил аудиенцию член Военного совета.

Через несколько дней разбирательства я был вызван снова в кабинет начальника политотдела бригады, где член Военного совета озвучил следующее:

– Хотели мы тебя, командир, снять, но благодари весь свой экипаж, секретарей партийной и комсомольской организаций, которые горой стали на твою защиту. И так как экипаж не желает другого командира, то оставляем тебя в должности. Но ты должен дать слово, что, находясь в Сирии, ни разу не употребишь спиртные напитки.

Не знаю, когда он успел побеседовать с моим экипажем, я это не отслеживал, забот по подготовке лодки к передаче арабам и без этого хватало. Ответ мой адмиралу-политработнику был таковым:

– Я не могу вам дать такое слово, так как за него придется отвечать, а я не знаю, в какие обстоятельства могу попасть, находясь за границей. Могу обещать только то, что буду вести себя, в любом случае, достойно, не теряя чести и достоинства советского командира подводной лодки.

– Хорошо, командир, иди, но замполита твоего мы все-таки от тебя уберем.

Таков был окончательный вердикт Члена военного совета. На этом инцидент был исчерпан. Бориса Дмитриевича Миниха отправили на Черноморский флот, о чем я очень сожалею, душевный был у меня замполит и как человек замечательный.

«Своих» политработники-начальники в то время не бросали, и Борис Миних вскоре был назначен заместителем командира атомной подводной лодки Тихоокеанского флота, где и закончил благополучно свою службу по истечении установленного срока в звании капитана 2 ранга.

А вот кто был доносчиком в особый отдел, я до настоящего времени не знаю. Да и не было особого желания вести расследование по этому поводу. Уверен, лишь в одном: этому человеку далеко до высокого звания «подводник», какую бы он должность не занимал ни в то время, ни в последующие годы. Ну а если этот человек искренне считал, что делает правильное дело и любит нашу Советскую Родину больше, нежели командир подводной лодки, то и в этом случае он глубоко ошибался.

Тем временем в Усть-Двинск, наконец, прибыла балтийская подводная лодка С-101, закончившая ремонт в Лиепае. Командовал С-101 капитан 2 ранга Валерий Матвеев, с которым мы вместе учились на командирских классах. Заканчивалась подготовка к передаче обеих наших лодок сирийским экипажам, которая была запланирована в Усть-Двинске. После передачи арабы должны были, уже самостоятельно, с нашими инструкторами на борту, осуществить переход в сирийский порт Тартус. Но этим планам не суждено было сбыться. Вскоре выяснилось, что арабы отказались принимать лодки в Усть-Двинске и убыли к себе на родину самолетом. Перегонять лодки в Тартус мы обязаны были сами и уже там передавать их сирийским ВМС.

Весь период обучения сирийских подводников моим экипажем в Усть-Двинске арабы вели себя, мягко говоря, капризно. Все что-то им не нравилось. Самая главная их претензия состояла в том, что наши лодки, которые они собирались покупать, довольно «пожилого» возраста. На тот момент им исполнилось уже по 24 года. Нам также это обстоятельство доставляло немало неприятностей, потому как подготовить такие «старушки» на экспорт было делом очень даже нелегким. По мелочам постоянно что-то выходило из строя уже здесь – в Усть-Двинске, и это было трудно скрыть от арабов, которые дотошно старались вникнуть во все тонкости устройства подводной лодки.

Только за время пребывания на Балтике по моей лодке проводилось несколько совещаний в присутствии комиссий Черноморского и Балтийского флотов, с целью устранения замечаний по готовности материальной части к передаче сирийской стороне.

Все, что можно было устранить силами экипажа, – немедленно исправлялось. По всем остальным проблемным вопросам я на этих совещаниях подробно докладывал членам комиссий и требовал устранения замечаний по работе материальной части силами управлений и служб обоих флотов. В итоге, к октябрю 1985 года моя С-53 была полностью готова к переходу в Тартус и передаче сирийской стороне. В процессе обучения двух сирийских экипажей получил хорошую подготовку и мой личный состав.

Экипаж С-53 в День ВМФ. Усть-Двинск. Июль 1985 года

Фото из архива автора

Для перехода в Тартус был сформирован отряд в составе ГИСУ «Стрелец» и обеих наших подводных лодок. Старшим на переходе был назначен командир 107-го ДНПЛ капитан 1 ранга Дмитрий Гнатюк, который находился, со своим походным штабом на ГИСУ «Стрелец». Отряд должен был следовать в кильватерном строю в следующем порядке: впереди ГИСУ «Стрелец», затем С-101 и замыкать отряд приказано было моей С-53. Экспортный базовый и бортовой ЗИП обеих лодок был загружен на ГИСУ «Стрелец». Экспортный торпедный боезапас, а также запасы топлива, регенерации и продовольствия были приняты на борт С-53 и С-101 на полную автономность (60 суток). Для матросов и старшин срочной службы было получено в вещевой службе гражданское платье одинакового покроя и цвета. Офицерам и мичманам для пошива гражданских костюмов было выдано денежное содержание. Вступала в силу последняя фаза подготовки к переходу.

От меня и командира С-101 Валерия Матвеева флагманским штурманом Балтийского флота были приняты зачеты по знанию морского театра по всему маршруту перехода. Совместная комиссия Черноморского и Балтийского флотов под руководством начальника штаба Балтийского флота тщательно проверила обе наши лодки на предмет готовности к переходу и передаче сирийской стороне. По моей лодке у членов комиссии вопросов не возникло, материальная часть и экипаж были готовы на сто процентов.

Буквально за несколько дней до начала перехода внезапно поступило приказание, из штаба Балтийского флота, мне и командиру С-101 убыть в Москву для прохождения инструктажа в ЦК КПСС. Перед этой поездкой кто только нас не инструктировал. Политработники Балтийского флота всех уровней буквально всполошились, отрабатывая эту вводную. Оказалось, что и для них вызов командиров обеих лодок в Москву – полная неожиданность.

Но вот, наконец, все местные инструктажи позади, и мы (оба командира) скорым поездом «Рига–Москва» убыли в столицу нашей Родины. Билеты в купейном вагоне нам были приготовлены в оба конца заранее, а для проживания в Москве заказана гостиница на Мосфильмовской улице – два отдельных одноместных номера. Мы даже не пытались узнавать, кто все это делал, приказали ехать – едем.

По прибытии в Москву и размещении в гостинице, через день, нам сообщили о времени прибытия на инструктаж в ЦК. Честно говоря, мы не знали истинной цели этого инструктажа, как-то все это мероприятие казалось нам немного странным и непонятным. На проходной в ЦК, для нас уже, оказывается, были приготовлены пропуска, и вскоре мы оказались в приемной одного из секретарей ЦК КПСС. Принимал нас секретарь ЦК, ответственный за оборонэкспорт, отдельно по одному.

Цель инструктажа оказалась предельно банальной. Наряду с указаниями по поведению за границей, секретарь ЦК главный упор в разговоре делал на недопустимость употребления спиртных напитков в Сирии. Это были как раз годы горбачевского указа по борьбе с пьянством и алкоголизмом в нашей стране. Я молча выслушал инструктаж и, на вопрос секретаря, имею ли я к нему вопросы, ответил, что не имею, все понятно.

Так закончилась эта непредвиденная поездка в Москву и инструктаж на таком высоком уровне. Но, видимо, все это входило в план по подготовке наших подводных лодок к передаче ВМС Сирии, и нам оставалось только беспрекословно исполнять все указания свыше.

Прощай, Усть-Двинск

Фото из архива автора

      Наконец, все было окончательно готово к переходу в Сирию, и в конце октября 1985 года наш сформированный отряд покинул Усть-Двинск и взял курс на сирийский порт Тартус.

Наглый «швед»

Плавание по Балтийскому морю проходило без особых происшествий, в целом в спокойной обстановке. Погода благоприятствовала переходу, волнение моря не превышало трех баллов. Место лодки определять было, в основном, несложно, так как берег просматривался визуально практически на всем пути следования по Балтике. Немного непривычно, по сравнению с условиями плавания на Черном море, было наблюдать огромные сухогрузы и танкеры под флагами разных государств, с которыми приходилось расходиться буквально в нескольких десятках метров в проливе Большой Бельт. При виде этих громадин у меня почему-то всякий раз возникала одна и та же крамольная мысль: «Удобная цель для торпедирования, не промажешь!».

Первым натовским военным кораблем, который мы увидели уже в водах Северного моря, был патрульный катер ВМС Швеции. Встреча с этим катером особенно запомнилась по причине его крайне наглых и провоцирующих действий по отношению к нашему отряду.

А начались эти наглые действия с того, что шведский катер демонстративно зашел с правого борта и начал движение вначале в сторону ГИСУ «Стрелец», на котором находился походный штаб во главе с командиром 107-го ДНПЛ капитаном 1 ранга Дмитрием Гнатюком. Причем шел этот «швед» наперерез курсу нашего отряда, явно провоцируя столкновение с ГИСУ. По правилам МППСС «Стрелец» обязан был уступить дорогу, что он и предпринял, через некоторое время изменив свой курс влево и застопорив ход. Пришлось застопорить ход и обеим нашим лодкам. Шведский катер приблизился к «Стрельцу» практически вплотную, и оператор начал снимать его на кинокамеру. Все это мы наблюдали с мостика лодки, удивляясь такой беспардонности шведских моряков.

Все бы ничего, но когда наш отряд через некоторое время продолжил движение, этот «швед» снова зашел с нашего правого борта и начал имитировать уже столкновение с С-101. Теперь С-101 вынуждена была отвернуть влево и также застопорить ход. Пришлось застопорить ход повторно и мне, потому как вся эта вакханалия происходила буквально в нескольких кабельтовых от С-53. Я начал про себя обзывать нехорошими словами этого шведского наглеца, еще когда он чинил препятствия «Стрельцу». Но когда он сотворил то же самое с С-101, моему возмущению не было предела, с такой наглостью в море я встречался впервые.

Тем временем шведский катер, закончив съемку С-101, отошел влево и застопорил ход. Каково же было наше удивление, когда он, после того, как наш отряд продолжил движение, снова начал заход по корме С-53 на правый борт. Ну, думаю, неужели этот «швед» и по отношению к моей лодке предпримет свои авантюрные действия. И я не ошибся. Набрав скорость, шведский катер устремился уже на С-53.

Такой наглости я вытерпеть просто не мог, все кипело у меня внутри от возмущения. Немедленно объявил боевую тревогу по лодке и, забрав у сигнальщика ракетницы, приготовился встречать этого наглеца. Думаю, пусть что будет, не уступлю дорогу этому шведскому выскочке, сколько можно терпеть явную наглость.

На всякий случай я перешел на движение под электромоторами, чтобы иметь возможность осуществить реверс и дать задний ход в последний момент перед столкновением. Неужели, думаю, этот «швед» такой безбашенный, что пойдет на таран, когда-то ведь должна закончиться его наглость. Не уступлю дорогу, пусть таранит, такой небольшой катер способен помять только легкий корпус, прочный корпус ему не пробить, так что жизнь моих подводников была в безопасности. Ну а за легкий корпус, в крайнем случае, отвечу, если нужно будет. Что же, думаю, мы мельтельшим перед этой шведской наглостью, сколько можно терпеть этого зарвавшегося «викинга».

Продолжаем оба движение на пересечение курсов, дистанция быстро сокращается. Выждав несколько секунд, выпускаю сигнальную ракету впереди по курсу «шведа», но он продолжает движение в сторону моей лодки. Старпом пытается отговорить меня выпускать ракеты в сторону шведского катера и советует отвернуть влево, как и С-101. Не обращая внимания на советы старпома, вторую сигнальную ракету выпускаю прямо по катеру, который уже в нескольких десятках метров от лодки. Ракета пролетела над рубкой катера. Явно вижу шведского командира в белой фуражке, который показывает рукой на пулемет, установленный на мостике катера.

На мостике моей С-53 пулемета, и, тем более другого какого-то оружия, не предусмотрено по штату, поэтому я машинально обратил свою руку на поднятую антенну поисковой станции «Накат», после чего указал жестом руки «шведу» следовать в сторону кормы лодки.

Не знаю, что подумал шведский командир о нашем секретном оружии, возможно, он и сам уже понял, что переборщил, но, резко изменив курс вправо, пристроился у нас по корме в дистанции пяти кабельтовых и послушно следовал за нами все оставшееся время своего слежения.

Весь дальнейший поход патрульные катера и корабли ВМС НАТО постоянно следовали в кильватере нашего отряда, меняясь по мере смены зоны ответственности. Ни один из них больше не предпринимал попыток помешать нам следовать своим маршрутом и создать аварийную ситуацию своими действиями. Возможно, среди них больше не находилось таких наглецов, а возможно, «швед» передал по вахте, что лучше не трогать русских подводников.

После инцидента со шведским патрульным катером наш переход в сирийский порт Тартус проходил, в целом, без осложнений. Корабли ВМС НАТО сопровождали нас вплоть до пролива Гибралтар, не препятствуя нашему движению. Некоторое неудобство своими действиями доставляла натовская противолодочная авиация. Практически ежедневно самолеты и вертолеты вероятного противника производили облет нашего отряда на минимально низких высотах.

Противолодочные самолеты поочередно заходили с кормы и на бреющем полете имитировали выход в атаку по нашим лодкам. Мы довольно быстро привыкли к этим «играм» натовских летчиков и не обращали на их действия никакого внимания. Надоедал только постоянный гул их авиационных двигателей.

Вертолеты зависали порой буквально в нескольких метрах от рубки лодки, и очередной «кинооператор», свесив ноги наружу, снимал нас на камеру. Привыкли мы и к таким выкрутасам натовских вертолетчиков, и на них вскоре перестали обращать внимание.

Натовский вертолет над С-53

Фото из архива автора

Я ежедневно строго следил за счислением пути лодки, заставляя штурмана старшего лейтенанта Олега Фадеева по нескольку раз в сутки определять место лодки в океане. Основным способом определения места на протяжении всего похода был астрономический – по солнцу и звездам. На решение каждой астрономической задачки у меня лично уходило не более пяти минут, ежедневные тренировки давали свои результаты.

На период похода мною был утвержден особый распорядок дня для экипажа, в котором были учтены все нюансы длительного нахождения лодки в надводном положении, на ходу. Хорошо отработанный и вышколенный за период обучения арабов в Усть-Двинске экипаж нес ходовую вахту и обслуживал механизмы лодки без замечаний.

Был хорошо налажен и быт подводников. Приготовление пищи, еженедельная помывка, обеспечение команды разовым бельем, отдых свободных смен – все это было учтено в распорядке дня и находилось под постоянным контролем командования лодки. За весь поход не было ни одного случая заболевания подводников, а также жалоб на качество готовящейся на камбузе пищи.

С-53 в кильватерном строю отряда. Снимок сделан с С-101

Фото из архива автора

Обычно беспокойный в осенне-зимнее время года Бискайский залив встретил нас, на удивление, волнением моря не более трех баллов. Без проблем наш отряд прошел Гибралтарский пролив и продолжил свой путь уже по Средиземному морю. Море было спокойное, а сразу за Гибралтаром так и вовсе вначале был полный штиль. Интересно было наблюдать, на ровной морской глади выныривание и движение практически рядом с лодкой морских коров.

Спокойное наше плавание закончилось в районе острова Крит. Как-то неожиданно быстро разыгрался самый настоящий шторм, не менее девяти баллов. Огромные волны высотой в несколько метров наваливались на лодку со всей своей стихийной мощью. Заданный курс держать было практически невозможно. Не помогло даже притопление носа лодки путем частичного заполнения носовой группы цистерн главного балласта.

По плану перехода погружение обеим нашим лодкам было запрещено, поэтому штормовать вынуждены были в надводном положении. С ГИСУ «Стрелец» пришло приказание по радио, от старшего на переходе капитана 1 ранга Дмитрия Гнатюка, штормовать самостоятельно, не придерживаясь заданного курса.

Бискайский залив. Слева направо: командир С-53 капитан 3 ранга Владимир Аникин и инженер-механик капитан-лейтенант Владимир Бурков

Фото из архива автора

Вскоре пришлось задраить верхний рубочный люк и перейти на движение в режиме работы дизеля под водой, так как вода начала заливать центральный пост и появилась опасность падения за борт вахтенного офицера и сигнальщика. Я приказал поднять все выдвижные устройства, в том числе оба перископа. Ходовая вахта неслась с помощью перископов и радиолокационной станции «Флаг». Обстановка была на тот момент фактически серьезная, особенно с наступлением темного времени суток. При такой качке эффективность радиолокационной станции очень низкая, в перископ практически ничего не видно.

Надо отдать должное моему экипажу, который с честью выдержал это испытание морем и нес вахту в труднейших условиях безукоризненно. Особенно я переживал за состояние аккумуляторной батареи, была явная опасность выливания электролита из баков. Крены порой доходили до пугающих цифр.

Средиземное море. Осмотр надстройки лодки после шторма

Фото из архива автора

Утром следующего дня шторм утих так же неожиданно, как и начался. Продолжался только сильный накат волн, который был уже не так страшен. По радио получили приказание от старшего на переходе следовать в точку встречи с С-101 и ГИСУ «Стрелец». Прибыв в точку встречи, пришлось некоторое время находиться в дрейфе, ожидая подхода С-101. Это время я использовал для визуального осмотра надстройки лодки, так как волнение моря уже не превышало одного балла.

Картина моему взору предстала удручающая: оторванные лючки, помятый легкий корпус между шпациями, ободранная краска на рубке. Но все механизмы лодки после шторма оказались в исправном состоянии. С-53 еще раз подтвердила свои превосходные морские качества. После воссоединения наш отряд продолжил движение в сторону сирийского Тартуса. Оставшееся время в пути прошло без происшествий.

Но вот, наконец, и конечный пункт нашего перехода – порт Тартус – главная база ВМС Сирии и пункт технического обслуживания кораблей Советского ВМФ. Заходить первым в порт было приказано моей С-53. Без проблем я вошел в гавань и ошвартовался у пирса рядом с нашей плавмастерской. Через некоторое время к моему борту ошвартовалась и С-101.

На пирсе нас встречали оба сирийских экипажа в полном составе во главе с их бригадным адмиралом Ибрагимом, который суетился больше всех, показывая свою радость от встречи наших лодок. Видимо, сирийский комбриг чувствовал свою вину за отказ принимать лодки в Усть-Двинске.

Вскоре и ГИСУ «Стрелец» зашел в порт и на пирс прибыл старший на переходе капитан 1 ранга Дмитрий Гнатюк. Интересная получилась встреча Дмитрия Гнатюка и адмирала Ибрагима. После бурных взаимных приветствий от сирийского адмирала прозвучала фраза: «Товарищ Гнатюк, я так уважаю ваших командиров лодок, так уважаю! Вы знаете, я их даже люблю!».

Не без улыбки мы, оба советских командира, наблюдали это признание в любви высокопоставленного арабского офицера.

Флаг и Гюйс спустить!

Через месяц пребывания в порту Тартус С-53 и С-101 были окончательно готовы к передаче сирийской стороне. Уже ничто не напоминало о последствиях перенесенного шторма в Средиземном море. Легкие корпуса обеих лодок были отремонтированы и сияли свежевыкрашенной краской, отсеки приведены в смотровое состояние.

За несколько дней до передачи лодок состоялся контрольный выход в море, на котором присутствовали командиры, старшие помощники и инженер-механики сирийских экипажей. Полигон для отработки сирийских подводников был нарезан на траверзе острова Руад, в нескольких милях к югу от входа в порт Тартус. Глубины в этом районе были до двухсот метров, с ровным песчаным дном. Рабочая глубина погружения для С-53 и С-101 была ограничена до 150 метров, по причине их довольно «пожилого» возраста и отсутствия у ВМС Сирии сил и средств для спасения личного состава из затонувшей лодки.

С-53 (справа) и С-101 у борта плавмастерской в Тартусе

Фото из архива автора

Без проблем С-53 была удифферентована на перископной глубине, и, в нарушение плана выхода, я принял решение погрузиться на рабочую глубину 150 метров, с намерением продемонстрировать сирийскому командиру Шавкату надежность своей лодки. Все механизмы моего подводного корабля работали безукоризненно. Сирийские подводники впервые погружались на такую глубину и по возвращении в Тартус не скрывали своего удовлетворения результатами этого контрольного выхода.

Наконец, наступил сам момент спуска советских военно-морских флагов и гюйсов и поднятия на наших лодках сирийских государственных символов. Событие это было обставлено со всей пышностью и торжественностью, присущей арабским странам Ближнего Востока. Место предстоящего торжества было украшено сирийскими флагами, плакатами на арабском языке, цветами и многочисленными портретами президента Сирийской Арабской Республики ХафезаАсада.

С-53 на контрольном выходе перед передачей сирийской стороне

Фото: prontapizza.ru

Напротив пирса, с ошвартованными к нему нашими лодками, была оборудована большая трибуна, на которой расположились многочисленные представители сирийского военного командования, наши военные советники и члены посольства в САР.

Посол Советского Союза в Сирии, статный седовласый мужчина, неожиданно подошел к нам, командирам С-53 и С-101, и поочередно обнял каждого со словами: «Давно я не встречался с советскими командирами подводных лодок, хочу обнять вас, ребята!».

Командование С-53 (справа) и С-101 перед передачей лодок сирийским ВМС. Слева направо: старший помощник С-101 капитан 3 ранга Василий Личинкин, командир С-101 капитан 2 ранга Валерий Матвеев, командир С-53 капитан 3 ранга Владимир Аникин, старший помощник С-53 капитан 3 ранга Сергей Болдырев

Фото из архива автора

Под звуки гимна СССР были медленно спущены советские военно-морские флаги и гюйсы на С-53 и С-101. Причем военно-морские флаги спускали лично мы – командиры подводных лодок. Затем, уже под гимн САР, на рубочных флагштоках были подняты сирийские государственные флаги. С этого момента моя С-53 стала называться сирийской лодкой № 1, а С-101 – № 2.

Советские и сирийские командиры подводных лодок докладывали о спуске и поднятии государственных символов обеих стран Послу Советского Союза в Сирийской Арабской Республике и министру обороны САР соответственно. На этом торжественная часть церемонии передачи наших подводных лодок сирийской стороне завершилась.

Командир С-53 капитан 3 ранга Владимир Аникин спускает Военно-морской флаг

Фото из архива автора

Заключительная часть церемонии передачи лодок состоялась в одном из лучших ресторанов Тартуса. Были приглашены на этот праздничный обед и мы – командиры С-53 и С-101. Интересно проходил этот обед, на котором присутствовало около ста представителей советской и сирийской сторон.

Столы, накрытые белоснежными скатертями, ломились от всевозможных яств и напитков. Когда все присутствующие на этом мероприятии уселись за эти столы, представитель сирийской стороны объявил о начале обеда. Сирийские военные и гражданские лица начали молча, без всяких тостов и других церемоний, поглощать все эти изысканные блюда, не обращая внимания на нас, советских людей. Немного выждав, после некоторого замешательства, последовали и мы их примеру.

Советские и сирийские командиры подводных лодок следуют на доклад о завершении процесса передачи Послу СССР в Сирии и министру обороны САР соответственно

Фото из архива автора

Рядом с нами сидели сирийские командиры лодок, которые пояснили правила этого несколько необычного «пиршества». Оказывается, мы присутствовали на общественном арабском мероприятии с чисто арабским этикетом. Непривычно было нам смотреть на некоторых сирийских офицеров, вытирающих руки о края белоснежных накрахмаленных скатертей в конце обеда. Но, как говорится, «Не лезь со своим уставом в чужой монастырь», у них так принято.

За три года пребывания в Сирии, в качестве инструктора командира лодки, я побывал в гостях практически у всех офицеров обоих сирийских экипажей. Так вот у себя дома эти самые офицеры вели себя совершенно иначе. В своих квартирах и домах меня встречали приветливые, гостеприимные и воспитанные люди.

На следующий день состоялась передача экспортного ЗИПа. Принимали арабы этот ЗИП по описям, которые были в каждом ящике. К ЗИПу С-53, в отличие от С-101, вопросов не возникло. Мои усилия по сохранению этого имущества не были напрасными. ЗИП С-101, после устранения замечаний, также был вскоре передан.

На обе наши лодки, еще перед выходом из Усть-Двинска, была загружена провизия на полную автономность(60 суток), как и положено перед любым дальним походом. На момент передачи лодок сирийской стороне в провизионках оставался месячный запас автономной провизии. Топливо и регенерация подлежали передаче сирийским подводникам по норме полной автономности, а вот провизия в список передаваемых запасов не входила.

Передавать оставшийся автономный запас продуктов оказалось некому, так как никаких документов на провизию у нас не было. Представители 10-го Главного управления ничем нам помочь не могли в этом вопросе. Командование плавмастерской принимать продукты без сопровождающих документов отказалось. Часть этих продуктов приготовили личному составу экипажей лодок в качестве сухого пайка на период перелета в Москву и дальнейшего следования на Черноморский и Балтийский флоты соответственно. Остальной запас провизии девать было некуда.

Я предложил командиру 107-го дивизиона подводных лодок капитану 1 ранга Дмитрию Гнатюку дать разрешение на передачу оставшихся продуктов группе инструкторов из числа офицеров и мичманов, которая должна по контракту оставаться в Тартусе с целью обучения сирийских экипажей. Гнатюк взять на себя такую ответственность отказался. Тогда я обратился с этой просьбой к представителю особого отдела, который присутствовал на плавмастерской, не выбрасывать же продукты на помойку. И, как ни странно, «особист» дал «добро» на использование оставшейся провизии группой инструкторов. Так благополучно разрешился этот тупиковый вопрос.

Экипаж С-53 перед отправкой на Родину

Фото из архива автора

Вместе с ЗИПом сирийским подводникам были переданы также руководящие документы по боевой деятельности дизельных подводных лодок в экспортном варианте. Эти документы имели некоторые особенности и отличались от руководящих документов, действующих в Военно-Морском Флоте СССР. Так, например, в «Курсе подготовки дизельных подводных лодок», переданном сирийской стороне, присутствовали такие элементы задачи № 2, как покладка на грунт и постановка на якорь в подводном положении. Остальные элементы курсовых задач совпадали с нашими. Задача по совместной отработке подводных лодок с противолодочными силами флота в экспортном варианте «Курса…» отсутствовала. Все переданные руководства по подготовке подводных лодок были на русском языке.

Полный комплект торпедного боезапаса, подлежащего передаче, был принят на борт наших лодок еще в Усть-Двинске. Торпеды были старых образцов («53-56В», «САЭТ-60», «СЭТ-53»), но и этот боезапас в умелых руках являлся грозным морским оружием.

На третий день после церемонии передачи лодок все было готово к отправке экипажей наших лодок на Родину. Все подводники были переодеты в гражданское платье и под руководством старших помощников убыли в Дамаск на автобусах для посадки в самолет и перелета в Москву. В Сирии оставались две группы инструкторов в составе: командира лодки, инженер-механика, лодочного врача, всех старшин команд, торпедного и штурманского электриков, в каждой группе.

Перед отъездом моего экипажа я попрощался с каждым подводником, поблагодарил за совместную службу и сфотографировался на память на фоне нашей лодки. Начался новый этап моей службы в качестве инструктора командира, уже сирийской подводной лодки, которой я командовал до этого момента на протяжении трех с половиной лет.

Сирийские будни

После убытия наших экипажей на Родину, все мы – инструкторы были распределены по квартирам в Тартусе. Нам, командирам лодок, была выделена четырехкомнатная квартира в двухэтажном доме, на втором этаже, с отдельным входом. На первом этаже этого дома проживала многочисленная арабская семья. Остальные наши офицеры и мичманы были размещены в довольно больших квартирах в других кварталах Тартуса. Все, что нужно для проживания, в этих квартирах присутствовало.

Сирийскими интендантами всем нам была выдана арабская военно-морская форма одежды. В этом обмундировании нам было предписано прибывать на службу, а в свободное время в городе необходимо было появляться исключительно в гражданском платье. На службу и домой нас доставлял автобус, который вначале привозил сирийские экипажи в порт, а уже затем возвращался в город и забирал наши инструкторские группы, по месту проживания. В конце рабочего дня этот автобус также вначале увозил нас домой, а затем возвращался за арабами.

С самого первого дня пребывания в Тартусе все мы, инструкторы, влились в коллектив военных советников и специалистов, выполняющих задачи по оказанию помощи экипажам надводных кораблей ВМС Сирии и обеспечивающих их материально-техническое обслуживание. Старшим всей группы являлся советник командира бригады надводных кораблей ВМС Сирии капитан 2 ранга Виктор Ляшенко.

Группа инструкторов и специалистов перед убытием из военного порта в Тартус в конце рабочего дня

Фото из архива автора

В свою очередь группа советников и специалистов Тартуса подчинялась советнику командующего ВМС Сирии, который осуществлял свою деятельность в Латакии, в штабе сирийского флота. Все советники и специалисты, в основном, проживали в Тартусе вместе со своими женами и детьми дошкольного возраста. Школы для советских детей на тот момент в Тартусе не было.

Вначале наша командировка предполагала полугодичное пребывание в Сирии в качестве инструкторов. Но сразу же после передачи лодок арабы потребовали продление контракта до трех лет. Они прекрасно понимали, что без советских инструкторов их подводные лодки в море выйти не смогут. В связи с этим обстоятельством нам была дана команда сообщить своим женам о необходимости оформления допусков с целью их прибытия в Сирию. На оформление этих выездных дел могло уйти определенное время, и мы с нетерпением стали ожидать прилета наших вторых «половин» в Тартус.

Уже в январе 1986 года началась наша служба в должности инструкторов по прямому назначению. Сирийские экипажи подводных лодок № 1 и 2 приступили к отработке первой курсовой задачи: «Организация подводной лодки и подготовка ее к плаванию». Наша деятельность заключалась в оказании всесторонней помощи сирийским подводникам в качественном освоении всех элементов этой задачи – основы подводной службы. Сирийский командир бригады адмирал Ибрагим вызвал нас, советских и арабских командиров лодок, к себе в штаб и во всеуслышание приказал арабским командирам беспрекословно подчиняться нам, инструкторам, буквально во всех вопросах подводной службы, как в базе, так и в море. Надо отдать должное арабскому комбригу, выводы он из аварийного всплытия в Рижском заливе сделал правильные.

Все занятия, тренировки и учения проводились на русском языке, при активном участии инструкторов. Тесный деловой контакт между нами и сирийцами был установлен еще в Усть-Двинске, поэтому особых проблем при отработке мероприятий задачи не возникало. Все непонятные вопросы и недоразумения на лодке разрешались немедленно, при нашем активном участии.

Остался в памяти один такой случай – «недоразумение» в первый же день отработки задачи. Я решил отработать с командиром лодки Шавкатом такой важный элемент, как ежедневный осмотр им отсеков. На лодке в это время проводилось учение по осмотру и проверке оружия и технических средств.

Спустившись в лодку, мы с сирийским командиром направились в первый отсек, решив начать осмотр с него. Войдя в отсек, я начал подробно объяснять Шавкату методику осмотра. При этом, ненароком, обратил внимание на некоторые посторонние вещи на одной из стеллажных торпед, объясняя, что на них не должно быть посторонних предметов, торпедное оружие надо уважать. Буквально через мгновение после этого замечания я услышал у себя за спиной звуки удара и падающего тела. Обернувшись, я увидел довольно неприглядную картину. На пайолах отсека лежал сирийский матрос, а рядом с ним стоял минер лодки капитан 3 ранга Акрам и вытирал свою руку о носовой платок. По правде говоря, я был слегка ошеломлен увиденным и, естественно, поинтересовался причиной такого жестокого обращения сирийского офицера с подчиненным. Ответ командира БЧ-3 еще больше удивил меня:

–Так вы же сделали замечание, а посторонние вещи на торпеде принадлежат этому матросу.

Я буквально потерял дар речи после этого ответа и немедленно заявил командиру Шавкату и всем присутствующим арабам о том, чтобы в моем присутствии больше никогда подобные «экзекуции» не проводились, иначе я откажусь от процесса обучения как инструктор. И, что самое интересное, сирийский командир Шавкат на факт этого избиения абсолютно никак не среагировал.

–Не обращай внимания, «Волёдя», пойдем дальше осматривать отсеки.

В дальнейшем на моей лодке, по крайней мере, таких случаев самосуда я больше не наблюдал. Видимо, моя негативная реакция на избиение матроса-торпедиста все-таки подействовала на арабское командование подводным кораблем.

Постепенно мы начали привыкать к арабской жизни в Тартусе. Этот небольшой приморский город, который за час можно обойти пешком, был нами осмотрен не единожды. Особо значимых исторических памятников архитектуры и других интересных объектов в этом городе не было. Запомнились старинные мечети, с минаретов которых заунывно призывали мусульман к молитве муэдзины. Многочисленные магазинчики и лавки буквально наводняли город, было такое ощущение, что здесь все жители занимаются только одной торговлей.

На улицах Тартуса

Фото из архива автора

С интересом мы в свободное время бродили по городу, рассматривая всю эту непривычную для нас восточную жизнь. Поражало то, что практически на всех домах отсутствовали крыши, в том понимании, какими мы привыкли их видеть. Вместо крыш торчали куски арматуры. Немного позже мы узнали, что таким образом арабы уклонялись от налога на дома, так как без крыши они считались недостроенными. На этих площадках, вместо крыш, все арабское население проводило много времени, особенно в вечерние часы, за чашкой чая или кофе. Была такая «крыша» и в доме, в котором проживали мы – командиры лодок. Вечерами, когда наступала прохлада, мы отдыхали на этой площадке, порой совместно с арабскими соседями, так как крыши наших домов буквально соприкасались. Общение с новыми знакомыми помогало в освоении арабского языка.

С каждым днем в нашем лексиконе прибавлялись арабские слова и целые фразы, сама жизнь заставляла учить этот непростой разговорный язык. Ежедневно приходилось общаться с жителями города в продуктовых лавках и на базаре, при покупке продуктов питания.

Налаживался понемногу и наш быт. Прислуги у нас, командиров лодок, естественно, не было, поэтому пришлось учиться готовить пищу и выполнять остальные домашние работы самостоятельно. Договорились дежурить по очереди. Одну неделю я готовил обеды и делал приборку в квартире, другую неделю всю эту работу выполнял уже Валера Матвеев.

Покупали мы, в основном, овощи и фрукты, которые в изобилии продавались на каждом углу. Вместо хлеба приобретали тонкие лепешки в форме больших блинов, которые назывались «раптой» и выпекались в печах тандырного типа. В горячем виде эта «рапта» была довольно вкусной.

Иногда мы позволяли себе купить цыпленка, приготовленного на гриле. При заказе этого блюда араб-продавец просил указать рукой на одну из куриц, бегающих тут же рядом, в специальном загоне. Затем он ловил этого цыпленка, отрубал ему голову, общипывал и затем готовил на гриле. Весь этот процесс можно было наблюдать, но мы, после первого такого «сеанса», не горели большим желанием все это видеть, а дожидались своей курицы где-нибудь в стороне.

В начале 1986 года мне было присвоено очередное воинское звание – капитан 2 ранга, номер приказа Главнокомандующего ВМФ был сообщен в письме от начальника кадров 14-й дивизии подплава. Отметили мы это событие на нашей квартире довольно скромно. Собрались все мои подчиненные – инструкторы, которые поздравили меня с присвоением нового воинского звания за празднично накрытым столом.

Пока шла отработка первой курсовой задачи нашими подопечными, появилась возможность осмотреть и другие исторические места Сирии. Запомнилась наша поездка в Пальмиру, которую организовали арабские офицеры по нашей просьбе. Напросились на эту поездку и все советские специалисты, которые проживали и работали на тот момент в Тартусе. Таких набралось около сорока человек, поэтому нам было выделено два автобуса, на которых и состоялась поездка в это историческое место в пустынной части Сирии.

За праздничным столом по поводу присвоения командиру С-53 очередного воинского звания – капитан 2 ранга. Слева направо: старшина 1 статьи Юрий Волобуев, старший лейтенант м/сМихаил Шариков, капитан-лейтенант Владимир Бурков, старшина 1 статьи Василий Лобов, командир С-101 капитан. 2 ранга Валерий Матвеев, командир С-53 капитан 2 ранга Владимир Аникин, мичманы: Григорий Кашырин, Юрий Максименко, Александр Бандурко, Вячеслав Довгань, Николай Басанец

Фото из архива автора

С большим интересом рассматривали мы монументальные развалины этого древнего города, когда-то одного из центров мировой цивилизации. По окончании этой экскурсии и возвращении в Тартус военный советник командующего сирийским флотом контр-адмирал Николай Мясоедов устроил разбор «полетов». Я был вызван в Латакию на «ковер» к адмиралу, где Мясоедов довел правила организации экскурсий и других мероприятий отдыха советских специалистов за границей.

Посещение Пальмиры. Февраль 1986 года

Фото из архива автора

Оказывается все экскурсии необходимо проводить исключительно с разрешения старшего военного советника, которым и являлся контр-адмирал Мясоедов в то время.

Экскурсия в замке крестоносцев Шевалье

Фото из архива автора

После этой поездки мы неоднократно организовывали посещения других исторических мест Сирии, но уже, как говорится, по всем правилам.

Подводная дуэль по-арабски

Прошло первых полгода нашего пребывания в Тартусе в качестве инструкторов. За это время мы практически полностью адаптировались к арабской действительности. Летом 1986 года начали прибывать наши семьи. Прилетела и моя супруга Наталья, несомненно, скрасив пребывание в отрыве от дома.

К этому времени сирийские подводники с нашей помощью успешно сдали первую курсовую задачу и заканчивали отработку элементов курсовой задачи № 2. Выходы в море мы планировали исключительно в хорошую погоду, все маневры лодки проводили по разделениям, от простого – к сложному, спешить было особо некуда.

Все команды на обеих лодках подавались на русском языке, арабский язык, мы – инструкторы, еще не совсем понимали. Сирийские командиры лодок изъявляли желание перевести всю документацию на арабский язык, но, посоветовавшись, мы решили перенести это действие на следующий год.

Мой подопечный, сирийский командир лодки № 1 капитан 2 ранга Шавкат, в начале лета убыл на учебу в Военно-морскую академию в Ленинград на иностранный факультет. На его место был назначен старший помощник капитан 3 ранга Исмаил. Как человек Исмаил был очень даже не плохой, но как командир – слабоват. Он в корне отличался от командира Шавката как по уровню подготовки, так и по характеру.

Исмаилу с большим трудом давались все тонкости управления подводной лодкой, контролировать его приходилось постоянно. Он мог забыть подать некоторые важные и необходимые команды и, что самое плохое, требовал неукоснительного исполнения своими подчиненными поданных им неправильных приказаний. Особенно опасны эти непредсказуемые действия командира Исмаила были при нахождении лодки в море, где одна неправильно поданная команда могла привести к трагедии.

Сирийский инженер-механик лодки № 1 капитан 3 ранга Саади, довольно грамотный командир БЧ-5, после очередного «недоразумения» со своим командиром обратился ко мне с просьбой не выполнять его команды до моего кивка головой, означающего «добро» действовать. Я вынужден был согласиться с его просьбой, на кону была безопасность лодки.

Вначале Исмаил обижался и сильно негодовал по этому поводу, но постепенно все стало на свои места. Сирийский командир, в основном, освоил всю подводную науку, ошибался и дурковал все реже и, наконец, в итоге стал моим хорошим товарищем. По характеру Исмаил был вспыльчив, но быстро отходил, был несколько прямолинеен, но в то же время правдив и незлопамятен. В общем, Исмаил был хорошим человеком, и моя с ним дружба была искренней и настоящей. Я со своей женой Натальей не единожды бывал в гостях у Исмаила, хорошо знал его семью, частенько и он бывал у нас на квартире.

Инструктор командира лодки № 1 капитан 2 ранга Владимир Аникин со своим подопечным капитаном 2 ранга Исмаилом Харика

Фото из архива автора

Старпомом на лодку № 1 был назначен бывший командир БЧ-3 капитан 3 ранга Акрам, тот самый, который в моем присутствии неправильно воспитывал матроса-торпедиста. Дисциплину в экипаже новый старпом поддерживал железную, матросы его боялись как огня. Моя просьба к нему была по-прежнему одна – не воспитывать своих подчиненных в моем присутствии. И эту мою просьбу, в дальнейшем, старпом выполнял неукоснительно.

После отработки всех элементов курсовой задачи № 2 обе сирийские лодки приступили к выполнению курса торпедных стрельб, которые входили в программу курсовой задачи № 3. Надо отдать должное арабским подводникам, подходили они к выполнению всех задач в море с высоким чувством ответственности. Вот и теперь, готовясь к выполнению торпедных стрельб, практически ежедневно мы проводили тренировки по выходу в торпедную атаку. Тренировки эти проводились в условиях лодки, но я старался, для повышения их эффективности, создавать как можно более натуральный фон.

Первая торпедная стрельба практическими торпедами в море по одиночному кораблю выполнялась в том же районе боевой подготовки, где отрабатывалась задача № 2. В качестве цели был выделен сирийский сторожевой корабль. На эту стрельбу, впервые после передачи лодки, в море вышел сирийский командир бригады Ибрагим. В тренировках по выходу в атаку он ни разу не участвовал, и во время самого выполнения боевого упражнения все пытался поправить командира лодки Исмаила, своими действиями только мешая работе корабельного боевого расчета.

Шумы винтов сторожевика прослушивались хорошо, поэтому торпедная атака была чисто акустическая и стрельба торпедами производилась с глубины40 метров. Эта первая практическая торпедная стрельба сирийской лодки получилась классической. Все элементы движения цели были определены с высокой точностью, тренировки все-таки даром не прошли. На торпедном автомате стрельбы работал сирийский торпедный электрик под руководством моего старшины срочной службы Юрия Волобуева.

Я контролировал весь процесс атаки, естественно, подсказывая командиру по ее ходу, но в целом сирийский КБР работал самостоятельно, и, в итоге, все получилось как нельзя лучше. В момент залпа двумя практическими торпедами «53-56В» произошел небольшой комичный «казус». После команды «Торпедные аппараты № 1 и № 2 – «Товсь!», сирийский адмирал Ибрагим вдруг, ни с того ни с сего, начал отсчитывать цифры вслух, начиная с десяти, по убывающей. По всей видимости, он вспомнил ракетные атаки, которые выполнял, будучи командиром ракетного катера. Пришлось поправить командира бригады:

–Товарищ адмирал, не нужно отсчитывать цифры, командир лодки должен произнести одну единственную фразу: «Торпедные аппараты № 1 и № 2 – «Пли!».

В итоге «Пли!» благополучно состоялось, и обе торпеды устремились на цель. Не передать радость сирийских подводников, когда при всплытии они получили по радио сообщение от сторожевого корабля о том, что одна из торпед залпа прошла прямо под кораблем. По правде говоря, доволен был и я, научил таки арабов выходить в торпедную атаку.

Торпедная стрельба по кораблям поисково-ударной группы, которую составляли уже два сирийских сторожевика, на самооборону также была выполнена без особых эксцессов. Стрельба эта выполнялась из кормовых торпедных аппаратов двумя практическими торпедами «САЭТ-60М». Обе торпеды, в итоге, наводились на противолодочные корабли.

Вскоре наступила очередь выполнять торпедные атаки обеим лодкам в дуэльной ситуации, друг по другу. Учитывая определенную сложность этого боевого упражнения, готовились к нему тщательно. Тренировки по выходу в атаку по подводной лодке проводили совместно с КБР экипажа лодки № 2.

Особое внимание мы, инструкторы, уделяли мерам безопасности. Обе лодки были разнесены по глубине, а представители минно-торпедной части пункта материального обеспечения были предупреждены нами об отключении вертикальных трактов самонаведения всех четырех противолодочных торпед «СЭТ-53М» (по две на каждую лодку).

Сама торпедная атака лодки по лодке (в дуэльной ситуации) проходила без особых проблем. Шумы винтов лодки №2 акустиком нашей лодки были обнаружены на предельной дистанции до цели. Торпедная стрельба выполнялась по пеленгу на обнаруженную подводную цель и была произведена своевременно.

Но вот после всплытия в назначенной точке, по окончании боевого упражнения, нами было получено радио от лодки № 2 о том, что одна из наших торпед попала прямо в ее борт, серьезно повредив легкий корпус. И, что удивительно, торпеда после удара о борт лодки всплыла на поверхность, сохранив положительную плавучесть, и была поднята на борт торпедолова вместе с остальными торпедами. Это обстоятельство позволило, в процессе обследования торпед, установить причину этого происшествия. Оказывается, именно в злополучной торпеде не был отключен, по ошибке, вертикальный тракт самонаведения.

Не знаю, что испытали сирийские подводники на лодке № 2 при попадании торпеды в ее борт. По рассказам балтийских инструкторов, ситуация на борту лодки в тот момент была критическая, близкая к панике.

Вертикальный тракт в торпеде не был отключен по вине минно-торпедной части пункта материального обеспечения. Присутствовали при приготовлении торпед в МТЧ и наши советские специалисты, вина которых, как говорится, была налицо. Со всеми участниками этого боевого упражнения был произведен тщательный разбор и сделаны соответствующие выводы.

Мы, инструкторы обеих лодок, все это время, пока шло разбирательство с торпедой, были, мягко говоря, слегка озадачены и уж точно не в самом хорошем расположении духа. Торжествовал только один человек – сирийский командир лодки № 1 капитан 2 ранга Исмаил Харика. Указывая большим пальцем правой руки вниз, он праздновал настоящую победу над лодкой № 2, негласное соревнование с которой продолжалось все время, начиная с момента передачи лодок сирийцам. Его абсолютно не волновал факт неотключения вертикального тракта торпеды, прямому попаданию в лодку № 2 сирийский командир радовался как ребенок. Да и все остальные арабы были очень довольны боевыми возможностями, уже довольно устаревшего советского торпедного оружия.

Посещение порта Тартус Главнокомандующим ВМФ адмиралом флота В.Н. Чернавиным

Фото из архива автора

За три года пребывания в Сирии только моя лодка № 1 (бывшая С-53), в ходе выполнения боевых упражнений в море, выпустила более двадцати практических торпед различных типов. Потеряно было всего одно изделие, что свидетельствует о высокой надежности нашего морского оружия.

«Рэмбо»

Второй учебный год у сирийских подводников начался, как и положено согласно «Курсу подготовки…», с отработки первой курсовой задачи. Произошли некоторые изменения в системе их обучения, которые коснулись, прежде всего, документов, регламентирующих боевую и повседневную организацию подводной службы. Командование сирийских лодок повторно обратилось к нам, инструкторам, с просьбой разрешить перевод всех руководящих документов и командных слов с русского на арабский язык.

К этому времени мы уже довольно сносно понимали арабский язык, и переведенные на него командные слова для нас не представляли особой сложности в процессе осуществления контроля над действиями наших подопечных. Поэтому разрешение на перевод всех документов было нами дано.

Совместное фото с командованием и офицерами штаба сирийской бригады ПЛ. Слева направо: второй капитан 2 ранга Владимир Аникин, четвертый капитан 2 ранга Виктор Вахренев, пятый капитан 3 ранга Владимир Коржавин

Фото из архива автора

За время отработки первой курсовой задачи вся лодочная документация была переведена на арабский язык, и в береговых домиках, в которых размещались сирийские офицеры, появились красочные плакаты и схемы, выполненные в самом, что ни на есть восточном стиле. Мы не обращали особого внимания на эти арабские «художества», для нас главным являлись правильные действия сирийских подводников при обслуживании оружия и технических средств лодки.

Произошли некоторые изменения и в составе наших инструкторских групп. Торпедные и штурманские электрики обеих лодок, старшины срочной службы, убыли на Родину, по окончании срока службы. И, наконец, в Тартус прибыли советник командира бригады капитан 1 ранга Михаил Подобед и советник флагманского инженер-механика капитан 2 ранга Виктор Вахренев.

Эти офицеры постоянно находились в штабе бригады, при своих подопечных, и абсолютно не вмешивались в нашу инструкторскую деятельность. Каждый из нас выполнял свою работу и старался не мешать друг другу. Тем более это было актуально для наших, вновь прибывших, советников, еще не вникших в сирийский образ жизни. Это распределение обязанностей советников и инструкторов соблюдалось и в дальнейшем, во все время нашего пребывания в Сирии, что только способствовало успешному выполнению совместной задачи по обучению сирийских подводников.

Празднование Нового года с семьями в Тартусе

Фото из архива автора

Наша жизнедеятельность вне службы, в Тартусе, протекала без особых изменений. Одна из квартир в городе была приспособлена под так называемый клуб. В этом клубе собирались все советские специалисты, инструкторы и советники со своими семьями. Художественная самодеятельность, игра в волейбол, просмотр художественных фильмов, взятых напрокат у наших гражданских моряков на судах, периодически посещающих порт Тартус, – вот неполный перечень наших занятий в свободное время в этом клубе.

Кроме фильмов, гражданские суда, приходящие в Тартус из Севастополя, доставляли нам посылки с гостинцами от наших родных. Не знаю, как это получалось, но мы были в курсе всех рейсов наших кораблей и судов в Сирию из Севастополя и, естественно, пользовались этим «каналом» доставки нам передач. Наша селедка и черный хлеб из этих посылок казались неимоверно вкусными, не говоря уже о припрятанной на самом дне посылки бутылочке русской водки. По всему нашему, русскому, родному, мы скучали очень даже сильно.

Правда, была одна проблема с получением этих передач, связанная с работником особого отдела, проживающим на плавмастерской и неусыпно следящим за нашей жизнью в Тартусе. Особист этот всячески препятствовал доставке нам посылок из Севастополя. Было такое ощущение, что в этом заключалась его главная обязанность. И если эти «передачи» были все-таки доставлены нам с оказией, то этот «работник» считал своим долгом непременно проверить содержимое каждой из них.

Все мои мичманы регулярно, один раз в неделю, обязаны были прибывать на плавмастерскую к этому офицеру на доклад. Что они там докладывали, я не имел понятия, хотя некоторые из них рассказывали об этих так называемых «беседах». Меня эта обязанность – «беседовать» с особистом – не касалась. По какой-то непонятной мне причине я был освобожден от этих докладов, чему был очень даже доволен.

Но однажды и я был вызван на «беседу» к этому «работнику». Причиной этого вызова послужило, как оказалось, мое посещение с двумя мичманами местного кинотеатра. В кинотеатр мы ходили частенько, особенно в период отсутствия наших жен в Тартусе, и, по правде говоря, не считали эти походы за какое-либо грубое нарушение пребывания за границей. Не знаю, как особист узнал об этих посещениях кинотеатра, но факт остается фактом, и первый вопрос, который задал мне этот «работник», звучал так:

– Владимир Алексеевич, вы посещали кинотеатр со своими мичманами в Тартусе?

– Да, посещал, – был мой ответ.

– А вы смотрели американский фильм «Рэмбо»?

Не чувствуя никакого подвоха, я честно ответил:

– Да, смотрели мы этот кинофильм.

Реакция на это мое признание со стороны особиста была на удивление непредсказуемой.

– Да вы что, командир, как вы могли допустить такой проступок?! Ведь это антисоветский фильм, его ни в коем случае нельзя было смотреть!

Я слегка опешил от таких обвинений в мой адрес и посчитал нужным объяснить особисту, что ничего антисоветского мы в этом фильме не заметили. Лучше бы я ничего не объяснял этому борцу за советскую нравственность, потому как в конце «беседы» он заявил:

– Еще одно такое посещение кинотеатра, и я буду вынужден ходатайствовать перед главным военным советником об отправке вас в Союз.

Я не стал спорить с этим, по моему мнению недалеким работником особого отдела. Постарался расстаться с ним как можно вежливее и убыл восвояси.

Порой приходится просто удивляться дурости и тупости отдельных представителей не только из числа особистов, но и некоторых других высокопоставленных начальников. В этой связи вспоминаю эпизод еще из курсантской жизни.

В 1974 году в Ленинграде вышел в прокат известный фильм Василия Шукшина «Калина красная». Прекрасная картина замечательного режиссера и актера пришлась по душе всем советским людям. Но нашелся один человек, а именно начальник политотдела училища капитан 1 ранга Копытов, который усмотрел в этом фильме «антисоветчину». И не только усмотрел, но и предпринял максимум действий по предотвращению просмотра картины курсантами училища. В авральном порядке в клубе училища были собраны курсанты всех, без исключения, курсов, где замполит Копытов, в пух и прах раскритиковав фильм «Калина красная», строго-настрого запретил посещать кинотеатры города с целью его просмотра. Не стоит удивляться, что после этого запрета все курсанты посчитали своим долгом непременно посмотреть этот хороший фильм.

А в кино в Тартусе мы, несмотря на угрозы особиста, по-прежнему ходили, так как это было одним из развлечений нашего, довольно однообразного, пребывания в Сирии. Все фильмы приходилось смотреть на иностранных языках, также, как и передачи сирийского телевидения – на арабском. Но мы привыкли к этому быстро и прекрасно понимали сюжет всех фильмов без перевода.

Весной 1987 года произошли изменения в количественном составе подводных сил Сирии. К этому времени сирийским ВМС были переданы черноморская подводная лодка С-4 и подводная лодка 613-го проекта, переоборудованная под зарядовую и учебно-тренировочную станцию (УТС). Командовали С-4 и УТС капитан 3 ранга Владимир Коржавин и капитан-лейтенант Виктор Дон соответственно. Таким образом, сирийская бригада подплава стала насчитывать уже три лодки и УТС, что существенно повысило ее боевые возможности.

Несколько изменился инструкторский состав лодки №2, бывшей балтийской С-101. Командир лодки капитан 2 ранга Валерий Матвеев неожиданно, по семейным обстоятельствам, убыл на Родину – в Ленинград. Его инструкторскую группу, состоящую из балтийских мичманов, возглавил я, и с этого момента моим подопечным, наравне с командиром лодки № 1 Исмаилом, стал командир лодки № 2 Махмуд.

В море, на отработку задач № 2 и № 3, лодки № 1 и 2 теперь выходили поочередно. На каждой из них непременно находился я, без инструктора командира арабы в море не выходили. Лодка № 3, на которой инструктором командира был Владимир Коржавин, отрабатывала все курсовые задачи по особому графику, с учетом ее недавнего пребывания в составе сирийских ВМС.

Последний год моего пребывания в Сирии я проживал именно с Владимиром Коржавиным, моим хорошим товарищем и будущим адмиралом. Моя жена Наталья была вынуждена убыть в Севастополь по семейным обстоятельствам, и Владимир переселился ко мне, так как одному проживать в огромной квартире, которая занимала целый этаж дома, было нельзя.

Володя Коржавин, любознательный и очень эрудированный офицер, времени в Сирии даром не терял. За год он написал неплохой реферат на тему боевой подготовки подводных лодок Советского ВМФ и кадровой работы в ВС СССР.

Очень интересны были его некоторые мысли по этим вопросам. Он настоятельно просил меня оценить его «труд», я не отказывал ему, но как-то сомневался в претворении в жизнь его идей, уж больно они были смелыми и новаторскими. И, как выяснилось позже, сомневался не зря. Этот реферат я передал в управление боевой подготовки Черноморского флота, находясь в месячном отпуске в конце 1987 года. На «труд» Владимира Коржавина в УБП флота никто не обратил внимания. Возможно, все офицеры управления были очень заняты текущими делами, но скорее всего, идеи этого реферата были не ко времени.

Через несколько лет Владимир Коржавин, после командования современной атомной многоцелевой подводной лодкой Северного флота, был назначен на должность начальника отдела управления кадров в Министерстве обороны СССР по ВМФ, и ему было присвоено воинское звание – контр-адмирал. Перед назначением на эту должность, он успел пару лет послужить также и в управлении боевой подготовки Северного флота.

При очередной встрече с Владимиром в конце 90-х годов я поинтересовался, как обстоят дела с претворением в жизнь тех идей, которые с таким упорством он пытался донести до руководства ВС СССР.

Теперь, как говорится, и «карты в руки», сам Владимир Коржавин находился в составе этого руководства – твори, что пожелаешь. В ответ он только махнул рукой и произнес:

– Все не так, как я думал раньше, все намного сложнее оказывается.

Сирийский экипаж лодки № 1

с инструкторами на

стапель-палубе

дока в

Латакии

Фото из архива автора

Видимо, обломала его действительность в то время но, возможно, некоторые его идеи были претворены в жизнь уже несколько позднее, в наши дни.

Летом 1987 года, сразу после отработки всех курсовых задач, был запланирован доковый ремонт сирийских подводных лодок № 1 и 2 в Латакии. Первой в Латакию убыла лодка № 1. Постановка в док прошла без особых проблем. Ремонт донно-забортной арматуры, а также чистка и покраска всех цистерн и корпуса лодки осуществлялись силами личного состава сирийского экипажа, под руководством наших инструкторов и специалистов дока.

В Латакии всем нам, инструкторам, были выделены квартиры, в которых мы временно проживали со своими семьями. Ничего, ровным счетом, в связи с этим обстоятельством, в нашей деятельности не изменилось. Мы продолжали выполнять свои обязанности точно так же, как выполняли их до этого в Тартусе. За время почти полуторагодичного пребывания в Сирии мы настолько сблизились с арабскими подводниками, что были, по сути дела, единым целым с их экипажами. Все вопросы подводной службы, и в частности докового ремонта, решались нами совместно с сирийцами быстро и качественно. Проблем во взаимопонимании практически не было.

Особое внимание в процессе доковых работ уделялось мерам безопасности при чистке и покраске цистерн и корпуса лодки. Арабы к этим работам относились с чисто восточным подходом. Меры безопасности для них были на самом последнем месте. Для командования лодки главным являлся положительный итог всех работ, проводимых на лодке, будь то доковый ремонт, погрузка элементов аккумуляторной батареи или боезапаса.

Было такое ощущение, что жизнь матроса для лодочных офицеров ровным счетом ничего не значила. За всеми мерами безопасности на лодке следили мы, инструкторы. И за время нашего пребывания в Сирии не было ни одного случая травмирования или отравления арабских подводников.

Мое хобби в свободное время

Фото из архива автора

Свободное от службы время в Латакии мы использовали для осмотра достопримечательностей города, как и в Тартусе, а также посещали местные пляжи. Некоторые мои мичманы занимались подводной охотой. Увлекся этим хобби и я. Практически круглый год, в свободное время, я не расставался с подводным ружьем. Сирийские офицеры разрешили для этой цели использовать костюм мокрого типа – «Калипсо», который являлся имуществом подводной лодки. Добытыми трофеями я охотно делился с арабами.

Не по «тактик»

Пошел уже третий год нашего пребывания в Сирии в качестве инструкторов. По правде говоря, лично мне эта инструкторская деятельность порядком надоела. С нетерпением я ожидал убытия на Родину. Время тянулось, как никогда, очень медленно. Думаю, что и остальные члены всех наших инструкторских групп были солидарны со мной в этом плане, и также с нетерпением ожидали конца этой затянувшейся загранкомандировки.

Тем не менее задача, поставленная нам, выполнялась, и, судя по отзывам сирийских подводников, выполнялась очень даже неплохо. Практически ежедневное общение с нашими подопечными настолько сблизило нас с ними, что мы порой ощущали себя единым целым с арабскими экипажами. По сути дела каждый из нас выполнял обязанности по своей специальности точно также, как и до передачи лодок арабам, только с еще большей нагрузкой.

А нагрузка эта заключалась в ответственности, каждого из нас за действия сирийских подводников, за которыми мы были закреплены, каждый по своей специальности. Я как инструктор командиров лодок № 1 и 2 добивался неукоснительного исполнения всех требований подводной службы на этапах отработки курсовых задач как при нахождении подводных лодок в базе, так и в море.

Никаких послаблений при отработке элементов задач я не допускал, помня о том, что любые «вольности» на подводной лодке могут привести к трагедии. Своим инструкторам я также не позволял послаблений, всех заставлял работать с максимальной отдачей.

      Все арабские подводники, от командира лодки до матроса, привыкли к моим требованиям, и в результате на обеих лодках была налажена неплохая организация службы, торпедное оружие и материальная часть содержались в хорошем состоянии. После отработки первой курсовой задачи в третий раз я выходил в море попеременно на лодках № 1 и 2, будучи в полной уверенности в безопасности выполнения всех элементов курсовых задач № 2 и 3.

Совместное фото с сирийскими командирами. Слева направо: второй Владимир Коржавин, четвертый Владимир Аникин

Фото из архива автора

После инцидента с попаданием торпеды в борт лодки № 2 при выполнении торпедной стрельбы в дуэльной ситуации никаких аварий и предпосылок к ним на сирийских лодках больше не было. Без замечаний, также уже в третий раз, были выполнены все торпедные стрельбы, и обе лодки были практически подготовлены к ведению боевых действий в море.

Оставалось только проверить способность сирийских подводников находиться в море длительное время, так как до этого момента все выходы осуществлялись в течение одного светового дня. Вместе с советником командира бригады подводных лодок капитаном 1 ранга Михаилом Подобедом мы решили спланировать десятисуточные выходы в море подводным лодкам № 1 и 2 поочередно. Конечной целью этих мини-автономок была проверка выносливости и способности сирийских экипажей выполнять свои обязанности в условиях длительного пребывания в море.

Первой начала подготовку к автономке лодка № 1 под командованием капитана 2 ранга Исмаила Харика. После по-

полнения запасов регенерации и топлива встал вопрос с продовольствием, которое необходимо было принять на борт для обеспечения десятисуточного пребывания в море. И тут стали возникать проблемы. Дело в том, что арабы не употребляют в пищу консервы, и тем более спиртовой хлеб, которого у них и вовсе не было.

Естественно, все вопросы по продовольствию были адресованы мне – инструктору командира лодки. До этого, на дневные выходы, арабы брали в море исключительно свежие продукты. Меню было незыблемым на протяжении всех предыдущих лет: курица, рис, овощи, кофе, чай, «рапта» (сирийский хлеб). После долгих совместно с Исмаилом совещаний было принято решение меню не менять и принимать на борт все те же продукты, потому как иных сирийские подводники не признавали. Все продукты арабы закупали на рынке, продовольственные склады у них отсутствовали.

Изменение в рационе было только одно – вместо «рапты» были закуплены небольшие круглые лепешки, похожие на лаваш. Эти лепешки привезли на небольшом грузовичке и вывалили прямо на пирс, рядом с лодкой. Я было пытался образумить своих подопечных арабов и обратить их внимание на несколько неуважительное отношение к хлебу, но взаимопонимание в этом вопросе достигнуто не было. Так и лежала эта большая куча лепешек несколько часов на грязном пирсе, пока не дошла очередь до ее загрузки в провизионки лодки.

Но с мясом кур и овощами я уже не разрешил обращаться также вольно, как с хлебом. С курами вначале также возникла проблема. Дело в том, что арабы не признают замороженного мяса, вот такие привередливые попались нам подопечные. Но на этот их каприз я ответил довольно решительно: «Захотите есть, будете и после разморозки кушать этих кур, голод – не тетка!». Нормы спирта я установил еще в самом начале нашей инструкторской деятельности такие же, как и на советских лодках. Медицинский спирт арабы закупали в аптеках Тартуса.

Наконец, все продукты были загружены в обе провизионки, и холодильная камера запущена в режим заморозки. Аварийный запас провизии был еще наш, советский, который не менялся со дня передачи лодки арабам. Я знал, что с нашими консервами ничего не может произойти, и поэтому был уверен в их съедобности в аварийном случае. Торпедный боезапас лодки составлял: в носовых торпедных аппаратах четыре торпеды «53-56В» и две – «СЭТ-53М», в кормовых аппаратах – две «САЭТ-60М», на стеллажах, в первом отсеке – шесть торпед «53-56В».

Район для автономного плавания был нарезан нами в восточной части Средиземного моря, к югу от острова Кипр. Глубины в этом районе составляли до 2000 метров. Задачи на эту миниавтономку ставились довольно несложные. Предстояло проверить способность сирийских подводников находиться в море длительное время как в надводном, так и в подводном положении. Вспомогательной задачей, поставленной экипажу, являлось ведение разведки в заданном районе Средиземного моря.

Из порта Тартус лодка вышла скрытно, в темное время суток, и после погружения и дифферентовки начала следование в назначенный район в подводном положении. Организацию подводной службы в этом походе я налаживал точно такую же, как и на наших советских дизельных лодках. Никаких послаблений сирийским подводникам нельзя было делать, море не прощает условностей. Я знал прекрасно и вбивал в головы арабов тот факт, что в случае аварии спасать нас будет некому, да и нечем. На тот момент в Сирии спасательных судов не было.

В каждом отсеке находился один из моих мичманов, а в центральном посту я чередовался с инженер-механиком Владимиром Бурковым. Причем основную часть времени я все-таки находился именно на ГКП (главном командном пункте) , осознавая всю ответственность за безопасность лодки.

Впервые, не в порядке тренировки, в отсеках были включены установки для регенерации воздуха и начали осуществлять замеры процентного содержания углекислого газа в отсеках. Не менее пристальное внимание уделялось контролю над процентным содержанием водорода в аккумуляторных ямах и аккумуляторных отсеках.

Первые сутки нахождения под водой подходили уже к концу, когда я начал замечать какое-то несколько необычное поведение арабских подводников. Сирийские офицеры и матросы передвигались как-то вяло и невесело.

Вызываю в центральный пост своего «доктора» старшего лейтенанта медицинской службы Михаила Шарикова, спрашиваю, незаметно от арабов:

– Миша, что-то мне не нравятся арабы, что-то с ними не так, ты не замечаешь?

Ответ врача меня просто ошеломил:

– Товарищ командир, арабы заболели неизвестной болезнью, похожей на «медвежью».

Ну вот, только этого и не хватало. Интересуюсь у Михаила Шарикова:

– А наши мичманы как себя чувствуют?

– С нашими все нормально, все здоровы, – последовал ответ «доктора».

Ну, думаю, уже хорошо, что в этом плане все благополучно. На мой вопрос врачу, что могло произойти с арабами, Шариков ответил:

– Скорее всего – это отравление, но может быть хуже – дизентерия.

– Час от часу не легче, а чем лечить?

Лечить оказалось нечем.

Попытался прояснить обстановку у сирийского командира Исмаила, но тот сам был полубольной и ничего внятного не смог доложить. Пришлось принимать кардинальное решение, не возвращаться же в базу в самом начале автономки. Приказываю вскрыть аварийную медицинскую аптечку, в которой оказались некоторые необходимые медикаменты, и выдать в каждый отсек и на камбуз спирт для протирки посуды и рук. «Доктору» ставлю задачу:

– Миша, лечи их, чем хочешь, давай арабам все, что у тебя есть, но чтобы через сутки все были здоровы.

Принятые меры возымели свое действие, и к моменту всплытия на заряд аккумуляторной батареи Михаил Шариков доложил мне о приведении арабов в «меридиан», задача по их выздоровлению была, в основном, выполнена.

Наверху нас море встретило штормом не менее пяти- шести баллов, но заряд батареи необходимо было производить и вскоре, после продувания балласта, начался процесс пополнения запасов электроэнергии и воздуха высокого давления.

С точки зрения тактики действий в автономном плавании, я обучал арабов согласно требованиям тактического руководства для дизельных подводных лодок. В частности, теоретически, с сирийским командиром Исмаилом был изучен маневр уклонения лодки от обнаружения противолодочными силами вероятного противника.

Но на этой первой зарядке батареи в условиях штормового моря, учитывая, прежде всего, учебные цели нашего плавания, я Исмаилу запретил прерывать пополнение энергозапасов и погружаться при обнаружении работающей самолетной РЛС. Командир что-то невнятно пробормотал в ответ, качку он переносил плохо, и на этом мой инструктаж закончился.

Через несколько часов пребывания на мостике, уже глубокой ночью, я решил спуститься вниз, с целью переодеться в сухую одежду. Временами мостик лодки подвергался ударам волн, и все, находящиеся на нем, постепенно промокали от брызг.

Но заряд батареи необходимо было продолжать, и лодка, маневрируя носом против волны, противостояла морской стихии. Я понимал, что практически все арабы плохо переносят качку, и сам командир Исмаил, который все это время находился рядом со мной на мостике, был не в самой лучшей форме. У меня также не было полной уверенности в исходном состоянии уравнительной цистерны, уровень воды на контрольной колонке при такой качке было трудно отслеживать. Да и что могли отслеживать укачавшиеся арабские матросы- трюмные при таком шторме.

Учитывая все эти обстоятельства, я еще раз перед тем, как спуститься вниз, проинструктировал сирийского командира о недопустимости прерывания заряда АБ и срочного погружения при обнаружении работающей самолетной РЛС. Исмаил снова пробормотал что-то в ответ, и я с каким-то чувством опасности убыл в свою каюту.

Прошло буквально несколько минут, в течение которых я успел переодеться в сухую одежду, как последовал ряд коротких сигналов ревуном, означающих срочное погружение лодки. Немедленно следую в центральный пост, в который уже спускался по трапу командир Исмаил после задраивания верхнего рубочного люка.

Разбираться в причинах срочного погружения было не время, потому как экипаж выполнял все команды на автомате. Ничего не поделаешь, научили мы сами арабов так действовать. Моментально был остановлен дизель и открыты клапаны вентиляции цистерн главного балласта, отрабатывать назад срочное погружение уже поздно. Все мои инструкторы заняли свои места практически мгновенно. Не обращая внимания на командира Исмаила, вступаю в командование лодкой, осознавая всю опасность ситуации. Сам Исмаил, открыв рот, стоял молча рядом, находясь в какой-то прострации.

Приказываю своему боцману мичману Станиславу Довгань принять управление горизонтальными рулями. Лодка начала быстро погружаться. На глубине 15 метров командую продуть цистерну быстрого погружения и боцману:

– Рули на всплытие!

Одновременно даю ход обоими моторами – «средний вперед». Лодка, однако, продолжает быстро погружаться, глубина уже 40 метров. Понимаю, что что-то не так, не может лодка так быстро погружаться без причины. Командую продуть среднюю группу цистерн главного балласта, но лодка продолжает погружаться, к счастью, практически, на ровном киле.

Все это происходило в течение минуты, не больше, действовать необходимо было решительно и немедленно. Тут же командую продуть балласт аварийно и увеличиваю ход обоими моторами до полного. Клапаны на колонке аварийного продувания открывали одновременно и сирийский инженер-механик Саади со своим старшиной команды машинистов трюмных, и мои инструкторы – капитан-лейтенант Владимир Бурков и мичман Николай Басанец. Все они прекрасно понимали, что обстановка действительно критическая, в отличие от командира лодки Исмаила, который продолжал молча стоять в полнейшей отрешенности.

Пока продували совместными усилиями главный балласт, лодка успела «провалиться» на глубину 100 метров и продолжала медленно погружаться, практически, на ровном киле. Наконец, где-то на глубине 110 метров лодка «стала», погружение прекратилось, и через некоторое время начала быстро всплывать.

На поверхность моря лодка буквально выскочила, как пробка, и в условиях штормового моря подверглась неимоверной качке. Арабы находились в каком-то шоке. Не знаю, осознавали они опасность ситуации, или нет? Думаю, что если бы не мои инструкторы, это срочное погружение могло закончиться бедой.

Когда все немного успокоились, я провел разбор этого, не совсем удачного маневра лодки. Выяснилось, что уравнительная цистерна оказалась полной, как я и предполагал. Контроль исходного состояния этой цистерны осложнялся тем, что на контрольной колонке очень трудно было визуально отслеживать уровень воды в ней. Этого уровня не было видно, как при полностью пустой, так и при полностью заполненной цистерне. В данном случае трюмные матросы считали уравнительную цистерну полностью осушенной и докладывали об этом вахтенному инженер-механику.

Подобные случаи с уравнительной цистерной уже происходили ранее при проведении дифферентовок. Но при этом цистерна быстрого погружения была пустой, и для всплытия в позиционное положение достаточно было продуть среднюю группу цистерн главного балласта. При выполнении маневра «срочное погружение», при заполненной, как положено, цистерне быстрого погружения, и, как выяснилось, уравнительной, лодка набрала, в самом начале, большую скорость погружения, которую с трудом удалось погасить только на ста метрах глубины.

Мои инженер-механик Владимир Бурков и старшина команды машинистов трюмных Николай Басанец получили от меня, по этому поводу, все, что причитается. От обязанностей по контролю за действиями арабов и исходным состоянием устройств и механизмов лодки их никто не освобождал.

Выяснилось также, что вахту на поисковой станции «Накат» нес сирийский старшина, который, скорее всего, принял помеху на экране за сигнал самолетной РЛС. Об этом мне доложил инструктор мичман Александр Бандурко, получивший от меня, также по «полной», за низкую специальную подготовку своего подопечного араба. И уже после этого я начал разбор опасного маневра лодки с командиром Исмаилом.

На мой вопрос, почему командир решил произвести срочное погружение и прервать заряд батарей, Исмаил нечленораздельно ответил:

–«Волёдя», метристы доложили об обнаружении сигнала самолетной РЛС.

Очень трудно что-то объяснять не совсем адекватному арабу.

– Исмаил, ведь я тебя предупреждал и запрещал прерывать заряд батареи. Поход наш учебный, а ты своими действиями мог утопить лодку. Не забывай, что у нас под килем два километра. Ночь, шторм, болезненное состояние твоего экипажа – все это необходимо учитывать. Да и метрист твой, как выяснилось, произвел ложный доклад.

Ответ Исмаила еще больше поверг меня в удивление.

– «Волёдя», это не по «тактик», ты сам учил меня уклоняться от самолетной РЛС.

Ну, думаю, сам научил, на свою голову, тактике действий своего подопечного, теперь не обижайся.

За годы подводной службы мне не единожды приходилось сталкиваться с матросами срочной службы – выходцами из среднеазиатских республик. И всех их объединяла одна характерная черта – высочайшая исполнительность. Но исполнительность эта была какая-то механическая, порой не осмысленная. Матросы эти добросовестно выполняли все то, чему их научили, без присущей русскому человеку смекалки и творческого подхода. Сирийские подводники, по своему менталитету, не особо отличались от матросов из Средней Азии. И в этом заключалась трудность в их обучении.

Но, в итоге, сирийский командир все-таки понял всю опасность ситуации, и все последующие сутки автономки уже проходили, под моим неусыпным контролем, благополучно. При хорошей погоде, по окончании очередной зарядки АБ, мы осуществляли тренировочные срочные погружения из-под работающего дизеля с использованием цистерны быстрого погружения не единожды. Все, в итоге, проходило нормально, все устройства и механизмы лодки работали надежно и безотказно, сирийский экипаж получил хорошую практику при выполнении этого маневра.

Через десять суток лодка № 1 вернулась в базу, после окончания этого, не совсем «обычного», похода. Арабский экипаж чувствовал себя героями, задачи, поставленные на эту миниавтономку, были успешно выполнены.

Вскоре состоялся точно такой же поход и на лодке № 2. Но в этом случае арабский экипаж уже учел все нюансы автономки первой лодки, и этот выход в море был выполнен, в целом, без особых происшествий. Правда, понервничать пришлось мне и на этой лодке, так как сирийский командир Махмуд отличался от Исмаила еще и неимоверным упрямством, хотя и был лучше подготовлен.

На этом моя инструкторская деятельность вскоре закончилась, и я готовился убыть в Союз. Немного грустно было расставаться с подопечными арабами, за три года совместной с ними подводной службы я успел настолько сблизиться с ними, что наши взаимоотношения приняли искренний, теплый и дружественный характер.

Прощались со мной сирийские офицеры и матросы также с чувством сожаления о вынужденном расставании, по крайней мере, так мне казалось. С другой стороны, вся эта арабская жизнь порядком поднадоела, и я, с большими надеждами на будущее, в июне 1988 года убыл на Родину для поступления в Военно-морскую академию, в которую получил направление от командования 14-й дивизии подводных лодок.

Часть третья

Прощание с «эсками»

            Нелегкий труд, нелегкие пути…

            Но честно скажет человек бывалый,

            Что душу от опасности спасти, –

            Еще трудней. Трудней всего, пожалуй.

                                    Игорь Озимов

Начальник штаба

Два года учебы в академии пролетели быстро, и уже в августе 1990 года я был назначен на должность начальника штаба Севастопольской 153-й ордена Красной Звезды бригады подводных лодок, базирующихся в Южной бухте. Наконец, закончилась моя затянувшаяся командировка, и впереди снова предстояла подводная служба, но уже в новой, более высокой должности.

Кто прошел в своей служебной карьере должность начальника штаба соединения, тот знает, что это такое. Начальник штаба бригады подплава, в которой в то время насчитывалось до десяти боевых подводных лодок, лицо не только сверхзанятое и ответственное, но и, по сути дела, не принадлежащее самому себе.

По правде говоря, я не ожидал такой напряженной службы, и после длительного перерыва было поначалу сложно войти в колею штабной деятельности. Штабная работа навалилась как-то сразу неимоверной тяжестью. Помогла быстро освоиться в новой должности предыдущая многолетняя служба на подводных лодках постоянной готовности. И уже буквально через полгода я, в целом, освоил все азы штабной работы и исполнял свои обязанности без особых проблем.

Уже, в который раз, повезло с новыми начальниками, с которыми предстояло служить в 153-й бригаде. С теплотой и благодарностью вспоминаю командира бригады капитана 1 ранга Попова Владимира Алексеевича. Всегда спокойный и уравновешенный комбриг оказывал мне, своему молодому начальнику штаба, полную поддержку и помощь в становлении. За все время совместной с ним службы я ни разу не слышал от Владимира Алексеевича не то что грубого слова, но даже упрека в свой адрес. С таким командиром бригады легко преодолевались все трудности службы в новой должности.

Осложняла выполнение прямых обязанностей начальника штаба частая необходимость присутствия старшим на борту подводных лодок бригады на выходах в море. Одновременно могли выполнять задачи в полигонах боевой подготовки до четырех подводных лодок, и всему командованию бригады приходилось, по мере необходимости, находиться на борту некоторых из них.

В состав бригады, на тот момент входили подводные лодки 641, 641Б и 877-го проектов. Досконально зная устройство своей С-53, мне не доставило особой сложности быстро освоиться с управлением и особенностями этих, более современных, подводных лодок с гораздо большим водоизмещением.

Подводные лодки в Южной бухте. 1991 год

Фото из архива автора

Порой не было времени для работы с документами в штабе, обстоятельства требовали пересаживаться с лодки на лодку, и снова в море. Выручали флагманские офицеры штаба бригады, которые, в основном, были порядочными людьми и хорошими специалистами. Не могу не вспомнить своих помощников капитана 2 ранга Владимира Донца и капитана 3 ранга Валерия Конохова, флагманского штурмана капитана 3 ранга Сергея Отто, флагманского минера капитана 3 ранга Николая Бердникова, флагманского РТС капитана 3 ранга Сергея Тарару, флагманского СПС капитана 3 ранга Николая Филиппова. Благодаря этим офицерам рабочая деятельность штаба бригады не останавливалась в период отсутствия начальника штаба. Я не помню случая, когда кто-либо из них не выполнил свою работу и подвел весь штабной коллектив.

Зачитывание приказа о награждении. Слева начальник штаба153 бригады ПЛ капитан 1 ранга Владимир Аникин, справа начальник политотдела капитан 1 ранга Юрий Тарариев

Фото из архива автора

Очень хорошие отношения сложились с начальником политотдела бригады капитаном 1 ранга Юрием Тарариевым. Нечасто приходилось встречать хороших политработников, но Юрий Тарариев, в отличие от своих коллег, был одним из тех, кто действительно полностью соответствовал своей должности. Выпускник Киевского политического училища, Юрий Семенович умел наладить контакт с любым человеком в военной форме. Люди уважали этого политработника за честность и непредвзятое отношение к подчиненным.

Несколько напряженные отношения сложились с некоторыми офицерами штаба 14-й дивизии, в состав которой входила 153-я бригада. Но я старался не обращать внимания на некоторые заумные афоризмы отдельных представителей дивизии на тему «осла, постоявшего в тени», потому как еще неизвестно, кто больше постоял в этой самой тени. Я делал свое дело, старался исполнять свои обязанности на совесть и не пытался выглядеть лучше, чем был на самом деле, и тем более кому-то из начальников нравиться.

Б-380 на выходе из Севастопольской бухты. Слева направо: командир ПЛ капитан 2 ранга Владимир Смирнов, начальник штаба 153-й бригады ПЛ капитан 2 ранга Владимир Аникин.

Фото из архива автора

Вспоминаю эпизод затопления капсулы гидроакустического комплекса «Рубикон» на подводной лодке Б-380 («Горьковский комсомолец») осенью 1990 года, произошедший на внешнем Балаклавском рейде во время замера шумности. Командовал Б-380, в то время, капитан 2 ранга Владимир Смирнов, старшим на борту присутствовал я – начальник штаба бригады.

В процессе погружения для дифферентовки, сразу после заполнения цистерн главного балласта средней группы, неожиданно стал быстро увеличиваться дифферент на нос. И тут же последовал доклад о срабатывании сигнализации, означающий попадание морской воды в капсулу ГАК «Рубикон». Пришлось немедленно прекратить погружение, и после продувания балласта я отдал приказание установить причину поступления воды в капсулу.

В результате осмотра носовой надстройки выяснилось, что лаз в капсулу ГАК оказался открытым, причем отсутствовала сама крышка, которая должна была быть прикручена болтами и надежно задраена. Ни о каком дальнейшем погружении не могло быть и речи. Я приказал доложить о случившемся оперативному дежурному дивизии и следовать в базу.

По возвращении в Севастополь на лодку нагрянула комиссия 14-й дивизии во главе с начальником штаба капитаном 1 ранга Леонидом Рогулевым. Разбиралась комиссия с обстоятельствами затопления капсулы «Рубикона» долго, потому как было непонятно, зачем открывался лаз в нее и какие работы предполагалось в ней проводить. По моему мнению, история с этой капсулой довольно темная. Вот где нужно было разбираться особому отделу, а не подглядывать за командирами подводных лодок в период их отдыха. Отдраивание крышки лаза в капсулу и приведение ее тем самым в негерметичное состояние очень даже похоже на вредительство.

ГАК «Рубикон», после попадания морской воды в капсулу, вышел из строя. Подводная лодка Б-380 оказалась не боеготовой и вскоре была выведена из состава сил постоянной готовности. Комиссия вначале в своих выводах пыталась сделать виновником произошедшего меня – начальника штабы бригады. Особенно изощрялся в инициировании мне вины за затопление капсулы заместитель командира дивизии по электромеханической части капитан 1 ранга Виктор Ковалев.

В ответ на все эти обвинения мне пришлось обстоятельно разъяснить всем членам комиссии и неугомонному заместителю командира дивизии по ЭМЧ, что в обязанности старшего на борту не входит контроль за герметичностью капсулы ГАК «Рубикон». Этот контроль обязаны осуществлять начальник РТС подводной лодки, а также старший помощник командира и инженер-механик по окончании приготовления лодки к бою и походу.

Косвенная вина, естественно, была и начальника штаба, так как в моем подчинении находился флагманский специалист РТС капитан 3 ранга Сергей Тарара, в обязанности которого входил контроль за деятельностью радиотехнических служб подводных лодок бригады. Но если учитывать этот факт, то виновных можно было найти, по субординации, среди всего командования бригады и дивизии. Однако заместитель командира дивизии по ЭМЧ Виктор Ковалев, несмотря на все доводы, упорно пытался сделать виновным в произошедшем именно меня – начальника штаба.

В итоге разбирательства окончательную точку поставил командир 14 дивизии. Опытный и заслуженный подводник контр-адмирал Федор Иванович Погорелов, отлично знавший подводную службу, абсолютно точно определил виновников этого аварийного происшествия. Приказом командира дивизии были наказаны командир подводной лодки Б-380, его старший помощник, командир БЧ-5 и начальник РТС.

Б-380, после вывода из состава сил постоянной готовности, вскоре была поставлена в ремонт в Севастопольский морской завод имени Серго Орджоникидзе. Этот ремонт, затянувшийся на многие годы, так и не был закончен по причине начала необратимых процессов в нашей стране, которые продолжаются до настоящего времени.

За время пребывания в должности начальника штаба бригады мне пришлось в последующем неоднократно выходить в море старшим на борту подводных лодок, а также на надводных кораблях Черноморского флота – руководителем торпедных стрельб, выполняемых лодками бригады. Отложился в памяти мой первый выход в море в роли руководителя торпедной стрельбы на противолодочном крейсере «Москва».

На тот момент я уже пребывал в звании капитана 1 ранга, и старший на борту ПКР, командир 11-й бригады надводных кораблей капитан 1 ранга Александр Безмельцев, пригласил меня на обед в свой салон. Такого изобилия закусок и разнообразия блюд я не ожидал увидеть. На подводных лодках все в этом плане выглядит гораздо скромнее. Причем пища для всего экипажа подводной лодки готовится на одном камбузе и, естественно, одинакова как для офицерского и мичманского состава, так и для матросов и старшин срочной службы.

Обедали в этом комбриговском салоне мы вдвоем, и по его окончании я поблагодарил Александра Безмельцева за вкусный обед, а потом задал, как выяснилось, несколько наивный вопрос:

– Такой обед для всего экипажа ПКР, или только для старшего на борту?

В ответ капитан 1 ранга Безмельцев, удивленно посмотрев на меня, ответил:

–Меня не интересуют обеды офицеров и мичманов, тем более личного состава. Там, «внизу», есть кому заниматься этим вопросом, пусть занимаются, – и, нажав очередной раз на кнопку вызова вестового для подачи чая, вальяжно развалился в своем кресле.

В последующие годы мне неоднократно приходилось выходить в море на кораблях Черноморского флота, но таких наивных вопросов я больше не задавал и старался не обращать внимания на несколько непривычный для подводника стиль службы офицеров-надводников.

Остается в памяти август 1991 года – начало катастрофических перемен в сторону ухудшения как для всей нашей огромной страны под названием СССР, так и для каждого, отдельно взятого человека, сохранившего в своей душе элементарные остатки совести и чести. Лично я с момента распада Советского Союза вплоть до настоящего времени так и не смог смириться и привыкнуть к совершенно новому образу жизни, в совершенно новой стране. Не могу забыть восторженный и радостный голос одного из дикторов Центрального телевидения вскоре после августовских событий 1991 года, вещающего о том, что теперь все мы стали господами. Воспитанному на идеалах равенства, братства и преданности своей Родине человеку очень трудно начинать жить в обществе рвачества, спекулянтства и вседозволенности. Называю все эти вещи своими именами сознательно, так как в корне не согласен с новым социальным строем в нашей стране, отвергающим равные условия жизни для людей.

Так получилось, что именно на август 1991 года были запланированы учения подводных лодок 153-й бригады в Черном море. План учений верстался задолго до так называемого «путча», и никто из командования бригады не мог предположить, что выход наших подводных лодок в море выпадет именно на 19 августа, а район действий одной из них будет нарезан на траверзе к югу от Фороса, в котором скрывался в то время Горбачев.

Это совпадение было чисто случайным, и мы не могли даже предположить, что оно может обернуться для нас большими неприятностями. Так и вышло. Вскоре после неудавшегося «путча» к нам в штаб прибыл некий деятель и, сославшись на новую власть в стране, потребовал от командования бригады написания объяснительных по поводу планирования выхода подводных лодок на учения именно 19 августа. Сам выход в море подводных лодок так и не состоялся, помешал «путч».

Что касается меня, то я решительно отказался писать объяснительную и посоветовал этому представителю новой власти пойти поискать врагов где-нибудь в другом месте. В итоге, вскоре все встало на свои места, о нас попросту забыли. Видимо, новоявленной власти было в то время не до нас – рядовых подводников.

Испытание на верность присяге

Несмотря на так называемые революционные перемены в стране, негативно сказывающиеся на жизни всех, без исключения, рядовых граждан, боевая и повседневная деятельность подводных сил Черноморского флота продолжалась без особых перемен. Только за 1991 год подводными лодками 153-й бригады было выполнено три учебные минные постановки и двадцать пять торпедных стрельб, выпущено более 60 практических торпед.

Тем временем политическая жизнь в стране бурлила и штормовым девятым валом смывала все хорошее, что было накоплено за годы существования Советского Союза. Усилиями новоявленных либералов распалось наше великое государство. Суверенитета, по душевной доброте Ельцина, все республики, входящие в СССР, брали сколько хотели. На Черноморском флоте наступали времена дележа кораблей и судов.

Мне, начальнику штаба бригады, в то время было не до политики. Служба занимала практически все суточное время. Дома удавалось бывать считанные часы, которые предназначались в основном для сна.

Все отчетливее стало появляться брожение в умах некоторых флотских офицеров и мичманов. Этому способствовали различные собрания с непонятными резолюциями и призывами, которые то и дело проводились в Доме офицеров флота. А после образования так называемых ВМСУ эти брожения начали переходить зачастую в откровенное предательство, связанное с принятием другой, чуждой советскому офицеру украинской присяги.

Коснулось это предательство, к большому сожалению, и некоторых морально нечистоплотных подводников. Это сугубо мое, личное мнение. А как еще можно называть офицера, изменившего присяге? Одно радует, что таких «подводников» в нашей 14-й дивизии нашлись буквально единицы. Среди офицеров надводных кораблей этих перевертышей оказалось намного больше.

Возглавлял эту небольшую группку предателей-подводников не кто иной, а офицер, занимающий высокую должность заместителя командира 14-й дивизии капитан 1 ранга Евгений Лупаков. Еще с осени 1991 года Лупаков периодически появлялся в моем кабинете и пытался уговорить принять украинскую присягу, сулил высокие должности в украинском флоте. Я наивно полагал, что этот высокопоставленный «подводник» шутит, и не обращал особого внимания на эти разговоры. В то время я не мог даже предположить, что этот человек способен на откровенную авантюру и тем более на преступные действия.

Вскоре выяснилось, что подобные визиты Лупаков наносил и заместителю командира 153-й бригады капитану 1 ранга Геннадию Паршину. Геннадий Петрович Паршин, мой хороший товарищ, являлся одним из тех настоящих офицеров, которые даже в мыслях не допускали предательства, связанного с нарушением данной однажды присяги. Геннадий также отмахивался от Лупакова, как от назойливой мухи, не прельщаясь всякими выгодными посулами с его стороны. Не знаю, агитировал Лупаков командира бригады, к тому времени уже капитана 1 ранга Александра Косткина, или нет, не замечал. Но, думаю, что и комбриг дал бы достойный ответ этому новоявленному украинцу с русской фамилией.

В книге «Подводные силы Черноморского флота» есть такие строки: «Темным пятном в истории дивизии остался след от тайного бегства в ВМС Украины заместителя командира 14-й дивизии капитана 1 ранга Е. Лупакова». Какое же это тайное бегство, когда Лупаков открыто агитировал за измену присяге?! И об этих его действиях наверняка знало все командование дивизии, ведь не одних же только нас он агитировал. Пусть на совести каждого начальника останется факт непринятия своевременных мер воздействия к этому предателю. А ведь это пассивное наблюдение за откровенно нечистоплотным высокопоставленным офицером вскоре могло привести к потере современной новейшей дизель-электрической подводной лодки 877-го проекта Б-871.

13 марта 1992 года был обычным днем повседневной деятельности 153-й бригады подплава. После ужина все командование бригады, кроме меня – начальника штаба, убыло домой. У начальника штаба, как всегда, работы много, и я, обычно, если и покидал пределы бригады, то делал это последним из состава командования.

Так и в это вечернее время я находился у себя в кабинете, необходимо было закончить безотлагательную работу с документами. Неожиданно в мой кабинет буквально ворвался командир подводной лодки Б-871 капитан 2 ранга Александр Романов. Вид у него был, прямо скажем, крайне возбужденный, таким я его еще не видел.

– Владимир Алексеевич, Лупаков вместе с моим замполитом Петренко на лодке принимают украинскую присягу с вахтой. Что делать? –сбивчиво выпалил Александр Романов.

Решение действовать было мною принято мгновенно.

– Где экипаж?

Экипаж в кубрике, – последовал ответ командира. Командую:

– Построй экипаж, я сейчас прибуду в кубрик!

Романов ответил «есть» и бегом метнулся из кабинета.

Схватив, по ходу движения, головной убор, я, также бегом, направился в кубрик Б-871, который находился на первом этаже штаба бригады. Открыв дверь кубрика, наблюдаю картину: командир Александр Романов, находясь в возбужденном состоянии, нервно ходит перед строем экипажа и пытается что-то объяснять. Громким голосом, так, чтобы ясно услышал каждый матрос, командую:

– Боевая тревога!

Ясно слышу возгласы подводников: «Наконец-то!». Наконец, экипаж услышал команду, которую командир должен был подать еще в самом начале, как только узнал о преступных действиях Лупакова и своего замполита на лодке.

Что означает команда «Боевая тревога!», знает каждый подводник, и, тем более, как необходимо действовать в этом случае. Бегом, вне строя, бросая все дела, находясь в той форме одежды, в которой застала эта команда каждого матроса, подводники следуют на лодку и немедленно приступают к экстренному приготовлению к бою и походу. И никто не имеет права отменить эту команду, кроме подавшего ее прямого начальника.

Весь экипаж Б-871 очень хорошо знал меня, так как со дня прибытия лодки в расположение бригады, после постройки, мне пришлось принимать самое активное участие по ее вводу в состав сил постоянной готовности. После приема первой курсовой задачи я «обкатывал» в море командира лодки в процессе отработки как элементов второй задачи, так и всего курса торпедных стрельб.

Подводные лодки проекта 877 у плавпирса в Южной бухте. Слева Б-871

Фото из архива автора

Изучил за это время я хорошо и командира лодки. Александр Романов, в принципе, неплохой командир, честный и прямолинейный офицер. Но страдал командир порой суетливостью и крайней нерешительностью. Вот и в этом случае он не знал, что делать, хотя тут и думать нечего – повысь боевую готовность лодки, и все безобразия сразу прекратятся. Да и сам командир уже давно должен был быть на своей лодке, а не мельтешить в кубрике команды.

Вслед за экипажем лодки я направился к выходу из здания штаба, где в готовности к отъезду находился мой штабной «уазик». Сажусь в машину и командую водителю следовать на нижнюю территорию – к пирсу, к которому ошвартована Б-871. Пока уазик объезжал территорию бригады по дороге на нижнюю территорию, экипаж лодки успел по каменной лестнице напрямую спуститься вниз и занял свои места на лодке в соответствии со штатным расписанием по боевой тревоге.

Прибыв на пирс, я лицом к лицу столкнулся с Лупаковым, которого экипаж уже выдворил с лодки.

– Аникин, я как старший по должности приказываю отменить экстренное приготовление лодки к бою и походу, – истерично заявил этот, на тот момент для меня уже предатель. Какое-то чувство брезгливости вызывал Лупаков, пытаясь командовать мною. В ответ у меня мгновенно нашлись нужные слова:

– Товарищ капитан 1 ранга, покиньте территорию бригады, иначе я за себя не ручаюсь!

Да и какой это был уже товарищ для меня. С этого момента Лупаков был враг, а с врагом церемониться нечего.

Честно говоря, в тот момент у меня возникло непреодолимое желание дать в морду этому так называемому «начальнику». Лупаков тем временем продолжал пытаться командовать, что-то кричал, угрожал и вел себя, как истеричная баба. Еле сдерживаясь, я, уже повышенным тоном, заявил ему:

– Теперь я приказываю тебе, Лупаков, покинуть пирс и территорию бригады, не заставляй меня принимать крайние меры!

– Ну, Аникин, ты меня еще попомнишь! – были последние слова Лупакова. После этого он засунул два пальца в рот и громко свистнул. Из темноты бухты неожиданно появился небольшой ялик, на веслах которого находились не известные мне два человека. Лупаков прыгнул в ялик с пирса и, как «тать в ночи», исчез в направлении противоположной стороны Южной бухты. Нет, все-таки надо было набить морду этому вору, до настоящего времени сожалею, что не сделал этого.

Через некоторое время на пирс прибыли командир бригады капитан 1 ранга Александр Косткин и начальник политотдела капитан 1 ранга Юрий Тарариев, которые уже непосредственно занялись разбором данного происшествия. Я доложил комбригу, как все было, и после этого с его разрешения убыл домой.

Наследующий день в бригаду нагрянуло командование дивизии, и разбор этой неудавшейся попытки поднять на Б-871 украинский флаг продолжился. Я не вмешивался в эти разборки, на бригаде хватало других дел, которыми необходимо было также заниматься.

Украинскую присягу все-таки успели принять ряд офицеров и матросов из состава лодочной вахты украинской национальности. Но это действие никак не повлияло на дальнейшую судьбу подводной лодки Б-871, которая верой и правдой продолжала служить России вначале под Военно-морским флагом СССР, а затем и под Андреевским флагом, вплоть до настоящего времени.

Вечером этого же дня все командование дивизии и бригады, а также все члены экипажа Б-871, которые приняли украинскую присягу, были вызваны в штаб флота к командующему адмиралу Игорю Владимировичу Касатонову. Приказано было прибыть туда и мне.

В кабинете командующего командир дивизии контр-адмирал Федор Иванович Погорелов построил всех нас в две шеренги. В первой шеренге оказались все, кто принял украинскую присягу. Во второй шеренге, по старшинству, находилось командование дивизии и нашей бригады. Командующий флотом, после завершения этого построения, которое он до этого молча наблюдал, начал разбор «полетов», начиная с членов экипажа лодки.

По очереди он подходил к каждому матросу и офицеру, принявшему украинскую присягу, и задавал один и тот же вопрос: зачем они решились на этот акт? Матросы, все украинской национальности, отвечали по-разному, но в основном мотивировали принятие присяги приказанием, которое им дал замполит лодки капитан-лейтенант Петренко. Офицеры лодки, штурман старший лейтенант И. Баринов, командир моторной группы старший лейтенант А. Рясик и командир группы гидроакустиков лейтенант В. Литвинов, объяснили принятие присяги идейными соображениями. С ними командующий флотом особо не разбирался, принимая, видимо, во внимание их молодость и жизненную неопытность.

А вот на инженер-механике лодки капитан-лейтенанте О. Клигмане, И.В. Касатонов остановился более подробно. В частности, он сказал:

–Как-то можно еще понять молодых офицеров, неопытность, скорее всего, повлияла на их решение принять украинскую присягу. Я также понимаю замполита Петренко, он украинец и, чисто по идейным соображениям поддался на агитацию Лупакова. Но ты, Клигман, еврей, как ты мог пойти на это? На какую должность ты рассчитывал в украинском флоте? Не понимаю!

Наконец, дошла очередь до командира лодки Александра Романова, который, на требование командующего объяснить причину произошедшего, не нашел ничего лучшего, как заявить:

–Товарищ командующий, дайте пистолет, я застрелюсь!

И.В. Касатонов посмотрел молча некоторое время на командира и после этого приказал всем членам экипажа лодки освободить кабинет.

Затем командующий обратился ко мне, попросив рассказать все по порядку. Я подробно доложил основные моменты данного происшествия, особо обратив внимание командующего на поведение Лупакова. На этом мое участие в разборе акта неудавшегося поднятия украинского флага на подводной лодке Б-871 закончилось.

Спустя некоторое время, при окончательном разделе флота, Украине была все-таки передана одна единственная дизель-электрическая подводная лодка 641-го проекта, которая под названием «Запорожье» благополучно отстояла у пирса, не выходя в море все эти годы, вплоть до присоединения Крыма к России. За это время на этой подводной лодке успело «послужить» не одно поколение украинских моряков. Все командиры «Запорожья» получали воинские званиякапитан 1 ранга, однако освоить лодку и хотя бы единожды погрузиться у этих «командиров» не хватило ни умения, ни соответствующей подготовки.

После попытки поднятия украинского флага на Б-871 прошло много времени, и многое изменилось во взаимоотношениях России и Украины. В 2014 году Крым вернулся в родную гавань, и практически весь личный состав ВМС Украины переприсягнул на верность России. И всех этих бывших украинских моряков как-то можно понять, так как, в основном, они родились и выросли на крымской земле и вынуждены были проходить воинскую службу по месту проживания. Такое было время, так распорядилась судьба, в такое положение был временно поставлен наш, исконно российский, Крым по воле некоторых недальновидных руководителей советского государства.

Но тех военных моряков, русских по национальности, которые присягали на верность Украине в начале девяностых прошлого века, я не могу понять. Да и нет особого желания разбираться в причинах их откровенного, на мой взгляд, предательства. Что руководило этими людьми, на что надеялись они в то время, когда в Крыму оставался Российский Черноморский флот?

Правда, предатели на Руси находились во все времена – от малочисленных бояр в период «ледового побоища» на Чудском озере до целой армии изменников – «власовцев» в годы Великой Отечественной войны. Да и в наши дни подобных предателей немало, пожалуй, можно не одну «дивизию» сформировать из разного рода отщепенцев, готовых за деньги продать свою душу кому угодно.

Одно радует – порядочных и честных людей, всем сердцем преданных России, все-таки большинство. Думается, что благодаря именно таким людям и сохраняется в неприкосновенности во все времена земля Российская.

Прощание с «эсками»

В конце 1992 года состоялось мое назначение на должность начальника отдела подготовки подводных лодок в управлении боевой подготовки (УБП) Черноморского флота. И вновь судьба оказалась благосклонна ко мне. В УБП ЧФ посчастливилось служить под началом замечательных, высокопрофессиональных начальников в лице вначале вице-адмирала Александра Ивановича Фролова и в последующие годы контр-адмирала Николая Григорьевича Михальченко, а также заместителя начальника УБП капитана 1 ранга Николая Петровича Михеева (впоследствии вице-адмирала – начальника УБП ВМФ).

При проведении многочисленных мероприятий, связанных с боевой подготовкой подводных лодок, приходилось часто общаться с первыми заместителями командующего ЧФ вице-адмиралами Виталием Петровичем Ларионовым и Геннадием Александровичем Сучковым. Эти два опытнейших подводника, прослуживших на различных должностях много лет на подводных лодках Северного флота, были мне примером профессионального руководства боевой подготовкой подводных сил. Вспоминаю офицеров-подводников, с которыми пришлось совместно заниматься вопросами боевой подготовки подводных лодок в УБП. Бывшие командиры подводных лодок капитаны 1 ранга Владимир Бабенко, Сергей Андреев, Михаил Мамаев, Константин Васильцев были мне настоящими товарищами и помощниками в процессе проведения различных мероприятий, связанных с боевой подготовкой подводных лодок.

Послужить в УБП пришлось долгие восемь лет, в течение которых многое изменилось в деятельности подводных сил флота.

Офицеры и служащие УБП ЧФ. 1997 год

Фото из архива автора

В 1994 году была расформирована 153-я бригада подводных лодок, история которой насчитывает более 50 лет. Это была настоящая кузница подводных кадров, воспитавшая многие поколения подводников. Через эту бригаду прошли все проекты вновь построенных дизельных подводных лодок, которые затем, после ввода их в состав сил постоянной готовности, направлялись в другие соединения и флоты.

В этом же 1994 году прекратила свое существование и сама 14-я дивизия подводных лодок. По директиве Главного штаба ВМФ ее расформировали. Для расформирования дивизии, приказом командующего ЧФ была назначена комиссия, председателем которой являлся контр-адмирал Борис Михайлович Царев, а секретарем – я, начальник отдела подготовки подводных лодок УБП ЧФ.

Итоговая проверка 155-й бригады ПЛ. Слева направо: командир береговой базы капитан 1 ранга Владимир Гудков, командир бригады капитан 1 ранга Анатолий Грищук, заместитель командующего ЧФ вице-адмирал Геннадий Сучков, заместитель командира бригады по политчасти капитан 1 ранга Василий Худицкий, начальник отдела подготовки ПЛУБП ЧФ капитан 1 ранга Владимир Аникин, заместитель командира бригады капитан 1 ранга. Петр Саватеев

Фото из архива автора

В процессе расформирования я впервые ознакомился с интересными фактами из истории 14-й дивизии. Через дивизию прошли, со своими командирами и экипажами, 106 подводных лодок постоянного и 24 переменного состава. Одних только лодок 613-го проекта в ее составе было 54 единицы и 633-го проекта 11 единиц.

И вот теперь, в конце 1994 года, в составе подводных сил Черноморского флота не оставалось ни одной средней подводной лодки. Последним был расформирован экипаж С-384, на которой начиналась в 1975 году моя подводная служба. Остальные лодки 613-го проекта были выведены из состава дивизии и порезаны на металлолом еще раньше. Подводные лодки 641-го проекта прекратили свое существование в 1993 году. Таким образом, в составе 155-й бригады, которая была передислоцирована в бухту Южная, на тот момент в составе сил постоянной готовности оставалась одна, единственная подводная лодка 877-го проекта Б-871 («Алроса»), ремонтирующаяся Б-380 и УТС.

Как-то в Интернете мне попалась на глаза фотография причала в Тартусе, к которому ошвартована лодка 633-го проекта, возможно, моя С-53. Жалкое зрелище представляла эта лодка, вся ржавая, с отсутствующей на треть надстройкой, она еще держалась на плаву, удерживаемая швартовыми канатами. Увидев это фото, я понял, что подводные силы Сирии, в создании которых мне пришлось принимать самое активное участие, также прекратили свое существование.

Вскоре был сокращен в УБП и отдел подготовки подводных лодок за ненадобностью. Наступали самые трудные, пожалуй, годы жизни всех, без исключения, простых людей как России, так и Украины, в состав которой еще, в то время, входил Крым.

Прослужив в УБП ЧФ на второстепенных должностях ряд лет, в течение которых я продолжал заниматься боевой подготовкой 155-й бригады, в 2000 году состоялось мое назначение на должность начальника испытательного глубоководного полигона противолодочного оружия в городе Феодосия. Находясь в этой должности, пришлось вспомнить специальность минера, полученную по выпуске из училища.

Одним из важных направлений деятельности полигона являлись периодические пуски с опытовых судов торпед, с целью продления сроков их хранения. Все эти работы были проведены с высокой эффективностью, и весь личный состав полигона неоднократно поощрялся в приказах ГК ВМФ. Приходилось в новой должности работать и с подводной лодкой «Алроса», при проведении отдельных тем испытаний.

Все, что осталось от подводных сил Сирии

Фото: deepstorv.ru

      В 2004 году, по истечении установленного срока службы, я был уволен в запас. Так закончилась моя подводная биография, которая длилась без малого тридцать лет. После увольнения в запас я не потерял связь с флотом, продолжая работать, уже гражданским специалистом, в одной из воинских частей Черноморского флота России на мысе Фиолент.

В заключение повествования своей подводной службы на ум приходят следующие слова: «Сегодня все мы находимся в одной лодке с названием «Россия»! И не собираемся с нее никуда уходить, за исключением отъявленных негодяев, готовых за деньги продать свою Родину кому угодно. Желательно только, как можно чаще, руководству нашей страны подавать команду «Осмотреться!» – на местах и в кабинетах власти. Глядишь, и реже нужно будет объявлять аварийную тревогу для спасения нашего Отечества от разного рода отщепенцев и предателей».

Личный состав испытательного глубоководного полигона противолодочного оружия в городе Феодосия.

2002 год

Фото из архива автора

Возможно, я несколько категоричен в своих высказываниях, поэтому приношу извинения. Но такова уж моя подводная закалка. На склоне лет не хочу кривить душой и поэтому называю все вещи своими именами. Потому как, за долгие годы подводной службы, я привык оценивать свои и чужие поступки по меркам подводным, которые не терпят лжи, недомолвок и лицемерия.

Фотографии в книгу взяты из открытых источников и личного архива автора.

Компьютерная верстка Ю.В.Шабанов

В авторской редакции.