Kitobni o'qish: «Россия – мой тёплый дом»

Shrift:

Владилен Сергеевич Афанасьев


© В. С. Афанасьев, 2020, 2022

© Издательство им. Сабашниковых, 2020, 2022

Предисловие

Скорее всего, эта книга никогда не появилась бы на свет, если бы у нее задолго до ее написания не возник очень взыскательный читатель. Им оказался офицер НКВД, который усадил меня за письменный стол в своем кабинете, на окнах которого явственно просматривались решетки, и, придвинув ко мне внушительных размеров стопку бумаги, строго сказал:

«Пиши все, как есть, кратко и четко. Прежде всего, наиболее значимые события твоей жизни. Кто, откуда, с какой целью, когда…? А я сюда подойду через пару часов. Если тебе что-то потребуется, Федор за дверью».

Такой читатель в значительной мере предопределил характер первоначально подготовленной мною рукописи, а тем самым содержание опубликованной книги. В ней должна была быть только правда и ничего кроме правды, никакого вымысла, в том числе и художественного: только факты, даты, фамилии, имена и т. п.

В этом и заключается главная особенность, а, быть может, и ценность этой книги: в ней описываются только реальные события, действительно имевшие место в жизни автора.

Все это происходило военной весной 1943 года в Нижнем Новгороде, когда я самовольно возвращался из эвакуации в осажденную Москву. Мне было 16 лет, меня только что ссадили с товарного поезда и привели под строгие очи офицера. Из документов у меня было только свидетельство об окончании семилетнего образования в московской школе.

Вернувшись, офицер взял первый лист из того, что я написал, и недовольно пробормотал: «Ну что такое ты тут пишешь? «Первый раз я влюбился, когда мне было пять лет». Нам-то что до этого? Пиши только о деле, прежде всего как ты попал сюда к нам на Волгу.

А вот насчет лестницы в твоем доме, я что-то не понял. Как это возможно, войти в парадное с улицы, подняться по лестнице на второй этаж и оказаться в соседнем корпусе во дворе?. Что это за лестница такая волшебная? Пиши яснее!»

О лестнице тогда же пришлось написать более подробно.

Что же касается всей «тюремной рукописи» в целом, то позже она была мною существенно доработана и дополнена описанием событий, произошедших как до, так и после возвращения я Москву. Таким вот, довольно странным, образом и возникла эта книга.

По правде сказать – и сейчас в этом уже можно без опасений признаться – в одном месте этой рукописи, представленной офицеру, мне все же пришлось слукавить. Опасаясь, что меня после задержания вернут в удмуртский поселок Кизнер, место моей эвакуации, откуда в октябре 42-го года начался мой путь возвращения в Москву, я писал, что еду из Омска, что на тысячи километров дальше от Москвы и куда отправить меня назад, как я полагал, было бы невозможно.

Глава 1
Первые шаги по бездорожью

1. Военный детский сад

Когда глаза привыкли к полутьме, царившей в подъезде, можно было увидеть, как маленький мальчик медленно поднимается по лестнице на второй этаж. Он был так мал, что обычные ступеньки для него были слишком высоки. Держась левой рукой за железные прутья лестничных перил, он с явным трудом преодолевал одну ступеньку за другой. За один прием он мог осилить только одну ступеньку. И лишь поставив обе ножки на ступеньку и переведя дух, он делал следующий шаг.

На нем была белая рубашка с короткими рукавами и короткие черные штанишки. Свою шею он окутал слишком большим для него кашне черным в белую горошину. В правой руке он держал маленькую тряпичную игрушку – свинку с розовым пятачком.

Поражали деловитость и упорство, с которыми он совершал свое восхождение.

Преодолев первый лестничный пролет, малыш остановился на распутье. Здесь лестница раздваивалась. Налево уходили ступеньки на второй этаж главного здания, а прямо ступеньки вели на застекленную галерею, соединяющую это здание с корпусом, расположенным во дворе. За галереей малышу были видны две квартирные двери.

Здесь мы сталкиваемся с одной из таинственных особенностей нашего дома. Все его квартиры, как и во многих других домах Москвы, построенных до революции, имели по два входа – парадный (для хозяев и их гостей) и черный (для прислуги). Если же жилые корпуса соединялись галереями, то парадный и черный входы квартир нередко оказывались в разных корпусах. И в данном случае парадный вход в квартиры, расположенные за застекленной галереей, осуществлялся с Теплого переулка, а черный вход приходился на жилой корпус, стоящий во дворе.

Немного помедлив, малыш двинулся прямо. Преодолев лестницу и пройдя галерею, он остановился у левой двери. Видимо, зная, что это бесполезно, он не сделал и попытки дотянуться до звонка, а, повернувшись спиной к двери, начал стучать по ней ногой. За дверью раздался шум и на пороге возникла высокая худая женщина в мятой юбке, повязанная крест на крест серым шерстяным платком.

– Зять пришел! – громко крикнула она в квартиру.

– Что же это, в конце концов! И дома нет покоя! Повадился гость, и нет ему ни отдыха, ни срока! – воскликнул из глубины прихожей мужчина в шлепанцах на босу ногу.

Непонятное малышу слово «зять» звучало резко и неприятно, как свист хлыста: 3-я-я-т-ь! 3-я-я-т-ь!

– Я не Зять, я Вова – тихо возразил мальчик мятой юбке и стоптанным шлепанцам. Малыш не видел лиц этих людей, как, впрочем, и других взрослых. Он видел только сапоги и туфли, брюки и юбки. И откуда-то сверху слышал принадлежащие взрослым людям резкие голоса.

– Ну, чего тебе, кавалер?! – спросили шлепанцы с явным раздражением.

– Олечка дома? – ответствовал малыш вопросом на вопрос.

– А где же ей быть в девять-то утра? – парировали шлепанцы. – Спит еще, небось.

Но Олечка не спала. Она сладко нежилась после сна в теплой кроватке вместе с розовощекой куклой, зайчиком и медвежонком.

– Она очень просилась к тебе, – пояснил малыш, протягивая Олечке свинку.

– Ой, какая прелесть! – обрадовалась девочка. – Какая она тепленькая! У меня такой нет!

– Во что будем играть? – спросил малыш.

– В детский сад. Ты будешь заведующий, а я нянечка.

– Я уже был заведующим. Мы ведь уже играли в детский сад. Давай лучше в войну поиграем. Ты будешь офицером, а я начальником.

– Вот еще! В войну – это плохо.

Малыш на минуту задумался:

– Тогда давай – в военный детский сад.

– Как это? – Олин ротик приоткрылся в изумлении.

– Оденем всем погоны.

– И Мишке?

– И Мишке!

– Это будет детский сад, но военный, все в погонах.

– А стрелять будут?

– Не будут. В кого стрелять? Кругом же дети!

– Вот здорово!

Личико Олечки светилось от счастья. Она то и дело заливалась веселым смехом. Бумажные погоны плохо держались на спинах, шеях и плечах игрушечных зверюшек. Нужно было проявлять чудеса выдумки, чтобы как-то удерживать погоны на отведенных для них местах. Наконец, все было готово. Звериное войско выстроилось для парада. Но тут вмешались шлепанцы на босу ногу:

– Что это у вас кругом одни беляки? В красной армии погоны не носят! Слушай, кавалер! Шел бы ты домой, провокатор. И не приходи больше.

– Но Олечка хочет со мной играть.

– А вот мы сейчас спросим Олечку. Олечка, как? Хочешь с ним играть?

Под строгим взглядом отца Олечка как-то вся сжалась, втянула голову в плечи. Малыш подумал:

Она меня обязательно поддержит. Ведь ей так весело со мной! Конечно, поддержит она и родителей. Но совсем чуть-чуть.

Олечка менялась прямо на глазах. Улыбка исчезла, лицо стало грустным и серым. Она молчала.

– Может быть, они бьют ее? – тревожно подумал малыш, вглядываясь в изменившееся лицо Олечки.

Наконец, не глядя на малыша, Олечка с трудом выдавила из себя:

– Пусть не приходит.

Малыш медленно спускался по лестнице на свой первый этаж. Из его глаз струились слезы. Он не мог понять, зачем шлепанцам на босу ногу и мятой юбке понадобилось помешать его такой приятной дружбе с Олечкой.

Дверь в квартиру малыша почему-то была открыта. Несколько женщин испуганно перешептывались на кухне. Пахло гарью. Мамы нигде не было.

– А мама где? – спросил малыш соседку по квартире.

– Уехала в командировку, – ответила она, пряча глаза.

Это было странно. Не было чемоданных сборов, не было разговоров о предстоящей поездке и вдруг «уехала в командировку».

– А когда она приедет? – тревожно спросил малыш, чувствуя, что взрослые что-то не договаривают.

– Очень не скоро, – был ответ.

– Из такой командировки не возвращаются, – еле слышно, в сторону, как бы для себя, печально пояснила другая женщина.

Но малыш ее услышал. И он понял, что маму он никогда больше не увидит, что он остался один одинешенек на всем белом свете, словно шагнул в пустоту.

2. Девичье поле

Если идти от Зубовской площади (названной так по имени стрелецкого полковника Зубова, расположившегося здесь со своим войском в XVII столетии), то до войны в мои школьные годы у входа в сквер «Девичье поле» можно было увидеть киоск, привлекавший пристальное внимание маленьких посетителей. Тайна заключалась в том, что киоск торговал удивительно вкусными вафельными трубочками с ванильным кремом.

Продавец в белоснежном халате сначала колдовал над какими-то никелированными приборами, извлекая из них теплые аппетитно пахнувшие вафельные трубочки. Затем в оба конца трубочки заливался душистый крем. И трубочка перекочевывала в счастливые руки детишек, пришедших погулять на Девичье поле.

Вафельные трубочки были удивительно вкусны. И предназначались они для малышей. Конечно, насладиться ими могли и взрослые. Но всем было ясно, что это угощение специально готовилось для маленьких посетителей «Девичьего поля». Даже в тяжелые для страны времена маленький человечек чувствовал, что взрослые думают и заботятся о нем. И ему становилось уютнее жить на этом свете.

И не зря за вафельным киоском недвусмысленно вырисовывается серая громада военной Академии имени Фрунзе.

Проезжая мимо сквера «Девичье поле» десятилетия спустя после войны, в начале нового тысячелетия, я с величайшим огорчением увидел зияющую пустоту на месте стоявшей здесь когда-то вафельной палатки.

Что же, теперь уют для маленьких уже не в моде?

3. Гибель мамы и разрушение семьи

В 1920-е годы хозяйство страны в условиях НЭПа стало быстро восстанавливаться, уровень жизни населения уверенно пошел в гору. Казалось, революция дает свои плоды и счастливая, обеспеченная жизнь для народа где-то уже не за горами. И планы «кремлевского мечтателя» вот-вот станут реальностью. Отсюда и наши имена как сокращения от Владимир Ильич Ленин: мое – Владилен и сестры – Вилена. Сестра родилась в год смерти Ильича, я – 2 года спустя. В эти годы родители словно с ума посходили, изобретая для своих детишек самые необычные имена. Подчас именем становился политический лозунг, в другом случае – название природного явления: одного моего одноклассника звали Будимир, другого – Зоря, а его сестру – Стихия.

Но чтобы не усложнять нам жизнь, меня звали Володя, а сестру Лена.

Но, естественно, иногда приходилось использовать и наши настоящие имена. Однако, это часто оказывалось слишком сложным и порождало множество недоразумений. Невнимательные чиновники в моих документах часто писали Владимир вместо Владилен. И получалось, что один и тот же человек в разных документах имеет схожие, но все же различные имена. Внимательные же чиновники, обнаружив такое разночтение, бывали в недоумении и обвиняли меня в использовании чужих документов. Из-за этой путаницы после окончания семиклассного образования в 1941 году мне не удалось поступить в техникум. В приемной комиссии решили, что я им представил документы двух различных лиц – свое свидетельство о рождении на имя Владилен и свидетельство об окончании семилетки своего «брата» на имя Владимир, хотя такового у меня не было, и с негодованием выставили меня за дверь, угрожая обратиться в милицию.

И много позже мое имя воспринималось нередко с трудом и порождало немало путаницы. Однажды пришла поздравительная открытка от монгольской аспирантки на мою фамилию, но на имя «Всевладин Соломонович». Контуры моего имени аспирантка уловила правильно (на «В» начинается, на «и» кончается), и в какой-то мере уловила даже смысл имени, если таковой у него имеется. Владимир – это владеющий миром, а придуманное ею «Всевладин» почти то же самое – владеющий всем на свете. Пристегнутый сюда Соломонович можно было бы объяснить тем, что Сергеевич тоже начинается на «С» и кончается на «ч». К тому же, в то время я работал на одной кафедре вместе с выдающимся советским экономистом Соломоном Львовичем Выгодским. Может быть, и это обстоятельство повлияло на трактовку моего отчества аспиранткой?

В другой раз пришло поздравление с днем рождения – теперь уже от молдавского аспиранта – начинавшееся с обращения: «Ванелин Сергеевич!». С отчеством тут все было в порядке, а с именем – явный перебор, с каким-то ароматным подтекстом, хотя начало моего имени и его конец и здесь были изображены правильно. Видимо, и отправитель чувствовал, что он написал что-то не то. И он решил внести уточнение. Через месяц от него пришло новое письмо, теперь уже на имя «Ванилина Сергеевича». Но, как говорится, хрен редьки не слаще.

Отцу не приходилось сталкиваться с такого рода недоразумениями. Его звали Сергей Павлович. По семейной легенде фамилия нашего дальнего предка была Шведский. Но носить ее на Руси, еще помнящей схватки со шведами, было несподручно. Поэтому при крещении одному из его потомков была дана фамилия Афанасьев, по имени святого, приходившегося как раз на день крещения этого потомка.

В сознательную жизнь мы с сестрой фактически входили без благотворного влияния семьи. Мама наша погибла страшной смертью – фактически сгорела заживо, когда мне еще не стукнуло и шести, а сестре восьми лет.

В 1930-е годы в стране с товарами было плохо. Не хватало и керосина. Вместо него стали продавать импортный газолин. Населению не были известны многие его свойства. Между тем, это легко воспламеняющееся горючее, что-то вроде бензина. На кухне при взрыве керосинки маму облило полыхающим газолином. Начавшийся на кухне пожар ей удалось загасить. Дети и квартира были спасены. Но страшно дорогой ценой – ценой ее собственной жизни. Горящим факелом мама выбежала на улицу. Но март 1932 года был бесснежным. Огонь попытался погасить водитель проезжавшей мимо автомашины, набросивший на нее шубу. Но было уже поздно. Слишком велики были ожоги. Врачи не смогли спасти ее жизнь. А было ей всего 27 лет. Так не стало моей мамы Анны Ильиничны Кабановой.

Папа начал пить и временами по-чёрному. К тому же через пару месяцев после гибели мамы случилась новая беда – отца сбили автомашины. Первая машина с бандитами, на бешенной скорости пытавшаяся уйти от погони, сбила его на трамвайной остановке на Садовом кольце и проехалась по его ногам; вторая – теперь уже с милицией – не стала объезжать сбитого человека и также проутюжила его ноги. Колеса третьей машины остановились прямо у его головы. Ею, по счастью, оказалась карета «Скорой помощи», которая и доставила его в Институт Склифосовского. В этом институте работали самые настоящие волшебники. Отец не только остался жив, но ходил без костылей и трости.

Семья фактически перестала существовать. Мы с сестрой превратились в полубродяг, живущих попеременно то у одних, то у других родственников, то у дяди Коли, брата отца в Сокольниках, то у тети Вари, сестры мамы в Средне-Каретном переулке. Но, конечно, по большей части у себя дома, в Теплом переулке без мамы и с папой, не расстававшимся с бутылкой.

Все эти названия улиц и переулков Москвы полны очарования. Они тянутся из глубокой старины. Сокольники названы так от процветавшей там в стародавние времена соколиной охоты. Каретный переулок – от бывшего здесь в средние века каретного производства. Название Теплый переулок произошло от располагавшихся на его месте в XVII веке большого числа бань. Построенная в этом переулке в XVII веке церковь Николы в Хамовниках была приходским храмом слободы ткачей или хамовников (от слова «хам» – означавшего в то время льняное полотно). И до сих пор здесь сохранились Палаты хамовного двора, где хранилась казна слободы ткачей (в начале улицы Льва Толстого, бывшего Долгого Хамовнического переулка).

В Сокольниках у дяди Коли была часть сельского добротного дома с обширным садом. Его большая дружная семья славилась великолепной организацией. Каждый имел строго определенные обязательства. Убрать по дому, приготовить еду, постирать белье, помыть посуду, покормить кур, прополоть грядки и прочие домашние обязанности были распределены между взрослыми и детьми. Роль координатора и в известной мере контролера выпала на долю дочери дяди Коли – Нины, направлявшей усилия своих трех младших братьев.

Здесь впервые мне удалось отведать светлую радость труда на общее благо. Медицинские проблемы в этой семье решались преимущественно тетей Катей – женой дяди Коли. Именно к ней за помощью дети обычно обращались со своими хворями.

– У меня горло болит, вот здесь, глотать больно, – жаловался ей кто-нибудь из нас, для верности показывая источник болевых ощущений.

– Сейчас, сейчас я тебе помогу, дружочек, только руки сполосну. Пойди-ка приляг пока что в маленькую комнату, – приветливо ответствовала тетя Катя. Через минуту она появлялась у кровати болезного с огромной клизмой. Увидев в ее руках столь грозное лекарство, больной пытался уточнить диагноз:

– Ой, тятя Катя, у меня горло болит, а не живот!

– Ничего, ничего. Это как раз то, что тебе сейчас нужно! Вот увидишь, тебе сразу полегчает. При всяком заболевании, прежде всего, нужно привести в порядок работу желудка. От него все остальное зависит. И горло тоже! Поставим тебе клизму.

Быть может, она и была права и применяемое ею лекарственное средство, на самом деле, имело сильное оздоровительное действие. Во всяком случае, при таком лечении никто не рисковал отлынивать от работы, ссылаясь на недомогание.

Но много чаще мы с сестрой бывали в Средне-Каретном переулке в семье сестры мамы Варвары Ильиничны Ивановой, работавшей, как и наша мама, швеей-надомницей. Двухэтажный дом, в котором они жили, находился прямо напротив знаменитой московской тюрьмы Петровки 38, из-за решеток которой, пугая детей, нередко выглядывали заключенные. Трехкомнатная квартира Ивановых занимала часть второго этажа, куда можно было подняться как с переулка по парадной лестнице, так и со двора по «черной» металлической лестнице, ведущей на кухню. Но фактически путь был только один – со двора, поскольку парадный вход был наглухо забит еще со времен гражданской войны.

Подлинным украшением квартиры была столовая – большая светлая комната с тремя окнами, выходившими в переулок, и двумя – во двор. В этой комнате у глухой стены стоял концертный рояль, на котором учились играть дочери Варвары Ильиничны – старшая Айля, средняя – Нонна и младшая – Аня. Но всерьез не играл никто.

Зато все дети много читали, прежде всего книги, хранимые в этой же комнате в большом книжном шкафу. По вечерам, а часто и по ночам, когда все взрослые спали крепким сном, дети собирались на кухне и с увлечением по очереди читали вслух произведения великих писателей. Здесь царила вольница: не очень-то различалось, какие книги для детей, а какие для взрослых. Мы читали Чехова, Куприна, Мопассана, Марка Твена, Золя, Стендаля, Бальзака, Мамина-Сибиряка, а также Гоголя («Мертвые души»), Толстого («Анна Каренина»), Мельникова-Печерского («В лесах и на горах») и многие другие.

Читать вслух в таком обществе была большая честь. Ее еще нужно было заслужить хорошим выразительным чтением и умением предложить для слушателей что-либо интересное. Нередко прочитанное обсуждалось юными критиками, среди которых последнее слово обычно принадлежало самой начитанной из нас, моей старшей двоюродной сестре – Лиле.

В центре большой комнаты располагался массивный обеденный стол, за которым собиралась вся семья Варвары Ильиничны: Александр Петрович – ее муж, бабушка Анна Васильевна – ее мама, жившая в темной комнате, Марья Ильинична – ее сестра, которой принадлежала маленькая комнатка под самой крышей, и три дочери Варвары Ильиничны, а также мы – я и моя сестра Лена. В обед на столе для взрослых обычно появлялась бутылка красного вина. Наливали по рюмочке для взрослых. И было странно видеть, что к вину никто не рвался и не пили его стаканами, чтобы сделаться пьяными, как это бывало у нас дома. К вину относились как к приятному деликатесу и только. Правда, бутылка и рюмки тут же исчезали со стола, если в дверь звонил кто-нибудь посторонний. Но это была совсем не лишняя предосторожность, чтобы не афишировать достаток и не плодить зависть.

Искусная мастерица Варвара Ильинична с большим успехом обшивала московский бомонд, привередливый и капризный. В работе ей всячески помогали ее три родные сестры – так же высококвалифицированные портнихи Анна, Дина и Мария. Это была своего рода семейная артель. Крайне сложные заказы выполнялись ею на удивление очень быстро и качественно.

4. В когтях сатаны

Иногда на лето меня брала к себе наша бывшая няня Даша – Дарья Кузьминична Кармашкина. Такие люди, как она, в старину считались бы святыми. Призвание человека на земле, и, прежде всего, свое собственное призвание, она понимала как самоотверженное, бескорыстное служение жизни, всякому живому, удивительному и прекрасному божественному творению – людям, животным и растениям.

Даша служила в детском саду в поселке Первомайский недалеко от железнодорожной станции Болшево на берегу реки Клязьмы. Она видела, что я никому не нужен, и с большой любовью продолжала выполнять свой долг няни, хотя уже не получала за этот труд никаких денег. Либо я жил у нее в рабочем бараке, либо она устраивала меня в одну из групп детского сада, в котором она работала. Подчас она давала мне какие-нибудь задания по домашнему хозяйству. Например, наполнить бутылку из-под молока катышками газетной бумаги. Это ей будто бы было нужно, чтобы тщательно отмыть бутылку. Занятие было довольно нудным, но я, конечно, старался изо всех своих сил, чтобы в чем-то ей помочь. Огромная газета быстро превращалась в клочья и устремлялась в бутылку.

– Как, ты уже наполнил бутылку!? – удивлялась она. – Ну, ты молодец! Вот тебе еще одна.

Каково же было мое разочарование, когда я однажды увидел, что она тайком от меня просто вытряхивает бумагу из бутылки. Значит, это был бессмысленный мартышкин труд, а не участие в совместной полезной работе. Ей просто нужно было чем-то меня отвлечь, чтобы я не мешал ей в домашних хлопотах. И к этому занятию я немедленно охладел. Тем не менее, упорству в труде, а без него настоящего труда не бывает, Даша меня все же научила.

Даше всецело принадлежала идея моего крещения. Глубоко верующий человек, она души не чаяла во мне и делала все, что только могла, чтобы помочь мне, оставшемуся без мамы с малых лет, не только выжить, но и быть счастливым. Важным условием жизненного успеха, с ее точки зрения, должно было стать мое крещение. И она много раз говорила мне об этом своем желании. Я же, воспитанный в духе атеизма, еще ребенком считал крещение чем-то отжившим, проявлением отсталого, ненаучного сознания и, соответственно, делом ненужным. Она очень сердилась, когда сталкивалась с моим отказом креститься, всплескивала руками и с горечью восклицала:

– Ах ты нехристь-еретик!

К девяти годам я стал понимать, что не стоит из-за таких разногласий огорчать милого мне человека, и из-за высокого уважения к своей няне и любви к ней я готов был пойти на сделку со своей совестью.

Так, однажды в раннее летнее утро 1935 года мы вместе с Дашей оказались в маленькой старенькой Болшевской церкви. Даша, празднично одетая, повязала голову белым платком. Ярко светило солнце, разливаясь по окрестным садам. В церкви было светло и торжественно. Со всех сторон на нас смотрели строгие лики святых. Косые лучи солнца пробивались через башенные окна, оставляя причудливые световые пятна на церковном полу. Даша хлопотала над огромным чаном с водой для купели. Батюшка с черной бородой и в сапогах, высокий и крепкий мрачный мужик, больше похожий на Степана Разина, чем на священнослужителя, облачался в рясу. Мне было неловко из-за того, что я, не будучи верующим, участвую в церковной церемонии. Меня учили говорить только правду. Поэтому, забираясь в купель, я счел нужным прояснить ситуацию, и батюшке доверительно сообщил:

– Вы знаете? Я в Бога, в общем-то, не верю. Ведь его никто и никогда не видел. Креститься я пришел сюда только из уважения к своей няне. Она очень хороший и добрый человек, и мне не хочется ее огорчать.

Ожидая похвалы за столь уважительное отношение к няне, я, тем не менее, чувствовал, что своей откровенностью я вступаю в довольно рискованную конфронтацию с батюшкой. А вдруг он откажется крестить меня?

Но батюшка промолчал, видимо, не желая поутру вступать в богословские споры. Выслушав мою речь, он вскинул голову и как-то странно посмотрел вдаль, а потом – уже пристально – на меня и, казалось, еще больше помрачнел. Затем он снова вскинул голову и строго сказал, подняв указательный палец над головой:

– Не свои, чужие, слова, говоришь, отрок! Ибо сказано в Евангелие от Матфея «…узки врата и труден путь, ведущий к Жизни, и не многие выбирают его». А ты, слава Господу нашему, выбрал этот путь! Но ты еще в когтях сатаны. Очиститься должно!

Через минуту я уже был в купели с теплой водой, и надо мной совершался обряд крещения. В какой-то момент тяжелая рука батюшки властно легла на мою голову и целиком погрузила ее в воду. Видимо, так это и должно было быть при крещении. Я затаил дыхание. Рука стала еще тяжелее и все глубже тянула мою голову вниз. Сдерживать дыхание становилось все труднее. Рука не отпускала. Мелькнула мысль, что что-то здесь не так, что-то не по правилам.

Я начал задыхаться и крутить головой. Рука батюшки, как и прежде, твердо держала мою голову под водой. Понимая, что я вот-вот задохнусь, я начал что есть силы дрыгать руками и ногами. Рука владыки все еще не отпускала. В горло хлынула противная на вкус вода. Но тут рука батюшки ослабела, и голова моя в брызгах взлетела над поверхностью воды. Я громко кашлял, и изо рта и носа текла вода.

Так, впервые в моей короткой жизни мне дано было понять, что слово правды, сказанное не ко времени, вполне может разъединить столь славный союз бренного тела и вечной души. Быть может, батюшка таким странным путем предостерегал меня быть более осмотрительным в наше бурное время?

Тем не менее, крещение оказалось своего рода водоразделом в моей жизни. Это был первый серьезно обдуманный поступок мальчишки, хотя и совершенный по совету взрослого.

Но никакие поездки «в гости» и никто и ничто не могли заменить родную маму и собственную семью.

5. Пьянство

Дома же в Теплом переулке было очень неуютно, тревожно, а нередко и попросту страшно. Пьяный отец далеко не всегда имел ясное представление о происходящем. Гибель мамы он воспринимал как дурное наваждение, которое можно, хотя бы на время, развеять за рюмкой водки. Сидя один-одинешенек за большим обеденным столом, уставившись на траурную урну с портретом мамы, молодой очаровательной женщины, он лил горючие слезы и заливал свое горе водкой. Он никак не мог поверить, что именно его постигло столь страшное несчастье, и этой чудесной женщины с ним больше нет!

За что? Кого он так обидел, кто ему отплатил столь чудовищной ценой?

Грохнув кулаком по столу, он кричал:

– За что? За что мне такое горе?

И страшно скрежетал зубами. Иногда ему казалось, что кто-то отвечает на этот задаваемый им в тысячный раз столь важный для него вопрос. Тогда он выскакивал из-за стола и, стукнув по столу кулаком, грозно вопрошал:

– Кто сказал, кто это сказал, мать твою?

И, не шелохнувшись, вслушивался в тишину пустой квартиры. Но ответа, увы, не было. И он снова и снова грохотал кулаком по столу и кричал:

– Кто сказал, кто сказал, кто это сказал, мать твою-перемать?

Я как-то после школы влетел в эту комнату, не догадываясь о том, что выяснение вопроса о том, «кто это сказал», было в самом разгаре.

– Это ты сказал!? – грозно выкрикнул мне отец, выбросив в мою сторону руку.

– Нет! Это не я сказал! – ответил я как можно громче, чтобы у него не было на этот счет никаких сомнений, и выскочил за дверь.

Однажды, видимо, совсем отчаявшись выяснить, кто же это все-таки «сказал», отец выхватил из письменного стола наган, оставшийся у него со времен гражданской войны, и стал стрелять во входную дверь. К счастью, в тот момент никого за ней не было. Дверь же была прострелена в нескольких местах. Дело кончилось тем, что наган по настоянию родственников у него отобрали. А урну с прахом мамы замуровали в стенах Донского монастыря.

Конечно, нам с сестрой трудно было мириться с таким положением в семье. Мы всячески пытались убедить отца отказаться от водки, не пить. Но тщетно.

– Папа, не пей! – просили мы. Сестра стремилась разжалобить его, взывая к маминой памяти.

– Мама была бы счастлива, если бы у нас в семье все было хорошо. Она смотрит на нас с неба и страдает от твоего пьянства, – упрекала она отца.

– Ты еще слишком мала, чтобы понимать такие вещи. Это я страдаю больше всех от такой потери. Ты и представить себе не можешь, чем была для меня Нюра, – отвечал он.

Пьянство – это своего рода самоубийство. Человек пьет тогда, когда он, как и самоубийца, хочет освободиться от самого себя, когда он сам себе неприятен, противен, когда обстоятельства жизни и люди убедили его в том, что он ничтожество. Поэтому крайне важно постоянно повышать самооценку людей, с которыми общаешься. Нужно не забывать похвалить человека, если для этого есть хотя бы малейший повод. В критический момент такая похвала может оказаться решающим фактором.

Пьянство – результат глубокого психологического личностного кризиса. Причины его бесчисленны. Все они резюмируются в крушении жизненных планов и надежд. Постепенно пьянство из явления социальнопсихологического превращается в явление медицинское.

Видно было, что словами отцу не поможешь, что нужно как-то действовать. Но что здесь могли сделать маленькие дети? Стали прятать от отца бутылки с водкой. Выпьет он пару рюмок, а, глядь, бутылки-то и нету. Сначала задвину бутылку куда-нибудь под стол, за ножку стола, а потом – за диван. И ищи-свищи. Или подменял бутылки с водкой бутылками с водой.

Толку от всего этого было немного. Отец стал более внимательно следить за своими бутылками и запирать их на ключ в столовом буфете. Куда больший эффект давали снежки, которыми я иногда забивал карманы брюк мертвецки спящего подвыпившего отца. Он очень смущался и огорчался, когда просыпался в мокрых штанах.

– Это я во сне, что ли, так уделался? – удивлялся он, разглядывая мокрые брюки и лужу на полу. – Никогда со мной такого не бывало. Пора за ум браться. Надо со всем этим кончать.

Но это были пустые слова. Пить он, конечно, не бросал. От силы его хватало на неделю-две, а иногда и на месяц. Пробовали его лечить в наркологическом диспансере. Но результата не было. Из явления психологического, когда водка была нужна, чтобы забыться, пьянство у него превратилось в настоятельную биологическую потребность.

Его любили и жалели родные, друзья и сослуживцы. И было за что. Несмотря на свой грозный облик в пьяном состоянии, он был добрым и ранимым человеком, остро нуждающемся в сочувствии, в помощи и поддержке, хотя он всячески это скрывал. Тяжело раненный свалившимся на него несчастьем, он близко к сердцу принимал невзгоды и беды близких ему людей. И при малейшей возможности сам старался оказать помощь слабым и беззащитным. За свою короткую жизнь он перепробовал множество разнообразных профессий. Окончив рабфак, он работал техником по холодильным установкам, был инспектором в Наркомате тяжелой промышленности. Чуть не погиб в Омске, когда в результате аварии на него двинулось вырвавшееся из холодильной установки облако хлора. Отец спасся, выбросившись из окна заводского здания. Работал и бухгалтером, в том числе и главным. Одно время работал фрезеровщиком на заводе. Если же он занимал какую-нибудь начальственную должность, то всячески старался помогать подчиненным. При наличии шкалы оплаты, он, если это позволял закон, всегда платил по максимальной ставке или помогал в какой-либо другой форме.

Он любил добрую шутку, легкий розыгрыш. Как-то вместе со своим другом Дмитрием Дорофеевым отец сумел уговорить директора булочной продать им огромную румяную двухметровую булку из папье-маше, украшавшую витрину хлебного магазина, стоящего в самом центре Зубовской площади. Только что была введена карточная система. И когда они торжественно несли вдвоем эту булку, как бревно, на плечах от Зубовской площади до нашего дома в Теплом переулке, их сопровождала встревоженная толпа зевак.

– Матушка, сколько за кучку просишь? – спрашивал отец деревенскую бабу, ранним утром продававшую грибы в Зубовском проезде. Услышав цифру, он интересовался:

– А за все сколько хочешь? За все грибы?

Бабка бывала в растерянности, вроде бы подфартило, можно продать все грибы сразу, но как бы не прогадать. Наконец, и эта цифра была определена.

– А если с корзинкой вместе, за сколько продашь?

– задавал он последний вопрос. Расплатившись сполна с бабой и тем доставив ей неожиданную радость, отец, довольный тем, что сделал доброе дело, с корзинкой грибов шел домой, будил всех нас возгласами:

– Вот вы, сони, спите, а я уже набрал в лесу грибов. Вставайте поживее, будем чистить и жарить грибы!

Но такое добродушное отношение к людям и жизни у отца становилось все более редким. Пьянство все больше затягивало петлю на его шее. Положение в семье становилось все более нетерпимым и опасным.

И через пятнадцать лет после гибели мамы, в 1947 году отец покончил жизнь самоубийством, не дожив всего год до своего пятидесятилетия.

6. Василий Сидорович

Выход из сложившегося положения искали и наши родственники. В том числе и мои тетки – сестры отца – Вера и Соня. Болтушки и растяпы, не сумевшие сколько-нибудь разумно устроить свои собственные жизни. И отношение к ним у взрослых было соответственное. От детских глаз не ускользнуло то, что родственники не ставили их ни в грош и звали одну Верунчик, а другую Соня. Соня она соня и есть. Такое отношение к ним перенималось и детьми.

И вот эти-то две спасительницы появились однажды утром в нашей квартире и заявили, что они найдут мне нового отца.

– Но у меня уже есть папа, – услышали они мое возражение.

– Мы тебе найдем отца получше. Вот, например, Василий Сидорович. Детей у него нет, квартира большая, да и к тебе он хорошо относится, – отвечали тетки.

Дядя Вася был давним приятелем отца. Он очень любил возиться с детьми, с моей сестрой Леной и со мной. С ним всегда было весело и интересно.

Найдут отца получше, пусть попробуют. Что с ними спорить? Но в душе я считал, что это в принципе невозможно. В мои годы еще не вполне было понятно, что такое отцовство, но, в общем-то, уже было ясно, что отец – это не просто мужчина, а это вместе с тем родной человек. А стать родным – это куда сложнее, чем заменить одного мужчину на другого.

И они повезли меня искать «отца получше» на трамвае по Садовому кольцу от Зубовской в сторону Кудринской площади. У них, как видно, был адрес этого ангела. От Кудринской площади мы шли по левой стороне улицы Воровского до белого изящного одноэтажного особняка, стоящего в палисаднике за узорной металлической изгородью. Мне сразу же здесь не понравилось. Садик маленький. Погулять фактически негде, и совсем рядом проезжая улица. Не то, что у нас в Теплом переулке, где за домом располагался огромный двор с каштанами и цветочными клумбами.

В дверях нас встретила пожилая женщина и на вопрос тети Сони, дома ли Василий Сидорович, любезно ответила:

– Проходите, проходите. Василий сейчас выйдет.

Как оказалось, все комнаты в особняке расположены анфиладой, то есть все комнаты проходные. И от этого стало еще более неуютно, как на вокзале.

Через некоторое время появился приятной внешности статный мужчина лет сорока в белой сорочке и брюках с помочами. Он стоял перед нами вежливый и несколько встревоженный нашим столь явно неожиданным визитом.

– Василий! – обратилась к нему тетя Вера, – как ты знаешь, Анна погибла.

Василий дважды боязливо перекрестился.

– И сын ее может погибнуть. Сергей ведь пьет. А ты посмотри, какой мальчик хороший. Скоро в первый класс. Бери. Он будет тебе прекрасным сыном.

Боже мой! Что она говорит? Разве так такие дела делаются? Ребенок ведь не вещь, не чемодан, который можно так просто привезти и передать новому владельцу! У нее должна была бы состояться предварительная встреча с дядей Васей. А судя по всему такой встречи не было.

Василий посмотрел на «хорошего мальчика», и на его лице изобразилось недовольство и недоумение: вот еще свалилась на меня нежданно-негаданно обуза возиться с этим малышом.

– Нет-нет-нет, – произнес Василий, всплеснув руками, – сейчас не время, связан по рукам и ногам работой.

Но, когда придет это «время», и он не будет столь сильно связан, не уточнил.

Тетя Вера, видимо, не ожидала такого прямого отказа. Чтобы спасти положение, она обратилась ко мне:

– А как ты? Хочешь жить в этом доме, и чтобы дядя Василий стал твоим новым папой?

– Нет, не хочу. У меня уже есть мой папа, – напомнил я тете Вере. Я не испытывал к дяде Василию никаких сыновних чувств, как, впрочем, по-видимому, и он ко мне – отцовских. К тому же в Теплом переулке у меня было полно друзей и самый верный друг – сестра Лена, был какой ни есть, но все же действительно мой папа, а здесь мне светило лишь полное одиночество.

С одной стороны, считал я, хорошо, что нелепая затея моих теток закончилась ничем. А с другой, этот провал принес мне разочарование. Было неприятно, что дядя Василий не увидел во мне «хорошего мальчика». А мне бы хотелось, чтобы он с радостью, с большой охотой принял бы предложение о моем усыновлении. Но я бы не дал на него согласия.

7. Как нужно разгружать кирпичи?

Интерес к общественным проблемам пробудился очень рано. А как же иначе? Мы строили новое общество и были примером для всего человечества. «Советский человек живет в обществе, в котором нет капиталистов, нет эксплуатации человека человеком. Поэтому он работает не на капиталиста, а на себя, на свое общество. В силу этого у советского человека возникает новое отношение к труду. Он впервые становится заинтересованным в высоком качестве труда, в производстве продукции высокого качества».

Прочитав как-то эти слова из моего школьного учебника, отец сказал:

– У нас в Теплом переулке рядом с Протезным институтом строят электрическую подстанцию. Пойди, посмотри на это новое отношение к труду. Посмотри, например, как там разгружаются кирпичи, и есть ли там высокое качество продукции.

Мне это было очень интересно. В самом деле, все говорили и в газетах постоянно писали, что в стране создается новое общество без капиталистов и все в нем трудятся сами на себя, а не на капиталистов. И потому все хорошо трудятся. А как все это выглядит на деле?

С этими мыслями я отправился на стройку, благо она была совсем недалеко от нашего дома. Стройка выглядела вполне благополучно. Цепочка рабочих, протянувшаяся от грузовика с кирпичами до котлована, сноровисто передавала из рук в руки кирпичи, которые аккуратно укладывались в своего рода широченный кирпичный колодец. Когда все четыре стенки этого колодца поднялись примерно на метр от земли, к «колодцу» задом подъехал самосвал и ссыпал в него оставшиеся кирпичи. Значительная часть кирпичей при этом разбивалась. Сверху кирпичный бой был аккуратно прикрыт слоем цельных кирпичей. Разгрузка прошла быстро. Достигнута высокая производительность. Кирпичи «аккуратно» уложены. Грузчики получат причитающую им повышенную заработную плату. Но фактически при разгрузке множество кирпичей было уничтожено.

Новым отношением к труду здесь и не пахло. Пахло ли старым? Не знаю.

Много позже мне стало понятно, что в одночасье и само по себе новое отношение к труду возникнуть не может. Оно должно быть воспитано самой жизнью, каждодневно демонстрирующей тесную зависимость благосостояния работника от количества и качества его труда. А для такого воспитания необходимы значительные ресурсы и длительное время, которых тогда у советского общества не было.

Другой раз, заглянув в мой учебник, отец наткнулся на рисунок, изображающий декабристов на каторге, катающих тяжелые тачки по деревянным настилам.

– Это у нас в Серебряном Бору, – бросил он мне.

– Не может быть! – растерялся я.

– Еще как может! Поезжай, посмотри в щелку забора. Настоящий каторжный труд рядом с нами, за забором!

Я был слишком мал, чтобы одному поехать так далеко от дома, а взрослые почему-то не горели желанием направиться в Серебряный бор, чтобы уточнить, есть ли там каторжный труд или нет.

– Ну, это нормально, – взялся разъяснять ситуацию Габрус, исполинского роста латыш, с руками молотобойца, которого я как-то встретил недалеко от нашего дома. Бывший сослуживец отца времен гражданской войны, он работал мастером на текстильной фабрике «Красная роза», расположенной напротив нашего дома. Габрус говорил медленно, с сильным акцентом:

– В тюрьме вор должен не сидеть, а работать. Осужденные судом провинились перед народом, нанесли ему ущерб и сейчас возвращают свой долг. Есть там и паразиты, которые не хотят работать и стремятся жить за чужой счет. К примеру, взрослый внук не работает и пьет водку на пенсию бабушки, отнимая у старушки последнюю копейку. Ему самое место поработать в Серебряном бору и перевоспитаться.

Занимали детскую голову и проблемы имущественного неравенства. Поразительно, что пути их решения в этой голове намечались точно такие же, как и в головах мелкобуржуазных реформаторов типа Жозефа Прудона. Причина имущественного неравенства виделась в самом факте существования денег. А раз так, отмените деньги, и неравенство само собой исчезнет. Вот так просто, по-детски немудрено!

8. Тетя Дина

Искал выход из положения и отец. Дети беспризорные, дома беспорядок, рассуждал он, нужно снова жениться. И вскоре женой его стала родная сестра мамы – Дина Ильинична. Просто мачехой она пробыла недолго. Всего через год после гибели мамы у нее родилась дочь Галя, а чуть позже – еще дочь – Оля и затем сын – Юра. И уже после войны появилась на свет третья дочь Наташа. Но первое время тетя Дина уделяла нам с Леной большое внимание.

– Мальчики не плачут, – назидательно заявила мне однажды тетя Дина, когда я как-то разревелся, как это обычно бывает с капризничающими малышами. – Вот посмотри, ни один мальчик не плачет.

Я посмотрел: на сквере, где мы с ней гуляли, действительно никто не плакал. Ни мальчики, ни даже девочки. Все занимались своими делами. Кто играл в мяч, кто катил обруч, кто читал книжку. И я навсегда перестал хныкать.

Действенность «объяснительного» подхода я испытал на себе в раннем детстве. Как-то раз, когда в трамвае я принялся жевать булку, моя мачеха – тетя Дина бросила как бы, между прочим:

– В трамвае не едят!

– Почему? – поинтересовался я с некоторым удивлением. Булка есть, зубы есть, да и времени навалом. Почему бы не пожевать?

– Кругом грязь! – коротко пояснила она. Для меня этого было достаточно, чтобы на всю жизнь заречься от того, чтобы есть или пить в городском транспорте.

Она не кричала, не запрещала. Она объясняла.

Как-то она взяла меня с собой на рынок, находящийся тогда посередине Смоленской площади. Чтобы до него добраться, нам нужно было перейти проезжую часть Садового кольца, по которой двигались редкие автомашины. Только мы сделали шаг с тротуара, как я вырвался от нее и побежал между движущимися машинами к рынку. Когда мы встретились у рынка, она сказала:

– Володя! Ты поступил очень нехорошо!

Я приготовился выслушать скучную и давно мне известную проповедь о том, что нужно слушаться старших, что глупо подвергать свою жизнь такой страшной опасности, перебегая улицу перед движущимися машинами и т. п. Но она сказала к моему удивлению совсем другое:

– Куда это годится? Мы вроде бы вместе пошли на рынок. Но ты вдруг убежал и бросил меня одну-одинешеньку. И я не знаю, как мне поступить, может быть, мне вернуться домой? Тоже мне кавалер называется!

«Кавалеру» было тогда семь лет. Но отповедь тети Дины заставила задуматься о том, что ты несешь ответственность за тех, кто с тобою рядом.

В довоенные годы непростой проблемой в Москве было помыться. Как правило, в квартирах не было душа или ванн. Мылись обычно в общественных банях. На худой конец – на кухнях в коммунальных квартирах, когда соседей не было дома. Но это было очень неудобно, поскольку соседи в любой момент могли вернуться домой. В общественные бани брали и детей. Так однажды я оказался в женской бане вместе со своей мачехой тетей Диной.

В женской бане меня поразило не только то, что женщины устроены совсем не так, как мужчины. Поражало и то, что женщины так сильно отличаются друг от друга. Сидя на полу в тазике с водой, я внимательно снизу вверх оглядывал снующих мимо меня голых женщин. Я даже немного приподнялся из своего тазика, пытаясь разобраться в мелькающих передо мной увлекательных картинках, как вдруг услышал душераздирающий женский вопль:

– Бабы! Гляньте, как он смотрит!

И увидел направленный на меня осуждающий перст. Тетя Дина среагировала мгновенно, отмахнувшись от кричавшей:

– Что вы! Да он ничего не понимает!

Я не совсем искренне поддержал тетю Дину, опускаясь в тазик:

– Да, я ничего не понимаю!

Тем не менее, толпа женщин, снующих вокруг нас, заметно поредела.

Жили очень бедно. Каждый день поутру тетя Дина направляла меня на базу (так в округе называли продовольственный магазин во дворе фабрики Красная роза). Там я должен был купить 200 грамм подсолнечного масла, 50 грамм томатной пасты, 200 грамм чечевицы, 200 грамм репчатого лука и кило картошки. Это был тот дневной рацион для всей семьи, который жестко определялся рамками дневного семейного бюджета и выбиваться из которого тете Дине представлялось опасным.

Были проблемы с одеждой, особенно зимней. Поскольку не было нормальной зимней шапки, носил буденовку с огромным шишаком, составлявшем примерно треть моего роста. Очень не нравилось, когда взрослые хватались за шишак и пытались выяснить, что за гном скрывается под такой высоченной буденовкой.

Иногда летом с тетей Диной выбирались за город, как правило, в Фили. Долго ехали от Теплого переулка с пересадкой на трамвае, затем шли пешком до леса, в котором на полянах собирали ароматную землянику. Довольно быстро нам троим удавалось собрать трехлитровый бидон этой удивительной ягоды.

Среди друзей отца было немало интересных людей. Но многих он растерял, упиваясь своим горем. Сохранились самые преданные, в том числе и Дмитрий Николаевич Дорофеев, читавший курс лекций по философии в Военной Академии имени Фрунзе, расположенной неподалеку от нашего дома. Дмитрий Николаевич и к жизни относился философски. Он любил зайти к отцу после лекции пропустить рюмочку-другую или завалиться к нам с какой-нибудь миловидной дамой, чаще всего с тетей Аюсей, поболтать и попить чайку.

9. Лазутчики в Хамовнических казармах

– Хотите, мы с вами сыграем в лазутчиков? – однажды спросила нас с Леной тетя Люся.

– А куда нужно будет лазить? – не удержался я от вопроса.

– Лазить никуда не нужно, – с готовностью отвечала тетя Люся, – лазутчиком раньше на Руси называли разведчика. Вот вы с Леной и будете разведчиками. В казарму к Дмитрию Николаевичу сейчас взрослых не пускают. Он на казарменном положении. А вы маленькие, вас пропустят, скажите, что идете навестить своего дядю. Проведайте его: посмотрите, как он там живет и что делает. А потом мне расскажите. Но не говорите, что это я вас послала. Как будто вы сами решили его проведать. У нас будет такая игра. Хорошо? – голос тети Люси звучал приветливо и ласково.

Мне было шесть лет, а сестре на два года больше. И мы любили играть в разные игры. Тетя Люся предлагала нам поиграть во что-то для нас совсем новое и интересное.

Когда мы вернулись из казармы, тетя Люся тихо и вкрадчиво спросила нас:

– Ну, как там поживает Дмитрий Николаевич? Что он там поделывает?

– К лекциям готовится, – хором заявили мы. Так нам посоветовал отвечать на подобный вопрос сам дядя Дима. При этом он махнул рукой в сторону письменного стола, заваленного книгами и бумагами.

– А гости какие-нибудь, женщины, например, к нему не заходили? Вы не видели? – глядя мимо нас, как бы вскользь, поинтересовалась тетя Люся, делая ударение на слове «женщины».

Как отвечать нам на этот вопрос, дядя Дима ничего не сказал. Мы помялись, так как почему-то почувствовали, что упоминание о гостях, а тем более о женщинах, будет для тети Аюси неприятно. Тем не менее, мы намерены были говорить только правду, как и полагается настоящим лазутчикам.

– Нет, не заходили, – был наш ответ. Это была сущая правда. Мы действительно не видели, чтобы кто-либо заходил в комнату дяди Димы.

Правда, в этой комнате на диване, застланным армейским одеялом, сидела тетя Поля. Но как она заходила в эту комнату, мы не видели. Так что мы говорили чистую правду:

– Нет, не заходили.

Чтобы сделать дяде Диме приятное, мы, как только появились у него в казарме, сразу же передали ему привет от тети Аюси. Однако, как нами и было обещано, мы не сказали, что это была ее затея. Но он сам почему-то об этом догадался:

– Это она вас послала?

И, не дожидаясь нашего ответа, добавил тихо, как бы не желая, чтобы мы слышали его слова:

– Вот змея-то!

– Кто это еще – «тетя Аюся?» – недовольным голосом поинтересовалась тетя Поля.

– Да, их домработница, старуха, – отмахнулся дядя Дима. Это была вопиющая неправда. Тетя Аюся совсем не была ни старухой, ни нашей домработницей. Это была привлекательная молодая женщина, подруга дяди Димы. Но у нас хватило ума не вдаваться в ненужные подробности.

– И в дверь к нему никакие женщины не заглядывали? – тетя Аюся продолжала развивать женскую тему.

– Нет, не заглядывали, – успокоили мы тетю Аюсю. И это тоже была самая настоящая правда. Они действительно не заглядывали ни в дверь, ни в окно.

– Ну, хорошо. Дмитрий Николаевич готовится к лекциям, – довольным голосом умиротворено резюмировала тетя Аюся. – А что он еще делает?

Мы с сестрой настороженно переглянулись. У нас не было готового ответа на этот простой вопрос. Молчание наше явно затянулось.

– А еще дядя Дима угощал тетю Полю вишней, – неожиданно пропищала Лена.

– Какую это еще тетю Полю? – насупилась тетя Люся.

– Полину Викторовну, – счел я нужным пояснить из уважения к тете Поле.

– А откуда она взялась, эта самая Полина Викторовна? Вы же говорили, что никакие женщины не заходили в комнату Дмитрия Николаевича? – с раздражением и упреком спросила тетя Люся.

– Никакие и не входили. Тетя Поля уже была там, – с готовностью пояснила Лена

– То есть, как это «там была»? И зачем она «там была»? – взвилась тетя Люся, адресуя этот вопрос Лене.

– Не знаю, – помялась Лена, – может быть, эта тетя там спала.

– Вот тебе новость! Как же так? Дмитрий Николаевич ведь на казарменном положении? И вдруг какая-то тетя Поля?! Все ты что-то выдумываешь! Как это так, «эта тетя, может быть, там спала»? – в ярости напустилась тетя Люся на Лену.

– У нее был сонный вид. Только что проснулась, наверное. И дядя Дима угощал ее вишней. Может быть, она, как и дядя Дима, тоже на казарменном положении! – отбивалась Лена, как могла.

– Не знаю, не знаю, кто там в каком положении был! Но как это получается: никто не входил, а «она, может быть, там спала»!? И он угощал ее вишней!? – тетя Люся вконец расстроилась. Казалось, что ее огорчению не было предела.

Мы с Леной переглянулись и с тревогой почувствовали, что влипли в какую-то непонятную игру взрослых, в которой все почему-то очень недовольны друг другом: дядя Дима недоволен тетей Люсей, тетя Поля – дядей Димой, а тетя Люся – и дядей Димой, и тетей Полей.

Нужно было как-то спасать положение и, прежде всего, утешить тетю Люсю.

– Тетя Люся! – ласково произнесла Лена. – Дядя Дима только понарошку угощал тетю Полю вишней. Он клал вишню себе в рот.

– Вот видишь, совсем он не угощал никого вишней. Сам ее ел, – обрадовалась тетя Люся, обращаясь к Лене. – А то ты все выдумываешь небылицы какие-то.

– Да, – вмешался я, стремясь уточнить обстановку, как мне казалось, недостаточно четко обрисованную Леной. – Дядя Дима действительно клал вишню в свой рот. И говорил тете Поле: «Ну-ка отними». И тетя Поля отнимала вишенку у него.

– Как это так? – удивилась тетя Люся.

– А они боролись… Губами… – продолжал я свои уточнения. – И тетя Поля губами отнимала вишенку у дяди Димы… И съедала ее, а потом они снова боролась друг с другом.

– Вот ужас-то какой, с ума сойти, боролись из-за вишни, губами, говоришь! – всплеснула руками тетя Люся. Лицо ее внезапно сделалось малиновым, а голос громовым.

– Я покажу ему такую вишенку, что он всю жизнь меня будет помнить! – воскликнула она, сделав особый упор на слово «такую».

– А вы тоже хороши, лазутчики! – добавила она, смерив нас презрительным взглядом. – «Может быть, эта тетя там спала», – передразнила она Лену, – «а как вошла – не видела»!

С этими словами она выскочила из комнаты, громко хлопнув дверью.

Мы растерянно посмотрели друг на друга. Мы старались быть настоящими лазутчиками, все делать, как можно лучше. Во всем слушались взрослых. Всегда говорили только правду, которую от нас зачем-то требовали взрослые, хотя, похоже, она им совсем была не нужна. У тети Аюси почему-то все время был обиженный вид, хотя с ней мы честно играли в лазутчиков.

И какую такую вишенку она покажет дяде Диме, да так, что он всю жизнь ее будет помнить? Разве бывают такие вишенки?

Визит юных лазутчиков в таинственный мир взрослых породил больше вопросов, чем принес ответов.

10. Чистка

Однажды в солнечный летний день где-то в середине 30-х годов отец сказал мне: «Сегодня поедем с тобой в Центр. Меня вызывают на чистку». При этом, кто вызывает и что такое чистка, он мне не пояснил, видимо, полагая, что десятилетнему ребенку нет смысла втолковывать столь непонятные для него вещи.

Поехали на только что впервые введенной в строй в Москве линии метро. Вышли из последнего вагона на станции Охотный ряд и тут же поднялись наверх, на угол ул. Горького. Когда мы подошли к первому от угла подъезду величественного светло-серого здания, мне сразу же показалось очень странным, что кто-то занимается столь грязным делом, как чистка, в таком роскошном здании да еще и в самом центре Москвы.

У самой двери отец остановился и сказал: «Подожди меня здесь, а если я не вернусь, поедешь домой один и скажешь обо мне маме-Дине». Это было еще более странным: оказывается, что здесь чистят не вещи, а людей и при том так, что человек после такой чистки может не вернуться домой.

Естественно, я не спускал глаз с той двери, куда зашел отец, хотя открывалась она очень редко. Тем не менее, со временем мне удалось разглядеть, что прямо за дверью – налево и направо – стоят два солдата с винтовками и с примкнутыми к ним штыками. Ничего себе чистка, если для нее используются винтовки. Похоже, что здесь, во дворце, в самом центре Москвы, находится что ни на есть самая настоящая тюрьма. И отца могут в нее посадить.

Несколько часов я провел в волнении перед заветной дверью, дожидаясь отца, прохаживаясь перед дверью и поглядывая в нее. Однажды из нее вышел мужчина в гражданской одежде и грозно крикнул мне:

– Мальчик! Что ты здесь делаешь?

– Папу жду, – ответил я.

Мужчина внимательно посмотрел на меня, потом на потоки машин, следующих по Охотному ряду, и сказал:

– Ну, жди – жди!

И исчез за дверью со штыками.

Отец вернулся заметно взволнованным и сказал: «Словно секира над головой просвистала».

11. Лена – сестра и друг

Без нашей дружбы ни сестра, ни я не выжили бы. Два года, на которые Лена была старше меня, в детстве означали очень многое. До определенного возраста она ростом была выше меня, больше знала и понимала, и потому была руководителем нашего маленького коллектива.

Мы как-то еще до войны смотрели немой немецкий фильм «Рваные башмаки» в маленьком кинотеатре им. Горького, располагавшемся на том месте, где сейчас на Зубовской площади находится сквер перед зданием «Счетной палаты».

Фильм был о тяжелой жизни немецких рабочих в кризис 1930-х годов. На экране большая семья, голодные, плохо одетые дети. Замученная заботами мать, безработный отец. Аккомпанементом к этим горьким кадрам звучала грустная фортепьянная музыка бедного тапера.

– Это о нас фильм, – неожиданно шепнула под музыку тапёра Лена, наклонившись ко мне.

– Что ты!? В фильме одни немцы! – не понял я.

– У меня, например, башмаки рваные, а у тебя как, крепкие? – ехидно поинтересовалась Лена.

Оказалось, что и у меня тоже рваные. Да, действительно, немецкий фильм во многом повествовал и о нашей жизни.

Мы постоянно бывали вместе, что вызывало искреннее удивление родных и знакомых, привыкших к тому, что братья и сестры обычно ссорятся и даже дерутся друг с другом. Но нам хотелось быть вместе. Мы находили опору друг в друге.

Мы любили вместе гулять. Нам было о чем поговорить и поделиться впечатлениями дня. По Теплому переулку, на Девичьем поле, по Остоженке или в Парке культуры им. Горького и даже на Воробьевых горах, хотя это было довольно далеко от дома.

Мы очень любили старый Арбат с его маленькими кинотеатрами и магазинчиками, в которых таилось множество приятных неожиданностей. Подчас в дождливую погоду, стоя у роскошной витрины кондитерского или фруктового магазина, мы деловито рассуждали о том, чему мы отдали бы предпочтение, если бы в наших карманах водились деньги.

– Нет, нет эти конфеты я не возьму, – говорил я, показывая на роскошную коробку с трюфелями. – Гораздо лучше будут сливочные тянучки.

– По-моему, трюфеля тоже ничего, неплохие конфеты, – возражала мне Лена. – Но мне больше по душе раковые шейки.

– А вот мне раковые шейки не нравятся. Они слишком приторны, – не соглашался я с сестрой.

– Лучше всего клюква в сахарной пудре. И кислая, и сладкая. И приятная, и полезная, – поучала мена сестра.

Мы совсем не завидовали тем, у кого были деньги, чтобы купить все эти лакомства и насладиться ими. Как ни странно, но мы искренне считали такого рода наслаждения столь ничтожными, что о них не стоит мечтать и к ним стремиться. Хотя, конечно, мы были совсем не против отведать что-либо из выставленных на витрине лакомств. Но у нас много было других, и, при том, настоящих радостей и, прежде всего, это были книги, дающие радость познания, и наши друзья, щедро дарящие нам «роскошь человеческого общения».

Многие годы мы с сестрой учились в одной школе, а потом – в авиационном техникуме, вместе были в эвакуации, во время войны вместе работали на торфоразработках в Удмуртии, а затем в Москве – в одном цеху на заводе имени Сталина, у нас были общие друзья и знакомые. Радости и горести делили на двоих.

Глава 2
Меня спасли книги и театр

1. Артиллерийский казус

В 1941 году, в мае месяце я закончил на хорошо и отлично седьмой класс 40-ой школы ФОНО г. Москвы в Теплом переулке. Моя бывшая няня Даша объяснила этот успех тем, что она вовремя окрестила меня. Встал вопрос о моем дальнейшем образовании. Продолжать учиться в школе в восьмом классе для меня не было возможности из-за введения платы за обучение в старших классах. Деньги для этого требовались мизерные, но и их не было.

Первые деньги мы с сестрой заработали, подрядившись мыть окна в строительном выставочном павильоне, который создавался на базе кавалерийских конюшен в Хамовниках. Заработанные деньги мы намеревались использовать для оплаты продолжения учебы в школе.

Видимо, для того, чтобы лошади не могли подсматривать друг за другом, окна в конюшнях были расположены очень высоко, под самым потолком. Мы таскали тяжеленные лестницы с места на место, а потом со страхом залезали на них с ведрами и тряпками. Жутко устали, пока не вымыли все окна. В кассе павильона платить за наш труд отказались на том основании, что сумма столь велика, что ее нельзя выплатить детям. Нам сказали, что деньги должен получить кто-нибудь из взрослых. Но если у вас нет мамы, говорили нам, пусть придет папа и получит ваш заработок. Папа пришел, деньги получил и сказал нам:

«Я вас кормлю и это мои деньги, а не ваши».

Платить за школу снова было нечем. А учиться было необходимо. Мы понимали, что без учебы мы пропадем.

Образование, по совету отца, мне можно было бесплатно получить, поступив в артиллерийское училище, открывшееся весной 1941 года в конце Кропоткинской улицы (ныне – Пречистенка) в помещении школы рядом с Пушкинским музеем. Курсанты училища, говорил отец, живут «на всем готовом». Мне же претила воинская муштра, без которой, как можно было догадаться, в таком обучении не обойтись. И я, как только мог, тянул с поступлением в училище.

Так или иначе, но настал час, когда мне все же пришлось писать заявление с просьбой о зачислении в артиллерийское училище. Нас – абитуриентов – собралось человек сорок в залитой ярким солнечным светом большой классной комнате. Будущие артиллеристы скрипели перьями, склонив головы над белыми листами бумаги. Скрипел и я. Вдруг за своей спиной я услышал негодующее сопение, кряхтение и раздраженный голос: «Такие неучи нам не нужны»!

Я обернулся.

Передо мной стоял очень симпатичный, невысокого роста с седой головой и небольшими седыми усиками, стройный, подтянутый офицер. Начальник училища? Грозно нахмурив брови и сверкая очами, он негодующе двинулся прочь, презрительно бросив взгляд на мою писанину.

Я обиделся до глубины души, поскольку никак не чувствовал себя неучем. Я не только хорошо учился, но и круг моих умственных интересов для семиклассника был довольно широк: по мере своих сил я пытался разобраться в основах набиравшей тогда силу ядерной физики и почитывал философскую литературу.

«От волнения допустил описку», – стучало у меня в висках. Нельзя же по одной только ошибке делать такое заключение. Впрочем, офицер был прав, ошибка – дичайшая:

«Начальнику Артиллерийского училища…»

Как я мог допустить такую ляпу?!

Гнев офицера вновь заставил задуматься, правильно ли я делаю, что поступаю в военное училище, не испытывая к военному поприщу никакого интереса? «На всем готовом». Но какой ценой? И нужно ли мне это «все готовое»? Ведь целыми днями придется заниматься строевой подготовкой – кругом, шагом марш, смирно, вольно!

«Нет, не правильно! Это не по мне, не мое!» – был мой безмолвный ответ офицеру и самому себе.

Теперь нужно было уходить, желательно по-английски, не попрощавшись. Приняв такое решение, я перевернул злосчастное заявление чистой стороной вверх, и, не двигаясь, стал исподволь наблюдать за офицером, ожидая, когда он повернется ко мне спиной.

Улучив подходящий момент, я встал из-за стола и, стараясь не шуметь, двинулся к двери. К счастью, она была хорошо смазана и не заскрипела. В коридоре, к моей радости, не было ни дежурных, ни постовых. Путь был свободен.

Дома отец к моему удивлению совершенно спокойно отнесся к сообщению о том, что поступление в военное училище не состоялось. «Ничего там хорошего нет, – резюмировал он. – Да и настоящей специальности не получишь».

Через месяц началась вторая мировая война.

2. Детские забавы

Хулиганистое окружение во дворе давало о себе знать. Нередко мальчишки дрались стенка на стенку. Один «двор» с другим «двором». Были и одиночные дуэли. От скуки по пустячным поводам. Культурных развлечений фактически не было. Единственный близко расположенный к Теплому переулку кинотеатр (им. Горького на Зубовской площади) был очень маленький. Хотя билет там стоил дешево – всего десять копеек, но у детей, как правило, не было и этих денег.

Мальчишки развлекались, как могли. Однажды вечером друзья позвали меня на некое факельное соревнование, которые устраивали рабочие, надстраивавшие наш четырехэтажный дом. Пришлось карабкаться в полной темноте по строительным лесам, рискуя сорваться вниз. Наконец тусклая лампочка высветила небольшую группу рабочих, намеревавшихся помериться своими газовыми потенциями. Выигрывал тот, у кого факел был длиннее и продолжительнее. В полной темноте один рабочий за другим, спустив штаны, становились на четвереньки. В определенный момент к голому заду соревнующегося подносилась зажженная свеча. Испытуемый делал усилие, и вспыхивал факел, качественные и количественные показатели которого тут же с энтузиазмом оценивались присутствующими.

Все это было мне неинтересно.

И хулиганили, и подворовывали по мере своих сил и возможностей. То продуктовую палатку обчистят, то заберутся в чужую квартиру. Некоторые ребята нашего двора всерьез становились на путь воровства, как, например, хороший мальчик, мой сверстник, живший в нашем подъезде Шура Кречман, получивший тюремный срок за «взятие палатки».

Передо мной вопрос о честности практически возник, когда меня однажды соседи со второго этажа, уезжавшие (по своей ли воле?) из нашего дома, попросили помочь им перетаскивать вещи. И я не выдержал испытания на честность.

– Мальчик! Помоги принести картинки в рамках. Они лежат на полу у открытой двери на втором этаже, – сказал мне мужчина средних лет. Он наблюдал за работой грузчиков, выносивших из подъезда тяжелую мебель и устанавливающих ее на грузовик. По дороге мне встретились два крепких, обливающихся потом, мужика, с трудом тащивших вниз по лестнице огромный сундук с ручками по бокам – кофр.

– Что там? – спросил один из них, задыхаясь от напряжения.

– Книги! – сдавленным голосом ответил другой и крепко матюгнулся.

Картинки представляли собой скучные фотографии по-зимнему одетых людей на фоне небольшого, жалкого на вид, морского суденышки. Но рамки были великолепны. Схватив примерно половину картинок, отправился вниз. Фотографии решительно не нравились, но рамка могла пригодиться. По дороге одну из картинок швырнул в приоткрытую дверь нашей квартиры. Когда была принесена последняя часть картинок, мужчина сразу же обнаружил пропажу. Он не стал шуметь, кричать, выяснять, куда делась картинка, кто ее утащил. Ведь картинки валялись на полу у его квартиры без всякого присмотра. И взять их мог любой прохожий.

Он посмотрел на меня и сказал усталым голосом:

– Принеси картинку.

Я, конечно, принес. Но и спустя многие десятилетия мне было ужасно стыдно вспоминать эту сцену. Только впоследствии до меня стало доходить, что, возможно, это были фотографии одного из исторических ледовых походов наших героев – полярников, на таких жалких суденышках покорявших суровый Ледовитый океан.

3. Клуб дураков

Как только раздавался звонок с урока, сразу же на углу пришкольного сквера, где он смыкался с Остоженкой, собирались двоечники, второгодники, бездельники и лоботрясы из нашей 36 – ой школы. Ущемленные своей собственной глупостью, они искали друг у друга понимания, поддержки и сочувствия. В школе это сборище получило название Клуба дураков. Причины своих школьных неудач члены Клуба видели лишь во внешних обстоятельствах или в других людях и никогда – в себе самих. На вопрос «Почему ты провалился на экзамене?» – типичный ответ члена Клуба дураков был таков:

«Почему – почему! Да Витька не дал списать! Вот почему»!

Клуб дураков представлял собой не территориальное, а кочевое образование. Спрашивали например:

– Где Колька?

– В Клубе.

– А Клуб где?

– Клуб купается.

В начале 1930-х годов Москва – река еще не вся была закована в гранит, и на большую перемену мальчишки нашей школы в летнее время нередко бегали купаться в ее прохладных водах.

Любимое занятие «Клуба» называлось «молотилка». Это была инсценированная драка его членов с кем-нибудь из парней, якобы нападавших на маленьких. В качестве зачинщика драки подбирали из своих ребят маленького, но наглого паренька, которому поручалось поддать ногой в зад кому-нибудь из парней, проходивших мимо Клуба. Обычно эту роль выполнял белобрысый малыш Витька Самохвалов. Парень, получивший пинком в зад, естественно, тут же бросался на обидчика. Тем более, что, как правило, обидчиком был малыш. Но тут на защиту маленького наглеца поднимался весь «Клуб» и с лицемерными криками «Как тебе не стыдно! Не смей бить маленького!» начинал дубасить потерпевшего.

Подобные сценарии, рассчитанные на простаков, в наши дни нередко разыгрывается странами НАТО на мировой арене под фальшивыми лозунгами «демократизации», «защиты населения», «прав человека» и т. п. с целью захвата нефтяных и прочих ресурсов планеты.

Много лет спустя мне довелось встретить уже взрослого Самохвалова. С пшеничными усами, чуть подросший, он занимал важный чиновничий пост. Конечно, он «ничего не помнил!» о своей роли провокатора толпы хулиганов. Или не хотел помнить.

Видное место среди дворовой шпаны занимал здоровенный парень по прозвищу Рыло – своего рода председатель «Клуба дураков». Его вид свидетельствовал о том, что человек, несомненно, произошел от обезьяны. И было видно, что случилось это совсем недавно. Это была горилла, вдруг вставшая на задние лапы. Среди молодых хулиганов он был явным демократом. Своей жертве он всегда оставлял свободу выбора. Схватив какого-нибудь мальчишку за шиворот, он басил ему в ухо:

– Принеси что-нибудь из дома. Ты понял? У тебя дома что есть-то?

Услышав как-то, что имеется цветная копирка, он с удивлением спросил:

– А нам-то она зачем?

– Как зачем? – в свою очередь удивился пацан недогадливости вождя племени. – А морду мазать!

Вскоре на Остоженке можно было встретить мальчишек с лицами, по которым прошлась синяя, красная, фиолетовая или зеленая копирка.

Но однажды «Клуб дураков» потерпел постыдное поражение. Как всегда Витька, разбежавшись, ударил под зад проходившего мимо «Клуба» парня. На этот раз им оказался элегантно одетый молодой человек. Его элегантность особенно раззадорила собравшихся. Ишь, пижоном каким вырядился! Не успел Витька отскочить в сторону, как его ухо оказалось в железных пальцах «пижона». Витька завизжал, как недорезанный поросенок. Как обычно, ему на помощь ринулись толпа рядовых «Клуба дураков». Но тут произошло нечто, что никак не вписывалось в обычный сценарий, поскольку дураки впервые нарвались на профессионального боксера. «Пижон», не торопясь, развернулся к толпе дураков, спокойно и деловито сделал несколько мгновенных и точных ударов, и вся толпа мигом легла на тротуар. Произошло это настолько быстро, что, казалось, никакой драки и не было. Но ее результат был налицо. Дураки в различных позах валялись на земле, кто с разбитым в кровь носом, кто тихо стонал и корчился, схватившись за живот, кто лежал неподвижно, как бы прилег отдохнуть, кто пытался со стонами уползти с поля боя. Рыло, бросившийся было на помощь своим подданным, получил такой удар в челюсть, что счел за благо спастись бегством. «Пижон» же, брезгливо отряхнув руки, спокойно продолжил свой путь.

После этого случая ряды «Клуба дураков» заметно поубавились.

4. Педагогический ход Натальи Смольской

Меня неудержимо тянуло к книгам. В них можно было прочитать о совсем другой жизни, чем та, которая меня окружала. И хотелось о ней узнать побольше. Читал все, что только попадало в руки: от «Детей капитана Гранта», «Таинственного острова» и других произведений Жюль Верна, «Моих университетов» Максима Горького, «Кондуита и Швамбрании» Валентина Катаева, «Как закалялась сталь» Николая Островского, Р. Джованьоли «Спартак», Э. Войнич «Овод», и т. п. до произведений французского энциклопедиста Дени Дидро и «Материалов судебного процесса над участниками «Троцкистско-Зиновьевского объединенного центра», проведенного в 1936 г. И уже мог более или менее здраво судить о прочитанном.

В частности, смутные подозрения у меня – десятилетнего мальчишки – вызвали эти «Материалы». Прочитал их от корки до корки с величайшей скукой, поскольку ничего шпионского мне там найти не удалось. Одна какая-то бабья болтовня: «Я ему сказал то, а он мне ответил это». Буквально кожей я ощущал, что что-то здесь не так. Показания подсудимых были все на одно лицо, как близнецы походили друг на друга, не отличались индивидуальностью, которая всегда была свойственна прочитанным мною книгам, написанным разными авторами. Казалось, что показания подсудимых – вышли из-под пера одного и того же человека.

Дома собственных книг было очень мало, да и то не детские, к примеру, толстенные разрозненные номера журнала «Вестник Европы». Но у меня всегда под рукой находилась та или иная книга, взятая в библиотеке или у друзей, которую я при первой же возможности стремился прочитать. Светового дня не хватало. Читал на кухне, когда засыпали домашние. Но это очень не нравилось соседям, расходовалось электроэнергия, перегорали лампочки. Пробовал читать под одеялом с электрическим фонариком. Но и это было очень неудобно.

Не было своих книг, но у нас дома имелся самый передовой по тем временам радиоприемник, способный принимать на наушники не одну радиостанцию, как это позволяла делать радиоточка, а несколько каналов. Приемник состоял из деревянной подставки, на которой крепился стеклянный колпак с большим кристаллом внутри. Чтобы переключить радиопередачу с одной станции на другую, нужно было ткнуть пружинной проволочкой в кристалл с помощью рычажка, выведенного наружу стеклянного колпака.

Надеюсь, что в Политехническом музее сохранилось это чудо радиотехники начала XX века, которое в силу своего несовершенства не могло еще быть полноценным источником информации и культуры.

Однажды я запустил луковицей, совсем не первой свежести, в спину нашей соседки по квартире актрисе Наталье Смольской. Неприязнь к ней у меня питалась тем, что ее образ жизни отличался от привычного для меня, и временами казался странным. Такая нетерпимость, как известно, является одним из верных признаков бескультурья.

Наталья, например, на общей кухне готовила пищу на керосинке в эмалированном зеленом ночном горшке. Ночной горшок в роли кастрюли?! Для детей это было смешно и странно. Но, возможно, в 30-е годы другой добротной столовой посуды и не было. Странными казались и ее отношения с супругом. От детских взоров не могло укрыться его недоумение, когда, вернувшись усталым с работы и постучав в запертую дверь комнаты, которую он занимал с Наталией, он слышал слова жены:

– Вадим, я занята. Пойди немного погуляй. Я репетирую с Николаем Петровичем.

И Вадим шел гулять. Через час он снова оказывался перед закрытой дверью и слышал голос Натальи:

– Вадим, погуляй еще. Мы еще не закончили.

И Вадим снова гулял. И так до глубокой ночи.

На ней была меховая жакетка. Луковица попала между лопатками в самую середину, и сделано это было по всем правилам военного искусства: бросил и тут же спрятался в подъезде нашего дома. Мне казалось, что я остался незамеченным.

Наталья, конечно, догадывалась, откуда дует ветер, и летят луковицы. Но она не пожаловалась отцу, не надрала мне уши. И даже не провела со мной душеспасительной беседы, которую затеял бы какой-нибудь незадачливый воспитатель. Она, видимо, понимала, что все это бесполезно, что бескультурье одними благими пожеланиями и угрозами не устранишь. И решила сразу же бросить меня в кипящий котел столичного культурного события. Она как-то взяла меня в свой театр на спектакль, в котором играла одну из главных ролей.

Я был буквально потрясен увиденным и услышанным. Давали Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Содержание пьесы, в которой действовал какой-то Глумов, ходили какие-то дяди и тети и говорили нарочито громкими голосами, которыми нормальные люди в жизни никогда не говорят, мне было не совсем понятно. Тем не менее, я уловил, что обсуждается важный вопрос о человеческой порядочности. Главным же для меня было то, что в театре я увидел, что на свете есть какая-то другая жизнь и даже многие жизни, куда более интересные и значимые, чем та, которой я живу.

И это меня потрясло. Меня поразили не только содержание пьесы и игра актеров, но и зрители. Огромная толпа взрослых, празднично одетых людей, зачем-то собралась в театре и сопереживает увиденному на сцене. Это было для меня совершенно новым, неизведанным и столь значительным событием, что в душе что-то щелкнуло, и я стал развиваться совсем в другом направлении. Передо мной распахнулась дверь в какой-то новый мир, раскрывались новые влекущие меня горизонты. Начинающийся во мне хулиган умер, его начал сменять человек думающий. Жить стало намного интереснее. Теперь каждый встреченный мной человек, каждая прочитанная книга, каждое услышанное новое слово стали ступеньками увлекательного познания мира.

Зерна культуры упали на благодатную почву, которая, судя по всему, загодя была подготовлена столь рано ушедшей мамой.

С 1937 года странным образом сохранилась характеристика, данная мне как ученику 3 класса:

«Характеристика

уч-ка III класса «3» Средней школы № 36 ФОНО

Афанасьева Вл.

Поведение отличное. Развитый ребенок, речь правильная. Работоспособен, внимателен, аккуратен. Самостоятельно работать может, темп работы быстрый. Отношение к товарищам хорошее.

В. Семенюк.

1937 г.»

Такие черты не могли возникнуть сами собой. В равной мере они не могли образоваться в результате воздействия внешней среды, которое было для меня крайне неблагоприятным. Думаю, что основу заложила мама и прошедшие после ее гибели пять лет не смогли подорвать этот фундамент.

К величайшему сожалению, в детской памяти почти ничего не осталось от мамы. Помню только, как однажды, запыхавшись, бежал от нее вокруг обеденного стола. Мы играли в салочки. Она лишь делала вид, будто бежит за мной изо всех сил. И я это чувствовал. Она, конечно, непременно меня догонит, если постарается. Я же действительно стремглав летел на пределе своих маленьких возможностей. Сердце билось неистово. Я задыхался. Конечно, эти руки, готовые меня схватить, были добрыми и ласковыми. Боятся их было нечего. Но спортивный азарт брал свое, и уступать очень не хотелось.

Видимо, при жизни мамы все было хорошо. И в памяти не осталось никаких событий. Как в том английском анекдоте о десятилетнем мальчике, которого все считали немым до тех пор, пока он однажды не сказал:

– А кофе-то холодный!

– А ты разве умеешь говорить? – с изумлением спросили его.

– Да, умею! – отвечал он. – И всегда умел.

– А что же ты до сих пор молчал? – забросали его вопросами.

– А до сих пор все было в порядке, – отвечал он.

Ничего не осталось в памяти даже от того памятного для моей головы события, когда я, качаясь на спинке стула, с большой силой ударился затылком о батарею центрального отопления. На поверхности головы остались глубокие шрамы, а внутри нее – никаких воспоминаний об этом случае. Их вытеснили любовь и ласки мамы.

5. Как легко женщине потерять грудь

Самое интересное, что можно увидеть в нашем окне – голубое небо. Но его очень мало. Если вплотную притиснуться к стеклам, то видна будет только узкая полоска неба. Больше ничего интересного: напротив громадина ткацкой фабрики «Красная роза» (бывшая фабрика француза Жиро), булыжники мостовой и редкие прохожие.

Но в комнате много интересного. Под большим обеденным столом, например, можно уютно расположиться на полочках, соединяющих его ножки. Это как бы своего рода скамеечки.

Однажды, когда за столом сидели, выпивали и курили многочисленные гости отца, я, усевшись на такую скамеечку, по примеру взрослых закурил, да так яростно, что громко закашлялся, а из-под стола валом повалил густой дым. Под общий хохот я был вытащен из-под стола и допрошен с пристрастием:

– Кто тебе разрешил курить? – грозно спросил отец.

– Но вы-то все курите, – мямлил я.

– Мы – взрослые, а детям курить нельзя! – настаивал отец.

– Надо же и мне попробовать, – пытался я оправдаться.

– Ну вот, попробовал и как тебе курение, понравилось? – поинтересовался отец, явно смягчая свой гнев.

– Гадость какая-то, и как вы ее в рот берете? – откровенничал я.

Смотрел я на эту веселую компанию, звенящую бокалами и затянутую табачным дымом, и думал: «Вот вырасту большой, и будут у меня жена и дети, и никогда в доме не позволю появиться ни пьянке, ни курению».

С тех пор практически не курил, правда, за одним исключением. Когда начал работать над докторской диссертацией, пристрастился держать в зубах зажженную трубку с ароматным флотским табаком. Казалось, она помогает думать. Но, однажды вернувшись с работы очень расстроенным, первым делом бросился к письменному столу, где хранились трубки и табак, чтобы немедленно раскурить трубку, задымить и успокоиться.

«Ага! – сказал я сам себе, заметив, как дрожат мои руки, – без курения уже не можешь? А раз так, с этим нужно кончать»!

Стало ясно, что если сейчас уступлю своей слабости, то всю жизнь буду зависеть от табака. Поэтому я собрал все трубки и табак и сразу же выбросил их в мусоропровод.

Я видел, как прокуривает свое здоровье отец. Дымит целый день, а потом тяжело и затяжно кашляет. Сам собой возникал неожиданный для меня вывод: к действиям взрослых нужно относиться критически. Далеко не во всем и не всегда они поступают правильно: курят, пьют водку, ссорятся друг с другом по пустякам, не читают книг, редко бывают в театрах.

Да, конечно, нужно внимательно прислушиваться к мнению взрослых. У них имеются большой жизненный опыт и знания. Но все же, прежде всего, нужно жить своим собственным умом, соображать самому, что правильно, а что ошибка. За советами, конечно, нужно обращаться к взрослым, особенно к женщинам, в житейских делах они, как правило, мудрее мужчин, обращаться и к книгам, написанным умными людьми. Но решение принимать самому.

Чтобы помочь отцу избавиться от курения, мне не пришло в голову ничего более разумного, как однажды насыпать ему в ящик с табаком, которым он набивал папиросные гильзы, несколько спичечных коробков серы, с большим усердием счищенной мной со спичек.

Это было мое собственное изобретение. Книги ничем здесь не могли помочь. Сколько я ни старался, в них мне не удалось найти никаких рецептов избавления от курения. Мой замысел был таков: как только отец поднесет спичку к папиросе, только что набитой им табаком, сера в папиросе взорвется, и он бросит курить. В те годы курильщики нередко сами набивали папиросные гильзы табаком. Им это выходило много дешевле покупных папирос.

Технически все произошло именно так, как было задумано, но результат был совсем не тот, которого я ожидал. Ранним утром, когда еще все спали, отец набил папиросную гильзу табаком и закурил. Папироса неожиданно взорвалась у его носа. «Ж-ж-ж-ж!» – услышал я сквозь сон звук фейерверка.

– Чья это работа? – закричал отец не своим голосом.

– Вовка! Твоя, наверное?

И добавил, пригрозив мне кулаком:

– За каждую взорвавшуюся папиросу получишь блямбу.

Я в страхе поежился. Ящик с табаком большой, наподобие библиотечных ящиков с книжными карточками. Табака в нем много, на несколько сотен папиросок. И за каждую блямба? Так из меня котлета отбивная получится!

Но Бог милостив. Пару блямб я все-таки получил. Но уже на третьей отец задумался:

– Вовка! А зачем ты серы в табак насыпал? Чтобы я бросил курить, так, что ли?

– Папа! У меня сердце разрывается, когда слышу, как ты кашляешь. Это ведь у тебя от курения. Побереги себя! Нужно бросать курить, – поддержал я его догадку.

– Ну, спасибо, сынок, за заботу. Ладно, уж, буду курить поменьше. Но зачем же добро-то было портить? Ведь теперь серу никак не вытряхнешь из табака. Весь ящик табака придется выбросить. Эх, голова садовая! Что, ты со мной не мог поговорить как мужчина с мужчиной?

Говоря отцу о вреде курения, я и сам не думал, что этот вред может быть такими страшным. Много лет спустя, как-то перед лекцией, которую мне предстояло читать в Институте экономики АН СССР, ко мне подошел аспирант К. и попросил разрешения не присутствовать на лекции.

– Что случилось? – спросил я парня, которого знал, как одного из внимательных и активных слушателей, столь помогающих лектору в его работе.

– Должен ехать на похороны дочери, – отвечал аспирант прерывающимся голосом. – Случилось то, о чем вы предупреждали нас месяца два назад в своей лекции, когда говорили, что курение родителей крайне опасно для здоровья их детей, нередко появляющихся на свет дебилами, подчас с многочисленными уродствами, без рук или ног.

– Умерла моя только что родившаяся дочь, – продолжал аспирант. – Она прожила всего два часа. Врачи говорят, что смерть произошла из-за того, что жена много курила и малышка отравилась никотином. Это наш первенец. Жена так переживает, что я опасаюсь и за ее жизнь и обязательно должен быть рядом.

Об опасности курения мой аспирант из Академии общественных наук Валерий Болдин говорил часто и убежденно: «В чем-то курение много страшнее, чем алкоголь. Курящим девушкам нередко приходится отрезать грудь, чтобы спасти их от рака груди, вызванного курением.

Если бы милые девочки, тянущиеся к ароматному дымку как средству самоутверждения своей «взрослости», знали бы, чем это увлечение им грозит, они бы и близко не подошли к табаку.

Только в страшном сне можно себе представить непрерывно работающий хирургический конвейер по ампутации грудей у курящих молодых женщин. А я этот ужасный конвейер видел. Входит на операцию красотка, а выходит уродка. Видели бы вы женские лица после ампутации груди, когда вместо груди у них появляются страшные безобразные шрамы! Спасая жизни любительниц покурить, этот конвейер навсегда лишал женщин самого главного символа их красоты и очарования».

«Мужики напрасно надеются, что их не постигнет подобная участь, раз у них нет молочных желез, – продолжал он. – Никотин поражает кровеносные сосуды. Из-за этого резко падает их эластичность, а с ней и пропускная способность сосудов. Возникает опасность появления гангрены конечностей. Спасти от нее может только хирургическая операция, ампутация ноги, например. Поистине страшная награда за многолетнее курение»!

6. Школа – окно в необъятный и интересный мир

Сейчас даже трудно себе представить, какой теплой заботой и вниманием мы были окружены в нашей школе, в сороковой школе ФОНО, которая до войны находилась в Теплом переулке. Для меня это был второй, нет, скорее, даже первый дом. Казалось, все преподаватели – самые близкие, родные люди, только и думающие, как нам помочь в нашем развитии.

Мы целыми днями пропадали в школе. После уроков занимались в различных кружках. Нас с моим другом Юрой Осиповым особенно привлекали физический и химический кружки, в которых мы ставили самые различные опыты. Нас буквально покорил первый демонстрационный урок по физике, на котором нам показали искусственные молнии, только что перед нашими глазами зародившиеся на электростатических машинах. Большое впечатление произвела тяжелая железная шайба, зависшая безо всякой опоры в воздухе над катушкой Румкорфа, как только в этот прибор был подан электрический ток.

Важным событием в жизни нашего физического кружка стал эксперимент по измерению скорости света, организованный преподавателем физики Георгием Васильевичем Лирманом в школьном физическом кабинете. Как известно, скорость света давно определена и составляет около 300 тыс. километров в секунду. Задача эксперимента сводилась к тому, чтобы подтвердить эту цифру. Хотя кабинет представлял собой один из самых вместительных классов, физическому явлению с такой скоростью перемещения в нем все же было как-то тесновато. Решить эту проблему предстояло с помощью сложной системы многочисленных вращающихся и неподвижных зеркал, сквозь которую должен был пройти луч света за точно отмеряемый отрезок времени. Школьники, участвующие в осуществлении эксперимента, чувствовали свою сопричастность к важному научному событию.

Классная руководительница, Ольга Ивановна Сычева, преподаватель географии, была всеобщей любимицей среди школьников. Она всегда могла дать дельный совет по любому трудному для ребенка вопросу. И дети тянулись к ней, в том числе и я. Подчас, как только раздавался звонок с урока, я выскакивал из класса в жужжащую толпу школьников, окружавшую Ольгу Ивановну. Побыть в этой толпе всю перемену было большим счастьем, всегда можно было услышать что-то новое, остроумное и интересное: новое, ранее неизвестное слово, название новой книги, ранее неизвестной местности, неизвестного ранее имени или какого-либо события, или какую-то новую мысль. Женские коллеги Ольги Ивановны гадали, не влюблен ли я в свою учительницу географии. Иначе чем объяснить мое постоянное присутствие в составе ее свиты? Даже тогда, когда все ребята по звонку разбегались по своим классам, и я оставался ее единственным сопровождающим? Не стесняясь меня, они шептали ей, что «такие случаи бывали», «описаны в литературе», что бывает «такая любовь», несмотря на огромную разницу в возрасте.

Может быть, и бывает, не знаю. Ольга Ивановна действительно была настоящей красавицей.

Преподаватели не только учили, но и воспитывали нас. Занятия по курсу обществоведения под названием «Конституция СССР» в нашем седьмом классе вел молодой преподаватель с военной выправкой Александр Малышев. Приближалось окончание учебного года, а у меня по его предмету была только одна оценка – четверка. Нужно же было иметь хотя бы две оценки. Это означало, что вот-вот он должен был спросить меня.

Но занятия проходили одно за другим, а Малышев меня не вызывал. Естественно, ожидая вызова, я тщательно готовился. Наконец, когда до конца учебного года осталось всего несколько недель, он вдруг вызвал меня к доске и, обстоятельно расспросив меня по своему курсу, поставил мне «отлично». Теперь, казалось бы, можно было не готовиться. Есть две отметки, из которых вполне можно вывести годовую оценку. К тому же в классе много неопрошенных. Но на всякий случай я все же подготовился к ответу. И Малышев меня вызвал снова. В итоге снова – «отлично». Теперь-то, казалось, уж вообще не было никакого смысла готовиться. Класс большой. Далеко не у всех вообще имеются оценки. И Малышев, скорее всего, будет спрашивать именно их. Что же касается меня, то трех оценок, из которых две «отлично», а одна – «хорошо», более чем достаточно для определения годового итога.

Но я подготовился снова. И снова был вызван к доске и опять получил «отлично». Теперь у меня было четыре оценки и из них три «отлично». Конечно, теперь-то уж точно меня Малышев не спросит. Но, тем не менее, я решил не рисковать и этот урок встретить во всеоружии. И не прогадал. Малышев и на этот раз вызвал меня и еще раз поставил мне «отлично». В итоге годовая оценка «отлично».

Но не это главное. Основной урок, проистекающий из этой истории, для меня и для всего класса, внимательно следившего за нашей «дуэлью», состоял в выводе о том, что свой долг необходимо добросовестно исполнять, независимо о того, контролируют тебя или нет.

Подчас как будто ничего не значащие фразы становятся судьбоносными, если они созвучны собственным движениям души. Однажды по каким-то делам я заглянул в школьный комитет комсомола. За письменным столом секретаря, уставленном книгами, сидел симпатичный молодой человек. Все книги были учебниками по русскому языку.

– Собираешься экзамен сдавать? – спросил я его сочувственно.

– Нет, просто хочу получше разобраться в правилах русского языка. Мне это интересно, да и для жизни нужно, – ответил он. – Экзамены-то я уже все сдал.

«Вот, оказывается, как бывает!? – наматывал я себе на ус. – Знания интересны сами по себе. К тому же, они нужны для жизни, а не только для сдачи экзаменов».

Тогда для меня этот вывод был новым важным шагом в осмыслении жизни.

Семен Осипович Горбацевич – директор школы № 36 на Метростроевской с внешностью чеховского интеллигента – любил задавать школьникам вопросы, учившие их внимательно относиться к слову, к содержанию терминов. Прошло три четверти века, а память сохранила ту неловкость, которую я испытал, когда не смог ему ответить на вопрос, кто такой адвокат. В своем ответе я ограничился тем, что адвокат – это судейский работник. «Но судья, прокурор – тоже участники судебного процесса. Чем же от них отличается адвокат»? – уточнил он свой вопрос. Стало ясно, что общего представления совершенно недостаточно и всегда следует добиваться конкретного знания.

В начальных классах очень интересными были уроки труда. К сожалению, на них отводилось слишком мало времени, чтобы создать у учеников хотя бы минимальные трудовые навыки, обучить элементарному умению владеть самыми основными инструментами. Это были не столько обучающие, сколько демонстрационные уроки. Тем не менее, интерес к труду даже такие уроки вызывали огромный. Они демонстрировали творческую, созидательную роль труда. Нам, например, показывали, как можно отпечатать гравюру, соответствующим образом обработав кусок линолеума, деревянной доски или обрезок металлического листа. Как можно из ничего, фактически из бросового материала, сделать что-то интересное, например, из пустых спичечных коробков сделать изящный игрушечный письменный столик с множеством выдвигающихся ящичков. Класс, затаив дыхание, наблюдал за волшебством искусного труда нашего преподавателя, превращающего отбросы в полезные и оригинальные изделия.

Многое для понимания жизни давало и общение со сверстниками. Как-то я – четвероклассник – оказался без вины виноватым, когда вступился за незнакомую мне девчонку. Дело происходило в актовом зале 36-ой школы. (Теперь в этом здании на Остоженке находится Аингвистический университет). Зал странен тем, что он проходной. Через него постоянно проходят из одной части здания в другую. В тот момент и я пытался пройти. Но дорогу мне преградил мальчишка, который за волосы таскал визжащую от боли и страха девчонку. Тогда мне было невдомек, что это, возможно, такая разновидность школьной любви. И я тотчас же набросился на обидчика. Девочка совершенно правильно поняла новую обстановку и мгновенно исчезла. И тут на мою беду из противоположной двери зала появилась учительница, которая своими глазами видела, как я яростно луплю мальчишку.

– Ах, ты хулиган несчастный! Перестань сейчас же! – закричала учительница, вцепившись в мою правую руку

– Он девочку бил! – попробовал я объяснить ситуацию.

– А где девочка-то? Нет ее! – развела она руками.

– Только что убежала!

– Да ты не только хулиган: бьешь хорошего мальчика. Но еще и врун! Своими глазами видела: не было никакой девочки! – заявила учительница.

– Ты, правда, бил девочку? – на всякий случай обратилась учительница к забияке.

– Да, что я, дурак, что ли, девчонок бить? – ответил он вопросом на вопрос.

– Вот видишь? Он девочек не бьет! – сказала мне учительница назидательным тоном. – А ты хулиган и врун. Родителей твоих вызовем! А сейчас пошли к директору!

Через минуту мы были у Семена Осиповича, который хорошо знал меня. Поблагодарив учительницу и выпроводив ее за дверь, он строго спросил, глядя мне в глаза:

– Правду говоришь?

– Святую правду, Семен Осипович!

– И правильно сделал, что проучил этого мальчишку, поднявшего руку на девочку! Молодец! Девочек беречь и защищать нужно! А теперь иди в класс.

Значит, делал я для себя вывод, в жизни обстоятельства могут складываться так, что, по сути, будучи правым, ты по видимости можешь оказаться без вины виноватым. И строго наказанным ни за что. Ведь далеко не всегда тебе сможет помочь Семен Осипович.

Однажды сбежал из своего родного дома мой сосед по парте – Коля Крехтунов. Он крупно не ладил со своим отчимом. Более того, они не только не разговаривали, но подчас и дрались. Коля, хотя и учился всего в 4 классе, но был крупный и сильный мальчик. Справиться с ним было непросто. Отчим подчас после школы сажал Колю на длинную цепь, конец которой жестко крепился к батарее центрального отопления. До кухни и туалета цепь позволяла добраться, а вот погулять не получалось.

– Ну, его к черту! – говорил Коля об отчиме. – Уеду в Сибирь! У меня там бабушка живет.

Где находится эта Сибирь, Коля представлял себе довольно смутно. Но он твердо знал, что это очень далеко и что там очень холодно. Кроме того, там много зверей. Поэтому, собираясь в дальнюю дорогу, в Сибирь, он надел сапоги, а валенки, зимнюю шапку и другие теплые вещи положил в рюкзак. В дорогу с собой он взял также охотничье ружье и патроны отчима. Одетый не по-летнему очень тепло с зачехленным ружьем, он выглядел на улицах летней Москвы довольно странно.

Для его предприятия требовались и деньги. Их Коля забрал из семейного комода, приподняв его верхнюю крышку небольшим ломиком.

Чтобы все это проделать, Коле требовалось войти в свою квартиру. Но ключей у него не было. Мать и отчим не доверяли. Пришлось залезать в окно. Благо его жилье располагалось на первом этаже, правда, довольно высоком. Я, как друг, играл роль приставной лестницы.

На все про все у Коли ушло с полчаса, поскольку все детали, возможно, даже и все движения, им заранее были продуманы до мелочей. Потом мы с ним довольно долго ездили на трамваях, выспрашивая у взрослых, с какого вокзала отходят поезда в Сибирь. На этот простой вопрос мы получали самые различные ответы. Вплоть до того, что нам однажды посоветовали задать этот вопрос на Лубянке.

Порядочно времени мы почему-то покрутились вокруг Донского монастыря, хотя он как будто бы не находится на пути в Сибирь.

А на следующий день со второго урока меня вызвали в кабинет директора школы. Семена Осиповича там не было. За его столом сидела не знакомая мне строгая молодая женщина. По тому, как она разговаривала с нашей классной руководительницей и пожилым милиционером, было видно, что она здесь самая главная.

– Вот, это его друг, сидит с ним за одной партой, – представила меня классная руководительница строгой даме.

– Расскажи поподробнее все, что ты знаешь о побеге Коли Крехтунова, – предложила дама, указывая мне на стул.

– Ничего я не знаю, – угрюмо буркнул я, не садясь на стул.

– Я тебя понимаю, – спокойно ответила строгая дама, глядя мне в глаза. – Ты Коле дал слово молчать (откуда она узнала об этом?!) и не хочешь говорить. Слово друга, конечно, нужно держать. В этом отношении ты совершенно прав. Но здесь совсем другое дело. Сейчас Коле нужно помочь. Речь идет о его здоровье, а, быть может, и о его жизни. С ним в дороге могут случиться большие неприятности. Тем более, что он взял с собой ружье. К тому же неизвестно, куда он поехал. Скорее всего, он едет к своей бабушке. Но у него нет ее точного адреса. Помочь ему необходимо быстро. И только ты, его друг, это можешь сделать. Так что ты знаешь о его планах?

Ее логика и напор сразили меня наповал, и, хотя было неловко признаваться в том, что я только что соврал о своем неведении, пришлось рассказать все, что знал и о чем догадывался. Из моих сумбурных объяснений все же удалось установить многое, в том числе вокзал, с которого Коля уехал, и время нашего прибытия на вокзал. Иногда дама прерывала меня и властным голосом отдавала распоряжения милиционеру и классной руководительнице куда-то позвонить, что-то выяснить.

Колю сняли с поезда. История с цепью получила огласку. Его семья вскоре переехала в другой район Москвы и следы Коли для меня затерялись.

Вся эта история послужила для меня яркой иллюстрацией к тому, как важны дружба и взаимопонимание в семье.

7. Первая любовь. Нина Будакова

В нашем четвертом «Г» в 36-ой школе было много привлекательных девочек. Зоя Коровкина, например. На нее заглядывались все мальчишки класса. Или, к примеру, улыбчивая Диля Мирбодаева, общение с которой всегда оставляло ощущение праздника. За смуглой Аидой Синдрей увивались парни из старших классов. Я же не сводил глаз со звеньевой нашего пионерского отряда Нины Будаковой.

Выглядела она прелестно. Ее черные бархатные глаза, забранные в две косички черные волосы, приветливая улыбка, выступающая в ее манерах причудливая смесь детства и нарождающейся женственности – невольно привлекали внимание. Всегда аккуратно и приятно одетая, без каких-либо украшений, приветливая и деловитая, вместе с тем открытая шутке и розыгрышу, она ничуть не смущалась, когда в классе оказывалась в центре всеобщего внимания.

Была у меня в классе и антипатия. Это была Роза Дежур. Я всячески сторонился этой писклявой девчонки, целиком состоящей из капризов, бантиков, кружев и локонов. Каким-то непостижимым для меня образом преподаватели заметили эту неприязнь и посадили нас за одну парту. Более близкое знакомство с Розой показало, что, несмотря на писклявость и капризность, она человек дела, умеет держать слово и вообще хороший товарищ. Оказывается, внешность – это одно, а подлинная суть человека – нередко совсем другое. Вот оно как непросто!

Я с удивлением вглядывался в лабиринты собственной души. Нина потихоньку вытесняла оттуда одного за другим моих знакомых, друзей, а затем – что особенно меня поразило – в чем-то и родных. Она властвовала в моей душе, как хозяйка, и постепенно каким-то волшебным образом становилась самым дорогим и близким мне человеком, за которого я готов был бы отдать свою жизнь.

Но жертвовать своей жизнью ради любви к очаровательной Нине, слава Богу, не пришлось, и мы благополучно закончили 4-й класс.

И тут меня перевели в другую школу, только что построенную недалеко от нашего дома в Теплом переулке. Поступая в пятый класс 40-ой школы, я унес с собой образ этой милой девочки. С ним уехал и в эвакуацию, как только началась война.

Забегая вперед, скажу, что одним из первых шагов по возвращении в Москву в 1943 году была встреча с Ниной. Мне важно было выяснить ее отношение ко мне и мое отношение к ней после пятилетней разлуки. Однако, мы оба не выдержали придуманного мной испытания. Она не узнала меня, когда я инкогнито появился в ее компании и пару вечеров побродил с этой компанией по московским улицам. А я обиделся на это неузнавание и при нашей встрече у меня не вспыхнуло прежнего чувства. Письмо, написанное Ниной, после того, как она поняла, кто прятался под личиной незнакомца, ничего уже не могло изменить.

Так завершилась моя первая любовь, которая спасала от бед и помогала все школьные годы.

8. Первая работа. Алексей Чупахин

– Очень, очень хорошо, что я вас здесь встретил! – произнес Алексей Алексеевич Чупахин, подходя к скамейке, на которой мы с Леной расположились в сквере перед зданием Президиума Академии наук СССР в ожидании вызова на беседу к своим будущим начальникам.

– Я бы хотел сказать вам пару напутственных слов о смысле вашей работы, – продолжал Чупахин. – Детали же вам разъяснят ваши будущие руководители. Я за вас, ребята, поручился в том, что с работой вы справитесь, поручился за вашу исполнительность и честность. Так что не подкачайте!

Я скажу вам всего две вещи. Во-первых, вы постоянно должны помнить, что через ваши детские руки будут проходить документы величайшей государственной важности о научных открытиях и изобретениях новых машин, новейших технологий, о проведении научных экспедиций в различных уголках земного шара и многое-многое другое. Все это имеет важнейшее значение для экономики и обороноспособности нашей страны.

Во-вторых, ни один из этих документов не только не должен потеряться, но и не должен застревать в канцелярских дебрях. Иначе будет нанесен огромный ущерб нашей науке и экономике. Если, к примеру, потеряются вот эти две странички – с этими словами он вынул из портфеля сколотые большой металлической скрепкой листки бумаги и показал их нам – мы надолго останемся без электрической счетной машины, которая жизненно необходима как для научных расчетов, так и для обороны страны. Документы следует быстро доставлять адресату. Иначе они вовремя не попадут в план научных работ, и мы потеряем много драгоценного времени.

Так что в добрый путь, ребята!

По протекции Чупахина – близкого друга отца – меня приняли на лето на работу курьером Энергетического Института АН СССР, а мою сестру Аену – регистратором почтовых отправлений в Президиум Академии наук. Чтобы продолжить учебу в школе, нам нужно было заработать деньги.

Развозил по Москве корреспонденцию, различного рода документы Энергетического института (очень часто – облигации государственного займа, большими пачками). По работе сталкивался с очень интересными людьми. Не знаю, какое отношение имел к энергетике филолог член-корреспондент Дмитрий Николаевич Ушаков, но однажды в его деревянный особняк на Арбате (бывшая городская усадьба Поливанова) я доставил толстенный пакет с облигациями. Дмитрий Николаевич назначил мне встречу в его огромной библиотеке, расположенной в большом зале особняка, где в стародавние времена проводились приемы гостей и танцы. Книжные полки от пола до потолка поразили мое воображение юного любителя чтения.

Энергетический институт располагался на Большой Калужской улице (ныне – Ленинский проспект) прямо напротив здания Президиума Академии наук СССР. Чупахин хорошо знал, что мы с Леной большие друзья и, видимо, не хотел, чтобы мы расставались надолго, поступив на работу. Алексей Алексеевич не выпускал нас из поля своего зрения. Он всячески стремился приобщить нас к культурной жизни Академии, приглашая на концерты выдающихся мастеров искусств. Особенно запомнился один концерт Сергея Лемешева.

9. Сергей Лемешев

Небольшой концертный зал Президиума АН СССР заполнялся как-то вяло. В обеденный перерыв в весенний солнечный день 1941 года приятно было пройтись по парку, подышать свежим воздухом… Я скромно присел в первый ряд полупустого зала. Недалеко у концертного рояля о чем-то оживленно разговаривали трое молодых хорошо одетых мужчин. Вдруг один из них произнес: «Пора, друзья», – и, повернувшись к залу, легко и свободно запел под аккомпанемент своего собеседника, усевшегося за роялем:

 
Сердце красавицы
Склонно к измене
И перемене,
Как ветер мая,
Ласки их любим мы,
Хоть они ложны,
Жить невозможно
Без наслаждения.
 

Это были совсем не те слова, к которым привыкли мои мальчишеские уши. Это скорее была доверительная исповедь друга, который делился своим сокровенным опытом общения с прекрасными и коварными женщинами и давал советы несведущим. Голос завораживал, он как бы приоткрывал невидимую дверь в неизвестный мне таинственный и безграничный мир прекрасных чувств и наслаждений.

– Как зовут этого певца? – спросил я сидевшего рядом важного мужчину.

– Не знаешь? – удивился он. – Тогда тебе можно позавидовать!

И в его голосе действительно прозвучала зависть.

– А чему тут завидовать?

– Завидовать можно тому, как много тебе в жизни еще предстоит узнать интересного и прекрасного. Но, вместе с тем, стыдно в твои годы не знать имя великого певца, которого ты сейчас слушаешь!

– Удивительный голос!

– Это Сережа Лемешев. Он у нас в Президиуме частый гость.

С началом войны Энергетический институт был эвакуирован в Омск, и я остался без работы. А через месяц отец был призван на фронт и была эвакуирована наша семья.

Организация эвакуации была удивительно слаженной. Группа молодых ребят быстро перетаскала на грузовик наш нехитрый скарб, усадила и нас и отвезла на Казанский вокзал.

Лена и я, как старшие, сопровождали в эвакуацию тетю Дину, у которой на руках было трое малолетних детей. Предполагалось, что мы поможем тете Дине добраться до места и тотчас же вернемся назад в Москву. Но не тут-то было. Скоро возвращение эвакуированных в места их прежнего проживания было запрещено.

Неделя в пути в грузовых вагонах, и мы прибыли на станцию Кизнер – небольшой поселок Удмуртской АССР в Предуралье в тысяче километрах от Москвы.

Глава 3
Кизнер – районная столица

1. Голубой дом

22 июля 1941 года, ровно через месяц после начала войны, наш эшелон с московскими беженцами прибыл на станцию Кизнер – первый на транссибирской магистрали районный центр Удмуртской АССР.

Встретили нас очень тепло. По этому случаю для прибывших был устроен торжественный обед. Тут же вдоль пристанционной улицы, больше напоминающей сельскую проселочную дорогу, выставили столы и лавки на несколько сотен человек. После торжественного обеда состоялось распределение прибывших между двумя Кизнерами: Кизнером-станцией и расположенным от нее в двух километрах Кизнером-селом.

Кизнер-станция это транспортный и промышленный центр Кизнерского района, а Кизнер-село по своей функции подобен спальному району. Поэтому мы с сестрой, как потенциальная рабочая сила, оказались на станции, а тетя Дина с тремя малолетними детьми была размещена на селе.

Нас с сестрой поселили в добротном деревянном доме, расположенном на этой же привокзальной улице и принадлежащем Домниным – бездетной пожилой супружеской паре бывших железнодорожников. Всем здесь заправляла маленькая сухонькая старушка Александра Евполовна.

Это был единственный дом во всем Кизнере, окрашенный масляной краской и при том голубого цвета. Неофициально он служил частной пристанционной гостиницей. Мы с сестрой именовали его «Голубым домом».

Это был пятистенок, в первой половине которого находилась большая русская печь, жили старенькие хозяева, и я с сестрой – в коморке с окном, точной копии купе железнодорожного вагона, правда, без верхних полок.

Вторая часть дома предназначалась для гостей. Она состояла из двух комнат с окнами на внутренний двор и «залы», окна которой выходили на привокзальную улицу и в которой размещались концертный рояль, большой фикус в кадке, а также круглый обеденный стол, накрываемый по особо торжественным случаям.

В Кизнере на меня первоначально легла обязанность помогать по снабжению всего дома водой и дровами. Доставлять воду было совсем не трудно, т. к. колонка находилась недалеко от дома. Нужно было по мере надобности наполнять водой стоящий на кухне десятиведерный бак.

Несколько сложнее дело обстояло с дровами, которых у хозяев было, как говорится, выше крыши и при том – уже наколотых. Но эти крупно колотые дрова, предназначенные для огромной русской печи, были совершенно непригодны для голландской печи, отапливающей гостевую часть дома. Я должен был доводить их до требований «голландки».

Быстро убедился, что колоть дрова топором неудобно и опасно. Чурбан в процессе его колки, чтобы он не упал, приходилось придерживать левой рукой и колоть, согнувшись в три погибели. При этом много времени и усилий терялось понапрасну, да и без левой руки можно было остаться. Пришлось отказаться от топора с топорищем и использовать кувалду.

В результате технология колки дров полностью изменилась. Сначала лезвие топора, придерживаемое левой рукой, легкими ударами кувалды вгонялось в чурбан точно по его центру. Затем сильными ударами кувалды, бьющей по топору, чурбан раскалывался надвое. Но не до конца, чтобы его две половинки продолжали держать друг друга. Затем лезвие топора нужно было (опять-таки с помощью легких ударов кувалды) вонзить в тот же чурбан поперек проведенному расколу, чтобы полученные две половинки в свою очередь расколоть надвое. Но опять-таки раскалывать нужно было не до конца, чтобы и они держали друг друга. Полученные четыре полена можно было колоть дальше, если чурбан был толстый, или отсекать поленья друг от друга и складывать их в поленницу, если чурбан был достаточно тонким.

При таком способе колка дров становилась менее опасной, левую руку не было нужды совать под топор. Да и дело шло значительно быстрее. Знай, себе, маши кувалдой. Но с умом!

Опасность продолжала существовать лишь в виде лезвия топора, которое часто соскальзывало с чурбана и с силой впивалось глубоко в землю. При случае оно могло впиться и в ногу. Но я заметил, что лезвие топора вылетает не абы как, а только в плоскости раскола чурбана. Либо вправо, либо влево. Значит, стоять при работе с кувалдой следовало так, чтобы ноги не попадали в эту плоскость.

Проблема колки дров была успешно решена.

2. Учетчик в деревне Ныша

После размещения на жительство в пристанционном Голубом доме нас направили на работу в Кизнерскую МТС будущими трактористами. Вскоре под руководством директора МТС Вахрушева начались занятия по изучению тракторного дела. Лена довольно быстро убедилась, что работа тракториста ей не по силам и устроилась в кизнерскую лабораторию конторы Заготзерно. Ее обязанностью было определять качество зерна, сдаваемого государству колхозами, в том числе и его влажность. Но и я, как и все другие обучающиеся вместе со мной мальчишки, не дотянул до работы тракториста. Причина была проста: никто из нас самостоятельно не мог завести трактор. Тогда для этого требовалась недюжинная физическая сила. Нужно было рукояткой раскрутить холодный мотор. Только после этого он начинал работать в автоматическом режиме.

В итоге решено было направить несостоявшихся трактористов в тракторные бригады учетчиками. Каждый из нас получил шагомер – своего рода деревянный циркуль, отмерявший двухметровый шаг, которым мы должны были замерять объемы выполненных трактористами работ. Довольно быстро я научился различать по звуку работающего мотора марку трактора. У нас использовались гусеничные трактора Челябинского завода (ЧТЗ), колесные Харьковского завода (ХТЗ) и газогенераторные экспериментальные машины (HATH), работавшие на чурках, которые напиливались двумя мальчишками, полноправными членами тракторной бригады. Это было удивительно: трактору HATH не требовалось ни бензина, ни солярки, что в военное время было его огромным преимуществом. Только охапка чурок, напилить которые не составляло большого труда.

Так началась моя работа в тракторной бригаде в деревне Ныша под руководством председателя колхоза Кузнецова.

«На тебя в бригаде возлагается, несмотря на твои юные лета, огромная ответственность, – говорил он. – Твоя запись о результатах труда работников нашей тракторной бригады является основанием для выплаты им заработной платы. От твоего внимания и аккуратности зависит их заработок, а тем самым и их отношение к работе».

Лукаво улыбнувшись, он добавил: «Тут самое главное вот в чем: смотри внимательно, чтобы площадь земли, за обработку которой ты выписал нашим сотрудникам заработную плату, не оказалась больше общей площади всего колхоза. Бывало и такое».

К счастью, мне этого удалось избежать.

«Что у тебя было по математике?» – как-то спросил меня Кузнецов. Получив ответ – «отлично», он подвел меня к цистерне с бензином и сказал: «Цистерна не полная. Можешь ли определить, сколько здесь находится бензина, если тебе известен лишь его уровень в цистерне, который можно измерить щупом?»

Эта простенькая задача тогда мне оказалась не по зубам. Для ее решения требовались элементарные знания высшей математики. Так отличник-москвич оказался посрамленным. Между тем, и без этого случая мне было совершенно ясно, что необходимо не только закончить десятилетнее образование, но и учиться дальше, чтобы получить интересную и серьезную специальность.

Кузнецов же использовал любую возможность, чтобы пробудить во мне любознательность, умение видеть проблемы в реальных явлениях повседневной жизни.

– Посмотри, какая красавица! – воскликнул однажды Кузнецов, показывая на рябину, всю укрывшуюся красными гроздьями. – Она не только красавица, но и умница. Как ты считаешь, могут ли деревья думать?

– Деревья не могут думать. У них ведь нет головы! – ответил я, не ожидавший такого вопроса

– Не все так просто! У дураков головы есть, а думать у них не получается! А вот имеются ли у деревьев головы или что-то вместо них, об этом еще нужно поразмышлять. Ты видел у деревьев надкорневые утолщения ствола? Чем не голова? Только внизу!

– Вот ответь, – продолжал он, – каким образом эта красавица-рябина заранее узнала, что в этом году будет суровая зима? Она приготовилась к суровым морозам зимы 1941-42 гг. обильным урожаем ягод осенью 1941 г. Чтобы получить этот урожай, она должна была заложить почки осенью 1940 г. Значит, более чем за год до наступления нынешней зимы эта вот деревяшка откуда-то узнала, что будут сильные холода, и ей необходимо получить обильный урожай плодов-семян, чтобы спасти свой род от вымерзания. Получается, что безмозглая деревяшка умеет предвидеть суровые зимы и готовиться к ним. Разве это не удивительно! А вот человек с его знаниями и современной техникой эту задачку решить нередко не в состоянии!

Права оказалась кудрявая рябина: зима 1941-42 года действительно выдалась особенно суровой.

Похоже, эта мысль о «думающей деревяшке» всерьез захватила моего наставника. В другой раз он подвел меня к засыхающей яблоне, уже потерявшей почти все свои листья, но обильно осыпанной крупными плодами, и сказал: «Посмотри, как эта погибающая антоновка пытается спасти свой род. У нее уже нет сил кормить листья. Она их сбрасывает. Все силы умирающая яблоня отдает на то, чтобы созрели ее плоды, которые могут дать жизнь новым яблоням. Дерево погибает, но делает все возможное, чтобы спасти свой род! Погибает во имя жизни! Поразительно, правда ведь! Это настоящий героизм!».

Гхавный заработок учетчика тракторной бригады заключался не в тех немногих рублях, которые он получал, и не в бесплатной кормежке в бригаде, а в двух килограммах зерна, которые ему начислялись за каждый отработанный день. За свой труд, как учетчик, я заработал кроме стакана меда, воза сена и какое-то количество зерна, которое еще нужно было как-то превратить в муку. Чтобы мне – пятнадцатилетнему мальчишке – не мыкаться с мельницей и с перевозками, Кузнецов предложил возложить всю эту заботу на него: отдать ему заработанное мной зерно, а муку, полученную из него, он будет время от времени привозить в Кизнер. Так и порешили. Периодически он появлялся в Голубом доме с пятикилограммовым мешочком муки. Эта мука спасла нас от голода в суровую зиму 1941–1942 гг.

Старательно учил меня особенностям работы учетчика и бывший бригадмилец Николай – такой же учетчик тракторной бригады, как и я, только постарше лет на пять. Учил всему, что знал и в чем имел личный опыт. Он заметно прихрамывал и потому не был призван в армию. Но хромота ничуть не мешала его авантюрной натуре.

А проявить ее даже в глубоком тылу возможностей было предостаточно. Каждые десять дней мы должны были доставлять в контору МТС сводку о проделанной работе нашими тракторными бригадами. Для этого нам следовало преодолевать путь в двадцать пять километров: от Ныши до Кизнера. Я его проделывал пешком. Николай же использовал поезда и автомашины. Конечно, это было быстрее и удобнее. Вся загвоздка состояла в том, что поезда не останавливались на нужной нам станции и к тому же приходили на нее глубокой ночью. В Кизнере нужно было сесть на товарняк, а по прибытии на свою станцию – прыгать с поезда на ходу.

«Прыгать следует только в направлении движения поезда, когда он замедлит ход перед станцией, – поучал меня Николай. – Самое главное в таком прыжке, который придется делать в полной темноте, состоит в том, чтобы не врезаться в какой-нибудь пристанционный столб. Имей в виду, что с нижней ступеньки на фоне более светлого неба и в темноте можно разглядеть, стоит перед тобой столб или нет».

«Когда спрыгнешь, – продолжал он обучение, – ни в коем случае сразу не вставай. Иначе может шибануть по голове ступенькой следующего вагона. Полежи, дождись, когда весь состав пройдет, и только тогда поднимайся».

С некоторым смятением в душе я однажды проделал эту операцию. Все обошлось небольшими ссадинами и ушибами. Но думаю, не стал бы искушать судьбу ночными прыжками с товарных вагонов, если бы моя работа в тракторной бригаде по истечении сезона не закончилась. Двадцать пять километров не такой уж большой путь, чтобы из-за него лезть головой в петлю.

Другой вариант поездки отличался тем, что прыгать нужно было не с поезда, а с автомашины, когда она замедлит ход, поднимаясь в гору, примерно по тем же правилам. Несмотря на хромоту, приобретенную Николаем в одной из таких поездок, он виртуозно прыгал и с поезда, и с автомашины.

3. На Торфу в Ижевске

Весной 1942 года нас с Леной мобилизовали на работу на торфоразработках, которые находились в пригороде Ижевска – столицы Удмуртии. У вокзала мы нашли молодого человека, держащего листок бумаги с четкой надписью плакатным пером – «ТОРФ».

– Моисей Волынский, – представился он галантно Лене и, улыбнувшись, добавил уже нам двоим, – это по торжественным случаям, а в обычные дни я Мося Биба.

Мося на телеге доставил нас к маленькому домику, на котором большими буквами значилось: «ИжГорТоп». В воскресенье контора была пуста. Здесь мы и заночевали. Спали, не раздеваясь, кто в чем был. На стульях и столах конторы «Ижгортопа».

Наутро в конторе появилась учетчица, которая составила список всех вновь прибывших по пунктам: фамилия, имя-отчество, место постоянного проживания, откуда прибыли в настоящее время и т. п.

Это была очаровательная девочка лет шестнадцати, от которой я не мог оторвать глаз. Чувствовалось вместе с тем, что это очень интересный человек. Я решил с ней непременно познакомиться:

– Вот вы о нас только что все разузнали. А как же вас зовут, нам неизвестно.

– Аня, – ответила она без всякого жеманства.

Я принял это известие с восторгом, чуть было не сказав ей: «Я так и думал». У меня к этому имени особо трепетное отношение. Так звали мою маму. В моем понимании это имя носят только самые достойные женщины.

– А фамилия? – не отставал я.

– Фамилия у меня нехорошая, – замялась девочка, видимо не ожидавшая такого напора.

– Но все же она у вас имеется? И какая же?

– Я же сказала, что она нехорошая. Мне она не нравится…

– Но все же… – не отставал я.

– Аня Тройникова, – нехотя произнесла Аня.

– Ну, что вы, чудесная фамилия! От русской тройки: «Тройка мчится, тройка скачет. Вьется пыль из-под копыт».

Мы довольно быстро освоились с технологией добычи торфа. Но и здесь, как и во всякой работе, как оказалось, имеются свои тайны и подвохи. Чтобы добраться до торфа и начать его добычу, следовало в траншею, оставшуюся от прежних разработок, сбросить метровый верхний слой земли, а затем – разбить на куски и также сбросить вниз лежащий под этим слоем земли толстый пласт льда – свидетельство вечной мерзлоты в Предуралье. А уж потом, обнажив торфяной пласт и стоя по колено в ледяной воде и грязи в брезентовых бахилах, вырезать специальной узкой и длинной лопаткой и бросать наверх – для просушки – тяжелые кирпичи мокрого торфа. Через некоторое время следовало выбираться из траншеи, чтобы укладывать эти торфяные кирпичи для просушки в пирамиды.

В первый день работы много хлопот нам доставил толстый ледяной пласт, укрывавший торф. Он никак не поддавался нашим тяжелым колунам. Руки покрылись кровавыми мозолями, прежде чем мы поняли, что одной силой его не одолеть. Со временем научились угадывать структуру этого льда и всего несколькими сильными ударами раскалывали его на большие глыбы, которые сбрасывали вниз.

Торф добывали, главным образом, женщины и подростки.

В поселке торфяников стояло несколько женских общежитий и только одно мужское. Меня же поселили в мальчишечье общежитие, размещавшееся на чердаке мужского барака, куда снаружи вела длинная приставная лестница. Там стояли аккуратно застеленные кровати, одна из которых – у самой лестницы – досталась мне. Местные мальчишки, не понаслышке знакомые с суровым климатом Предуралья, выбрали себе кровати подальше от входной двери. Я же был очень рад тому, что расположился поближе к свежему воздуху и поближе к выходу.

Рано утром я спускался с чердака на работу, а поднимался туда поздно вечером, когда мальчишки уже спали. Фактически я с ними совсем не общался. Это, конечно, была большая ошибка. За такое невнимание они мне мстили, как только могли. Им доставляло искреннюю радость зажечь вату, поднести ее в темноте к моему носу и наблюдать, как я во сне задыхаюсь от едкого дыма. Или смотреть, как я «по-велосипедному» кручу во сне ногами, когда к их пальцам они подносят скрученный из газеты зажженный фитиль. Эта экзекуция так и называлась – «велосипед».

Чашу терпения переполнил кефир, который они однажды налили мне в постель. В темноте кефир на матрасе на ощупь вызывает довольно неприятные ассоциации. Обнаружив эту диверсию, я, не поднимая шума, которого дожидались мои сожители, перевернул матрас другой стороной и крепко заснул.

Но наутро перебрался к сестре в женское общежитие. Благо там только-что освободилась постель рядом с выходом, как бы отдельный закуток.

4. Милое солнышко – Аня Тройникова

Часа через два после начала рабочего дня на торфу обычно появлялась наша учетчица Аня Тройникова – милая девочка, смущавшая мой покой. В алой косыночке она долго мелькала по краю торфяного поля, записывая результаты работы наших соседей, а затем добиралась и до меня с Аеной. Ее появление было для меня настоящим праздником. Казалось, что над угрюмым краем наконец-то всходило теплое солнышко.

Это солнышко появлялось почти каждый день, и я не находил себе места, когда его не бывало на небосклоне.

Намаявшись от трудов праведных, я обычно устраивал себе перерыв минут на десять между горками высохшего торфа и, чтобы время не пропадало даром, читал книги, принесенные из Республиканской библиотеки Ижевска. В основном это были философские произведения английских авторов давних времен, в том числе Дж. Беркли. У меня нередко вызывали сомнения присущие этому ученому идеалистические позиции, но увлекало умение автора ставить проблемы, над которыми я никогда ранее не задумывался.

– Что ты там читаешь? – как-то поинтересовалась моя сестра, выбираясь из торфяной траншеи.

– «Философские заметки» Джорджа Беркли, – ответил я.

– И что же там философски заметил этот Буркли?

– Не Буркли, а Беркли. А заметил он много интересного. Например, он утверждает, что «все познаваемые нами вещи – это не что иное, как наши мысли».

– Ни фига себе!? Но ведь из его рассуждения как будто бы следует и обратное: «все наши мысли есть познаваемые нами вещи»? Намыслил себе сто рублей и стал богачом! Ха-ха!

– Ха-ха-ха! Мелко плаваешь! Намысливай сразу на тысячу! Со мной поделишься!

– Какая чудесная погода сегодня! И о чем это у вас спор? – неожиданно послышался голос нашей учетчицы Ани Тройниковой.

Она никогда не делала нам замечаний, если видела, что мы отдыхаем. Горки мокрого торфа вокруг нашей траншеи убедительно свидетельствовали о том, что мы тут не бездельничали.

А погода действительно установилась хорошая. Теплый тихий солнечный день, наконец-то, пришел на смену тяжелым дождевым зарядам и плотному северному ветру. И Аня была рядом. Сказка, а не жизнь!

– Да, вот Володя вычитал у одного англичанина-философа, что все вещи, с которыми мы имеем дело, – это всего-навсего наши мысли, – прояснила положение Лена.

– Как-как?! Вещи – это мысли? Очень странно! – удивилась Аня.

– А эти мысли совсем мокрые! – кивнула она на горки только что добытого торфа, окружавшие нашу траншею.

– Посмотрите, а какие там мысли едут! – вдруг воскликнула она, махнув рукой в сторону одноколейки, идущей от Воткинска до Ижевска, по которой двигался состав, до отказа груженный мощными артиллерийскими орудиями. Прежде здесь тоскливо проползали пять-шесть платформ в неделю с одной-двумя маленькими, жалкими пушчонками.

– Уж эти-то мысли научат фашистов уму-разуму! – добавила она.

С наступлением холодов мы с Леной вернулись в Кизнер.

Нас направили на торфоразработки по мобилизации, как нам сообщили, вместо членов колхоза имени 12 лет РККА. Колхозникам полагалась бы натуральная оплата в виде зерна за каждый отработанный ими день на торфу. И на нас должна была бы распространяться эта применяемая к колхозникам система оплаты за такую же работу, поскольку в данном случае мы заменяли колхозников… В связи с этим по окончании сезона торфоразработок торфяное начальство выдало нам «Справку», со ссылками на Постановления Совета Народных Комиссаров СССР, обязывающую колхоз им. 12 лет РККА продать нам по льготным ценам зерно, в количестве, которое причиталось бы колхозникам, которых мы заменили на торфоразработках.

Эта «Справка», написанная от руки, имела штамп: «Торфоразработка. Позимь № 1. Ижгортопа. Удмуртской АССР». В моем варианте в «Справке» значилось (орфография сохранена):

«Дана настоящая справка… ФИО… в том, что он действительно работал на Торфоразработке Ижгортопа. Колхоз им. 12 лет РККА обязан отпустить указанным работникам хлеб по государственным ценам согласно постановления Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 5 апреля 1939 г. о льготах работников работающих на Торфоразработках установленные постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 9 марта 1935 г. № 380 и от 3 января 1938 г. № 6».

Справка, скрепленная круглой печатью Торфоразработок Ижгортопа, имела две подписи «Директора т/пр» и «Секретаря».

Однако, когда мы с сестрой предъявили эти «Справки» по возвращении с торфа, в правлении колхоза имени 12 лет РККА над нами там лишь посмеялись и хлеба не продали, ссылаясь на то, что колхоз не подчиняется руководству торфоразработок. Оказалось, что единственная ценность «Справок» состояла в том, что они были написаны рукой очаровательной Ани Тройниковой.

В результате на зиму 1942/1943 гг. мы остались без каких-либо запасов.

Bepul matn qismi tugad.

15 886,90 s`om
Yosh cheklamasi:
0+
Litresda chiqarilgan sana:
21 iyul 2023
Yozilgan sana:
2022
Hajm:
432 Sahifa 38 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-8242-0170-3
Yuklab olish formati: