Kitobni o'qish: «Дорога домой»

Обида

С трудом сдерживая слёзы, я старательно сохраняю на лице улыбку. Он не должен понять, как больно мне сделал своей насмешкой. Он-то хотел, конечно, вон как гаснет предвкушение в наглых глазах. Как я могла влюбиться в такого низкого человека, ну как? Подавив желание ударить, разбить эту рожу, поворачиваюсь спиной и иду прочь. Чувствую этот взгляд, слышу ещё слова о моих шрамах, но ощущаю, как разочарование затопляет меня. Хорошо, что уроки закончились.

На улице не сказать, что жарко, девятнадцать градусов, для второй половины мая дело обычное. И солнышко пригревает, позволяя мне задуматься о том, как именно я домой попасть хочу, раз уроки закончились. Наверное, пешком пойду, тут всего-то минут двадцать, но дорога займёт больше времени — мне успокоиться надо.

Мне пятнадцать, скоро шестнадцать, учусь в гимназии, живу почти в центре Санкт-Петербурга с мамой. Приёмной, но ведёт себя, как мама и как лучшая подруга, так что мама она мне, тут и сомневаться не приходится. Внешность моя вполне обычная, «классическая русская», как мама говорит, коса светлая, но не совсем блондинистая, а глаза синие. Я высокая, сильная, считаюсь чуть ли не хулиганкой оттого, что не слишком мне в жизни везёт. Зато и нападать на меня себе дороже.

Дождавшись зелёного человечка, перехожу проспект, отправляясь знакомым путём мимо парка. Не хочется мне сегодня там сидеть, да и гулять по нему не слишком желается. Грустно, до слёз просто, но плакать нельзя. Дома поплачу в маминых руках, а сейчас просто иду, закинув сумку на плечо. К телефону рука и не тянется, он для меня больше средство связи, а не как для одноклассников — весь мир. Я лучше книгу какую почитаю…

Ветерок ласково трогает волосы, заставляя вздохнуть. Так-то я красивая, но два шрама портят весь вид, по мнению моего бывшего уже возлюбленного, а мама так не считает. Полоса на шее от ремня безопасности да осколочный над бровью каждый день в зеркале напоминает о тех, кого не вернуть, и о спасшей меня маме. Можно сказать, на память о родителях. И по этой памяти проехался не самый умный представитель прямоходящих приматов.

На переходе через Прудковский меня едва не давит какой-то лихач, он явно хочет мне что-то сказать, и я настраиваюсь на ссору, но тут откуда ни возьмись ему приветливо ДПС мигает. Так что у не пропустившего любимую меня на переходе сразу же другие проблемы возникают, что и хорошо. А я дальше иду, к огромному квадрату Октябрьского, за которым мне и направо. Вот тут, мимо шлагбаума. И выходит у меня белое приземистое здание справа, а слева красное, это одна из старейших больниц — имени Раухфуса. Здесь меня лечили, когда мама меня спасла… Иду медленнее, справляясь с эмоциями от нахлынувших воспоминаний.

Десять лет назад это случилось. Когда мой мир взорвался огнём и скрежетом металла, мне пять было всего. Мы ехали к бабушке в южном направлении, долго ехали. Бабушка та, папина мама, ко мне… не помню, как относилась, я её совсем не помню, будто и не было человека. День ехали, ночь, а потом что-то прямо на дороге взорвалось. Я помню только папин крик, набегающий огонь стеной просто и последний удар, выкинувший меня из машины.

Иду медленнее мимо больницы, что многое для меня сделала. Справа через дорогу вывеска «Брынза» и остановка автобусная, а я иду мимо корпусов, пытаясь поточнее вспомнить. Но нечего припоминать — меня быстро нашли, потом была больница в Ростове, кажется, дальше уже меня мама Лида выцарапала, какие-то бумаги показала, а может, и не только, но меня вернули в родной Петербург и ей отдали. Когда подросла, я узнала, что бабушка, которая папина мама, от меня отказалась, а мамина мама как раз нет, но она умерла уже. Как узнала, что мамы нет, так и умерла.

Откуда мама Лида узнала, что случилось, мне объяснить трудно, но она точно знала, потому что очутилась я в родном городе просто моментально. В себя пришла уже в очень ласковых руках врачей, и сразу же мама Лида рядом оказалась. Сначала она тётей была, потом мамой стала, потому что невозможно не называть мамой того, кто так любит. Единственная, для кого я человек, по-моему.

Аптека, кофейня, «Царь-пышка» по правой стороне, но я иду по левой мимо бесконечного потока машин, переходя через Вторую Советскую, мимо «Нормана» и приближаясь к любимому мной месту — магазину «Буквоед». Тут живут книжки и всегда можно что-нибудь интересное найти. Главное, не на витрине смотреть, а пройти поглубже, где менее известные авторы стоят. Их книги часто в мягкой обложке, но бывает такое, что и не стыдно десять раз перечитать. Но сегодня я, наверное, мимо пройду. Нет у меня настроения новое выискивать, совсем нет.

Так и получилось, что лучшим другом у меня всегда книга была. Мама Лида очень любит исторические — времён той войны, что отзывается в сердце любого, особенно петербуржца. У меня в детстве были сказки из тех времён, а потом и историческая литература, что мне очень помогает в клубе реконструкторов. Наверное, пойду сегодня в клуб, там мне совершенно точно всегда рады. Среди этих людей я себя чувствую своей, а вот в гимназии — чужой.

Мимо столовой номер один с очень интересной историей я иду дальше. Повернуть, потом ещё раз — и вот я на Невском. Булочная притягивает меня к себе. И хоть есть дома хлеб… А нет, любимого моего нет, значит, я хорошо вышла, сейчас бородинского куплю, а дома его с маслом… Очень я этот хлеб уважаю, меня мама Лида к нему приохотила. Не говорит сейчас почти никто так, как мы с ней дома, но мне нравится без жаргона. Будто в далёком году я дома, где всё совсем иначе…

Советский Союз я не застала, только по рассказам о нём знаю. Но вот рассказы такие сказочные оказываются по сравнению с действительностью. Да, у нас много и хлеба, и других продуктов, телефоны, компьютеры, телевизор, но как-то пустовато при этом. Выйти погулять не с кем, все в телефоны уткнулись, а мне это неинтересно почти.

Включу дома комп, очки надену и буду фрицев отстреливать. Мама Лида мне купила самую современную технику, а вот зачем… Нет, уроки делать удобнее, но ситуации, когда улыбаются и хвалят за игру, ни у кого из одноклассников нет. Впрочем, игру, где я то наводчик, а то и командир зенитного расчёта, я люблю. Кажется мне, что в ней я мщу тем, кто ракетой убил моих родителей. Как-то так… А ещё мама, когда я её спрашиваю, говорит, что это всё для того, чтобы я улыбалась.

Вот и знакомая до последнего камня улица Марата. Я здесь живу по крайней мере последние десять лет. Это мой дом, моя крепость, и здесь я могу быть простой девочкой Зиной, никем не притворяясь. Вот и парадное моё. Ещё совсем немного, и можно будет поплакать.

***

Если бы не эта обида, я не расплакалась бы. Но есть у меня такое свойство: когда успокоюсь, анализировать то, что привело к слезам. И вот сейчас я вспоминаю, пытаясь понять, что именно меня привлекло в этом нехорошем человеке по имени Андрей. Как заколдовали ведь, непонятно совершенно, отчего я на него повелась. Он красивый, довольно богатый, начитанный. И вот тут мне вспоминаются наши посиделки в парке, а потом и разговоры, от которых я, похоже, решила, что он ко мне неравнодушен.

Есть у парней такие игры — на спор девушек обхаживать, могло и тут такое быть. Ничего прямо не говорил, но вот отчего-то правильные эмоции вызвал, а потом ударил наотмашь просто. Если бы не мамина наука, я могла и не подняться сразу, а так сохранила лицо. Мамина наука… Я задумываюсь. У одноклассниц всё несколько иначе дома устроено, чем у нас.

Года два назад я решила подруге помочь — приготовить ужин для её папы, ведь она совсем его не ценит. Подруга уселась смотреть сериал, а я на кухне похозяйничала… Ну откуда же мне было знать, что существуют продукты, которые хоть и хранятся в холодильнике, но брать их нельзя, причём быстро ставшая бывшей подруга мне ничего не сказала. Ну вот, когда я гордая сказала ей, что сделала… Когда её родители увидели… Вот именно тогда я себя почувствовала совсем чужой, хоть и стыдно было оттого, что, выходит, много продуктов испортила. Как на меня зло смотрели, с ненавистью…

После этого у меня с подругами совсем плохо стало. Ведь я боюсь теперь что-то не то совершить… Так вот, о нашем укладе: у нас дома обустроено всё, будто мы в прошлом каком живём, почти нет ничего современного. Мама объясняет это так, что не может она никак мир этот принять таким, а мне так даже теплее на душе. Компьютер появился только тогда, когда я всерьёз прошлым увлеклась.

Было это так. Я как-то после уроков высказалась маме в том духе, что, если бы зенитчики в Ленинграде стреляли хорошо, тогда не было бы стольких убитых, а она предложила мне узнать самой, так ли это. Вот так и появился компьютер с симуляторами, для которых много ресурсов нужно. Я сходу попробовала и ожидаемо… М-да… А потом заинтересовалась, начала разбираться и стала уже серьёзно этим делом заниматься. И даже для симулятора чаще всего зенитку 61-К выбираю. Я в музее была, видела автоматическую зенитку — действительно, почти и не отличить.

Мама очень радовалась, что я в клуб вступила, без вопросов оплачивает и снаряжение, и все выезды, а это очень недешёвое удовольствие. Кроме того, у меня масса литературы по той войне. И увлечение исторической реконструкцией, особенно Ленинградом того времени, её очень радует, да так, что иногда кажется, что она меня подталкивает, но это, конечно, не так. У нас был разговор на эту тему, вот тогда мама мне и объяснила: в клубе серьёзные ребята, может, найду себе кого по душе. Заботливая она очень.

Фантастику я, конечно, читаю, особенно про попаданцев, хотя она смешная, по-моему. Человек из нашего времени вдруг кажется своим почти сто лет назад, когда всё было другим. Когда даже в булочную просто так прийти было невозможно. И разговаривает вовсе не современным языком… А ещё читала книгу, так парень в НКВД пришёл — и ему с ходу поверили! Не в психушку сдали, не в камеру посадили, а враз поверили и повели с товарищем Сталиным общаться. А тот тоже смешной: не приказал расстрелять на месте за предложение сменить тип патрона во время войны. Я бы расстреляла.

Вздохнув, встаю со своего места, чтобы отправиться едой заниматься. Надо приготовить к маминому приходу ужин, такая у меня обязанность лет с десяти — готовить ужин. А потом постреляю в симуляторе, и опять мне станет на душе спокойно, как и всегда. Год я закончила очень даже хорошо, только одна четвёрка, но читать эту муть по литературе не буду, пусть что хотят со мной делают.

Сочинение я такое написала, что тройку поставить никакой возможности не было, потому что тогда получилось бы, что они Родину не любят, а это в наше время опять чревато стало, как и в далёкие года. Правильно формулировать меня тоже мама научила. Очень важным вещам, выходит, мама меня учит, потому что умение правильно говорить всегда помочь может, это я уже тоже знаю. Может быть, потому и не принят у нас жаргон.

Сегодня сделаю макароны по-флотски. Это обязательное условие — еда должна быть простой, без всяких роллов и фуагра. Роллы я, кстати, не люблю, как и вареный рис в принципе. Нет, если выбора не будет, то съем всё, что найду, конечно… А макароны по-флотски с тушёнкой — очень сытная и вкусная еда. Главное, специй не надо, потому что они все в тушёнке и так есть.

Я аккуратная и внимательная, но иногда накатывает, как в пятом классе, когда я регату организовала. Столы стали шлюпками, мачты мы из швабр сделали, а на паруса плащи с вешалки сгодились. В холле дело было, кто знает, зачем там парты стояли. Ну вот… Плащи оказались учительскими, поэтому попало, конечно, всем. Несмотря на то, что одноклассники сразу же на меня как на зачинщицу указали, но попало всем. Мальчишкам, что отма… избежать наказания хотели, — вдвойне. Директор наша тогда высказалась о мужском поведении, отчего им точно стыдно стало. Может быть, за это сейчас отомстили?

Да нет, сколько лет-то прошло, хотя мальчишек и не поймёшь. Вот в старые времена они настоящие были, а потом постепенно испортились, как мама говорит. Вывалив готовые уже макароны на сковороду, переворачиваю туда же банку тушёнки. Нравится ей, да и мне, честно говоря, когда макароны поджаристые, они тогда немного даже хрустят, и вкус получается особенным. Привыкла я уже, на самом деле. А вот если маму на гурьевскую кашу уговорить… ммм. Большая часть одноклассниц почему-то этой каши не знает, а она мне милее пирожных и эклеров.

Вот и готов ужин. Я бросаю взгляд на часы, отмечая, что мама появится в течение десяти минут, она всегда точно приходит. Вот кем она работает, не знаю, не отвечает она мне на этот вопрос и никогда не отвечала. Зато питаемся мы всегда в одно и то же время. И мне хоть корочку хлеба в установленный час съесть надо, иначе плохо будет, ведь привыкла я к такому режиму за десять-то лет.

Ключ в замке поворачивается, но я встречать маму не бегу. Вместо этого ставлю чайник и раскладываю ужин по тарелкам, чтобы, когда она придёт, еда уже её ждала. Сейчас мама вымоет руки и придёт в столовую, потому что на кухне мы не едим. Кстати, ещё одно отличие от моих одноклассников — они спокойно едят на кухне, а мы никогда. Вот почему так, кто знает?

Выношу тарелки в столовую, затем возвращаюсь на кухню, чтобы чай заварить, потому что так у нас заведено.

Реконструкторы

Книги о «попаданцах» в Великую Отечественную старые, на самом деле им лет двадцать, а то и тридцать, а новых я на эту тему не видела, у нас всё больше героические приняты, потому что мы в кольце врагов. Лет пятнадцать назад всё чуть было не закончилось всеобщим кошмаром, но вроде бы договорились, хотя я не верю особо. Да никто не верит! Наши западные не самые дружелюбные соседи спят и видят, как бы сделать так, чтобы нас не было. Ресурсы им наши нужны, земля ещё, а люди нет. Прямо как почти сто лет назад. Параллели можно легко проследить, правда, сто лет назад не было термоядерного оружия, и в этом разница.

На этой неделе в школу не нужно — в конце мая традиционные Дни Братства, подчеркивающие наше единство перед лицом тех, кому мы живыми не нужны. До следующей пятницы каникулы, а там и выходные. В августе ещё будет День Союза, там мы, если повезёт, будем выступать, чтобы показать историческую неразрывность времён прошлых с настоящими.

У нас, на самом деле, счастливая страна, ну а то, что Россию вечно кто-то хочет уничтожить, так это понятно — не любят западные страны тех, кто свободен от их сомнительных ценностей. Поскорее бы они уже вымерли все и оставили нас в покое, но что-то неймётся им постоянно. Впрочем, изменить я это не могу, поэтому и не буду задумываться, а лучше в клуб отправлюсь.

— Мама, я в клуб до четырёх! — сообщаю о своих намерениях.

— Поешь вовремя, — напутствует она меня, напоминая о том, что плохо может стать, если не поесть.

— Обязательно! — киваю я и, прихватив пакет с формой, выхожу за дверь.

Форма у нас принята, которая до сорок третьего года прошлого века, причём у меня в петлицах сержантские треугольники. Всё очень серьёзно у реконструкторов, даже слишком: и готовить учат в тех условиях, и ориентироваться, и устав опять же, чтобы всё было натуральным. Мы разок уже выступали и даже массовку в каком-то фильме играли, только я его так и не увидела.

Метро, трамвай, и дальше пешком, клуб наш расположен совсем рядом к какой-то воинской части, но мне это не интересно. Поначалу казалось мне, что нас чуть ли не к засылке в тот год готовят, я даже спросила, но ребята посмеялись. Меня-то поначалу и брать не хотели, но со мной мама пришла, и напомнила товарищам о зенитчицах, медицинских сёстрах, даже снайперах. Вот им стыдно и стало. Но гоняют меня по-честному, конечно, а мне нравится.

Правила у нас такие: надо сначала войти в раздевалку, переодеться, а потом уже в форме представляться и дальше двигаться. Вот этим я и занимаюсь, учитывая, что бельё на мне тоже вполне аутентичное для года. Некоторые скажут, что мы ненормальные, но они ничего не понимают. Реконструкторы — это не ролевики, мы бываем разными и именно полностью реконструируем прошлые времена, будто живём в них, и от этого на душе мне спокойнее делается.

Вот и знакомая дверь в полуподвальном помещении. Ключом служит улыбка, хотя на самом деле лицо, но улыбнуться надо обязательно, иначе не откроется. Сразу же направо раздевалка. Никого нет, что мне очень даже нравится, хотя смущаться я давно отучилась — меня так пытались от клуба отворотить поначалу, но я упрямая. Вот здесь можно переодеться, натянуть мою форму, сапоги, а затем идти к наставнику. Хороший он человек, на самом деле, настоящий учитель. Ну и мне практически заменил отца, доверяю я ему, насколько я вообще людям довериться могу.

Поправить форму, пилотку обязательно, хоть и в помещении. Смотрю на себя в зеркало, и вид мне мой нравится. Значит, можно двигаться на выход. Несмотря на то, что нет на мне никакой косметики, это тоже обязательно, всё равно нравится, как я выгляжу.

— Товарищ капитан! — увидев наставника, делаю уставные шаги и докладываю. — Сержант Антонова прибыла для прохождения службы.

— Прибыла, и хорошо, — кивает он, что-то рассматривая на доске, от меня отвёрнутой. — Через час испытания у нас, так что есть время подготовиться пока.

— Можно вопрос? — не по уставу интересуюсь я.

— Ты дозрела спросить, почему наш клуб занимается зенитной артиллерией? — с улыбкой спрашивает меня товарищ «капитан». — Отвечаю. Во-первых, большинством голосов при создании клуба. Практически нет зенитчиков, а ведь мы и по танкам можем работать, понимаешь?

— Ну так себе мы по танкам, — отвечаю я, но потом вспоминаю подвиг сталинградцев и киваю. — А во-вторых?

— Во-вторых, если вдруг начнётся то, чего никому не хочется, — продолжает он, — то против самолётов мы, конечно, никак, а более мелкие цели…

— Ну, это фантастика, — смеюсь я. — Или нет?

— Кое-кто, кто готов выделять серьёзные деньги, считает, что нет, — объясняет мне наставник, и вот тут до меня доходит. — Вот, поняла, вижу. Иди, готовься.

Всё проще, оказывается. Кто-то богатый вбил себе в голову, что автоматическая зенитка что-то может даже сто лет спустя своего создания. Он готов платить за эту свою идею немалые деньги, обеспечивая нас достаточно для всех хотелок, коих у реконструкторов немало. Именно поэтому и автоматическая зенитка, а возможно, и не одна. Строгости в клубе же от других не отличаются, так что тут всё в порядке.

Теперь-то я знаю, что на каждый самолёт по тысяче снарядов уходило, а все приёмы были потом и кровью во время войны вычислены. Вот если бы в самом начале обладать теми же знаниями и приёмами, что были известны уже к сорок пятому, тогда результативность была бы выше, конечно. Но история не знает сослагательного наклонения, поэтому я сейчас отправляюсь готовиться к испытанию.

У нас всё настоящее: котелки, форма, устав, пушка даже восстановленная и вылизанная, мы полностью в прошлом веке живём, и возвращаться мне в реальность иногда трудно до слёз. Кажется, что намного комфортнее жилось бы в сороковых годах, несмотря на войну. Вот только войны я, на самом деле, не знаю, воспринимая внутренне всё игрой. Себе-то врать я не люблю, так что отлично понимаю, что играю, и мне нравится игра.

— Сестрёнка, видел тебя вчера на проспекте, — ко мне подходит один из членов клуба, тоже «сержант», Алексеем его зовут. — Обидел кто?

— Эх… — только и вздыхаю я, не желая рассказывать, и он понимает. Хотя, думаю, наши выяснят. Они упрямые и за своих готовы разорвать. Настоящие они мужчины.

И ещё меня называют «сестрёнкой», буквально сразу под крыло взяв. Может быть, поэтому мне так комфортно тут?

***

Испытание, так экзамены назывались в то далёкое время, по книгам восстановлено, а весь теоретический материал взят из учебника сержанта зенитной артиллерии, правда, после Великой Отечественной выпущенного. Поэтому мои знания и приёмы не соответствуют форме, которую я ношу, а появились именно по результатам войны. Впрочем, кто будет в этом разбираться? Приёмы стрельбы по учебникам сорок первого года вообще никто не помнит, по-моему.

— Сержант Антонова! — обращается ко мне наставник. — Перечислите признаки, по которым определяют вход цели в пикирование.

— Есть! — строго по тому уставу начинаю докладывать я. — Пикирование самолёт производит после полёта по горизонтальному курсу или после кабрирования, то есть увеличения высоты. Рассмотрим схему пикирования и наиболее выгодные для малой зенитной артиллерии участки…

Рисую на тёмно-зелёной доске мелом, объясняю, ведь знаю весь материал очень хорошо. Я к школьным экзаменам не так готова, как к тем, что по моей зенитке. Она действительно моя, ведь знаю я её очень хорошо, могу и командовать, и ствол сменить, и много чего ещё сделать, так что вполне подготовлена как сержант, по-моему.

— Кто может заменить убитого командира? — следует совсем не связанный с первым вопрос, но это основы, так что я знаю, конечно.

— Второй наводчик, — коротко отвечаю я. — По вертикали, а если он недостаточно опытный, то первый, хоть и намного это сложнее.

— Оценка «отлично», — информирует меня товарищ наставник. — Садитесь.

— Молодец, сестрёнка, — улыбается мне Алексей, и мне, конечно же, очень приятно от этого.

Ровно таким же образом, строго по учебнику, накопившему весь опыт Великой Отечественной, опрашиваются и остальные тринадцать человек. Нас в клубе четырнадцать основного состава, кто остаётся, несмотря ни на что. Остальные-то кто уходит, кто приходит, но вот основной состав у нас два расчёта, что для одной зенитки правильно, потому что круглосуточное дежурство ведётся на ней, а людям надо отдыхать. Как-то так я логику понимаю, хоть и странно это, по-моему. Вот и заканчивается испытание, и мы все выстраиваемся.

— Товарищи! — громко начинает наставник, явно чем-то очень довольный. — Вы отлично выдержали испытание, доказав, что знаете орудие. Через месяц у нас полевые игры, в которых мы отработаем взаимодействие с пехотой, а также проведём генеральную тренировку перед показательным выступлением.

Раз полевые игры, значит, нам их оплатили, это во-первых, и хотят показать, за что деньги выложены, это во-вторых. Дело знакомое, потому что не первый раз и не первый год. Будут из блиндажа снимать на камеру работу зенитного расчёта, а потом решать, достойны ли мы того, чтобы на нас и дальше деньги тратить. Капитализм чистой воды, так что это мне объяснять не надо.

— А теперь самое важное, — продолжает свою речь наставник. — Завтра в восемь собираемся на Невском, чтобы отправиться на полигон. Наш меценат нам практические учения оплатил.

Вот это ура! Нам завтра пострелять дадут. Может быть, и настоящими зарядами, а может, только фотопулемётом, как получится. Но реальные стрельбы — это очень здорово! Так что я радостно кричу «ура» вместе с моими товарищами, а затем нас распускают. Испытание долго длилось, вот и отпускают по домам. Вечер на дворе уже, пора домой.

— Зина! Я тебя подвезу, — говорит мне Алексей, на что я благодарно киваю и иду переодеваться.

Раньше бы показалось, что он ко мне неровно дышит, но после Андрея я даже думать о парнях в этом смысле не хочу. Мама меня вчера успокоила, как только она умеет, поэтому я уже держу себя в руках. Новости, кстати, надо будет посмотреть. На официальных каналах которые, а не агентство ОБС. Что на официальных каналах написано, то у нас и есть, вне зависимости от того, как обстоят дела на самом деле. Мама меня очень хорошо научила и правильные речи говорить, и рот держать закрытым. Это, по-моему, очень нужное качество в принципе. Родину я люблю, за неё, если надо, что угодно сделаю, а давать шансы всяким дуракам, которым варенье дороже людей, я не хочу.

У Алексея вездеход Ульяновского автозавода, очень красивый, на мой взгляд. Заграничные авто вышли из моды как раз тогда, когда чуть не началось, поэтому теперь на дорогах больше наших и китайских. А если встретится какой «мерседес», то почти всегда на ветровом стекле табличка «трофейный». Это шутка такая, но кажется мне, что не совсем. Есть что-то такое… В школьных уроках, на переменах чувствуется напряжение, по-моему.

— Кто тебя обидел? — интересуется Алексей, когда я пристёгиваюсь. — Если тяжело говорить, скажи. Но ты у нас единственная девчонка, и позволять тебя обижать я не хочу.

— Эх… — вздыхаю я, а потом будто прорывает меня. — Знаешь, как заколдовали меня, сама уже не понимаю, отчего ему поверила.

— Ну-ка, — становится он очень серьёзным. — Подробности вашего знакомства не опишешь?

— Ну почему не опишу сразу, — я задумываюсь и начинаю свой рассказ о событиях, как они мне запомнились.

И вот тут вдруг всё оказывается не таким простым. То есть я, конечно, рассказываю, но Алексей задаёт наводящие вопросы, на часть которых я ответить не могу, а он только кивает. Вот кажется мне, что в его кивании узнавание какое-то, но продолжаю говорить, пока он меня не останавливает.

— Шрамы, говоришь… — в задумчивости произносит он. — И будь ты обычной девчонкой, то всё закончилось бы плохо.

— Ты что-то понял? — интересуюсь я. — А что именно?

— Андрей твой использовал нечестные пути, — объясняет мне Алексей. — И желания у него были вполне объяснимые, вот только ты не поняла его. Маленькая ты у нас ещё, — вот эту фразу он ласково произносит.

— Не поняла… — в задумчивости произношу я.

И вот тут вдруг понимаю, что именно имеет в виду Алексей, внутренне скривившись. Но ведь то же самое мне и мама объяснила вчера! Значит, это было всем видно и понятно, кроме меня. Дурочкой я показалась для парней в классе, совершенно точно смеявшихся надо мной. Это плохо, конечно, но зато теперь я это понимаю.

— Спасибо тебе, — совершенно искренне говорю я Алексею, а он только улыбается.

Если я хорошо наших ребят знаю, то Андрей ещё пожалеет. Впрочем, меня это совсем не трогает — он сам свой путь выбрал, так что не моя это проблема. А вот к Алексею я благодарность чувствую и улыбаюсь, конечно. Есть у меня друзья в клубе настоящие. Готовые поддержать и помочь. Повезло мне.

Полигон

Мама с интересом смотрит на то, как я собираюсь. Она улыбается, глядя на форму давно прошедших времён. Я же перед зеркалом заканчиваю с формой, надеваю ремень, складки гимнастёрки назад сдвинув, и улыбаюсь. Будто бы действительно в далёком том году я готовлюсь отправиться на службу. Вот такое ощущение у меня.

— Очень тебе форма идёт, — замечает она. — Просто красавица ты у меня.

— Спасибо, мамочка! — весело улыбаюсь я, затем цепляя пилотку и отправляясь на выход.

Место встречи у нас именно на углу Марата и Невского, но сегодня воскресенье, да неделя праздничная, потому и нет на улице почти никого. Зато стоит грузовик крытый, правда, из более поздних времён, к которому зенитка в походном положении прицеплена. Перед грузовиком и ГАИ обнаруживается, чтобы не было никаких вопросов, но это как раз дело обычное.

— Товарищ капитан! — заметив наставника, перехожу на строевой шаг и докладываю, конечно. — Сержант Антонова по вашему приказанию явилась.

— Вольно! — отвечает он. — Становись!

Все остальные уже тоже здесь, поэтому два расчёта становятся один за другим небольшой такой шеренгой. Наставник рассказывает о том, что для лучшего владения зениткой необходим практический опыт, и затем командует «по машинам». Выглядит для стороннего наблюдателя, наверное, совершенной фантастикой, а тех, кто видел, как оно на самом деле было, уже нет на свете никого. Так что критиковать некому.

В крытом брезентом грузовике какой-то незнакомой мне марки спокойно. Ребята подстраховывают меня, а Алексей улыбается. Удовлетворённо он улыбается, но я на эту тему не задумываюсь. Взрёвывает двигатель, и мы отправляемся. Скорость буксировки даже в походном положении небольшая, а зачем это сделано, я понимаю: наставник нам даёт возможность войти в роль, чтобы не ударить в грязь лицом. Это ведь и его деньги тоже, его зарплата, конечно.

Спустя час или даже больше мы оказываемся на полигоне, получив команду выгружаться. Я с удивлением смотрю на второе орудие, в точности такое же, как и наше. Это само по себе любопытно, потому что неожиданно. А вот ребята в это время отцепляют зенитку, ставят на упоры-домкраты, подводят их, готовя орудие к работе, причём в точности по наставлению о переводе из походного в боевое положение. И вот тут я вижу в блиндаже неподалёку отблеск оптики — значит, демонстрация началась уже.

— Становись! — подтверждением моих мыслей звучит команда товарища «капитана». Кто знает, какое у него звание на самом деле…

Мы, разумеется, выстраиваемся, два расчёта. Я первый номер в первом расчёте, то есть наводчик по азимуту. Моё место справа, а слева второй наводчик — вертикальный. Вот он может исполнять функции командира, если того нет. Сейчас мы это показывать не будем, смысла в том нет просто.

— Товарищи, в целях повышения боевой грамотности и как заключительное испытание сегодня у нас стрельба по конусу, — сообщает наставник, не обращая внимания на вторую зенитку. — Расчёт, к орудию! — командует он.

Р-раз — и я на своем месте. Командир орудия запрашивает параметры цели, выставляя их на прицеле, заряжающий вставляет обойму. Я-то думала, что пушка сразу стреляет, как патроны получит, но оказывается, у нас есть педали. Поэтому параметры цели выставляет командир, а стреляют наводчики одновременно. Автоматика прицела показывает, где цель будет, хотя по конусу можно и просто по «трассе» стрелять, нет там ничего хитрого.

По небу, меж тем, плывёт беспилотный аппарат, таща за собой действительно конус, который надо сбить, насколько я понимаю. Однако патроны у нас часто холостые, потому будем только изображать, не в первый же раз мы на полигоне. Но даже это надо делать по-честному, чем я сейчас и занимаюсь. Командир орудия приказывает открыть огонь, зенитка мелко трясётся, выдавая очередь. Поначалу я думаю, что всё, как всегда, но, увидев трассер, замираю. Выходит, настоящие у нас снаряды?

Конус схлопывается, показывая, что мы попали. И что теперь? А теперь опять конус плывёт, значит, снова стрелять надо. Интересно, что будет, если целить в беспилотник? Пожалуй, не буду, потому что мало ли как отзовётся… Вот так чтобы реальные стрельбы — это у нас впервые, пожалуй, хотя я в виртуальности уже сколько раз, так что для меня дело получается обычным, но и отличия есть, конечно.

Потерев шрам над бровью, вздыхаю, ожидая команды. Упреждение я уже взяла в соответствии с прицелом, веду спокойно стволом за белым конусом. Так обучали и лётчиков, и зенитчиков в сороковых, потом уже поняли, что научить так стрелять невозможно, ведь реальный самолёт подобным образом себя не ведёт. Но у нас есть опыт той войны, который надо использовать, не стесняясь. Вот я и использую, ведь иначе просто не умею.

— Огонь! — дробно стучит зенитка, за секунды выплёвывая в небо обойму. И снова трассер уносится в небо, где в разрывах снарядов опадает конус.

— Отбой! — опять команда наставника. Сейчас будем замечания получать, как в том древнем году говорили.

День заканчивается довольно быстро, а в город мы едем необычно — в полуторке, очень похожей на настоящую, к которой прицеплена наша зенитка. То есть вместо грузовика крытого, в котором приехали, вдруг полуторка, как в фильмах. Вот, наверное, зрелище необычное: грузовик, полный солдат в форме давно прошедшей войны, и прыгающая за ним зенитка, тоже оттуда же. Вот инспектор ГАИ у поста глаза выпучил — удивляется, значит. Я приподнимаюсь в кузове и тут замечаю, что у нас колонна целая — четыре машины. Остальные автомобили на шоссе дают дорогу, гудят, пассажиры машут приветливо. Да, с нынешним воспитанием не узнать нас невозможно.

Меня, кстати, почти до дома подвозят — на Невском, угол Марата — останавливаются, помогают слезть, а я улыбаюсь, машу им вслед и иду в сторону своего дома. Так, как будто каждый день это делаю, а прохожие удивляются, конечно. Не каждый день зенитчица в форме давно прошедшей войны по мостовой идёт. А я улыбаюсь своим мыслям, понимая, что так себя вполне комфортно чувствую. И несмотря на то, что я всё о блокаде знаю, мне жаль, что я здесь, а не там. Вот такая получается история.

Мамы дома нет, я же, отмахнув приветствие какому-то полицейскому, захожу в своё парадное, поднимаясь к себе. Очень необычный сегодня день, но и радостный просто до визга, по-моему. Надо всё маме рассказать!

***

Экзамены за восьмой класс пролетают совершенно незаметно, нельзя, правда, сказать, что всё отлично, но я и не гонюсь. Мама тоже не настаивает на отличных оценках, у неё другие приоритеты. И вот за день до отъезда «в поля», как наставник это дело называет, усаживается она рядом со мной, чемодан собирающей.

— Нехорошие шевеления начались, Зина, — произносит мама, и я сажусь рядом с ней. — Есть мнение, что может случиться что-то…

— Типа войны? — хихикаю я, но глядя в её серьёзные глаза, смех в сторону отставляю.

— В случае войны ударят по крупным городам, — спокойно объясняет мне мама, внутренне меняясь, я будто с офицером сейчас разговариваю.

— Мама, а ты кто? — интересуюсь у неё, хотя и знаю, что она не ответит.

Спустя мгновение передо мной оказывается обычное такое, закатанное в пластик удостоверение. Вот оно что… Теперь понятно, почему она никогда не говорила о том, где работает: военная разведка к болтовне не располагает. Это объясняет, как она меня десять лет назад так быстро выцарапала, конечно.

— Лада была мне сестрой, двоюродной, — объясняет мама. — Не послушала меня, когда отправилась в дорогу, а я как чувствовала.

Ладой звали мою маму погибшую. Теперь многое становится на свои места, кроме одного — почему она мне об этом решила рассказать только сейчас? Неужели действительно? Мама никогда не паниковала, всегда была спокойной и очень упрямой. Она-то точно знает, как правильно поступать.

— Ты считаешь, они ударят? — серьёзно спрашиваю я, думая о том, что наш выход может и боевым оказаться.

— Наши стараются этого избежать, — вздыхает она, обнимая меня. — Но если подобное случится, не думай обо мне. Тебе надо будет уйти подальше от города, я тебе сейчас покажу на карте, где можно спрятаться. И возьми с собой еды побольше.

— Ясно, — киваю я, готовая уже ко всему.

Это не игра, даже более того, раз пошли такие разговоры, то значит, всё серьёзно. И в первый момент я хочу вцепиться в маму, ведь даже погибнуть вместе не так страшно. Но она не просто офицер, а настоящая мать — убеждает меня в том, что я должна жить, ведь бесславно погибнуть может каждый, а жить и бить врага, нет. Мама знает, как со мной правильно разговаривать, поэтому я покоряюсь её воле.

— Твой наставник попросил для тебя сделать копию архивных документов, — сообщает она мне. — Но я решила иначе, ведь ты очень дорожишь и формой своей, и жизнью, наверное, будет лучше, если документы будут настоящими.

— В смысле, на моё имя? — понимаю я, хотя командир говорил, что для аутентичности бумаги должны быть.

— На, возьми, — протягивает мама бумаги, которые я разглядывать начинаю.

Солдатский медальон на моё имя и званием сержанта, комсомольский билет, бумага об окончании курсов усовершенствования командного состава для младших командиров, на деле ненужная, на мой взгляд. Этот набор документов необходимым был, насколько я помню, и теперь я понимаю, что мне мама сказать хочет: я собой должна оставаться. Что бы ни случилось, я должна быть собой — вот что мне мама сказать пытается.

— А может быть, я лучше с тобой? — предпринимаю робкую попытку и сама понимаю, что попытка жалкая.

— А если ничего не будет или случится позже, то ты подведёшь своих друзей, — замечает мама. — В двадцать пятом году едва не началось, но одумались же. Вот и теперь, надеюсь, одумаются.

— Тогда хорошо, тогда ладно, — киваю я, ведь она права.

Мамочка всегда права, всегда-всегда. С этими мыслями я засыпаю, а утром вполне спокойная уже, потому что мы по сути на наш фронт отправляемся. Пусть он больше игровой, но менее реальным он не становится, вот что. И за завтраком я об этом думаю, и, одеваясь, тоже. Мама же стоит и смотрит на меня с улыбкой, будто провожает на фронт.

— Я подвезу тебя до места встречи, — произносит мама, — а то полицию удар хватит от твоего вида.

— Ну не такая я уж и страшная, — смеюсь в ответ. — Вези, мама.

И вот мы внутри современного автомобиля. Маме есть о чём подумать, а я чувствую себя действительно как перед походом. По городу пролетают полицейские машины, я отмечаю взглядом комендантские патрули, которых в это время почти и не бывает, и тревожно мне отчего-то на душе. Но вот и две наши зенитки… Остаётся только с мамой проститься, унять отчего-то тоскливо занывшее сердце и занять место в строю.

Мы стоим перед наставником, одетым в форму лейтенанта, что для командира взвода вполне логично, хотя обычно он с капитанскими петлицами. За нашими спинами две полуторки с прицепленными зенитками. Не знаю, как у ребят, а у меня даже бельё стандарта сорок первого года, ну и единая с мужчинами форма: шаровары, гимнастёрка, пилотка. Полевая форма, а не повседневная, ведь мы бои будем изображать. Ну и пострижена я сейчас под мальчика, вчера захотелось мне. Если начнётся то, чего мама опасается, за волосами следить станет резко некогда.

— Товарищи, враг у ворот Ленинграда! — командир совершенно серьёзен, а вот редкие прохожие этим утром смотрят на нас с огромным удивлением, даже патрули останавливаются. — Наша задача…

Ну да, не дать прорваться, прикрыть грудью и тому подобное. Очень характерные для той поры речи, я и сама так умею, мама научила. А вот прохожие просто в шоке, по-моему, только патрульные смотрят серьёзно. Правильно они смотрят, наши две зенитки способны сбить беспилотники. По крайней мере, по идее. Проверять, так ли это на практике, мне сильно не хочется.

— По машинам! — выкрикивает наставник, и мы лезем в полуторки — по два расчёта на полуторку. Откуда они только взялись…

Я встаю у борта, глядя на человека, что дал мне очень многое в этой жизни. Когда машина трогается, срываю пилотку, начав ею махать, прощаясь. Чувствую я, что прощаться нужно, и дело даже не в том, что начаться может, а просто ощущение такое, будто действительно на фронт отправляюсь. Полуторки тем временем выдвигаются, насколько я вижу, на юг, а не на север, что логично — по условиям, надо врага именно что остановить, а он наступает…

— Споёмте, друзья, ведь завтра в поход… — начинаю я песню, которую тут же подхватывают ребята.

Петь «Вечер на рейде» начали позже, в сорок втором, по-моему, хотя она в сорок первом написана, но что-то там не сложилось с цензурой. Просто сейчас настроение как раз под эту песню — минорное, будто и на самом деле ждёт нас фронт. А в кармане у меня комсомольский билет, на шее медальон, хотя так именно делали довольно редко, но я считаюсь младшим командиром, так что вполне могу быть приверженкой уставов, тем более девушка. Я читала, как тогда к нам в армии относились…

В поля

Глядя на наши полуторки, люди останавливаются. Куда-то шедшие доселе курсанты встают смирно, приветствуя нас, а полуторки всё катятся прочь из города. И вот кажется мне, что Санкт-Петербург покидаю я навсегда. Никогда мне больше не увидеть его именно таким. И я замираю, вбирая взглядом куда-то спешащих людей, бегущие трамваи, рекламу… А люди всё смотрят на две полуторки, и поднимаются руки. Нас провожают так, как когда-то очень давно провожали солдат на бой.

— Вась, погоду глянь, — просит высокий даже сидя Иван своего товарища.

— Тише, нам телефоны брать запретили, — отвечает ему Василий. — Ну-ка, прикрой!

Ребята его со всех сторон прикрывают, а я вижу, как чуть ли не над городом серебристые истребители взлетают, их трудно с кем-то перепутать, особенно нам. Это совсем интересно, ведь чтобы прямо так, не было же никогда? Ну а если тут летающая мелочь, то зенитки лучше развернуть, может, пострелять успеем… Эксперт по войне с форума говорил, что против мелочи наши орудия очень даже.

— Ого, это как? — Василий явно ошарашен. — Ребята, в городе учения гражданской обороны объявлены.

— В смысле, учения? — не понимают его, а он прямо с экрана читает.

— Учения не связаны с реальной угрозой, но соответствуют действующим регламентам и рекомендациям по Гражданской Обороне. Город работает в штатном режиме. Просим соблюдать спокойствие и следовать инструкциям на местах, — запинаясь, читает Василий сообщение, судя по всему, на официальном канале города.

Алексей становится очень уж хмурым, сразу же пересаживаясь ко мне, а парни делятся мнениями на тему того, что это может значить. Мне тоже интересно, кстати, потому что такое сообщение может значить, например, эвакуацию мирного населения или ещё что-то подобное. Но ни о чём таком на уроках не рассказывали, о прошлом разе, в смысле, поэтому мне очень странно и немного страшно.

А мы едем всё дальше, и кажется мне, что действительно должны с ребятами мы закрыть город от угрозы. Вот остаётся позади пост ГАИ, военные на котором ставят шлагбаум, закрывая въезд в город, что логике учений соответствует, а мы всё едем. Полуторки наши отдаляются от города, при этом есть у меня ощущение, что как-то далековато мы отъезжаем, но, наверное, это мне только кажется. Проходит час, другой… На руке моей часы, копирующие женские часики той эпохи, чуть ли не ручная сборка, тоже мамин подарок, кстати.

Вот машины съезжают на грунтовую дорогу, двигаясь уже по ней и оказываясь в низине, что совсем уж нелогично для зениток. Но раз так сказано, то пусть будет. А полуторки тем временем разворачиваются среди кустов, как уже не раз бывало, только обычно орудие было одно, а тут целых два, что мне кажется совсем уже необычным. Не было же никогда такого, откуда вторая-то?

— Становись! — звучит команда.

Меня аккуратно вынимают из кузова, Алексей, кстати, успевает, а через минуту оба расчёта стоят перед товарищем лейтенантом, если судить по петлицам. А если не судить… Но он говорит нам сейчас о нашей задаче, совершенно неожиданно меняя тон с военно-командного на обычный.

— Ну что, здесь с завтрашнего дня и начнём, — сообщает нам руководитель клуба и мой наставник по совместительству. — Пока разворачиваем пушки, ставим палатки, готовим обед. Сержант Антонова!

— Я! — реагирую на него вполне уже рефлекторно.

В целом, чего он хочет, понятно: обед на мне, ведь я тут девушка. Вот такое разделение труда, раз девушка, то с ходу кухарка. Хорошо хоть о древнейшей профессии мыслей не возникает, статью помнят все, и что за неё делают — тоже. Так что сейчас мы все вместе отцепляем зенитку, разворачивая её, опуская упоры-домкраты и маскируя. Если не знать, какой сейчас год, вполне можно представить…

Пока ставят палатки — их четыре: два шатра для парней, палатка для меня, палатка для командира — я отправляюсь в лес за сухостоем, которого тут навалом. Надо развести огонь, ведь теперь нам месяц на костре питаться, потому что полевую кухню наставник почему-то не захватил. Возможно, потому что с ней обращаться не так просто, а может, и для большей реалистичности.

Набираю сухих плашек, для нас тут совершенно точно приготовленных, хотя знаю, что немного угля у нас с собой есть, то есть всё не так плохо. Котёл на треноге уже стоит, я же занимаюсь костром, не боясь испачкаться. Форма-то на мне уже явно ношеная — сама разнашивала, но и совершенно чистой она быть не может, всё ж таки мы тут считаемся как воюющие, так что всё должно быть натурально, как говорили тогда. У нас всегда всё натурально, насколько я судить могу, да и некоторые историки, как-то к нам приглашённые, подтверждали. В прошлом году их приглашали.

Воду кто-то уже приволок, кашу сделать проблемы нет, тушёнка тоже имеется, да и вообще паёк по нормам «довоенным», как они тогда назывались. Вот я и занимаюсь готовкой, чтобы затем пригласить всех к столу. Миски есть у всех, ложка, как положено, за голенищем. Кем положено держать ложку в антисанитарных условиях, я не уточняла. У меня есть отступление от формы — сапоги не кирзовые солдатские, а, скорее, офицерские, хоть и не было в сорок первом офицеров ещё. Командирами они назывались. Командирами Красной Армии.

— Товарищи, к столу! — зову я ребят, когда каша сигнализирует о готовности в свойственной ей манере.

— Молодец у нас Зиночка, — улыбается командир, подавая миску первым, куда я от щедрот и наваливаю солидную порцию.

— Суп да каша — пища наша, — цитирует поговорку Алексей, радостно улыбаясь.

— Не спешим, всем достанется, — прикрикиваю я на ребят, одновременно миски протянувшим. Привычно мне это всё, да и им, на самом деле, тоже.

Вот сейчас накормлю наших мужчин да сама поем, а там посмотрим, что командир нам припас… Наверное, по своему обыкновению, неожиданность какую. С него станется, конечно. Любит он это дело… Но пока я наваливаю кашу и себе, с тоской думая о мытье котла, очень немаленького, кстати, и принимаюсь за еду. Пока что у нас всё хорошо и спокойно. Правда, ощущения странные и звуков почти нет, только лесные, а мы хоть и отъехали порядочно, должны бы город слышать, самолёты пролетающие что ли, шоссе опять же, но нет — тихо очень, как будто мир замер в ожидании чего-то, и чувствую я себя поэтому… странно.

Вкусная каша получилась, умею я. Действительно готовить умею, особенно простые такие блюда, как будто нет у меня в жизни особых разносолов. Маму можно понять, кстати, в таких блюдах химии минимум, а учитывая, где она работает, может к химии относиться с большим недоверием.

***

Ну на войне понятно зачем, а сейчас-то почему у нас круглосуточное дежурство? Я думаю об этом, сидя на месте наводчика и глядя в усыпанное звёздами небо. Связи у нас никакой нет — всё по-взрослому, и как там дела в городе, я себе даже не представляю. Если действительно эвакуация, то неподалёку должны колонны проходить, а у нас тихо, будто вымерло всё. Это если они на юг, а если нет? Ни вертолёт не прострекочет, ни самолёт не прогудит, что необычно, ведь если я не запуталась в местности, Пулково должно где-то недалеко быть. Тихая очень ночь, отчего даже страшно немного…

Всё-таки объявление жутковато прозвучало, но ребята с наставником не поделились, да и потом Алексей только плечами пожал. Необычно себя парни ведут, на самом деле. Может быть, это потому, что они взрослые, и если что случится, уверены, что нас точно не забудут. А может, настроились на сорок первый год и не воспринимают реальность. Спят сейчас, только наш расчёт бдит.

— Страшно? — спрашивает меня Витька, он в институте связи учится.

— Самолётов нет, и вообще ничего не слышно, — признаюсь ему, потому что остальные бдят лёжа, готовые подняться, если что, а мы с ним наводчики, должны на своих местах быть.

— Это командир в «дырку» залез, — объясняет он, но я не понимаю. — Ну тут ничего никогда не летает, отчего ощущение полной тишины. Специально он это, понимаешь?

— Вот оно что… — удивляюсь в ответ. Я себе уже напридумывала, а оно вона как — место особое, оказывается.

— Ты, если хочешь, подремли, — предлагает мне Витька. — Завтра сонная будешь, а у нас программа на боевую учёбу.

И я прикрываю глаза, погружаясь в сладкую дрёму. Ничто меня не беспокоит, покой снисходит, и я засыпаю уже накрепко. Не очень удобно спать полулёжа, привалившись к станине автоматической пушки, но притомилась я от шагистики, которой нас наставник обложил сразу после обеда. Вот такой у него «отдых». А с утра начнётся работа, как у настоящих зенитчиков. Каску надо будет надеть, а не то достанется на орехи… Тренировать будет, как в прошлом году, хотя, по-моему, я уже рефлекторно все упражнения делаю — руки помнят. А со стороны должно очень красиво смотреться — слаженная работа расчёта.

Мне ничего не снится, да и мысли не одолевают. Если завтра случится личное время, обойду окрестности, посмотрю, действительно ли только у нас ничего не слышно или сюрприз какой ждать следует. Даже если и будет то, чего мама опасается, я ничего сделать не смогу, только спрятаться, ну а потом, учитывая, что этим, с запада, мы живыми не нужны, будет партизанская война.

С этой мыслью я просыпаюсь под звук горна, играющего побудку. Это кто такой умный у нас? Горн на боевой позиции — как указатель на батарею. Головотяпство, если подумать, но парни уже выбегают на зарядку, и вот тут я замечаю то, чего раньше не видела — тренированные они, накачанные все, как на подбор, отчего я, конечно, застываю, их глазами пожирая. Красивые они, ничего не скажешь, даже очень, а Алексей среди них взгляд притягивает, буквально гипнотизируя.

С одной стороны, надо завтрак готовить, но тут есть нюанс — пока меня не сменили, нельзя. Поэтому или меня сейчас заменят кем-то, что тоже не по уставу, или парни сами выкручиваться будут. Нельзя на пост боевой вместо завтрака ставить, устав запрещает, но я пока улыбаться не буду, а погляжу, как командир справится, а сейчас у них зарядка да умывание, а у меня возможность на парней поглазеть.

До шестнадцати мне две недели ещё, это если по правде, а вот если по документам, что в кармане лежат, то едва-едва девятнадцать стукнуло. Это я тоже сразу не увидела, но не возражаю, мама права, потому что пятнадцатилетняя сержант — это не смешно. И вот тут смотря как считать… Вот в двадцать первом веке мне никто девятнадцать не даст, в отличие от двадцатого, насколько я наставника поняла. Изменились внешне люди за сотню лет, да и часты были в той войне приписки. Дети себе года приписывали, чтобы врага громить — вот где героизм…

Ага, завтракают вчерашним ужином, значит, сейчас сменят, и можно будет нормально поспать, а потом и во вторую очередь со всеми позаниматься. Сейчас командир наш дневной расчёт мучить будет, а потом уже и за нас примется. Во-первых, солдат скучать не должен, а во-вторых, не первый год мы уже так, и лучше зенитка, чем «ножку тянуть» в строевой подготовке, коромыслом её об забор.

— Сменить расчёт! — звучит команда.

Есть у меня нехорошее предчувствие, что вскоре мне предстоит изменить своё мнение о том, что будет, а пока я привожу себя в порядок, иду умываться и есть в свою очередь. Если команды отдыхать не будет, что возможно, надо наготовить на другую очередь и заниматься, похоже, хотя наше время вечернее и ночное. На самом деле, такое распределение неправильное, но… Кажется мне, что на выносливость у нас нынче тренировка. Бывает такое, на самом деле, когда сутки спать не дают, вот в прошлом году было, так что не удивлюсь.

— А, товарищ сержант! — усмехается неожиданно появившийся командир, будто обдумывая очередную пакость. — Два часа у тебя свободного времени.

— Есть! — сразу же отвечаю я. Попробовала бы не ответить, только и увидела бы это свободное время.

На самом деле, подарок царский — далеко не уйду, но вокруг совершенно точно оглядеться смогу. При этом котёл мыть команды нет, и готовить тоже, как и спать. Можно два часа на сон потратить, но я решаю иначе — оглядеться, для чего иду в сторону холма. В кобуре моей наган, пустой, масс-габаритная модель, но тем не менее, по голове можно дать, например, кроме того, положено при себе иметь, вот я и имею.

И вот я достигаю холма, сразу же увидев Петербург. Насчёт двух сотен километров я, конечно, сильно погорячилась — на горизонте он почти, но не сказать, что маленький, так что, может, тридцать, а может, и пятьдесят километров, откуда мне знать. Но выглядит он чуть ли не вымершим, такое у меня ощущение. А вот затем я в воздухе низкий гул слышу, страшный такой, разворачиваясь спиной к городу и…

Вспышка яркая, от которой я на землю бросаюсь, быстро уползая прочь, но тут будто что-то подхватывает меня в воздух, и только краем глаза вижу я страшный огненный гриб над родным городом. Но тут вдруг чувство полёта сменяется яростными взрывами вокруг, ударяя меня о что-то.

Кажется, я куда-то ползу, стараясь спрятаться от взрывов. И ещё как-то слишком больно голове, всё вокруг вдруг нереальным становится, как на картинке, а потом стремительно темнеет, будто я попала в трясину, засасывающую меня с неутомимостью промышленного пылесоса. Из последних сил я ползу, ползу, пол…

Госпиталь

Звуки возвращаются медленно, меня качает из стороны в сторону, слышатся голоса и ритмичный стук. По ощущениям, скорее поезд, при этом кто-то рассказывает о героической девушке, интересно звучит. Кто-то там полз в дымящейся форме к зенитке, перед тем что-то сбив… Как будто о книге или фильме говорят, да ещё с таким восхищением, что и мне хочется почитать такой роман.

— Очнулась, Марья Петровна, — слышу я голос прямо над своей головой, насколько судить могу. Голос женский, молодой, хочется глаза открыть, да не могу отчего-то.

— А как узнала? — интересуется тоже женщина, но старше она, по-моему.

— Дыхание изменилось, и командовать перестала, — вот тут первая явно улыбается.

— Молодец, — хвалит её вторая, а вот теперь, наверное, ко мне обращается. — Ну-ка, товарищ сержант, открывай глаза!

— Т-тяжело, — заикнувшись, отвечаю я. — Г-где я?

— В санитарном эшелоне, — слышу я совершенно невозможный в двадцать первом веке ответ. — Контузило тебя, девонька. Сейчас доктор придёт и разберётся, погоди чуть.

Я молчу, потому что говорить от меня в таком случае не требуется, а сама глаза открыть пытаюсь. Слово «контузия», сказанное будничным тоном, да ещё и «санитарный эшелон» — это не может принадлежать современности. Я одета, как мне кажется, в пижаму или что-то подобное, меня качает, перестук колёс слышу хорошо. Хоть сначала я его не идентифицировала, но теперь-то понимаю. Говорю, чуть заикаясь, голова гудит, но больше никаких нехороших ощущений нет. Вот и глаза медленно раскрываются…

Я лежу на чём-то твёрдом, укрытая белой простынёй, справа от меня стена деревянная, доски видны потемневшие, но обструганные, а слева — через проход лежат люди перевязанные, стонущие, в крови, отчего меня мутить начинает, и я перевожу взгляд. По-моему, это нары в три этажа и коридор неширокий между ними. Запахи мне незнакомые, но насквозь больничные. По коридору от меня прочь идёт кто-то в белом.

— А вот тут у нас, судя по медальону… — раздаётся голос совсем рядом, и я пытаюсь запрокинуть голову, что у меня не получается. — Лежи тихо! — прикрикивают на меня, отчего замираю на месте. — Тут у нас сержант Антонова Зинаида, зенитчица.

— А, наша героиня, — передо мной появляется женщина в возрасте лет сорока, по-моему, одетая в белый халат. Синие глаза её смотрят строго, но не зло, волосы под белой шапочкой, на торт похожей, я не вижу, а в остальном вполне обычное русское лицо. — Здравствуй, Зина, — здоровается она со мной.

— Здравствуйте, — умудрившись не заикнуться, отвечаю я.

— Ну как ты себя чувствуешь? — интересуется она.

— Почти не помню ничего, — решаю я «признаться».

— А что помнишь? — становится очень серьёзной доктор, кто же ещё это может быть?

— Зенитку, сорок первый год и взрыв, — признаюсь я, а потом прикрываю глаза и тихонько добавляю: — И Ленинград…

— Самое главное помнишь, остальное восстановится, — усмехается врач. — Меня зовут доктор Залесская, я начальник санлетучки. Через час мы прибудем в Ленинград, где тебя вылечат.

Она диктует какие-то назначения, которых я не понимаю. Надо бы спросить, какой нынче год, но боязно, на самом деле. Подумают ещё, что я слишком сильно пострадала, и не дадут повоевать. А воевать мне нужно, ведь знаю я больше любого зенитчика, может, хоть на чуть меньше детей погибнет… Значит, если я не сошла с ума, мне надо оказаться у своей пушки. А если сошла, тогда тем более, потому что терять, получается, нечего. Как-то очень спокойно я принимаю факт того, что во времени провалиться могла, неспроста это.

Поезд медленно снижает ход, а затем полностью останавливается. Начинается суета, беготня какая-то. Чуть дальше по вагону раздаётся стук, и становится светлее, наверное, это дверь открыли. Если я правильно помню, были разные типы санитарных поездов, а летучкой называли… Что-то подобное вспоминается, надо только поднапрячься. Уйдя в свои мысли, пропускаю момент, когда оказываюсь на носилках. Несут меня, что интересно, осторожно. Это потому что я девушка?

Санитарный автобус, куда меня загружают рядом с другими, двигается с места. Я смотрю в окно на совершенно точно не современный Петербург. «Защитим город Ленина!» — взывает ко мне плакат, и я понимаю, в каком году оказалась: впереди блокада. Голод и холод, тысячи мёртвых, как нам рассказывали на уроках. И не знает никто о том, что грядёт, а рассказать невозможно — расстреляют как паникёра.

Автобус едет, а я вижу идущих по улицам людей, вот куда-то дети спешат. Скольким из них суждено зиму пережить? Судя по погоде, июль или даже август на дворе, что значит, до первого налёта я успею. Совершенно точно успею, ведь контузия — это недели две, наверное. Не ранена же я, надеюсь, быстро должны вылечить и отпустить. А в первый налёт мне надо побольше фрицев набить! Чтобы страшно гадам стало!

За окном картины, виденные мной на старых фотографиях: трамвай, проехавший мимо, маленький совсем, если с нашими сравнивать, идущие строем военные, кафе открытые… В небе аэростат парит, но я знаю — это не особо поможет. Я много чего из истории знаю, поэтому нужно стремиться до восьмого сентября выписаться. Может быть, тогда я хоть что-то смогу сделать.

Вот и госпиталь. Я бы никогда не подумала, что это больница — маскировка на стенах, а вот стоящая во дворе зенитка не так стоять должна, и ещё замаскировать её надо, ведь иначе она как прожектором всё вокруг подсвечивает. Но меня тут вынимают из автобуса и уносят. Судя по всему, в палату уносят, в которой довольно пусто. Это правильно, я девушка, не с мужчинами же меня класть…

— Говорите, зенитчица? Сержант? — басовито интересуется кто-то. — Герой?

— Летучка передала рапорт кого-то из командиров, лично видевших, — второй голос женский, но вот возраст я описать не могу. — Ну и орудием командовала она, пока в бреду была…

— Интересно… — голоса отдаляются, а ко мне санитарка улыбчивая приходит. Пожилая она на вид, лет шестьдесят.

— Здравствуй, моя хорошая, — ласково улыбается мне, а я прямо замираю от её интонаций. Никто никогда ко мне так не обращался, даже мама Лида. — Меня зовут, как и тебя, Зиной, можешь бабой Зиной звать, ведь дитя ты совсем.

— Здравствуйте, — я сейчас расплачусь от её интонаций. Но держусь изо всех сил. — А можно тётей?

— Можно, — разрешает она. — Судно захочешь — зови, — наставляет меня, а потом оглаживает ладонью короткие мои волосы. — Нельзя тебе пока вставать, да и не сможешь ты. Сейчас доктора тебя посмотрят, а затем и покормим, чем разрешат.

Я смотрю на неё, понимая, такого отношения не видела ещё никогда. А назвавшаяся Зиной тёзка, значит, устраивает меня поудобнее на кровати и ласково рассказывает, что лечить будут быстро, чтобы поскорей могла я вернуться, чтобы врага бить изо всех сил. А я всё держусь, стараясь не расплакаться, ведь маму я, получается, потеряла навсегда…

***

Я нахожусь в госпитале в Ленинграде. Идёт август сорок первого года, тысяча девятьсот, между прочим. Как я здесь оказалась? Санитарный поезд привёз откуда-то из-под Луги, бойцы пехоты застали момент, когда в орудие бомба попала и я в дымящейся униформе ползла к зенитке, пока не сомлела. При этом они описали это событие просто как подвиг, поэтому мне сейчас надо будет правильно говорить — врачи решили пустить ко мне корреспондента. Начало войны самое, герои очень нужны, потому и разрешили.

Я здесь уже две недели лежу, вернее, сижу, потому что голова побаливает, конечно, но на ноги меня надо ставить; ну а то, что не помню многого, то при контузии бывает. Всю информацию мне уже сообщили, ну и текущее число, конечно, тоже. Я даже поплакала немного, от отношения ко мне и от факта, что мамы больше не будет. Но вот само отношение необычное, как будто я родная тёте Зине, но ведь нет же… Ко мне так только мама относилась, и больше никто. Ну и сам факт того, что я на сто лет назад оказалась, конечно, придаёт всему некоторый оттенок небывальщины, будто виртуальная реальность вокруг. Хотя у меня будет возможность узнать…

— Зина, корреспондент к тебе, готова? — интересуется у меня медсестра Александра Фёдоровна.

Я киваю, натягивая халат бордового цвета, запахиваю его, ведь в пижаме лежу. Обычная такая полосатая пижама, как в старых фильмах, но неприлично в ней ходить, наверное. Встать я уже могу, хоть мне это не разрешается, поэтому сидя поговорю. И вот он появляется — в форме с лейтенантскими кубарями, высокий, как мне сейчас кажется, улыбчивый. Поначалу я ничего, кроме формы, не замечаю, лишь затем карие глаза увидев. И вроде обычные они, а притягивают взгляд, ведь так не похожи они по выражению ни на кого. Ум в них глубинный светится и хитринка какая-то необыкновенная. Нет в том Петербурге, что ещё не появился, таких глаз, по-моему.

— Здравствуйте, товарищ сержант, — здоровается лейтенант. — Меня зовут Андреем, так и зовите.

— А я тогда Зина, — улыбаюсь ему. — Прошу вас, присаживайтесь.

— Благодарю, — он берёт стул, как-то очень быстро оказавшись напротив меня. — Я слышал, вы мало что помните, поэтому о детстве расспрашивать не буду.

— Я сирота, кажется, — вздыхаю в ответ, решив представляться именно так, чтобы проверить было сложно. — Только не помню, из какого детского дома. Наверное, и не нужно это уже…

— Расскажите лучше о своём подвиге, — вот тут Андрей меня ставит в тупик. — О чём вы думали, когда ползли к орудию?

Ну вот и приходит час правильно говорить. Я отвечаю ему, что не помню, о чём именно думала, но если в небе был враг, его нужно уничтожить. Ну и далее как по писаному, ведь речей этих я слышала великое множество. И тут мне в голову приходит мысль: рассказать о том, что фашисты целят по врачам и детям. Может быть, хоть кому так жизнь спасу.

— Вот бы хоть одну зенитку на каждый поезд, — между делом замечаю я, вспоминая старые фотографии. — Особенно на медицинские…

— Но нельзя же, тогда они станут целью, — корреспондент чувствует — не зря я это сказала, а я знаю, что он знает, почему я именно так говорю.

— Они и так желанная цель, ещё и беззащитная, — и я начинаю рассказывать о том, что по крестам красным целят, ведь у врага задача убить нас всех. Будто бы слышала я, как допрашивали одного сбитого, и тогда политрук громко переводил.

Тут я себя вывожу из-под обвинений — не моя это придумка, а политрук сказал, и поэтому фашистов надо всех обязательно уничтожить, всех до единого, а назвавшийся Андреем корреспондент быстро-быстро записывает. Я рассказываю о белых панамках на насыпи и о детских телах, ещё держа перед глазами сцену из какого-то фильма, всё яростнее мой голос звучит, ведь представляю я себе это очень хорошо.

К этому времени должен уже быть опыт и с санитарными поездами, и с эвакуацией семей командиров, так что мои сведения, скорее всего, будут подтверждены. А приказы немецких генералов вряд ли сюрприз для нашего командования. Но я себя же на ненависть накрутила, и он слышит мой полный ярости голос, поэтому, наверное, донесёт до более высоких командиров, о чём я говорю. Ну а моя речь почти полностью повторяет известное стихотворение Симонова о том, что нужно убивать фашистов, которое в сорок втором написано. Просто каждого убить, и всё, а все отступающие хуже предателей, ведь они отдают ненавидящим нас нелюдям детей и жён.

— Ого… — произносит Андрей, тщательно записав мою полную ненависти речь. — Что скажете, товарищи? — оборачивается он.

— Правду говорит, — доносится до меня голос от двери. Я перевожу взгляд и вижу там двоих товарищей в смутно знакомой форме — синие штаны мне что-то напоминают. — Чтобы так ненавидеть, надо это своими глазами видеть, точно тебе говорю.

Вспомнила! Это НКВД! Так их форма выглядела. Они, наверное, страха ожидают, а я им улыбаюсь, потому что если и есть у кого власть хоть что-то изменить, то у них. И вот эти двое, они тоже улыбаются, отчего у меня ощущение появляется, что всё хорошо будет, — ну, насколько вообще может накануне блокады быть. О продовольствии и складах я намекаю, но не слишком сильно, ведь есть вещи, о которых мне знать неоткуда.

— Выздоравливайте, товарищ сержант, — кивает мне корреспондент, который, по-моему, не совсем из газеты.

— Спасибо, — благодарю я его.

Товарищи из НКВД тоже мне желают выздоровления, а затем просто уходят. Почему их пригласили, догадаться несложно — для проверки, ведь мало ли что там написали командиры и бойцы, что меня нашли. О том, что так делалось во время войны, я читала, поэтому ничуть не беспокоюсь. Арестовывать меня не за что, по-моему, а в то, что во время войны мотива не требовалось, я не верю. Максимум отправят инструктором в школу какую, но и этого шанса не будет — восьмого сентября замкнётся кольцо окружения, и всё. А меня вряд ли выпустят раньше, так что…

К вечеру оказывается, что это ещё не всё. Целый генерал приходит. Вот так, чтобы генерал в палату к сержанту явился, о таком я и не читала даже, ну кроме романов про попаданцев, там и товарищ Берия прийти мог, как будто ему больше заняться нечем. Ну так вот… Приходит генерал, и тут я уже не выдерживаю — встаю, пережидая головокружение и опираясь на спинку кровати.

— Сержант Антонова, будучи раненой, под огнём противника продолжала выполнение боевой задачи, — смотря мне прямо в глаза, произносит неведомый мне генерал. — За это вы награждаетесь медалью «За отвагу».

— Служу Советскому Союзу! — как могу браво отвечаю, будучи совершенно ошарашенной. Что на фронте означала эта медаль, я помню.

— Хорошо служите, — кивает мне важный гость. — Присаживайтесь, вам же трудно.

— Спасибо, — киваю я, усаживаясь. В руке моей коробка с наградой, куда деть которую, я не знаю.

— По выздоровлению примете орудие, — ставит он меня в известность, с чем я соглашаюсь: наводчика, если что, подменю. А командир может сделать больше, поэтому хорошее назначение, получается.

— Есть! — для порядка отвечаю я.

Генерал ещё некоторое время говорит о том, что такие знающие командиры Красной Армии нужны, при этом никак не касаясь факта, что я девушка, и за это я ему очень даже благодарна.

Тётя Зина

Первый обстрел Ленинграда четвертого сентября нас не коснулся, но встряхнул госпиталь, показав, что мы больше не тыловой город. Не знаю, поняли ли это врачи, но я постаралась доказать, что за обстрелами могут начаться налёты, а тут зенитчики очень нужны окажутся. Поэтому, наверное, было принято решение меня выписать, направив в штаб противовоздушной обороны.

— Одевайся, — грустно улыбается мне тётя Зина, погладив по голове. Ничего не могу с собой поделать, тянусь к её руке, и всё. — Вот форма твоя, выписываем тебя сегодня.

Новенькая полевая форма — шаровары, а не юбка, меня радует. Я, конечно же, сразу медаль привешиваю, а затем очень быстро одеваюсь, некого здесь стесняться. Кальсоны вместо нормального белья в начале войны, насколько я помню, обычным делом были, так что и не удивляюсь. Мне нужно к главному врачу зайти, документы получить, а потом посижу с тётей Зиной.

— Тебе же идти некуда? — она меня будто спрашивает, а будто и нет.

— Ну, общежитие дадут, наверное… — не очень уверенно отвечаю ей, потому что просто не помню, как это организовывалось.

— Незачем тебе в общежитие, — вздыхает баба Зина. — Мои все разъехались, потому дам тебе ключ, будешь со мной жить, на улице Марата. Знаешь, где это?

— Конечно, — киваю я, улыбнувшись. Ведь десять лет на этой улице прожила, как же не знать?

— Значит, запоминай номер дома, — произносит она, называя дом и квартиру. И вот тут я застываю: выходит, мама жила в квартире тёти Зины, вот что получается, может быть, родственники они. — В парадном дед Виталий сидит, скажешь ему, что племянница ты моя, поняла?

— Поняла, — киваю в ответ, с трудом справляясь со своими эмоциями, ведь расплакаться хочется.

— Сейчас отправляйся за документами, — деланно строго говорит она. — А потом опять ко мне иди.

Киваю, бросив взгляд на часы. Не попаду я сегодня в штаб противовоздушной обороны. Сегодня шестое сентября, а время уже к пяти вечера приближается, так что важно успеть. Во дворе зенитка стоит, у которой вяло шебуршатся солдаты без инстинкта самосохранения. И снаряды в непосредственной близости, и не замаскировано орудие… Или командира нет, или мозгов. Или не знают ещё, что при таком подходе они проживут недолго.

Я быстро направляюсь к кабинету главного врача. Надо будет семнадцатого не забыть предупредить тётю Зину. Или просто задержать? Не знаю ещё, надо думать. А пока я скорым шагом дохожу до нужной двери, на том же этаже, кстати, стучусь и вхожу, сразу же став смирно и представившись. Мой вид доктору за дверью явно нравится, а то, что голова временами чуть кружится, про то никому знать не надо.

— Вот тут ваши документы, — протягивает мне стопку бумаг главный врач госпиталя. — Обычно этим Марфа занимается, да прихворнула она сегодня, — объясняет он. — Там у вас из медальона бумаги, справка о приходе в негодность комсомольского билета и то, что от него осталось, ну и о курсах. Кроме того, наградные и продуктовые карточки.

— Спасибо! — от души благодарю его, помня, что карточки как зеницу ока надо хранить. А ещё проявить умеренность в еде и сохранить хлеб — насушить сухарей, ведь о грядущем голоде я не забываю.

— Не смею вас задерживать, — с улыбкой прощается со мной врач. — Желаю сюда больше не попадать.

Это у него гражданская привычка ещё, но ничего, уйдёт и это. Теперь мне нужно правильно время посчитать. В литературе было сказано, что налёт начался в восемнадцать двадцать, но первая бомба упала через полчаса, вот в течение этого получаса мне нужно реагировать. Если сумею показать себя на глазах всего госпиталя, то мне зачтётся, да и тогда все выживут. Не помню точно, когда по госпиталю на Суворовской попало…

Проверяюсь по времени — всё вроде бы в порядке — и иду к тёте Зине. Возвращаюсь в палату, вижу её сидящую на кровати и в задумчивости глядящую в окно. Она совершенно точно о чём-то думает. Наверное, семью вспоминает, в эвакуацию подавшуюся, по крайней мере так я её поняла. Вот и на меня реагирует не сразу, из размышлений своих выплывая.

— Неспокойно как-то на душе, — неожиданно признаётся очень добрая женщина. — Ты сейчас на трамвай иди, он тебя прямо до штаба довезёт, а как оформишься, домой ступай. Я буду к утру, аккурат в начале разрешённого времени, так что ни о чём не беспокойся.

— Хорошо, — киваю я, отслеживая время. Мне нужно у зенитки после начала налёта оказаться.

— Ты тоже что-то чувствуешь, — вздыхает она, потянувшись меня погладить. Вот реагирую на неё, как на маму Лиду, и всё тут. — На «ты» меня называй.

— Чувствую, — киваю я в ответ, хотя это неправда, ничего я не предчувствую, просто точно знаю. — Я пойду?

— Иди и береги себя, — напутствует она.

Я прощаюсь, выхожу из палаты, стараясь не слишком быстро шагать, а время всё идёт. Спускаюсь по лестнице, приветствуя встречных, и выхожу во двор, будто бы заблудилась. С юга уже накатывает тяжёлый гул, знакомый мне по многочисленным играм в симуляторе, и я срываюсь с места, подбегая к зенитке.

— Чего расселись?! — кричу, давя голосом. — Где командир?

— Нет командира, в штаб поехал, — отвечает мне испуганный боец, ну петлицы видит, отчего и пугается.

— Боевая тревога! Кто наводчики? — интересуюсь, хотя их трое всего.

— Я вертикальный… — сообщает мне один из них в полной растерянности.

Командую, объясняя, как правильно наводить по вертикали, назначаю заряжающего и подносчика, потому что они просто часовые. Прыгаю к прицелу, выставляя заученные цифры — этот налёт в симуляции тоже был, как и многие исторические. Но меня сейчас это не волнует, я здесь старший начальник, поэтому, точно зная, откуда появятся самолёты, разворачиваю зенитку и ожидаю.

— Подносчик! — зову растеряшку. — Беги в госпиталь! Воздушная тревога! Быстро!

Он уносится, заряжающий со щелчком вставляет обойму, потом другую, и в целом зенитка готова. Если я всё правильно вспомнила, у нас минут десять ещё. В госпитале за спиной начинается шевеление, постепенно оживают зенитки по городу, а я всё жду. Начальный угол я скомандовала уже, так что только ожидать. Учитывая, что грамотеи поставили зенитку во двор, то вариантов у меня немного.

Чёрная туча появляется внезапно, показывая мне, что в общем я посчитала правильно. Нам нужны или пикировщики, или идущие на средних высотах. Я приникаю к коллиматору и веду пушку за ними, в нужный момент нажав педаль. Зенитка начинает выплёвывать снаряды, сотрясая всё вокруг. Отлетают гильзы, демонстрируя, зачем вообще каска нужна, но у меня её нет.

Но тут мне неожиданно везёт — один из самолётов взрывается в воздухе, за ним второй. Вот второй точно не я, но огонь не прекращаю, мешая фрицам, которые так ещё не называются, прицельно отбомбиться. Заградительный это огонь, на самом деле, но немного отличный от того, что в учебнике. Обойму за обоймой глотает пушка, выстреливая её в небо, и фашисты начинают отворачивать, насколько я вижу. Отбились.

***

Всё-таки я много слышала о блокаде, фильмы смотрела, в симуляторе играла и сейчас поначалу восприняла всё как в симуляторе. Азартно стреляла по немецким самолётам, но вот затем… До утра я оставалась у зенитки, дежурила и ждала, ведь сведения о налётах сохранились, но только о больших. Под утро я снова вступила в бой, не дав небольшой эскадрилье отбомбиться, а потом уже добрался и командир до зенитки, и меня, можно сказать, сменили. Он было хотел что-то сказать, однако не стал, увидев мою медаль. А вот я ему высказала и о месте установки, и о маскировке, и о снарядах на позиции, и о том, сколько зенитка при таком положении вообще прожить может.

— Пойдём вместе домой, — предлагает мне тётя Зина, появившись во дворе, когда совершенно красный командир уже рот открывает. — Пойдём, героиня ты моя…

Трамваи идут, чего бы им не ходить-то. Мы доходим до остановки, и вот тут я вижу кровь на мостовой. Просто лужи, как будто краску разлили, при этом хорошо понимаю — не краска это. Здесь упали бомбы, здесь самолёты, что я не остановила, убили людей. И от осознания этого мне становится стыдно так, что я голову опускаю.

— Что случилось? О чём подумала? — сразу же видит моё состояние тётя Зина, обнимая меня.

— Тут людей убили… Значит, я виновата, не остановила… — тихо отвечаю ей, действительно так считая.

— Ни в чём ты не виновата, — она прижимает меня к себе. — Ты сделала всё, что смогла. Не смей себя виноватить!

Строго она мне выговаривает, но очень тепло как-то. Тут и трамвай приходит, в который мы сразу же залезаем, и тут я вспоминаю — денег-то на проезд у меня и нет. Хочу уже на выход податься, но тётя Зина останавливает меня. Молча, что характерно, и дальше я тихонько стою, ощущая себя непонятно совсем. Как будто не пятнадцать мне, а десять и меня мама куда-то ведёт… Только не мама Лида, а какая-то совершенно особенная мама, которой у меня никогда не было, очень отношение отличается просто. Я задумываюсь и чуть не пропускаю остановку, но тётя Зина бдит.

— Пойдём, — улыбается она, — пойдём домой.

Домой… Я действительно сейчас иду в то самое место, что много лет спустя станет моим домом, но говорить об этом не следует — подумают, что с ума сошла. Так что я просто двигаюсь знакомой улицей, покрытой маскировкой, узнавая каждый поворот. Я иду вполне уверенно, но на небо поглядываю, помня о том, что тревога может и запоздать, было что-то такое в мемуарах.

— Видно, что ты зенитчица, — замечает тётя Зина. — Нет-нет, да на небо поглядываешь.

— Ну… — я не знаю, что сказать, ведь мои знания о будущем опыте, у неё пока такого быть не может. Но ей ответ, похоже, и не нужен.

Вот и знакомое парадное, и этаж, на который я взбираюсь по ничуть не изменившейся лестнице. Тётя Зина открывает дверь своим ключом, а я сразу же попадаю в известную мне обстановку: так же стоит комод, так же вешалка выглядит. Всё такое же, как и в моём времени, разве что лампочки отличаются, у нас энергосберегающие висели. Но может ли так быть, что ничего годами, чуть ли за целый век, не изменилось? Нет ответа на такой вопрос, даже теоретически не узнаешь уже сейчас. Хотя, возможно, она просто в память о своей маме, а то и бабушке, ничего не хотела менять.

— Сейчас поедим, — говорит мне тётя Зина, которую именно «бабой» называть совсем не хочется. — Сказать чего хочешь?

— А ты не обижаешься на тётю? — интересуюсь я. — Или… лучше…

— Да хоть мамой называй, — вздыхает она, внимательно посмотрев на меня. Вот стоим мы в прихожей, посреди зелёных обоев в свете люстры, а она на меня смотрит в точности так, как мама Лида смотрела. — Нет у тебя никого, — уверенно говорит тётя Зина, — а каждому близкий нужен.

Ответа она не ждёт, за что спасибо ей, конечно, я же иду мыть руки. Успею ещё сегодня в штаб, никуда не денусь. Сейчас я захожу за тётей Зиной на кухню, останавливаясь у порога, потому что нельзя без приглашения. А она только кивает мне, дозволяя, и есть в ней много от мамы Лиды, но гораздо больше тепла и ласки. Мне кажется, мама Лида пыталась скопировать тётю Зину, которой быть «тётей» больше подходит, чем «бабой». Так что действительно получается, что родственницы.

— Сейчас мы с тобой в домоуправление сходим, — сообщает мне тётя Зина, когда мы допиваем чай. — Зарегистрируем тебя, а там ты в свой штаб отправишься.

— Хорошо, — киваю я, смакуя последний кусочек ленинградского хлеба с маслом.

Город уже в окружении, но об этом неизвестно. Точнее, знают в Смольном, но не граждане, и вот этот факт мне кажется неправильным. Скоро, совсем скоро придёт голод, ведь я знаю о нём, но как предупредить тётю Зину, чтобы не прослыть паникёршей? За такое дело в сорок первом могли и расстрелять, я читала, а так умирать мне совсем не хочется. Я, можно сказать, только жить начала, настолько мне спокойно на душе здесь. Будто меня всю жизнь специально учили жить в военном Ленинграде… Нет, чушь какая, не может такого быть, просто клуб хороший попался.

А тем временем тётя Зина командует мне за ней двигаться. Где располагалось домоуправление, я знаю, помню, мама мне показывала. Я хорошо подготовлена, могу наводить и стрелять, могу жить в этом городе. Теперь надо запасти еды как можно больше, а для этого полностью отоварить аттестат и все деньги потратить, пока неизвестно о блокаде. Через неделю или две попадут по самым крупным складам, после чего город останется без ничего и задачей будет дожить до декабря. Значит, сегодня после штаба и завтра займусь этим. На довольствие меня примут, а военным всегда больше питания шло, насколько я помню, но у меня тётя Зина.

— Ну-ка, запиши Зинаиду Антонову, зенитчицу, ко мне, — я выплываю из размышлений, чтобы увидеть конторку и старика за ней. А ему тётя Зина диктует, что и как делать.

Стены здесь серые, помещение подвальное потому что, ну и окон нет. Домоуправление — маленькая комнатушка с папками документов и большущей домовой книгой. Товарищ сейчас меня впишет, даст справку, а затем сам уже в милицию сообщит, что военнослужащая здесь живёт. Это для оповещения и учёта нужно, так что всё правильно.

Многое я знаю о происходящем, потому очень важно не выдать себя. Ну и по сторонам ещё поглядывать, ведь много кто водился в окружённом Ленинграде. Сейчас тётя Зина отправится отдыхать, а я — навстречу своей судьбе. Вот и узнаю, где теперь буду служить и где пройдёт моя блокадная зима. А за ней ещё месяцы потянутся, и только в январе сорок третьего будет чуть полегче, а до тех пор терпеть надо. Война…