Kitobni o'qish: «Вертеп»

«Кто борется с обстоятельствами,

Тот становится их рабом.

А кто покоряется им -

Становится их господином».

Талмуд

«…И вижу – тайна бытия

смертельна для чела земного…»

Лев Гумилёв

«Молчи! Ты глуп и молоденек.

Уж не тебе меня ловить.

Ведь мы играем не из денег,

А только б вечность проводить!»

А. С. Пушкин

ПСИХИАТР

– На море-окияне, на острове Буяне, стоит церковь соборная, соборная, богомольная. В этой церкви соборной, богомольной стоит Мать Пресвятая Богородица. Она книгу-ивангилье читает, сама слёзно плачет-отговаривает: от колдуна, от колдуницы, от виритника, от виритницы, от завистника, от ненавистника, от завистницы, от ненавистницы, от худого часу, от худого сглазу, – от девичьего, от молодичьего, от ночного, полуночного, от денного, полуденного. От серого глазу, от жёлтого глазу, от чёрного глазу, который этого человека шутить и сушить. Он тебе лиха не льстил, зла не творил, вынь свои недуги из всего тела белого и из буйной головы. А если ты не перестанешь этого человека шутить и сушить, я пойду Богу помолюся, Христу поклонюся, к Илье Пророку, К Иоанну Предтече, они пошлют на вас тучи грозные, громом вас побьют, молоньёй пожгут, сквозь пепел, сквозь мать сыру землю пробьют…

– Ну, будет, Домнушка, будет. Всех злых духов мне распугала. Эдак они разбегутся, больных мучать оставят, – я без работы с голоду помру, – я с трудом открыл глаза.

Домнушка – блаженная, моя пациентка, жалкое существо.

У бедняжки голова, как ком глины, который Бог начал лепить и бросил оземь. Видны следы пальцев скульптора и сильная вдавленность от удара.

Лицо асимметрично. Две половинки лика, как половинки зеркала в складном трюмо. Кажется, вот-вот сложатся и затрепещут, словно крылья бабочки. Не лицо – комната смеха, королевство кривых зеркал.

Волосы тициановские. Светоносное облако, пышное, рыже-золотое, лежит на повреждённом черепе весомо и воздушно. Два полунимба-полуматерика расчёсаны на прямой пробор. Рыжий ангел. Но сквозь божественное сияние волос видны проплешины, мертвенно-белые, с лёгким сальным отливом.

Бесполое тело пластмассового пупса без талии и грудей. Коротенькие ручки и ножки в младенческих ямочках.

Милосердие Божие в картинках.

И у меня их целое отделение.

Наверное, поэтому я атеист – не атеист, христианин – не христианин. Сам не знаю, во что верю. Как все мы.

Если я окончательно не разуверился, то только потому, что вижу глаза Домнушки.

То ли настолько восторженные, что безумные, то ли настолько безумные, что зрят рай. Око в око созерцают Бога. Того, кто её изуродовал и – кого она обожает.

Глаза излучают слепящее сияние. В круге его я задыхаюсь.

И тут завизжал телефон.

Ненавижу телефоны.

– Ну, Домнушка, угадала ты насчёт колдунов и колдуниц. К ним еду. Вот, на съезд экстасенсов пригласили.

И тут Домнушка отчебучила. Из бездны больничного халата она вдруг извлекла шмат кровавого мяса и обрушила его мне на стол. Прямо на бумаги. Аж стёкла очков мне забрызгало.

СЕДАЯ ДЕВОЧКА

Из моего сердца ударил столб зелёного света, как прожектор.

Он соединился с дрожащим зелёным дыханием деревьев, впал в него, как в отчаянье, и я взмыла над телом и заплескалась, словно отражение в реке, в которое бросили камень.

Я стремительно распахивалась, втекала всё глубже и оказалась сначала деревом, потом лесом, а потом всем зелёным покровом земли. В течение трёх секунд я уже обняла всю планету, обвила её, обволокла, и она запульсировала внутри меня, как плод в чреве матери, закувыркалась, забила ножками в меня изнутри.

Во мне были острова и горные пики, тамтамы Африки и небоскрёбы Нью-Йорка. Всё это визжало, блеяло, свивалось в клубок и взмывало в поднебесье, кроило воздух крыльями птиц, взрывало землю копытами кабанов, глодало кору, ухало, впивалось клыками, грозило, умоляло, спасалось бегством, разрывало на куски.

Всё было живым, жадным, свирепо-сладостным, обожаемым. Я просто осеняла всё это.

Не надо было ни плакать, ни бороться, ни исправлять, ни приносить пользу – просто быть. Цвести. Дышать. Сплетать тела. Погибать в зловонной пасти – переливаться в того, кто тебя съел. Быть водой в сообщающихся сосудах. Быть бессмертным!

В природе не умирают – обмениваются телами и энергией, вставляют тела друг в друга, как куклы в матрёшку, как шкатулки в китайской головоломке. И тот, кто самый маленький, – и есть настоящий. А всё остальное – только упаковка.

Всё было решено ещё вечность назад. И целую вечность продолжалось. И самое важное было – не сломать этот чудесный механизм, не нарушить очерёдность, которая позволяет всегда и везде самому маленькому и слабому, самому последнему – быть главным.

И в этот момент мама завопила:

– Ты только посмотри на это, Ольга! Тебя приглашают на съезд экстрасенсов…

ШЕХЕРЕЗАДА

…Я шла по лугу. Я представила его себе в июле, ближе к вечеру. В это время жара даёт перевести дыхание, выжав перед тем из земли, травы, цветов экстатические запахи бытия, упоительные до галлюцинаций. Вдыхаешь – и видишь радужные сны.

Все предметы: камешек, сорняк, птичье перо – обретают особый смысл, как в разгар безумной любви или вселенской катастрофы.

Все вещи важны в мирозданье и становятся её смыслом и центром.

Вещи одухотворяются.

Я мысленно прохожу среди трав, встречая понимание и любовь, угадывая характер, лицо и судьбу каждой былинки. Всё это обволакивает меня сладким облаком причастности к тайне жизни.

Я слышу шум воды совсем рядом. Я знаю, что там река и мост. Это мост через реку времени.

Но тут туман сгущается и запечатывает от меня всё, словно в непроницаемый конверт.

Туман цепляет меня за волосы и платье, словно колючий кустарник, царапает мне лицо, как наждак.

Я вслепую вступаю на мост. Считаю шаги. Их должно быть двадцать два. На двадцать втором я оказываюсь на другом берегу.

И тут туман лопается, как мыльный пузырь.

Я в одной из своих прошлых жизней.

Время пахло зверем. Лес взглянул на меня волчьим взглядом. Взглядом меня пробовал на зуб. Озеро было чёрным. Берега залеплены илом. Осока резала ветер. Ветер кровоточил.

В прибрежном месиве кишели головастики, улитки, тритоны. Дальше – бурелом, сухостой. Древесные калеки и уроды.

И сквозь это – бурная, хмельная, ополоумевшая, пенящаяся и шипящая, как бешеный перекат реки, – зелень.

Женщина вышла из этой взбесившейся от полноты жизни растительности, вся обмазанная засыхающим илом.

Она – это я.

Голая, в панцире из грязи. На шее – ожерелье из собачьих клыков. На боку – кремнёвый нож в кожаных ножнах. Глаза смотрели в прорези грязевой маски. Долгие, прозрачные, хрустко-чешуйчатые, как стрекозиные крылья.

Женщина присела на корточки, опустив ладони в ил. Она стала похожа на лягушонка. Её глаза были, как расплавленное серебро. Они текли, как молочные реки в калашных берегах её тела.

У утёса – опоясанный шкурой мужчина. Коренастый, с копьём. Из-под низкого лба – глаза, фиолетовые, как поминальное вино.

Мужчина пах звериной норой, палёной шерстью, свежей кровью, – грядущим оргазмом. Пьяным, рвотным, выжигающим глазницы алчным запахом жизни. Жизни ради жизни. Жизни изо всех сил. Вопреки всему. Любой ценой.

Жизни, которая вздымается густой, зловонной, но жажду утоляющей волной. Жизни, которая царапается, кусается, жалит, проталкивает язык вам в пересохшие губы, вырывает из вас по куску мясо, бьётся в судорогах с пеной у рта. Жизни, которая занимается с вами любовью и в то же время с прожорливым чавканьем жрёт вас.

Женщина переместилась в сторону мужчины как-то странно. Словно их было две. И одна исчезла у озера, а вторая возникла из ничего гораздо ближе к утёсу. Промерцала туда, погасая в одном месте и вспыхивая в другом.

И уже лёжа на спине, двигалась, наезжала, перекатывала себя, как каплю ртути, наползая на самца…

Вдруг женщина – то есть я – повернула голову в мою сторону, нащупала, вычислила своими текучими глазами мои невидимые ей глаза, перемешала студенистую массу наших глазных яблок, потом вышла из моего взгляда, как мужчина выходит из женщины, и пролаяла:

– Не ходи туда! Не ходи!

И тут зловонная зелёная волна хлынула мне в носоглотку и просто смыла, выплюнула меня обратно в ХХI век.

ИЗБРАННОЕ ЧЕЛО

В моём сне бедные древние боги плакали. Им были тысячелетья. Плоть богов иссохла и сморщилась. Они были старые, никому не нужные и жалкие. Беспощадные люди бросили богов умирать голодной смертью, когда они состарились и ослабели. Так же люди поступают и со своими стариками.

Люди смеялись и дразнили бессмертных или равнодушно попирали ногами, вытаптывали, как траву. Разрушили все древние святилища – и лишили высших существ крова. Заточили в музеях священные камни – ипостаси богов. Там тыкали в них пальцами, лупоглазо пялились.

Небожители ютились, как птицы, в ветках деревьев, кутаясь зябко в клочки мха. Древние боги с визгом дрались у столов людей за упавшие крошки. Боги пили из луж, как бродячие собаки.

А ведь это бессмертные создали нас. Научили добывать огонь. Считать звёзды. Делать детей. Когда-то мы нуждались в богах и молили о помощи, скулили и ползали перед ними на коленях, вымаливая продолжение рода, удачную охоту или дождь.

И небесные обитатели всегда снисходили к нашим мольбам. Мы несли богам лучшие куски, лучших женщин, лучшие благовония.

А теперь люди, как выросшие дети, – всё могут сами. Им не нужны бесполезные старики.

И вот древние боги повернулись ко мне. Они тянули иссохшие руки, просили у меня еды. Бывшие властелины мирозданья ничего не могли мне уже дать, да у меня всё и было, я ни в чём не нуждалось.

Но жалость проникла в моё сердце. Свет благодарности озарил мою жизнь. Я понимаю, что у моей жизни есть теперь особая цель: накормить богов.

Я дам им их пищу.

ПСИХИАТР

Всё оказалось даже хуже, чем я предполагал.

Организаторы сколотили комиссию из независимых членов.

Кроме меня, туда запихнули известную журналистку, Анжелику Михайловну. Она была прозрачно красива, как модели Боттичелли. Золотистая маленькая её головка следила за вами с неотступностью старинного портрета: куда ни повернись, она – за вами.

Позвали врача материалиста, пышущего здоровьем, румяного огромного младенца, смешливого и утомительно жизнерадостного.

Был ещё знаменитый путешественник. Герой-любовник. Ричард Гир. И – в камуфляже.

Только глаза слишком близко посажены, что придаёт лицу неприятный оттенок жестокости.

Герой изъездил в одиночку колдовские и людоедские регионы и считается специалистом по первобытным религиям.

Тип из органов – куда же без него – в жару в костюме и галстуке, обтекаемый и неуловимый, как речной бог Протей. Я долго не мог заглянуть ему в глаза и запомнить черты лица. Без особых примет. Без всякого выражения.

Казалось, нос его обладал способностью прямо у вас на глазах обретать горбинку, или истончаться, или резко укорачиваться, картофельно курносеть. Губы из сочных и мясистых вдруг вытягивались в нитку. А глаза – приветливые поглотители. Тип – само обаяние. Но, пока он тебя очаровывает, он успел тебя запротоколировать, снять отпечатки пальцев, взвесил, измерил, вынес тебе приговор и привёл его в исполнение. А ты думаешь, что ещё свободен и жив.

Присутствовал также православный священник. Вылитый Мефистофель. Готический излом бровей. Ранние залысины. Тяжёлые веки над почти белёсыми глазами. Руки особенные: кажется, они пульсируют, как сердце. Мурашки бегают по коже, даже когда просто смотришь на них. А если дотронется?.. Как будто оголённым сердцем погладит.

А губки – бантиком. И сексуальная родинка над губой. Помесь Азазеля, мальчика-мажора и напомаженного сутенёра. Демон с конфетной коробки.

Мне про этот персонаж рассказывали: отец – видный партиец до девяносто первого года. А сын попал на чеченскую. Тяжело ранен, контужен. Какие-то видения у него были. Лечили. Вышел – подался в священники. Прозрел, по его словам. Создаёт бесплатные кухни для бедных, больницы для бомжей, преподаёт в семинарии. Депутат Думы.

Затесался к нам и искусствовед, специалист по артефактам, доктор наук. По совместительству – экскурсовод в сарае эпохи барокко.

Старенький, скособоченный: одно плечо выше и выдвинутее другого. Как будто профессор прижимает телом к уху невидимую телефонную трубку. Уникально эрудированный, из семьи бывших дворян. Владеет французским, немецким и итальянским. С лёгкой самоиронией пересыпает речь всякими там entre nous soit dit или buona fortuna. С изумительным произношением, но так, словно произносит скабрёзности при дамах.

Колючий, взъерошенный, как умная и злая породистая собака, давно живущая на помойке. Одежда с печатью изысканности – и запущенности. Голубая рубашка под цвет глаз, тщательно отутюженная. А края манжет износились. Опустившийся щёголь.

И глаза – обиженные, недоверчивые, но с ожиданием рождественского чуда за щитом скорбного цинизма.

Председатель нашего конклава – бизнес-вумен. Вернее, жена нового русского и естественная мишень для нападения экскурсовода. Он нынешних хозяев жизни терпеть не может и иначе как быдлом не называет.

Дама эта – пятидесятипятилетняя плечистая кукла с наивными голубыми глазами. В мини-юбке и в космического размаха декольте. Сексуально озабоченная проржавевшая бомба. Хохотушка. Резвушка. Миллионерша родом из завхозов. Даже пьяные сантехники падают в обморок от её ругани.

Первое, что гранд дама на этом конгрессе изрекла для потомства, и, конечно же, тому, ранимому, из дворян: «Подними свою толстую жопу и притарань сюда экран!» После чего на пару суток разразились гроза, градобитие, землетрясение, мор и все казни египетские с битьём эксклюзивной посуды. Матерные слова слились в гармоничном потоке с цитатами из Вольтера и Данте на языке оригиналов.

Смесь обрюзгшей барби, рыночной торговки и распоясавшейся сиротки, пробившейся по лотерейному билету наверх и теперь гоняющей поганой метлой злую мачеху и всех без исключения. Эпилог сказки о Золушке.

Но это были, как сказал классик, ещё цветочки.

Сначала она нацелилась на Ричарда Гира девственных лесов Амазонки. Он уже в ужасе шарахнулся было. Но тут Беатрисе Петровне, нашей престарелой Золушке, шепнули на ушко о внебрачных связях кинозвезды в странах третьего мира. И оскорблённая Беатриче с воплем: «Заслуженный спидоносец!» – ретировалась.

Затем обвела мутным, жаждущим неземной любви взглядом съёжившуюся публику и остановила взор на мне. Я заблеял, что недостоин. Но олигархиня вцепилась в меня мёртвой хваткой, а потом уже изучающе обозрела экстерьер трофея: мою нечёсаную бороду, круглые стёклышки очков, широковатые лицо и зад, блаженную улыбку дитяти. А также индейскую повязку на лбу и замшевую потёртую куртку с фестонами. Придурковатый Добролюбов в хиппозном затрапезе.

Я уже почуял сладкий воздух свободы: такое просто не имеет права на свет рождаться, не то, что сопровождать царственную особу. Но Беатриче сочла себя удовлетворённой.

В первые же две минуты нашей пожизненной дружбы я узнал, как внук Биче обкакался, как она сожрала с потрохами училку-сучку, отнявшую у младшенького богатеев шпаргалку на экзамене, и как Прекрасная Дама российской олигархии обтрескалась тушёными баклажанами. Мою родословную до семнадцатого колена бойцовая орхидея вынюхала в первые пять секунд.

Беатриче втащила меня в банкетный зал, впустила остальных рабов, воссела рядом со мной и принялась пихать в меня всякие вкусные кусочки, одновременно обещая поездку в Лондон по обмену опытом.

В общем, оказалась милейшая хамка и добрейшей души матершинница. Просто она жаждет постоянно кого-то благодетельствовать под немолчный рокот полного списка гениталий.

В этот момент в зал заглянул её муж, давший деньги на весь этот парад сумасшедших.

Супруг так знаменит, что даже я, тёмный человек, опознал его с первого взгляда.

Я было поперхнулся, представив себе месть разъярённого мафиози.

Но то ли муж не с Сицилии. То ли он выкинул на ветер деньги специально, чтобы использовать энергию мадам в мирных целях. И теперь потирал ручонки от счастья, ибо кому-то другому приходилось развлекать богатееву заводную жену.

В общем, я уцелел.

Ясное солнце российского предпринимательства скрылось, а в зал хлынула иная публика, с восторгом взирая явно голодными глазами на роскошно накрытые столы.

Это и были герои дня. Или, говоря словами Домнушки, нынешние виритники и виритницы.

ХОККУ, НАПИСАННОЕ ОЛЬГОЙ ДОГАРЕССКОЙ В ТО ВРЕМЯ, КАК ОСТАЛЬНЫЕ КУДЕСНИКИ ОБЖИРАЛИСЬ НА ХАЛЯВУ

Деревья рождаются птицами.

Они тоскуют о неба сиянье.

Но грязную землю предать не смогли.

ИЗБРАННОЕ ЧЕЛО

Лифт оседал в царство мёртвых. Пурпурные плюшевые сиденья и лампады в форме химер гармонировали с инфернальностью подземелья.

Мы поместились под давящими сводами. Пол был выложен белыми пыльными плитами. Странное эхо блуждало здесь. Эхо, которое не повторяло, а сварливо передразнивало, передёргивало, перевирало, превращая белое в страшное.

Эхо клеветало и грязно сплетничало и даже заговаривалось, вовсе плетя несусветицу. Здесь даже эхо сошло с ума.

Мёртвые торжествовали. Жрицы, пещерные воины, прославленные убийцы. Принесённые в жертву кровавым богам нежные дети в своих стеклянных саркофагах кутались лишь в призрачный трепещущий саван люминесцентного света.

Мёртвые были беспощадно обнажены, слишком близки и доступны, чересчур на всеобщем обозрении. И было в этом что-то кощунственное, что-то от надругательства над могилами.

Но – и что-то от восхождения на трон, от коронования: почести, восхищение, благоговение, священный ужас. Все атрибуты власти.

Мёртвые царствовали.

Как и положено истинным властителям, они бессонными пустыми глазницами день и ночь взирали на своих жалких подданных.

Тщедушные, суетливые, жадные, занятые только своими мелкими дрязгами, копеечной завистью, набиванием желудка, – подданные влекли свои карикатурные тела и гниющие эмбрионы душ на досмотр подлинным хозяевам мира.

И мертвецы видели посетителей насквозь, всё знали о них, ведали все их тайные дела и гадкие помыслы, пока тошнотворные потные волосатые самцы и самки бездумно пялились на саму Вечность.

Мёртвые были красивы. Они источали такой тонкий, удушливо-изысканный ужас, что от них невозможно было глаз отвести.

Пальцы были, как веретёна мойр. Коричневые кожные покровы, отполированные тысячелетиями, походили на японские шкатулки золотого лака. Хищные острые зубы, торчали непредсказуемо и вразнобой, как символ хаоса, словно рты покойников были полны противотанковых ежей.

Ввалившиеся носовые хрящи, поднебесные лбы, завораживающие бездны космических глазниц, – всё это бесконечные туннели в Бессмертие.

Обитатели Аида были мертвы, – но переживут нас. Они были стёрты с лица земли – и никогда её не покинут. Эти мумии были вещами, людьми и богами в одно и то же время.

Они существовали сразу в трёх измереньях, в трёх вселенных, – прошивая и пробивая их насквозь и нас увлекая за собой с такой жестокой стремительностью, что ветер явственно свистел у нас в ушах при падении, при пролёте сквозь все эти прорвы-миры.

ЭКСКУРСОВОД

Экспозиция так называемого Музея религии и атеизма, созданного в тридцатые годы, со всей очевидностью, su vasta scala, разоблачала духовное убожество, беспринципность и маниакальное зверство большевиков. S’intende, только людям, упивавшимся чужими мучениями и смертью, только садистическому государственному порядку могла прийти дегенеративная мысль собрать в этот музей африканские фетиши, утыканные гвоздями, чёрную Кали в ожерелье из людских черепов, натуралистические статуи Миктлантекутли – ацтекского бога смерти, – и Шипе-Тотека в маске из снятой с лица человеческой кожи.

Здесь древнеегипетские мумии, с которых безжалостно сорвали льняные и виссоновые пелена, так, что усопшие бесстыдно выставлены на всеобщее обозрение, как нищие побирушки, – хуже того, как преступники перед казнью.

Здесь скелеты шаманов из алтайских погребений, сваленные как попало, что здорово напоминает вскрытое захоронение жертв сталинских репрессий.

Venutosi cosi formando беспардонный винегрет стилей, самые низкосортные грубые образцы идолов демонстрировали худшие черты каждого направления в искусстве.

Полная безвкусица, из-за бездарного подбора экспонатов не имеющая ни малейшей художественной ценности.

И для полноты триумфа пошлости весь этот Пандемониум корявых экспонатов разместили в самой нелепо помпезной, кошмарно аляповатой бывшей церкви. Апофеоз псевдовизнтийских штампов, клише и избитостей знаменитого в своё время конъюнктурщика.

СВЯЩЕННИК

Отнять у верующих старинный намолённый божий храм, самый большой и вместительный в городе, богаче других украшенный богоугодными подношениями прихожан – и так осквернить и испоганить!

Лучше бы уж, по обычаю, товарищи хранили тут унитазы или сеялки. Конюшню, в конце концов, устроили бы!

Но советы изощрённее действовали!

Сволокли сюда изображения самых чёрных, зловещих языческих богов, устроили настоящее пещерное капище, блудное логово. Легальное, узаконенное, открыто существующее место сбора сатанистов, ведьм, колдунов и всего того спиритуального сброда, который напропалую кокетничает с нечистым. Это они выпускают в наше общество целый сонм демонов, так страшно мучающих нас всех, подтачивающих и разъедающих мощь нашей православной державы и ведущих нас всех к духовной пропасти, к гибели, к концу света, ибо терпение Господне не безгранично же!

ПСИХИАТР

Да, местечко для шабаша ведьм выбрано удачное. В стиле мероприятия.

Мамонтоподобный собор, некогда центр мракобесия, потом – центр борьбы с религией, а под видом таковой – клуб для маниакально-депрессивных больных.

Ну, какому нормальному человеку придёт в голову любоваться на трупы?

Это называется высокое искусство?

Нет ничего удивительного, что в стране с такими очагами культуры и рассадниками просвещения члены правительства забивали гвозди в уши композиторам, а детки, посетив с экскурсией сей уютный уголок, с целью интеллектуального развития и расширения кругозора, повзводно и поротно строчили смертельные доносы на родных папок и мамок.

Тут такое завихрение в мозгах образуется и у взрослого, у здорового!

И мало того, что этот центр некрофилического досуга до сих пор жив и здравствует, кому-то пришла в голову гениальная идея провести именно здесь наше экстрасенсорное камлание. Что характеризует автора проекта с самой лестной для профессионального внимания психиатра стороны: ещё один стопроцентный клиент.

И я сильно подозреваю, что этот непризнанный гений – наша вечная новобранка сексуального фронта, наша до невозможности декольтированная старушенция, наш бессменный идеал женственности Беатриче Петровна.

Видно, чувствует родство душ со своими явными ровесницами и школьными подругами – древнеегипетскими мумиями. Тянет в естественную среду.

Что-то я чересчур веселюсь. Примета плохая. Не к добру.

ТИП ИЗ ОРГАНОВ

Как грамотно выстроен агитационный материал. Идеально подобран. Без сучка без задоринки. Умели всё же наши массы обрабатывать. Впору нам поучиться.

СЕДАЯ ДЕВОЧКА

Мёртвая скифская жрица с ритуальным гвоздём, вбитым в её глаз, царственно снизошла из стеклянной витрины. На голове повелительницы стихий был золотой венец с барсами, с ветвистыми, как деревья, дельфиноглазыми оленями, с тёмно-винными кабашонами драгоценных каменьев и с крошечным бюстом лучистой бледной Артемиды из селенита.

Студенистая масса вытекшего глаза пятнала смуглую щёку семнадцатилетней жрицы. Её черныё тонкие волосы клубились, как копоть над костром. Скулы выкроены вразлёт, дерзко, как крылья кленового листа. Лицо стремительно, фантастически-беспощадно очерчено. Трагическая, погибшая красота. Рот – как язык всепожирающего пламени грядущей вселенской катастрофы.

И покойница продышала мне в уши:

– Ты думаешь, я поменяюсь с тобой местами, маленькая, жалкая, серая мышка? Что ты можешь мне предложить в твоей жизни такое, чтобы я согласилась терпеть? Твою мизерную судьбу, твою рабскую монотонность и бесцветность бесконечного, безрадостного существования? В обмен на мою вселенскую судьбу?

Какой бы ни была судьба – её не предают.

А моя судьба страшна ослепительно! Как судьба мира.

Заплакали мёртвые дети.

Запричитали кости казнённых.

Зашипели страшные проклятия дочери фараонов, потянули ко мне тонкие когтистые пальцы, пытаясь вцепиться мне в лицо.

Залязгала челюсть неандертальца, красные звериные глазки из-под массивных надбровных дуг глянули плотоядно.

Взмыли в воздух на своих бубнах, как на коврах-самолётах, и завизжали, заходя, словно бомбардировщик для атаки, старые шаманы.

Зябкая смерть заструилась удушливым смогом в воздухе, облизывая шершавым языком побледневшие лица слепых духовно участников сходки.

Смерть, как роса, бесцветным налётом оседала на руках, впитывалась в кожу, словно драгоценные масла, которыми древние красавицы умащали свои истлевшие теперь тела.

Смерть просачивалась в глотки, вползала в лёгкие, нежно облегая их изнутри, всасываясь в кровь, гладила стенки сосудов, ласкала каждую клетку, испарялась в воздух потом, витала ароматом отравленных, пронизанных насквозь эманацией смерти тел.

Радиация смерти была такой сильной, такой всё на своём пути сметающей, что меня сразу дико затошнило.

Голова закружилась, как будто кто-то схватил картину этого мира, рванул её изо всех сил и отодрал край с мясом из моих окровавленных глаз. Не до конца оторванное изображение криво повисло на лице, всё утяжеляясь и увлекая меня за собой по какой-то немыслимой, невозможной в материальном мире траектории.

Я увидела, как не просто каменный пол, – целая планета Земля стремительно понеслась мне навстречу, лоб в лоб, собираясь протаранить меня, сокрушить, разметать на молекулы. Но в тот момент, когда космическое тело врезалось в меня с беззвучным грохотом, – я даже сознание не потеряла.

Только увидела, как по смятым плитам растекается вонькая кровь.

Кровь, наверное, была моя, из раскроенного черепа.

Но в ту же секунду я поняла, что не растекается, а давно растеклась и уже сворачивается.

Я упала лицом в лужу чьей-то сморщенной, как омерзительная старуха, крови.

Рядом из воронки мрака выступала раскалённая низкая жаровня.

Она сразу приковывала взгляд, как всякий огонь в непроглядной ночи.

И пугала.

Потом я поняла, что раскалённые угли электрические, это имитация, и довольно скверная. Я почувствовала брезгливость, как при столкновении со всякой фальшью.

Я даже хохотнула – с непонятным облегчением.

А потом взгляд выдавил и остальное.

Палач в алом. Глаза в прорезях маски, – как у Байрона. Руки скрестил по-наполеоновски.

Три высушенных, как ящерицы на солнце, монаха.

Чёрное распятие, парящее, как стервятник над умирающим.

С потолка свисала дыба. По стенам – клещи, тиски, железные маски.

Всё это присасывалось к сознанию как-то уж слишком быстро. Быстрее, чем я успела сообразить, что всё это – муляж, восковое, покрытое пылью.

Так что на одну секунду я успела даже подумать, что всё так и есть: и пытки снова узаконены, и палач работает по призванию, и сейчас у него прилив вдохновения. И доминиканцы по мою душу во тьме бумагами шебуршат.

Миг спустя я поняла, что всё притворство. Это же музей религии и атеизма. Отдел, посвящённый жертвам инквизиции.

И теперь я с угрюмостью, с раздражением и недоверием дооглядывала этот натюрморт. Тут следовало ожидать подвоха.

В железном кресле с шипами одна жертва: обнажённый по пояс мужчина с ослепительным ужасом на лице.

Опять этот паноптикум восковых фигур.

К деревянному лежаку привязано ещё одно тело, женское.

Женщина облачена в домотканую серую рубаху, прикручена просмолённой верёвкой, с багровым клеймом на щеке. Ноги – кровавое месиво, засунутое в жуткую мясорубку для человека под названием «испанский сапог».

И это кровавое месиво – не из воска.

ПСИХИАТР

Ментяра пополнил эту доблестную когорту духовно продвинутых шизофреников. Опять мой контингентик.

Или я так увяз в своей профессии, что мне все, включая меня, кажутся моими врождёнными пациентами. Или весь мир трёхнулся.

Итак, Селиверст Егорыч, прошу любить и жаловать.

Старый холостяк и бывший алкоголик с обвисшим носом. Клоунские ботинки, стоптанные, огромные, с замятыми носами. Неопрятный костюм со слишком короткими, обтёрханными брючинами и рукавами. Сам давно не стриженный, с сальными седыми прядями.

Сильно сутулый, жутко чудаковатый, ненавидимый начальством, несговорчивый, патологически недоверчивый. Терпеть не может новшества и женщин.

Шаг вкрадчивый и одновременно величавый. А – из-за сутулости – искательный. Походка то ли лукавого царедворца, то ли бывалого охотника.

За собой вечно таскает обшарпанную клетчатую сумку на колёсиках. При ходьбе сумка бренчит и грохочет. Я представляю себе, как Егорыч тайком следит за преступником, громыхая своим катафалком на полгорода.

Есть в Селиверсте что-то гадкое, двуполое. Он похож на бородатую старуху.

И вот эта злая горбатая ведьма с искривлённым узлообразно носом загоняет нас всех в единственное запирающееся помещение, в макет кельи монаха-отшельника в натуральную величину, захлопывает за нами железную кованую дверь, – и мы в ярких красках представляем себе участь заживо погребённых.

Мент поодиночке тягает нас на допросы, не даёт ни пить, ни есть, в туалет не выпускают, а курить в такой каморке, где и для похорон одного неизбалованного покойника местечка маловато, – мазохизм в чистом виде.

Видимо, у Егорыча метода такая.

Зачем искать убийцу самому, к чему надрываться. Преступника в два счёта вычислят сами подозреваемые, сдадут как миленького, лишь бы вырваться из замкнутого пространства.

«Нежная привязанность», с первого взгляда вспыхнувшая в сердце каждого присутствующего к ближнему, резко обостряется. И мы семимильными шагами продвигаемся к сооружению следующего трупа искусственного происхождения.

Пока высокооплачиваемые спасители человечества примериваются друг у друга к яремной вене и оглашают окрестности бодрыми боевыми кличами, я, забившись под лавку, наслаждаюсь избранным обществом.

Во главе угла – чёрный маг в чёрном балахоне и с перевёрнутой пентаграммой на цепочке, с иконописным лицом. Но глаза – с двойным дном. (Любые виды порчи, сглаза, энвольтирование врагов до полного устранения).

Писклявый малокровный мальчик лет тридцати пяти, с детской вертушкой в руках, которой он активизирует энергию. (Лечит при помощи каких-то дискет и микросхем).

Мулат, жрец вуду, во всей красе, по-моему, даже в набедренной повязке.

Деревенская старушка, божья былинка, с детскими доверчивыми глазами, с натруженными руками, с покорным наклоном головы, с ввалившейся грудью, в цветастом заношенном фартуке. (Лечит травами и жалостно плачется на соседей, которые зовут бабусю ведьмой, а ведь она людям помогает).

Настоящий шаман, явно не знакомый с мылом, искривлённый и заплетённый сам вокруг себя, с изрезанным морщинами младенческим личиком в кулачок, с оттопыренными ушами плюшевого мишки. При полном параде: меховая парка, на которой изображено путешествие шамана в загробный мир. Расписной бубен. Амулеты: фигурки соболя, ворона, лосося. Набор масок для камлания: медведя, девяти матушек, оленя, выдры.

Цыганка в лиловом платке с люрексом, в стоптанных домашних тапках, в лабиринте пёстрых юбок, с восемью чумазыми цыганятами – прямо с вокзала.

Брянский лесовичок, с угрюмым взглядом из-под косматых бровей, в сермяжной рубахе, в портах, в липовых лапоточках.

Египтянка, в туркменском платье, в шальварах, в шитых золотом туфлях без задников, в оранжевом тюрбане, с подведёнными до висков глазами. Истинная Шехерезада.

Лечит кошками, и у неё их легион, всех цветов радуги и с вариациями пушистости от лысой – до бесконечности.

Наконец, тот, кто называет себя Богопёс. Лик Христа. Глаза то ли слоящиеся, то ли гноящиеся. Вроде чёрные, но с зелёными фосфорическими искрами. Или зелёные, но с чёрной злобой на дне. Смрадные глаза.

Бос. Джинсы от Армани. В русской расшитой косоворотке и в красном сутенёрском пиджаке.

Лечит пациенток своим членом. Говорят, помогает.

И в уголке присела юная ведьмочка. Прелестное дитя с седыми волосами, лет тринадцати, с задумчивыми глазами Творца, разочарованного в самом себе.

ПСИХИАТР

Парадоксально, но в этой средневековой камере и разгорелась та дискуссия, которой помешал обнаруженный жмурик.

И открыл её священник, отец Евстахий. Очень уж рвался в бой.

– Братья и сестры! Воистину в конце времён мы живём. Целый сонм дьяволов и дьяволиц, словно с цепи сорвавшись, не стыдясь, а похваляясь чёрными деяниями, открыто творят зло.

К ужасу своему, я среди поборников сатаны вижу даже ребёнка! – и обличитель устремил холёный перст на седую отроковицу, отчего дрожь пробрала меня. Попадись такому в лапы лет триста назад!

– Наступает царство тьмы. Всем нам грозит погубление. Не только тем, кто ходил к колдунам и пользовался услугами бесов, но и тем, кто жил рядом – и не остановил, и не воспрепятствовал.

До чего дошло: сытую должность, желанных мужчин и женщин для непотребного соития, как стакан семечек, покупают в обмен на бессмертную душу из рук врага рода человеческого, не задумываясь, что за эти доллары или за одну ночь греха в сей бренной жизни гореть в аду вечно после смерти. Каждое такое обращение к дьяволу близит час Страшного суда. Грядёт конец света. Он уже на пороге!

Тут ринулся в битву писклявый мальчик средних лет:

– Я знаю, что церковь в корне отвергает экстрасенсорную практику. Оставим пока в стороне чёрную магию и прочие ужасы, – маг и Богопёс ухмыльнулись, – и поговорим о тех, кто помогает другим, исцеляет болезни, спасает от смерти. Почему вы лекарей ненавидите и запрещаете к ним обращаться? Они же творят добро!

– Они творят добро руками дьявола, – гнул своё несговорчивый батюшка.

– Так это ж неплохо, – гоготнул Богопёс. – Вот и пускай нечистый на православный люд поработает. Так сказать, в штрафном батальоне, на исправительно-трудовых работах. Глядишь – и станет полезным членом общества.

– Дьявол не может принести истинное благо. Он может исцелить тело, но обязательно погубит душу. А нам пора определиться, что для человека важнее.

– Изуверы какие-то собрались, и один другого стоит, – припечатал врач-здоровяк. – Одни пичкают людей ложными надеждами на спасение, тянут из страждущих последние деньги, а время уходит. И больные, кого ещё можно было бы спасти, обратись они к врачу вовремя, неизбежно погибают! Знаете, сколько я потерял пациентов таким образом, молодых, полных сил, красивых!

Но вы, святой отец, ещё хуже!

Те просто обманщики, жулики. Но если бы они, и правда, могли людям помогать, я бы сам к ним пинками больных погнал.

А вы, милейший, – мракобес и мизантроп законченный! Человеконенавистник! Вы готовы жизнью человека поступиться ради ваших средневековых постулатов. У вас же жизнь – священный дар Бога! Вы же против абортов, смертных казней, самоубийств. Разве ж не нужно спасать жизнь любыми методами, даже экстрасенсорными, пропади они пропадом, если б только они действовали!

– Любыми? – тихо переспросил священник. – Например, убить одного пациента, чтобы пересадить орган другому?

– Уточняю, – скрипнул зубами румяный врач. – Любыми, не наносящими вреда другим людям.

– А что потом будет с такими спасёнными, вас вообще не интересует? – продолжал играть кроткого агнца священник. – Может, это именно они, эти чудом спасённые, торгуют наркотиками в школах? Или, может быть, из подобных пациентов состоит армия алкоголиков? Или полки Чикатил формируются?

– Вы хотите сказать, – налился кровью здоровяк, – что дети, которых я спасаю от смерти, тоже станут маньяками? Ведь ещё лет сто пятьдесят назад церковь вообще всякое лечение держала под запретом, особенно хирургическое вмешательство. Молиться призывали, а не оперироваться. Фанатики! Дай вам волю, вы все больницы позакрываете в угоду вашим пещерным представлениям!

И тут мы все подрались, а меня прямо из этой собачьей свары за шиворот выволокли на допрос.

ПСИХИАТР

Я закатился истерическим смехом: наш ментяра допросы проводить обосновался прямо в бутафорской камере пыток.

Труп, правда, вынесли, хвала Всевышнему. И кровь подтёрли.

Но Селиверст непринуждённо подсел в один ряд к восковым инквизиторам с фанатично горевшими глазами. И глаза его загорелись таким же нехорошим вурдалачьим огнём.

Меня усадили. Спасибо, не в кресло с шипами. И то, я полагаю, только потому, что оно было занято подследственным-манекеном. А мне подтолкнули скамеечку, из тех, на которых богобоязненные герцогини холили своих болонок.

Прямо напротив меня в алом одеянии и мистическом ореоле близящихся мучений вздымался палач, и – век свободы не видать! – мне почему-то захотелось говорить только чистую правду.

– Убиенная, – словно продолжая ранее начатый разговор, задумчиво прошамкал Селиверст, – убиенная известна была как Белая Нимфа Элеонора. Из их компании, – он кивнул в сторону воскового допрашиваемого в пытошном кресле. – А по пачпорту – Пистимея Сократовна Семёновцева.

Я обомлел.

– Шучу, шучу я. Просто имена шибко заковыристые: Лаура, Бьянка. Как у путан на Тверской, прости, Господи. Одна тысяча довоенного года рождения. Ранее не судимая. Померла от пыток, жаль моя. Болевой шок. Сердце не выдержало, – засокрушался четвёртый доминиканец. – Бабоньку знать изволили? – без всякого перехода вопросил.

– Ну, видел я в газетах фото. Завёрнутая в простыню, с загнутой в баранку клюшкой, в белом остроконечном колпаке, как у Буратино, только без кисточки. Потрёпанная баба с обвисшими грудями и бульдожьими брыльями переедающей макаронов пенсионерки. Омолаживание, возвращение женской сексуальной привлекательности. Навечно. Себе бы для начала вернула. Стопроцентный любовный приворот. Кого-то, видно, не того приворожила. Навечно.

– Так кто будет самый нашенький? – со счастливой улыбкой подпёр щёку Селиверст, словно ребёнок, готовый дослушать самое интересное в волшебной сказке.

– Вообще-то, это ваша работа, – осторожно отнекнулся я.

– Моя работа, милачок, – ловить честных-благородных мокрушников. Нищую бабку оприходовал, двадцать рублёв на ней взял – всё чин-чинарём. А эти бескорыстные убивцы, бессребреники и энтузиасты, стахановцы душегубного движения – это по вашей части.

– У вас в келье вот уже два часа парочка просто напрашивается на комплимент. Врач, который явно ненавидит эту свору за то, что они губят его пациентов. И второй, просто оживший экспонат данного музея. Классический охотник на ведьм. С них и начните.

– Эка, если б костоправ али поп кого порешили, не орали бы таперича при всём честном народе.

– При затмениях ума не то ещё бывает… А может, хитрые очень. Сообразили, что быть самыми подозрительными значит остаться вне подозрений.

Не знаю я. Честно. Чужая душа – потёмки, господин инквизитор.

Чем больше работаю, тем меньше в своём деле понимаю.

Я своих клиентов пичкаю таблетками, колю – и всё без толку. Сказано: душевнобольной. А я пытаюсь лечить тело. Шпигую препаратами кусок мяса. А кусок мяса здоров как бык.

Дефект где-то в другом месте. А я даже не знаю, где оно и как называется.

Аура, может? Это значит, болячка не в человеке, а в воздухе. Рядом с пациентом. Или за тысячу километров от него.

А может, в космосе. Может, на солнце чёрное пятнышко образовалось. А что, статистика подтверждает: количество самоубийств и нервных срывов зависит от солнечной активности. Вот и лечи то ли воздух, то ли солнце. Надень смирительную рубашку на Вселенную.

Мы-то думали, что всё знаем о мире. А оказалось, что ничего не знаем о себе.

На этой оптимистической ноте Селиверст нас беспощадно разогнал.

…Ай, да Домнушка! Как она окровавленный кусок мяса-то прозрела!

ПСИХИАТР

Белочка-хлопотунья, мадам Председательша, уговорила кого надо, и конференция продолжила свою работу. Всероссийской любовнице и Господь Бог уступит, лишь бы отвязалась.

А что, может, это случайно забредший убийца. Грохнул нашу Нимфу во время банкета, на котором все мы были. У всех алиби. Или ни у кого. Потому что все, кроме седой девчонки, на халяву здорово набрались. Не то, что за другими следить, своих имён не помнили. Может, я эту Нимфу и уделал сам для себя незаметно, по пьяной лавочке.

Шучу, как Селиверст. Но не очень.

Только место проведения мероприятия слегка подкорректировали. Думал, мы так и будем в том садистском заповеднике в серийных убийц перевоспитываться.

Оказалось, что церковь, переоборудованная в музей, – часть архитектурного комплекса. Было там раньше поместье какого-то князя, ещё в восемнадцатом веке. И церковь тогда выглядела иначе и служила личной моленной аристократа. А метрах в полста от неё и дворец сохранился.

Вот туда и переместился наш виртуальный Брокен.

Правда, в одном крыле дворца – авторемонтная мастерская. В другом – «Пиво. Водка. Соки». В центральной части крыша разобрана. Остатки парка застроены корпусами заброшенной теперь фабрики, агентствами по продаже недвижимости и многоэтажными гаражами. Но три-четыре дерева от пятидесяти гектаров уникальной дубовой рощи всё ещё не порублены на дрова.

И называется это место и по сию пору – Вертеп.

ПСИХИАТР

– На самом деле, – попытался достучаться до отца Евстахия писклявый мальчик средних лет, – такое массовое и яростное обращенье к знахарям и ведуньям говорит о сильнейшей тяге населения к духовной жизни. Но христианская церковь не хочет или не может ответить на вопросы людей, решить их проблемы или заполнить внутреннюю пустоту. Вы же – чуть что – отвечаете: «Промысел Божий!» То есть знать ничего об этом не знаем, ведать не ведаем. Вот миряне и вынуждены прибегать к шарлатанам и шизофреникам. Все, кто сидит в этом зале, – это те, кому ваших ответов на загадки мирозданья недостаточно.

…Да и было в этом зале на кого посмотреть.

Необъятная старуха, неожиданно проворная, в чёрных шерстяных колготах, в мужской майке, в трауре и с неподъёмными хозяйственными сумками, с лицом степной каменной бабы.

Слепой, внушавший подозрения, что он всё видит.

Старик с палкой и с мороженым, с глубоким шрамом во лбу в форме буквы икс.

Женщина со странными ушами. Это было гигантское кружево извилин. Оно придавало ей устойчивость, как крылья катамарана, и делало смешной.

Бесполое созданье с подрагивающей пружинкой рта, с остроугольными бёдрами, с синеватыми ногтями. В лице существа заметно было какое-то усилие. Возможно, созданье тщилось представить, как выглядит со стороны. Или пыталось разброд своих черт, мыслей собрать воедино, пронизать организующей идеей. Взгляд существа был то истошным и беспомощным, то отрешённым и сумрачным.

– Все тайны мирозданья никому не подвластны, и вам тоже, – резонно заметил батюшка. – И в этом нет ничего постыдного, сознаться, что чего-то не знаешь. Стыдно делать вид, что всё постиг, как это делаете вы, и при этом морочить головы простым людям.

А в этом зале – дети, – снисходительно пояснил священник. – Дети, не понимающие слова «нет».

Они не могут смириться с тем, что мир не таков, как вот именно им приспичило. Они не могут смириться с какой-то своей утратой.

А смирение – лучший способ понять замысел Бога и постичь самого себя. Свои истинные мотивы и желания. И – самый прямой путь к их исполнению.

Хороший христианин молится так: «Боже! Да будет твоя святая воля во всём!» Господь всегда всё устроит наилучшим образом. Хотя мы не всегда это понимаем.

– Особенно когда пятьдесят миллионов гибнет в войне. Или волна за две секунды смывает четверть миллиона человек, – проворчал врач.

– Да что значит их краткая жизнёнка по сравнению с вечностью! Хорошие люди попадают в царствие небесное. Что ж об этом плакать. А плохим так и надо, – как-то слишком цинично ухмыльнулся священник.

– А знаете, – гнул своё писклявый, – вы сейчас повторяете основной постулат хорошего экстрасенса: наш мозг не поставщик информации и не наш помощник. Он – блокиратор божественной информации и мешает нам слышать голос свыше.

Наша главная задача – отключить мозг. И тогда придёт божественное озарение. Самадхи. Благодать, по-вашему. И это озарение и поможет решить проблемы. Так приходят вещие сны, когда мозг отключён. Вы ведь тоже порицаете рацио и предлагаете искать истину не через рассудок, а через веру.

И для достижения этого слияния с Богом, – мы его называем трансовым состоянием – христианство использует те же приёмы, что экстрасенсы и язычники. Последние, к их чести, освоили это первыми, лет эдак тридцать тысяч назад.

Свечи – стихия огня. Святая вода – стихия влаги. Запах ладана – стихия воздуха. Просфоры и вино – символы земного плодородия, стихия земли.

Ваши колокола подобны грому шаманского бубна. Это отгоняет злых духов, активизирует благую энергию.

Еще один рецепт погружения в транс – монотонность. Многократное повторение молитв и земных поклонов, кружение мусульманских дервишей и первобытных жрецов, вращение молитвенных барабанов буддистами – всё использование этого приёма.

Растения и особенно цветы углубляют медитацию. И вы приносите лилии Богородице, еловые ветки на Рождество, берёзки на Троицу.

Также сильное средство – боль, шок, страдание, унижение. В христианстве это – краеугольный камень. От первых христианских мучеников и бичевания себя флагеллантов до покорного перенесения страдания рядовым христианином. И язычники мучают жертву перед принесением её богам. И экстрасенсы применяют шоковую терапию для лечения.

Но самый востребованный способ – искусство. Музыка, пение, живопись, скульптура. И африканский колдун, и римский папа, и православный патриарх применяют всё это как орудие воздействия на паству.

Всё это – стихии, цветы, искусство, боль – использование энергий, из которых можно вылепить что угодно. Хотите – много денег. Хотите – высокую духовность или гениальность. Кому что потребно.

Ваш Бог милосерден. Наша Вселенная – доброжелателна. Она нас слышит и готова прийти на помощь. Она в родстве с нами. Она живая.

Надо только настроиться на её волну.

Но вы же тоже верите, что Бог – это вся Вселенная, что он в каждой росинке, в каждом камне, в каждом дереве. Значит, и язычники поклоняются единому Богу через камни и озёра.

Мы все говорим об одном и том же. Делаем одно дело. Между нами нет никакой разницы. А значит, не должно быть и вражды.

Просто настало время, когда никому уже не удастся удержать монополию на истину. И христианину следует принять это со смирением.

…Мне почему-то показалось, что священник сильно после этого писклю невзлюбил.

БЕАТРИСА ПЕТРОВНА

Нет, ну ты прикинь, Иваныч! Эти гады нажрут-напьют задарма, а потом на тебя же ещё и срут. Сволочи экстрасенсорные! Мясорубки боговдохновенные! Бродячие севрюгоглотатели!

Да отвали ты от меня со своей старой каргой! В жопу мне сдалась твоя дырявая кошёлка с лекцией её поганой. Что с того, что бабка в этих травах лечебных разбирается! У меня на них аллергия жуткая!.. Вот те и «ну – баранки гну».

Я копейки, копейки ломаной больше у мужа ни для кого не попрошу! Пусть уж в этот раз подавятся. Но боле – будя. Хрен с арахисовым маслом эти бездонные глотки с меня поимеют.

У меня от этой хренотени голова разболелась. Помираю. Просто жуть.

Да пошёл ты со своими таблетками – знаешь куда?.. Как говорится, я б пошёл, если б было к кому и на что, да?

…Что ты говоришь? В первый раз слышу, что матерная ругань у наших предков была пожеланием всяческих благ, волшебным заклинанием, приносящим удачу… Ах, ещё древние индусы поклонялись мужскому и женскому половым членам как символам плодородия?.. Как я их понимаю… Линга и йони – надо запомнить. Теперь так ругаться смогу.

И откуда ты всё это сечёшь?

Тока ты знаешь, Иваныч, я что-то не замечала, чтоб мне это удачу приносило. Наверное, слишком часто эти заклинания употребляю. Стёрлись.

Эта ходячая казнь египетская сейчас как раз гипертонию лечит?.. Господи, кошки-то тут при чём? Так я и дала на себя грязную вшивую кошку со ссаными лапами класть!.. Ты что? И мочой лечатся?.. Уринотерапия? – Дурдом!

Пойду посмотрю на этот цирк хоть издали. За свои-то деньги. Хоть со скуки развеюсь.

…Ой, какие кисюсеньки! Ну, какие лапочки!.. Нет, на руки не возьму: они по помойкам шастают!.. Бл… Куда! Сними эту дрянь сейчас же, дура ё… Куда она на голову-то лезет? Мать-перемать, всю причёску щас изомнёт!..

Ну, сижу. Ну, ладно, ладно, не дёргаюсь я. Дальше-то что?

Да ничего я не чувствую. И балда как болела, так и болит – сильнее даже… Ну… не зна… Кажется, что в голове кто-то тугие-претугие пружины разжимает. Просто вынимает бедную башку из клещей. А те сопротивляются и противно об мозги скрежещут…

А теперь я слышу, как кошка эту боль начинает, словно тоненькую ниточку, из головы тянуть. Прямо как из кудели прядёт и в клубочек сматывает. Я балдею! Кошка эта, как боа, у меня на плечах лежит, прямо вокруг больного места. Как же она его сразу нашла?

И меня обволакивает покоем, мягкостью, приятной, как пушистое одеяло. Как будто я опять маленькая.

А ещё говорят, что кошки служат дьяволу! – В морду поганую плюну любому кто это скажет! И кошечку себе заведу, махонькую.

Ой, я как будто на волнах качаюсь, как будто я попала к ангелам в гости, и они меня пожалели и простили, и от всех печалей и бед избавили. И мне теперь всегда так будет хорошо…

Я вижу! Вижу! Львов! Африку! Я вижу, как антилопы вдали танцуют, как жирафы обнимаются шеями, как огромное дерево растёт, словно прямо из моего сердца и прижимает к груди весь мир. Я вижу косматое страшное солнце, простор без конца! Волю!..

Знаете, как будто меня сейчас выпустили из клетки – домой.

Да не плачу я, чего мне плакать. Жизнь уже кончается…

А я в первый раз сегодня почувствовала себя счастливой…

ИЗБРАННОЕ ЧЕЛО

Это не я. Я не виновато. Я просто чувствую это, но ничего не могу изменить.

Сначала – беспокойство. Как бывает, когда торопишься, но всё равно катастрофически не успеваешь. При этом пытаешься вспомнить что-то важное – и никак не можешь. Вероятно, выключить газ или свет. Или вспоминаешь – смысл жизни.

Это не усиливается и не ослабевает. Ровное постоянное напряжение. Что-то держит тебя цепко. Словно ты попался, как рыба на крючок. Губа пронзена насквозь, но рыбак ещё не тянет. Ты ещё не понял, что произошло. Просто лёгкое неудобство и ощущенье, что что-то не так.

А потом леску начинают полегоньку вываживать, и беспокойство перерождается в страх. Беспричинный, хронический, ноющий. Как застарелая язва желудка, в которой давно подозреваешь рак.

Я не могу уйти из своего дома – и не могу в нём оставаться. Дом сдавливает меня внутри себя, как сжимающаяся пятерня.

Я не могу понять, что мне говорят, – не сосредотачиваюсь. Забываю начало фразы, когда её ещё не закончили. Почти всё время испытываю голод, – но кусок в горло не лезет. Страшная жажда. Бессонница.

Я мечусь из комнаты – на балкон. И обратно. Никакое дело не делается дольше пяти минут. Я срываюсь с места и принимаюсь за что-то другое, чтобы и это не доделать. Вся комната завалена начатыми и напутанными расчётами. Открытыми и отброшенными книгами. Письмами, которые состоят из двух строк и никогда не будут закончены.

Я кручусь вокруг себя, как змея, пытающаяся ужалить саму себя за хвост.

Меня лихорадит. Руки дрожат. Губы обмётаны. Глаза западают.

Это похоже на соитие, когда дошёл до последней точки, но оргазм всё никак не наступает