Kitobni o'qish: «Последняя Печать»

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕЧАТЬ

Пролог. Шесть минут

«Время не оставляет следов. Следы оставляет человек, который пытается изменить время».

Из записной книжки Д. П. Соболева

23 января 1911 года

После десяти часов вечера здание Министерства юстиции менялось.

Днём оно жило голосами, шагами, скрипом перьев, ударами дверей и сухим шелестом бумаг, которые чиновники переносили из одного кабинета в другой с таким видом, словно от каждой папки зависело спокойствие империи. Ночью коридоры вытягивались, своды становились выше, а тёмные двери будто отступали в стены. Газовые рожки горели через один. За окнами медленно падал снег, смягчая стук редких экипажей.

В архиве пахло старой бумагой, пылью, сургучом и каменным холодом. Даже две чугунные печи не могли прогреть длинное помещение, заставленное шкафами от пола до потолка.

Николай Егорович Артемьев сидел за столом в расстёгнутом форменном сюртуке и держал ладони над лампой, словно её слабое пламя могло заменить огонь. Ему было шестьдесят три года, но сегодня он чувствовал себя старше. Несколько бессонных ночей оставили под глазами тёмные полукружья, а пальцы дрожали не столько от холода, сколько от необходимости снова прикасаться к бумагам, которые он двадцать два года считал уничтоженными.

Перед ним лежала раскрытая папка с выцветшей надписью:

«Дело №4387. Временная канцелярия. Особое хранение».

Рядом стояла жестяная коробка, перевязанная новой бечёвкой. В ней находились бумаги, которые Артемьев отделил от основного дела. На крышке он собственноручно написал:

«Не присоединять без моего распоряжения».

За стеной глухо пробили половину одиннадцатого.

Артемьев поднял голову, прислушался и посмотрел на карманные часы. Они показывали десять часов тридцать две минуты. Механизм шёл ровно, с едва слышным сухим пощёлкиванием.

В дверь постучали.

— Войдите, Тихон.

Сторож заглянул в кабинет, придерживая на груди полушубок. В его седой бороде таяли снежинки: он только что проверял служебный двор.

— Николай Егорович, вы опять до ночи останетесь, — с неодобрением произнёс Тихон. — В нижнем коридоре уже погасили свет, из канцелярии все ушли. Если позволите сказать, никакая бумага не стоит воспаления лёгких.

— Некоторые бумаги стоят гораздо дороже, — ответил Артемьев и закрыл ладонью раскрытый лист. — Но сегодня я закончу. Оставьте свет у служебной лестницы и в коридоре.

Тихон посмотрел на жестяную коробку.

— К вам ещё кто-нибудь придёт?

— Я никого не жду.

— Тогда зачем свет у лестницы?

— Чтобы вы не сломали себе шею, когда пойдёте закрывать заднюю дверь, — пояснил Артемьев. — И проверьте, заперт ли наружный замок. Вчера он заедал.

— Я проверял дважды, Николай Егорович. Ключ поворачивается туго, но засов входит до конца.

Артемьев снял очки и потёр переносицу.

— Хорошо. Если услышите шаги, сначала окликните. Никого сюда не впускайте без моего разрешения, какие бы бумаги вам ни показывали.

Сторож насторожился.

— Вы кого-то опасаетесь?

— Я опасаюсь человеческой уверенности, Тихон. Особенно когда она подкреплена хорошей бумагой и настоящей печатью.

— Не понимаю вас.

— И не нужно. Сегодня непонимание может оказаться безопаснее знания.

Тихон помедлил у двери.

— Вы бы всё-таки позвали кого-нибудь из канцелярских. Одному в таком доме ночью не по себе.

— Я двадцать семь лет работаю среди этих шкафов. Если бы бумаги умели вставать с полок, они давно пришли бы ко мне за объяснениями. Но до сих пор приходили только люди.

— Люди иногда опаснее покойников, — заметил сторож.

— Вот с этим я спорить не стану, — ответил Артемьев. — Ступайте, Тихон. И не забудьте про замок.

Когда дверь закрылась, он ещё несколько секунд смотрел ей вслед. Потом поднялся, повернул ключ во внутреннем шкафу и достал плотный конверт, на котором рукой давно умершего Ардатова было написано:

«Передать лишь в случае крайней необходимости».

Клей на клапане давно высох. Сургучная печать была сломана Артемьевым пять дней назад.

Он вынул четыре пожелтевших листа.

Первые строки знал наизусть:

«Я, Матвей Константинович Костомаров, находясь в здравом уме и действуя без принуждения, свидетельствую, что после смерти князя Андрея Сергеевича Вяземского принял принадлежавшие ему документы и по распоряжению лиц, руководивших операцией, продолжил службу под именем умершего…»

Дальше следовали имена, даты и обстоятельства. Матвей не щадил ни себя, ни тех, кто помог ему исчезнуть и вернуться другим человеком. Он подробно описывал смерть Вяземского в кронштадтском лазарете, замену имени в журнале, выдачу тела для погребения, получение паспорта и служебных бумаг.

Отдельный абзац касался рабочей печати временной канцелярии.

Согласно официальному акту, печать уничтожили вместе с черновиками и регистрационными карточками. В признании утверждалось иное: печать передали Матвею для завершения нескольких действий за пределами Петербурга. После окончания операции он её не вернул.

Артемьев медленно сложил листы.

В 1889 году он был младшим архивным чиновником. Он не принимал решений, не знал настоящей цели операции и не видел мёртвого князя. Ему приказали переписать две строки в регистрационной книге, заменить карточку и подготовить акт об уничтожении вспомогательных материалов.

Он исполнил приказ.

В двадцать семь лет человеку легко убедить себя, что подпись старшего по должности освобождает от совести. В шестьдесят три это объяснение звучало жалко.

Артемьев снова открыл папку и посмотрел на карточку с контрольным оттиском. Сургуч потемнел, но рисунок сохранился отчётливо: двуглавый орёл, узкий ободок, номер временной канцелярии и маленький изъян возле правой короны.

Самой печати здесь не было.

Он проверил это трижды.

В деле лежал ложный акт о её уничтожении, подписанный Ремезовым и ещё двумя чиновниками. На обороте стояла давняя служебная пометка Артемьева: «Сверено. Материалы уничтожены полностью».

Теперь эти слова казались собственным приговором.

Артемьев взял карандаш и провёл черту в личной описи:

«Контрольный оттиск рабочей печати — отправлен Д. П. Соболеву».

Письмо ушло вечером с надёжным рассыльным. Артемьев выбрал Соболева не случайно. Дмитрий Петрович собирал старые государственные и частные печати, знал историю петербургских канцелярий и умел замечать то, что другие считали всего лишь пятном на сургуче.

К письму Артемьев приложил карточку с оттиском. В самом письме не было признания, имени Матвея или прямого обвинения. Только просьба обратить внимание на дело №4387 и несколько осторожных строк:

«Если со мной что-либо случится до окончания проверки, прошу считать прилагаемый оттиск не предметом коллекционного интереса, а указанием на документ, признанный уничтоженным в 1889 году».

Артемьев не написал больше. Он боялся, что письмо перехватят.

На столе оставалась служебная копия, помеченная словом «Отправлено».

Он перевернул страницу личной описи.

Следующая запись касалась групповой фотографии.

На снимке стояли девять человек: чиновники временной канцелярии, двое военных, переводчик и молодой человек в светлом дорожном пальто. Подписи были сделаны позднее, разными чернилами. Возле одной фигуры стояло: «М. К. Костомаров».

Артемьев долго сравнивал лицо на фотографии с изображением человека, известного Петербургу под другим именем. Двадцать два года изменили черты, но не посадку головы, не расстояние между глазами, не характерный изгиб левой брови.

Фотографию он отправил Елизавете Аркадьевне Вяземской.

Не потому, что доверял ей полностью. Потому что только она могла узнать мужа без архивных справок и объяснений.

На обороте Артемьев написал карандашом:

«М. К. получил документы по акту 4387».

Ответ пришёл не письмом. Доверенная горничная Елизаветы передала через архивного рассыльного сложенную полоску бумаги.

Артемьев развернул её ещё раз:

«Снимок получила. Человека узнала. Муж видел конверт и потребовал показать вложение. Я сказала, что фотографии не было. Он искал её в моей комнате, но ему помешали. Теперь снимок находится не у меня. На бумаге больше ничего сообщить не могу».

Подписи не было.

Артемьев сжёг записку над металлической пепельницей, но слова запомнил.

Елизавета узнала человека.

Значит, ошибки не было.

За окном ветер толкнул снег в стекло. Артемьев вздрогнул и посмотрел в тёмный прямоугольник окна. В отражении он увидел собственное бледное лицо, лампу, шкафы и дверь за спиной.

Никого.

Он поднялся и прошёл к дальнему стеллажу. На третьей полке стояла толстая папка, никак не связанная с операцией: ведомости о передаче имущества упразднённого уездного суда. Артемьев вынул её, провёл пальцем по внутреннему краю и убедился, что подкладка держится.

Под ней был спрятан второй фотоотпечаток разворота регистрационного журнала.

Три записи на снимке располагались рядом.

Первая сообщала о поступлении князя Андрея Вяземского в кронштадтский лазарет, в палату №7.

Во второй говорилось, что умерший из той же палаты выдан для погребения под именем Матвея Костомарова.

Третья подтверждала, что ещё через день документы Вяземского получил человек, обозначенный инициалами «М. К.».

Под подчисткой второй записи проступали остатки первоначальных букв.

Артемьев долго искал способ зафиксировать страницу так, чтобы снимок имел доказательную ценность. Наконец он пригласил фотографа Павла Андреевича Зотова, прежде выполнявшего для министерства реставрационные работы.

Зотов пришёл в архив три дня назад с громоздкой камерой, штативом и чёрным покрывалом.

— Снимать придётся здесь, — предупредил тогда Артемьев. — Книгу нельзя выносить из здания.

— При таком свете потребуется выдержка, — ответил фотограф, оглядывая узкие окна. — Если позволите открыть шторы и поставить два отражателя, изображение получится достаточно ясным. Но мне необходимо знать, что именно вы хотите сохранить: весь разворот или отдельную запись?

— Весь разворот. И края соседних страниц тоже.

— Для чего вам края?

— Чтобы впоследствии никто не сказал, будто записи собрали из разных книг.

Зотов внимательно посмотрел на него.

— Вы хотите не копию для реставратора, Николай Егорович. Вы хотите свидетельство.

— Назовите это точной копией документа.

— У точности всегда имеется заказчик, — спокойно произнёс фотограф. — Если меня спросят, кто велел сделать снимок, что я должен ответить?

— Правду. Снимок заказал архивариус Артемьев для служебной проверки.

— А если спросят, сколько отпечатков изготовлено?

— Тоже правду. Два.

— Негатив?

— Останется у вас. Зарегистрируйте его обычным порядком и никому не отдавайте без письменного требования судебной власти.

Фотограф помолчал, затем кивнул.

— Я поставлю на каждом отпечатке знак мастерской, номер негатива и дату. Один экземпляр без второго и без негатива ещё можно объявить случайной копией. Три совпадающих источника оспорить труднее.

— Именно поэтому я обратился к вам, Павел Андреевич.

— Нет, Николай Егорович. Вы обратились ко мне потому, что боитесь исчезновения оригинала.

Артемьев тогда не ответил.

Теперь второй отпечаток лежал под подкладкой папки, не имевшей отношения к делу №4387. К нему была приложена записка:

«Сравнить номер палаты, дату выдачи тела и третью запись. В этот день умер не Костомаров».

Артемьев вернул папку на место.

Первый отпечаток находился у нотариуса вместе с копией признания.

Он вспомнил кабинет на Литейном, тяжёлые зелёные шторы и аккуратного человека с сухим лицом, который дважды перечитал распоряжение, прежде чем поставить подпись.

— Вы передаёте мне не подлинник признания, а собственноручно изготовленную копию, — уточнил нотариус Александр Львович Невежин. — Я могу засвидетельствовать, что сегодня принял именно этот пакет, в указанном составе. Но я не удостоверяю правдивость изложенного.

— Мне необходимо подтвердить существование копии до определённой даты, — ответил Артемьев. — Подлинность содержания будут устанавливать другие.

— Здесь также находится фотоотпечаток архивной страницы.

— С меткой мастерской и номером негатива.

— И опись, составленная вашей рукой. Почему вы не передаёте подлинник признания?

— Пока он необходим для служебной проверки.

Нотариус снял очки и положил их на стол.

— Вы назначили выдачу пакета на седьмое февраля. Почему именно этот день?

— К тому времени я должен закончить проверку и представить материалы руководству.

— Если вы останетесь недовольны проверкой, пакет всё равно будет выдан Дмитрию Петровичу Соболеву?

— Если я не явлюсь лично и не отзову распоряжение — да.

— Вы допускаете, что не сможете явиться?

— Александр Львович, — произнёс Артемьев после короткого молчания, — если бы я этого не допускал, мне не понадобились бы ваши услуги.

Нотариус снова надел очки.

— Тогда я должен описать каждый документ так, чтобы его нельзя было незаметно заменить. Число листов, размеры, первые и последние строки, особенности бумаги. Это займёт время.

— Я никуда не спешу.

— Человек, который назначает выдачу бумаг после собственного возможного исчезновения, обычно очень спешит, — возразил Невежин. — Просто старается этого не показывать.

Они составляли опись почти два часа.

Артемьев покинул нотариальную контору лишь после того, как пакет запечатали чужим сургучом и внесли в книгу хранения. Свидетельство о принятии он спрятал не дома, а в запертой ячейке своего рабочего стола, среди обычных квитанций.

Теперь квитанция лежала перед ним.

Он поставил напротив третьего пункта личной описи короткую отметку: «Исполнено».

Три предосторожности.

Письмо Соболеву.

Спрятанный отпечаток.

Пакет у нотариуса.

Артемьев перечитал список и не почувствовал облегчения.

Самым опасным оставался подлинник.

Он мог передать нотариусу и его, но тогда служебная проверка остановилась бы. Без оригинала нельзя было официально начать сверку почерка, бумаги и архивного происхождения. Кроме того, Артемьев ещё надеялся выяснить, кто именно поместил признание в дело №4387 и почему Ардатов выбрал эту папку.

В коридоре раздался далёкий звук.

Не шаг. Скорее короткий металлический скрежет.

Артемьев поднял голову.

Здание снова замерло.

Он прислушался. За стеной потрескивала остывающая печь. Снег шуршал по стеклу. Где-то в глубине архива мерно капала вода.

Металлический звук повторился.

На этот раз Артемьев узнал его: ключ с трудом поворачивался в замке служебной двери.

Он быстро собрал листы признания, вложил их в плотный конверт и поднялся. Прятать документ в шкаф было поздно. Человек за дверью знал, куда идёт, иначе не стал бы открывать служебный вход ночью.

Артемьев погасил настольную лампу.

Кабинет погрузился в полумрак. Остался только свет из коридора, падавший узкой полосой под дверью.

Послышались шаги.

Спокойные, неторопливые.

Пришедший не ощупывал стены и не искал дорогу. Он миновал первый поворот, затем второй. На мгновение его фигура пересекла освещённую часть коридора.

Высокий мужчина в сером пальто. Воротник поднят почти до шляпы.

Из сторожевой комнаты донёсся голос Тихона:

— Кто там?

Шаги на мгновение остановились.

— К Николаю Егоровичу, — спокойно ответил посетитель. — По его распоряжению.

— Я никого не должен впускать.

— Меня уже впустили.

В голосе не было угрозы или торопливости. Только уверенность человека, привыкшего к тому, что двери открываются раньше, чем ему задают вопросы.

Артемьев снова зажёг лампу. Бежать было бессмысленно: путь к главной лестнице проходил через коридор, по которому приближался посетитель. Окно выходило на высокий заснеженный двор.

Он положил конверт с признанием под промокательную бумагу, а сверху оставил несколько безобидных ведомостей.

Дверь открылась без стука.

Посетитель остановился на пороге, не входя в круг света. Поля шляпы и высокий воротник скрывали лицо.

— Вы поздно, — произнёс Артемьев.

— Вы тоже задержались.

— Я имею право работать в своём архиве.

— Сегодня это право оказалось для вас опасным.

Артемьев медленно опустился в кресло.

— Кто дал вам ключ?

— Вы задаёте вопрос, ответ на который ничего не изменит.

— Дубликат изготовлен недавно. Замок прежде не царапали.

Посетитель прикрыл дверь.

— Третий шкаф от окна. Вторая полка сверху. Дело №4387.

Артемьев почувствовал, как холод поднимается от груди к горлу.

— Значит, вам сообщили не только о проверке.

— Мне сообщили достаточно.

— Кирсанов?

Посетитель не ответил. Он снял левую перчатку, но правая рука осталась в коже. Пальцы под ней были слегка согнуты, мизинец почти не двигался.

Артемьев заметил это и заставил себя отвести взгляд.

— Отдайте признание, Николай Егорович, — сказал посетитель. — После этого мы оба забудем сегодняшнюю встречу.

— Я не смогу забыть человека, который двадцать два года живёт под чужим именем.

— Вы забывали гораздо более важные вещи.

— Я считал документы уничтоженными.

— Вы предпочитали так считать.

— Я был младшим чиновником и выполнял распоряжение.

— Именно это вы говорили себе все эти годы?

— Да, — ответил Артемьев. — И только теперь понял, что распоряжение не отменяет вины.

Посетитель сделал шаг вперёд, но лицо по-прежнему оставалось за краем света.

— Вина — удобное чувство, Николай Егорович. Особенно когда появляется через двадцать два года, после получения жалованья, чинов и спокойной службы.

— А чужое имя оказалось удобнее?

В кабинете стало так тихо, что Артемьев услышал шорох снега по наружному карнизу.

— Где признание? — спросил посетитель.

— Уже не здесь.

— Вы лжёте.

— Часть материалов отправлена человеку, который сумеет ими распорядиться.

— Соболеву?

Артемьев ничего не ответил.

Посетитель посмотрел на стол. Его внимание остановилось на служебной копии письма, под которой стояло слово «Отправлено».

— Что именно вы ему послали?

— Достаточно, чтобы он начал искать.

— Оттиск?

Артемьев не смог скрыть удивления.

Посетитель тихо усмехнулся.

— Вы слишком долго работали с бумагами и разучились понимать людей. Бумагу можно спрятать, Николай Егорович. Человека, которому вы её доверили, — гораздо труднее.

— Если вы рассчитываете остановить Соболева угрозой, значит, никогда с ним не встречались.

— Я рассчитываю, что без признания у него останутся догадки.

— Догадки иногда опаснее признаний. Признание можно объявить поддельным. Правильный вопрос подделать нельзя.

— Вы по-прежнему говорите так, словно располагаете временем.

— Пока мы разговариваем, оно у меня есть.

Посетитель сделал ещё шаг.

— Откройте шкаф.

— Нет.

— Не вынуждайте меня искать самому.

— Вы знаете шкаф и полку. Ищите.

Человек направился к третьему шкафу. Артемьев поднялся одновременно с ним и заслонил дверцы.

— Отойдите.

— В деле нет того, что вам нужно.

— Тогда вам нечего защищать.

Посетитель протянул руку к ручке шкафа. Артемьев схватил его за запястье.

Движение получилось неловким и почти смешным: пожилой архивариус пытался удержать человека, который был выше и сильнее его. Но неожиданность дала ему несколько секунд.

Посетитель отшатнулся. Его плечо ударилось о край стола. Стопка папок упала на пол.

Артемьев потянулся к шнуру звонка.

Чужая рука перехватила его локоть.

Они столкнулись у стола. Артемьев почувствовал запах мокрой шерсти, холодного воздуха и слабый аромат табака. Он ударил посетителя металлическим прессом для бумаг, но промахнулся. Пресс скользнул по плечу и с грохотом упал.

Посетитель толкнул его.

Артемьев ударился бедром о стол. Из кармана жилета выскользнули часы, повисли на цепочке, затем сорвались и упали на каменный пол.

Корпус ударился о ножку шкафа. Крышка вмялась.

Тиканье оборвалось.

Артемьев услышал это так отчётливо, словно вместе с часами остановилось всё здание.

Он успел схватить со стола конверт с признанием.

Посетитель увидел движение.

— Значит, всё-таки здесь.

Артемьев прижал конверт к груди.

— Вы уже умерли однажды, — тяжело произнёс он. — Второй раз вам не удастся выбрать себе имя.

Посетитель рванул конверт на себя. Бумага затрещала.

Артемьев удержал край и свободной рукой попытался оттолкнуть противника. Его пальцы скользнули по серому рукаву. Под ногтями осталась тонкая шерстяная нить.

На столе лежал короткий архивный нож, которым Артемьев разрезал бечёвки.

Посетитель схватил его левой рукой.

Дальнейшее произошло почти беззвучно.

Короткое движение.

Тупой удар тела о край стола.

Внезапное ощущение холода под рёбрами.

Артемьев выпустил конверт и медленно опустился на колени.

Посетитель подхватил признание, прежде чем оно коснулось пола.

Несколько секунд Артемьев ещё оставался в сознании. Он видел только нижнюю часть серого пальто и собственные часы, лежавшие возле шкафа. Стрелки не двигались.

— Вы не успеете, — прошептал он.

Посетитель наклонился.

— К чему?

— Седьмое… февраля…

Рука в перчатке сжала его плечо.

— Что произойдёт седьмого февраля?

Артемьев попытался улыбнуться, но вместо ответа из груди вырвался хрип.

— Где остальные бумаги? — спросил посетитель уже резче. — Кому вы их передали?

Артемьев смотрел на часы.

Он подумал, что стрелки остановились почти ровно в одиннадцать. Почему-то это показалось ему важным.

Седьмого февраля пакет откроют.

Фотограф сохранит негатив.

Елизавета не отдаст снимок.

А Соболев получит оттиск.

Посетитель задал ещё один вопрос, но Артемьев уже не разобрал слов. Свет лампы вытянулся в длинную жёлтую линию и погас.

Тело осталось лежать между столом и шкафом.

Посетитель выпрямился и несколько секунд прислушивался.

В коридоре было тихо. Тихон не приближался.

Человек быстро осмотрел конверт. Признание находилось внутри. Он перелистал страницы, убедился в наличии подписи и спрятал документ под пальто.

После этого проверил третий шкаф, вынул несколько бумаг из дела №4387 и забрал ложный акт вместе с двумя регистрационными карточками. Старый контрольный оттиск он не нашёл: карточка уже ушла к Соболеву.

Не обнаружил он и фотоотпечаток, спрятанный под подкладкой папки с ведомостями уездного суда.

На столе посетитель увидел копию письма Соболеву. Под последней строкой стояла отметка Артемьева: «Отправлено 23 января».

Человек прочитал письмо дважды.

Потом взял перо, обмакнул его в чернильницу и добавил:

«Вы уже опоздали».

Он промокнул строку, положил лист на прежнее место и посмотрел на лежащего Артемьева.

Из коридора донёсся первый удар больших часов.

Одиннадцать.

Посетитель вынул собственные часы. Их стрелки стояли почти ровно на одиннадцати.

Второй удар.

Он вспомнил телеграмму, которую должны были отправить из Ораниенбаума в 22:54.

Третий удар.

Телеграфная отметка подтверждала, что князь Вяземский находился за городом за шесть минут до одиннадцати.

Но упавшие часы Артемьева показывали почти одиннадцать.

Четвёртый удар.

Посетитель поднял их с пола. Крышка была вмята. Он поднёс корпус к уху.

Тишина.

Пятый удар.

Он решил, что механизм разбит и часы навсегда сохранят время смерти.

Шестой удар.

Посетитель открыл крышку и перевёл минутную стрелку назад.

С 23:00 на 22:54.

Седьмой удар.

Стрелка сдвинулась с места, где прижималась к деформированному стеклу.

Внутри корпуса качнулось колесо.

Восьмой удар.

Механизм сделал первый слабый ход.

Девятый.

Потом второй.

Десятый.

Посетитель уже опустил часы на пол и не услышал тихого тиканья.

Одиннадцатый удар прокатился по пустому коридору и затих под сводами.

Человек убрал перо, взял бумаги и вышел из кабинета. Дверь за ним плотно закрылась.

Через несколько мгновений в глубине здания скрипнул замок служебного выхода.

Снег засыпал следы во дворе.

Лампа продолжала гореть.

Николай Егорович Артемьев лежал возле письменного стола. Рядом с его неподвижной рукой тикали карманные часы.

Они снова шли исправно.

И отставали ровно на шесть минут.

Част первая. Убийство в архиве.

Глава I. Часы, которые отстают

«Ошибку механизма можно измерить. Ошибку человека сначала приходится доказать».

Из записной книжки Д. П. Соболева

24 января 1911 года

Снег перестал падать вскоре после полуночи, но к утру Петербург ещё не успел вернуть себе привычную резкость.

Крыши домов, фонари и ветви деревьев были обведены белыми мягкими линиями. Звуки на Фурштатской казались приглушёнными: экипажи проходили по свежему снегу почти бесшумно, шаги редких прохожих тонули в сугробах, а голоса дворников доносились со двора так, словно спорили они где-то за стеной.

В пятикомнатной квартире Дмитрия Петровича Соболева утро начиналось с запаха крепкого чая, поджаренного хлеба и машинного масла.

Кабинет и гостиная выходили окнами на улицу. Здесь даже в пасмурные дни было достаточно светло для чтения, работы с мелкими предметами и долгих вечеров за письменным столом. Спальни смотрели во двор, где колодец между домами сохранял полумрак почти до полудня.

Сегодня Соболев завтракал не в столовой, а в кабинете. На краю стола стояли серебряный подстаканник, тарелка с остывающими гренками и маленькая фарфоровая вазочка с вишнёвым вареньем. Остальное место занимал разобранный часовой механизм.

Сами часы, лишённые задней стенки, стояли у лампы. Их тёмный деревянный корпус был украшен бронзовыми накладками и двумя колонками по сторонам циферблата. На крышке виднелась длинная царапина, а возле заводного отверстия дерево потемнело от частого прикосновения ключа.

Соболев, склонившись над механизмом, осторожно поворачивал пинцетом латунное колесо.

Алексей Степанович остановился в дверях, окинул взглядом нетронутый чай и тяжело вздохнул.

— Дмитрий Петрович, я не стану спрашивать, почему часовой механизм находится рядом с вареньем, — произнёс он. — Но если вы уроните в чашку хотя бы одну пружину, мне придётся выбирать: вылить чай или отнести его часовщику.

Соболев не поднял головы.

— Пружина не утонет. Она ляжет на дно, и вы сможете извлечь её ложкой.

— Это замечание утешило бы меня больше, если бы вы не пользовались той же ложкой для варенья, — ответил Алексей Степанович и подошёл к столу. — Часы снова остановились?

— Напротив, теперь они не останавливаются.

— Тогда почему вы разобрали исправную вещь?

— Потому что она идёт.

Алексей Степанович посмотрел на циферблат. Стрелки показывали без четверти восемь. Затем он перевёл взгляд на большие часы возле книжного шкафа, где было уже пять минут девятого.

— Если судить по разнице, идут они в другую сторону от истины, — заметил он.

— За сутки отстают на одиннадцать минут, — сказал Соболев. — Равномерно, без остановок и скачков. Завод держит положенное время, маятник не повреждён, оси целы. Неисправные часы обычно выдают неисправность. Эти ведут себя гораздо интереснее: работают безупречно и сообщают ложь.

— Значит, вы нашли часы, подходящие для государственной службы.

Соболев улыбнулся.

— Вы несправедливы к чиновникам. Некоторые из них хотя бы иногда останавливаются.

Он снял очки, протёр их краем платка и указал пинцетом на два зубчатых колеса.

— Посмотрите внимательно, Алексей Степанович. Это колесо темнее остальных и чуть шире. Его заменили.

— Я готов поверить вам на слово. Моё участие в осмотре вряд ли повысит точность.

— У старого колеса должно быть сорок восемь зубцов. На этом сорок семь. Механизм получает правильное движение, но передаёт его с постоянной ошибкой.

Алексей Степанович наклонился, не приближаясь к столу настолько, чтобы его рукав мог задеть детали.

— Кто стал бы намеренно ставить неподходящее колесо?

— Возможно, никто. Часовщик мог взять ближайшее подходящее по размеру. Часы снова пошли, хозяин остался доволен, а ошибка обнаружилась позднее.

— Тогда это не обман, а небрежность.

— Для механизма разницы нет, — ответил Соболев. — Неверная деталь превращает правильную работу в устойчивую ошибку. Самое неприятное, что со временем к ней привыкают. Если часы каждый день отстают одинаково, владелец начинает прибавлять недостающие минуты в уме и перестаёт замечать неисправность.

Алексей Степанович подвинул к нему чашку.

— Именно это вы делали последние две недели. Каждый раз смотрели на циферблат и прибавляли одиннадцать минут. Я уже решил, что вы держите эти часы ради упражнения в арифметике.

— Мне хотелось понять причину.

— Теперь поняли. Можно позавтракать?

Соболев аккуратно положил пинцет.

— Можно.

— Не такой ответ я ожидал, — признался Алексей Степанович. — Обычно после него следуют ещё три опыта, два предположения и окончательно остывший чай.

Соболев взял подстаканник.

— Сегодня я намерен удивить вас умеренностью.

— В таком случае начните с гренки. Иначе к обеду мне придётся подавать их как сухари.

Соболев отломил кусочек поджаренного хлеба, но взгляд его снова вернулся к механизму.

— Эти часы уже ремонтировали, — сказал он. — Причём человек, который заменил колесо, понимал, что оно не вполне подходит. Видите след возле крепления? Ось немного сместили, чтобы механизм не заедал.

— То есть ошибку не просто допустили, а заставили работать.

— Именно.

— И вас это радует?

— Меня это занимает.

Алексей Степанович налил себе чай.

— Порой я думаю, что для вашего спокойствия следовало бы приобрести часы без механизма. Просто красивый корпус и неподвижные стрелки. Вы могли бы годами размышлять, почему они не идут, а я наконец перестал бы находить винтики возле сахарницы.

— Неподвижные часы дважды в сутки показывают точное время.

— Тогда они ещё опаснее, чем эти.

Соболев посмотрел на него с одобрением.

— Вы начинаете рассуждать как следователь.

— Я начинаю рассуждать как человек, которому приходится жить рядом со следователем, — возразил Алексей Степанович. — Это не профессия. Это средство самозащиты.

В прихожей резко прозвенел звонок.

Алексей Степанович взглянул на часы у книжного шкафа.

— Для обычного визита рано.

— В обычные дни Александр Николаевич приходит без четверти десять, — сказал Соболев.

— Почему вы решили, что это Лебедев?

— Он звонит дважды. Сначала коротко, потом длиннее, словно второй звонок должен исправить недостаточную убедительность первого.

Звонок повторился — теперь продолжительно и требовательно.

Алексей Степанович поставил чашку.

— Когда-нибудь он оторвёт шнур.

— Тогда начнёт стучать.

— Именно поэтому я открою.

Он вышел в прихожую. Соболев тем временем накрыл часовой механизм чистой салфеткой, сдвинул инструменты к краю стола и застегнул домашний пиджак.

Из коридора донёсся голос Лебедева:

— Простите за ранний час, Алексей Степанович. Дмитрий Петрович уже встал?

— Он не только встал, но успел разобрать часы и оскорбить государственную службу, — ответил Алексей Степанович. — Проходите. Пальто можете оставить здесь, а снег желательно не заносить дальше коврика.

Через несколько мгновений в кабинете появился Александр Николаевич Лебедев. Он был в тёмном мундире под расстёгнутой шинелью, на плечах и шляпе лежал снег. Обычно живое лицо сегодня выглядело сосредоточенным и усталым.

Под мышкой Лебедев держал кожаную папку, а в правой руке — плотный конверт.

— Доброе утро, Дмитрий Петрович, — произнёс он, снимая перчатки. — Боюсь, оно останется добрым недолго.

— Садитесь, Александр Николаевич, — предложил Соболев. — Алексей Степанович, попросите принести ещё одну чашку.

— Чашку принесу я сам, — ответил тот. — Прислугу ещё вчера отпустили к заболевшей матери, если вы забыли.

— Я помнил, но надеялся, что за ночь обстоятельства изменились.

— Обстоятельства обычно меняются к худшему, когда вы на них надеетесь, — сказал Алексей Степанович и посмотрел на Лебедева. — Вам подать завтрак?

— Благодарю, только чай. Я уже пил кофе в полицейском управлении, но после него хочется либо спать, либо арестовать буфетчика.

Алексей Степанович вышел.

Соболев указал на конверт.

— Вы привезли это мне?

— Конверт адресован вам, но оказался у меня необычным путём, — ответил Лебедев. — Вчера вечером архивный рассыльный получил его от Николая Егоровича Артемьева. Должен был доставить сюда, однако не застал никого дома: Алексей Степанович выходил, а вы были у книгопродавца на Невском.

— Рассыльный мог оставить письмо швейцару.

— На конверте имелась надпись: передать лично. Он решил вернуться утром. Но в семь часов его вызвали обратно в министерство, где уже обнаружили тело Артемьева.

Соболев перестал смотреть на конверт.

— Артемьев убит?

— Найден мёртвым в своём кабинете, — подтвердил Лебедев. — Предварительно — колотая рана. Орудие пока не обнаружено. Двери архива были закрыты, но служебный замок имеет свежие повреждения.

— Кто нашёл тело?

— Младший чиновник пришёл за ведомостью. Сторож открыл архив, они вошли вместе. Артемьев лежал возле стола.

— Когда его видели живым в последний раз?

— Вчера около восьми вечера. Возможно, позже со сторожем разговаривал кто-то из канцелярских, но показания ещё не собраны.

Лебедев положил конверт на стол, не выпуская его из пальцев.

— Когда стало ясно, что письмо предназначалось вам, судебный следователь Ярцев велел разыскать рассыльного. Я получил конверт под расписку и привёз не вскрывая.

Соболев осмотрел сургуч.

— Следы вскрытия проверяли?

— Я запретил даже переворачивать его лишний раз. Рассыльный утверждает, что с момента получения держал письмо при себе, затем передал начальнику канцелярии в присутствии двух свидетелей. После этого конверт оказался у Ярцева, а от него — у меня.

— Достаточно ясная цепь, — произнёс Соболев. — Разрешите?

— Письмо ваше. Но после прочтения я должен внести его в опись.

Соболев взял конверт.

На лицевой стороне аккуратным почерком было выведено:

«Его превосходительству Дмитрию Петровичу Соболеву. Лично».

В правом нижнем углу стояли инициалы Артемьева.

Сургуч был обычным, тёмно-коричневым, с личной печатью в виде двух переплетённых букв. Соболев поднёс конверт к окну, осмотрел края, затем осторожно провёл ножом под клапаном.

Внутри находились сложенный вдвое лист и небольшая картонная карточка, завёрнутая в тонкую бумагу.

Соболев сначала развернул письмо.

«Многоуважаемый Дмитрий Петрович.

Не имея возможности изложить обстоятельства письменно, прошу Вас обратить внимание на прилагаемый контрольный оттиск и сопоставить его с ведомостью уничтожения временных государственных печатей за 1889 год.

Если со мной что-либо случится до окончания проверки, прошу считать оттиск не предметом коллекционного интереса, а указанием на документ, признанный уничтоженным.

Необходимые сведения находятся в архивном деле №4387.

С совершенным почтением,

Н. Е. Артемьев».

Ниже стояла дата: 23 января.

Соболев перечитал письмо.

Лебедев следил за его лицом.

— Он ожидал нападения? — спросил Александр Николаевич.

— Он допускал, что с ним может что-то случиться, — осторожно ответил Соболев. — Это не одно и то же.

— Человек отправляет предупреждение вечером и той же ночью погибает. Для меня разница невелика.

— Для расследования она может оказаться существенной. Артемьев мог опасаться служебного взыскания, исчезновения документов, ареста или внезапной болезни. Мы пока придаём его словам значение, возникшее после смерти.

— Вы хотите сказать, что убийство не связано с письмом?

— Я хочу сказать, что связь нужно доказать, а не назначить.

Лебедев снял фуражку и провёл ладонью по волосам.

— Вы ещё не видели тела и уже усложняете дело.

— Я стараюсь не упростить его раньше времени.

Вошёл Алексей Степанович с чашкой и кофейником, из которого поднимался пар.

— Судя по вашим лицам, чай уже не поможет, — сказал он, ставя поднос. — Но отказаться от него было бы капитуляцией.

Лебедев поблагодарил его.

Алексей Степанович заметил письмо в руках Соболева.

— Что произошло?

— Убит архивариус Министерства юстиции, — ответил Соболев. — Вчера он отправил мне письмо.

Алексей Степанович посмотрел на закрытый салфеткой часовой механизм, затем на конверт.

— Значит, часы придётся оставить до вечера.

— Возможно, до завтра.

— Тогда я уберу инструменты. Если вам понадобится что-нибудь из кабинета, постарайтесь не искать это среди шестерёнок.

Он взял поднос с нетронутыми гренками, но у двери остановился.

— Дмитрий Петрович, возьмите шарф. Ночью мело, а вы всегда вспоминаете о холоде, когда уже простудились.

— Возьму.

— Я прослежу, — пообещал Лебедев.

— На вас я и рассчитываю, Александр Николаевич, — сказал Алексей Степанович и вышел.

Соболев развернул тонкую бумагу.

На картонной карточке темнел круглый сургучный оттиск. Воск с годами стал почти бурым, края растрескались. Но рисунок сохранился отчётливо: двуглавый орёл, узкий ободок, сокращённое название канцелярии и номер.

Возле правой короны виднелся небольшой дефект — короткая угловатая выемка.

Соболев подвинул лампу и достал из верхнего ящика лупу.

Лебедев сделал глоток чая.

— Вы узнаёте печать?

— Кажется, да. Но память не следует выдавать за проверку.

Соболев подошёл к застеклённому шкафу, снял с верхней полки толстый альбом и вернулся к столу. На корешке золотыми буквами было вытиснено:

«Государственные и ведомственные печати. 1875–1895».

Лебедев оглядел полки.

— Вы действительно храните изображения всех старых печатей?

— Не всех. Только тех, сведения о которых мне удалось получить законным или почти законным путём.

— Что вы называете почти законным?

— Обмен копиями между людьми, умеющими ценить историю выше канцелярских запретов.

— В полицейском управлении это объяснение вызвало бы дополнительные вопросы.

— Именно поэтому я рассказываю вам об этом дома.

Соболев открыл альбом ближе к середине. На страницах располагались рисунки, фотографии, кальки и гипсовые отпечатки. Возле каждого стояли дата, ведомство и краткая запись об использовании.

Он перелистнул несколько листов и остановился.

— Вот она.

Лебедев придвинул кресло.

На странице был приклеен чёрно-белый снимок круглого оттиска. Рядом Соболев когда-то записал:

«Рабочая печать временной канцелярии особого учёта. Учреждена в марте 1889 года. Изъята из употребления в сентябре того же года. Согласно акту уничтожена вместе с металлическим футляром и вспомогательными штемпелями».

Ниже был нарисован дефект возле правой короны.

Соболев положил рядом карточку Артемьева.

Рисунки совпали.

Лебедев наклонился над столом.

— Значит, перед нами оттиск печати, которой официально не существует?

— Перед нами старый контрольный оттиск, изготовленный до выдачи печати в работу, — уточнил Соболев. — Карточка и сургуч соответствуют времени. Она не доказывает, что сама печать сохранилась после 1889 года.

— Но Артемьев просит проверить ведомость уничтожения.

— Следовательно, сомневался не в подлинности оттиска, а в правдивости акта.

— Чем контрольный оттиск отличается от обычного?

Соболев повернул карточку так, чтобы свет падал сбоку.

— Перед передачей государственной печати в канцелярию с неё снимали образцовый оттиск. Он оставался в учётных материалах и позволял позднее проверять подлинность документов. Такая карточка служит изображением печати, но ничего не сообщает о её дальнейшей судьбе.

— Почему Артемьев не написал прямо: акт уничтожения ложный?

— Возможно, не был уверен. Возможно, опасался, что письмо вскроют. А может быть, хотел, чтобы я пришёл к выводу самостоятельно и не зависел от его слов.

Лебедев снова посмотрел на карточку.

— Вы знали Артемьева?

— Встречался несколько раз на заседаниях Археографической комиссии. Он помогал мне с описанием старых ведомственных печатей. Человек аккуратный, осторожный и лишённый воображения.

— Последнее звучит почти как похвала.

— Для архивариуса это преимущество. Человек с богатым воображением иногда видит в документах то, чего там нет. Артемьев, напротив, скорее пропустил бы важную подробность, чем сделал вывод без основания.

— И такой человек пишет, что с ним может что-то случиться.

— Поэтому письмо заслуживает внимания.

В прихожей снова раздался звонок — один короткий, официальный.

Алексей Степанович открыл дверь. Послышались незнакомый голос, обмен приветствиями и шелест бумаги.

Через минуту он вошёл в кабинет.

— Курьер Судебной палаты, — сообщил Алексей Степанович. — Требует передать Дмитрию Петровичу пакет лично и получить расписку. Сегодня ваше утро пользуется большим спросом.

Следом появился молодой чиновник в тщательно застёгнутом мундире. Он поклонился, достал из папки запечатанный пакет и протянул Соболеву.

— От судебного следователя Сергея Борисовича Ярцева. По предложению господина прокурора Судебной палаты. Прошу расписаться здесь и указать время получения.

Соболев прочитал адрес и расписался.

Курьер сверил время со своими часами.

— Девять часов двадцать три минуты.

Соболев посмотрел на часы у книжного шкафа.

— Двадцать две.

Чиновник смутился и поднёс свои часы ближе.

— Возможно, мои спешат.

— Или наши отстают, — заметил Алексей Степанович. — В этой квартире сегодня нельзя доверять ни одному циферблату.

Курьер не понял шутки, убрал расписку и поклонился.

— Мне поручено дождаться ответа, требуется ли экипаж.

— Экипаж не нужен, — ответил Лебедев. — Мы отправимся вместе.

После ухода курьера Соболев вскрыл пакет.

Поручение было составлено кратко. В связи с насильственной смертью архивариуса Артемьева и обнаружением письма, адресованного Соболеву, Дмитрий Петрович привлекался к неотложному осмотру архивного помещения и документов дела №4387. Особо указывалась его осведомлённость в вопросах государственных печатей и закрытого делопроизводства.

Все изъятия, допросы и протоколы должен был оформлять судебный следователь Ярцев.

Соболев передал бумагу Лебедеву.

— Теперь моё присутствие объяснено официально.

— Ярцев распорядился подготовить его ещё до того, как увидел письмо полностью, — сказал Лебедев. — Начальство архива подтвердило, что Артемьев занимался старыми печатями и несколько раз упоминал ваше имя.

— Быстрое решение.

— Вы недовольны?

— Я отмечаю скорость. В государственных учреждениях она встречается достаточно редко, чтобы заслуживать внимания.

— В кабинете лежит мёртвый чиновник. Это иногда ускоряет переписку.

Соболев сложил поручение и убрал его во внутренний карман.

— Вы уже осматривали место?

— Только от двери. Ярцев запретил передвигать вещи до вашего приезда. Врач находится там. Сторожа отделили от остальных служащих, но подробно ещё не допрашивали.

— Что пропало?

— Пока никто не может сказать. На столе и на полу множество бумаг. Один шкаф открыт. Дело №4387 на месте, но его содержимое никто не сверял.

— Окна?

— Закрыты изнутри.

— Главный вход?

— Ночной сторож утверждает, что не открывал его после восьми.

— Служебная дверь?

— Утром заперта. Возле замочной скважины свежая царапина. Возможно, пользовались другим ключом.

— Или плохо изготовленным дубликатом, — произнёс Соболев.

Лебедев посмотрел на разобранные часы.

— Вы судите по замку, которого ещё не видели?

— Я предлагаю один из вариантов. Не более.

— Иногда ваши варианты звучат так, будто уже внесены в обвинительное заключение.

— Это недостаток интонации, а не метода.

Соболев поднялся, надел сюртук и застегнул его. Контрольный оттиск он завернул в прежнюю бумагу, поместил в плоский кожаный футляр и передал Лебедеву.

— До внесения в протокол храните у себя.

— Почему не возьмёте сами?

— Потому что письмо адресовано мне, а вы получили конверт под расписку. До официальной передачи лучше сохранить уже установленную цепь.

— Вы полагаете, кто-то станет оспаривать происхождение карточки?

— Если дело действительно связано с государственной печатью, оспаривать будут всё.

Алексей Степанович принёс шарф, пальто и шляпу.

— Я не забыл, — сказал Соболев, принимая шарф.

— Вы вспомнили после того, как я принёс.

— Результат тот же.

— Нет, Дмитрий Петрович. Между самостоятельной предусмотрительностью и послушанием существует разница, хотя внешне человек в обоих случаях выходит в шарфе.

Лебедев усмехнулся.

— Мне велено проследить.

— На улице проследите, чтобы он не расстегнул пальто через два дома, — ответил Алексей Степанович. — И постарайтесь вернуть его к обеду.

— Боюсь, сегодня это зависит не от меня.

Алексей Степанович посмотрел на Соболева.

— Тогда хотя бы пришлите записку. В прошлый раз вы отсутствовали до полуночи и считали, что сообщение через городового меня успокоит.

— Городовой сообщил, что я жив.

— Именно это и встревожило. Если приходится отдельно сообщать, что человек жив, значит, положение было хуже, чем он намерен признать.

Соболев надел пальто.

— Сегодня я постараюсь быть подробнее.

— Напишите не менее двух предложений, — потребовал Алексей Степанович. — Первое о том, что вы живы. Второе — когда вас ждать.

— Принимается.

Перед выходом Соболев вернулся к столу, приподнял салфетку и ещё раз посмотрел на заменённое колесо.

— Что-то забыли? — спросил Лебедев.

— Нет. Просто подумал, что часы ошибаются не потому, что перестали работать. Они ошибаются именно потому, что продолжают работать с неверной деталью.

Лебедев надел перчатки.

— Если это имеет отношение к убийству, объясните по дороге. Если не имеет — тем более объясните, иначе я буду думать об этих часах до вечера.

Они вышли на Фурштатскую.

Мороз был умеренным, но влажный ветер пробирался под воротник. Снег на мостовой уже потемнел от копыт и полозьев. Дворники сгребали его к краям улицы, освобождая узкие проходы.

Лебедев остановил извозчика. Они сели в закрытые сани, и лошадь неторопливо тронулась.

Несколько минут Соболев молчал, рассматривая улицу через мутное стекло. Петербург просыпался. Открывались лавки, мальчишки разносили газеты, у подъездов появлялись чиновники в шинелях. Возле булочной собралась небольшая очередь, и пар от дыхания людей смешивался с туманом.

Лебедев положил кожаную папку на колени.

— Теперь объясните, почему Артемьев выбрал вас, — сказал он. — Не архивное начальство, не прокурора, не чиновника, который ведал операцией, а человека, собирающего старые печати.

— Возможно, именно потому, что я не принадлежу к архивному начальству.

— У вас чин и связи не хуже, чем у половины людей в министерстве.

— Но я не включён в их внутреннюю зависимость. Если акт 1889 года оказался ложным, Артемьев мог не знать, кому из нынешних или бывших начальников следует доверять.

— Значит, он подозревал собственное ведомство.

— Пока мы знаем только то, что он вынес контрольный оттиск за пределы ведомства.

— Незаконно?

— Скорее всего. Такие карточки не полагается отправлять частным лицам.

— Тогда почему он рискнул?

— Потому что считал риск оправданным.

Лебедев постучал пальцем по кожаному футляру.

— Но сам оттиск ничего не доказывает. Вы это уже сказали.

— Не доказывает сохранность печати, — уточнил Соболев. — Зато точно указывает, какой акт нужно проверить. Представьте, что Артемьев написал бы только номер дела. Дело можно перепутать, перенумеровать, объявить ошибочно указанным. Контрольный оттиск имеет редкий рисунок и характерный дефект. Он задаёт направление, которое трудно подменить.

— Почему не написать название печати словами?

— Название можно переписать. Оттиск позволяет проверить подлинность самого указания.

Лебедев задумался.

— То есть Артемьев опасался не только того, что письмо перехватят, но и того, что после его смерти содержание письма объявят выдумкой.

— Это одно из возможных объяснений.

— Вы часто пользуетесь этой оговоркой.

— Она защищает от влюблённости в первую версию.

— Мне первая версия пока нравится, — признался Лебедев. — Артемьев нашёл документ, доказывающий, что печать не уничтожили. Владелец печати или человек, связанный с ней, пришёл ночью и убил его.

— В вашей версии уже имеется владелец, хотя мы не знаем, сохранилась ли сама печать.

— Тогда убийца пришёл за документом о ней.

— Возможно.

— Вы нарочно произносите это слово так, чтобы оно звучало как возражение?

— Я произношу его как напоминание.

Сани повернули на более широкую улицу. Навстречу прошёл трамвайный вагон, звякнув колоколом. Из-под колёс полетела грязная снежная крошка.

Лебедев продолжил:

— Допустим, Артемьев не доверял начальству. Но почему именно вы? В Петербурге немало людей, способных отличить одну государственную печать от другой.

— Немало людей умеют сравнить два оттиска. Гораздо меньше тех, кто помнит судьбу печати, снятой с употребления двадцать два года назад.

— Вы помнили её?

— Помнил изображение и дату уничтожения. Но всё равно проверил по альбому.

— А если бы вы ошиблись?

— Тогда карточка привела бы нас к другому делу. Именно поэтому нельзя строить вывод на памяти.

Лебедев откинулся на спинку.

— Артемьев мог отправить вам копию ведомости уничтожения.

— Ведомость хранится в его архиве. Копию легко заменить вместе с оригиналом. Контрольный оттиск существовал отдельно от акта и был изготовлен раньше. Он связывает несколько документов.

— Значит, архивариус подготовил путь проверки.

— Похоже на то.

— Тогда он действительно ожидал опасности.

Соболев посмотрел на Лебедева.

— Не торопитесь превращать осторожность в предчувствие убийства. Архивариус мог опасаться увольнения, обвинения в утрате документов или служебного давления. Люди редко правильно угадывают форму грозящей им опасности.

— Но кто-то пришёл к нему ночью.

— Это нам ещё предстоит установить.

— Замок повреждён.

— Повреждённая скважина не доказывает, что ночной посетитель вошёл именно через неё. Царапина могла появиться раньше.

— Вы способны отнять уверенность даже у царапины.

— Уверенность должна принадлежать выводу, а не предмету.

Лебедев некоторое время смотрел в окно.

— Хорошо. Попробую иначе. Почему Артемьев оставил письмо вам, а не Соболеву-чиновнику? Что он видел в вас — коллекционера, специалиста или человека, который не станет докладывать первому начальнику?

— Возможно, всё сразу.

— Это уже больше похоже на ответ.

— Коллекционер знает предмет вне служебного назначения, — продолжил Соболев. — Для чиновника печать — средство заверения документа. Для коллекционера она имеет происхождение, историю изготовления, дефекты, смену владельцев. Артемьев мог рассчитывать, что я задам вопрос не только о том, какие бумаги ею заверяли, но и о том, куда она исчезла после закрытия канцелярии.

— А если её действительно уничтожили?

— Тогда ложь находится не в судьбе печати, а в другом документе, на который она указывает.

— В деле №4387.

— Вероятно.

Лебедев недовольно покачал головой.

— Вы снова сказали это слово.

— До осмотра дела оно единственно честное.

— Я предпочитаю слова, с которыми можно отправить городовых по адресам.

— Поэтому мы хорошо работаем вместе. Вы заставляете версию двигаться, а я стараюсь не позволить ей убежать дальше доказательств.

— Иногда мне кажется, что вы держите её за воротник слишком крепко.

— Зато реже приходится догонять невиновного.

Лебедев усмехнулся, но сразу посерьёзнел.

— На столе Артемьева лежит много бумаг. Если убийца что-то искал, он мог найти.

— Или мог не найти.

— Откуда такая надежда?

— Это не надежда. Артемьев успел отправить оттиск и указать номер дела. Человек, который предусмотрел одну независимую передачу, мог предусмотреть и другую.

— Тогда убийца вернётся.

— Если поймёт, что искал не всё.

— Или уже понял.

Сани замедлились у перекрёстка. Возница пропустил колонну саней с дровами, затем снова натянул вожжи.

Лебедев спросил:

— Вы считаете, Артемьев мог спрятать копию?

— Я считаю, что необходимо искать не только пропавшие бумаги, но и способ, которым он пытался сохранить их содержание.

— Фотографию?

— Возможно. Нотариальную запись. Вторую копию. Письмо другому человеку. Всё, что создаёт независимое подтверждение.

— Вы говорите так, будто уже знаете его план.

— Я знаю характер архивистов. Они не доверяют единственному экземпляру, если успевают испугаться.

— А если не успевают?

— Тогда нам остаётся выяснять, чего не хватает.

Лебедев вынул из папки небольшой лист.

— Есть ещё одна подробность. В кабинете обнаружены карманные часы. Они идут.

— И что в этом необычного?

— Стекло повреждено, корпус вмят. Врач заметил, что время на них расходится с часами сторожа.

— Насколько?

— Пока не сверяли точно. Несколько минут.

Соболев перевёл взгляд на него.

— Они спешат или отстают?

— Кажется, отстают.

— Часы заводные?

— Карманные, обычные. Я не позволил их трогать.

— Правильно.

— Теперь вы выглядите заинтересованнее, чем после известия об убийстве.

— Часы — свидетель, который не умеет исправлять показания после допроса.

— Утром вы говорили, что исправный механизм способен лгать.

— Способен. Но сначала нужно понять, кто вложил в него ошибку: часовщик, случай или человек.

Лебедев постучал в переднюю стенку саней.

— Быстрее, пожалуйста.

Возница что-то недовольно ответил, однако лошадь прибавила шаг.

Вскоре впереди показалось массивное здание архива. У главного входа стояли полицейские сани и экипаж врача. На ступенях разговаривали два чиновника, кутаясь в шинели. Один из городовых удерживал любопытных на расстоянии.

Соболев и Лебедев вышли.

Ветер сразу подхватил полы пальто. Соболев затянул шарф, чем заслужил короткий одобрительный взгляд Лебедева.

— Алексей Степанович будет доволен, — заметил Александр Николаевич.

— Не сообщайте ему, что мне потребовался надзор.

— Напротив, это станет доказательством моей полезности.

Они направились к лестнице, но Соболев остановился в нескольких шагах от входа.

Снег перед центральными ступенями был истоптан утренними посетителями, полицейскими и служащими. Однако справа от крыльца, в узкой полосе между стеной и каменным выступом, сохранилось несколько отчётливых следов.

Лебедев прошёл ещё два шага, затем обернулся.

— Что вы увидели?

Соболев не ответил. Он подошёл к стене, стараясь не наступать на нетронутый снег.

Следы принадлежали женщине. Узкая подошва, небольшой каблук, размер заметно меньше мужского. Они начинались у края тротуара, подходили к зданию и останавливались в стороне от ступеней.

На одном месте отпечатки накладывались друг на друга. Женщина переносила вес с ноги на ногу, один раз сделала шаг к входу, затем отступила. Обратная цепочка уходила к улице.

Соболев присел, не касаясь снега.

Края отпечатков были слегка присыпаны тонким слоем снежной пыли. Следы городовых, прибывших утром, оставались резкими.

Лебедев подошёл ближе.

— Служащая архива?

— Возможно, — ответил Соболев. — Но служащая поднялась бы по ступеням.

— Она могла кого-то ждать.

— Именно это она и делала.

— Долго?

Соболев внимательно посмотрел на несколько наложившихся отпечатков.

— Не одну минуту. Она переминалась, дважды меняла положение, подходила к лестнице и возвращалась. Точнее по этим следам не скажу.

— Когда они оставлены?

— До окончания снегопада. Края присыпаны, но углубления не заполнены. Вероятнее всего, поздно вечером, незадолго до полуночи.

Лебедев посмотрел на вход.

— Она могла войти через главную дверь, а потом выйти тем же путём.

— Её следы не поднимаются на первую ступень. По крайней мере отсюда она внутрь не входила.

— Может быть, передумала.

— Или ждала человека, который находился в здании.

Городовой возле крыльца заметил их и направился навстречу.

— Ваше превосходительство, судебный следователь ожидает внутри.

— Никому не позволяйте подходить к этой стороне крыльца, — распорядился Соболев. — Поставьте человека у стены и сохраните следы до составления протокола.

Городовой посмотрел на снег.

— Женские?

— Именно.

— Утром здесь женщин не было. Только чиновники и доктор.

— Тем важнее их сохранить.

Городовой отошёл исполнять распоряжение.

Лебедев ещё раз проследил взглядом цепочку отпечатков, уходившую к улице.

— Выходит, пока Артемьев работал в архиве, неизвестная женщина стояла перед зданием и не решалась войти.

Соболев выпрямился.

За тяжёлой дверью архива лежал мёртвый человек, оставивший ему письмо и оттиск уничтоженной печати. Возле служебного замка находилась свежая царапина. Карманные часы погибшего продолжали идти, показывая неправильное время.

А теперь к этим отдельным фактам добавилась женщина, которая пришла ночью, остановилась в нескольких шагах от входа и ушла, так и не переступив порог.

Соболев посмотрел на узкие следы.

— Она не просто проходила мимо, Александр Николаевич, — тихо произнёс он. — Она знала, что в архиве кто-то есть.

Глава II. Мёртвый архивариус

«Мёртвый не отвечает на вопросы. Но вокруг него остаются вещи, не успевшие научиться лгать».

Из записной книжки Д. П. Соболева

24 января 1911 года

Судебный следователь Сергей Борисович Ярцев ожидал их в вестибюле архива.

Это был сухощавый мужчина лет сорока пяти, с тщательно подстриженными бакенбардами и лицом человека, давно привыкшего отвечать за чужие ошибки. Форменный сюртук сидел на нём безукоризненно, только расстёгнутая верхняя пуговица выдавала поспешность, с которой его вызвали утром.

Возле Ярцева стоял секретарь с раскрытой папкой. На небольшом столе уже лежали журнал посетителей, связка ключей и лист предварительного протокола.

— Благодарю, что приехали без задержки, Дмитрий Петрович, — сказал судебный следователь. — Александр Николаевич сообщил, что письмо Артемьева и контрольный оттиск находятся при вас.

— Письмо у меня, оттиск хранит Лебедев, — ответил Соболев. — Конверт передан ему под расписку, поэтому до внесения в протокол мы решили не менять установленную цепь хранения.

— Разумно, — одобрил Ярцев. — Сначала осмотрим помещение и тело, затем приобщим письмо. До вашего приезда в кабинете находились только я, врач и секретарь. Мы старались ничего не передвигать.

Соболев указал на правую сторону крыльца, видимую через стеклянную дверь.

— Перед входом сохранились женские следы. Они оставлены поздно вечером, до окончания снегопада. Женщина подошла к зданию, некоторое время стояла возле стены и ушла, не поднявшись по ступеням.

Ярцев повернулся к секретарю.

— Внесите в протокол. Попросите городового оградить место и вызовите человека, способного снять размеры отпечатков.

Секретарь быстро записал распоряжение.

— Вы уверены, что следы относятся к ночи убийства? — спросил судебный следователь.

— Края слегка присыпаны последним снегом, а утренние отпечатки остаются резкими, — пояснил Соболев. — Точное время по ним не определить, но они появились раньше следов врача, полицейских и служащих. Женщина стояла там достаточно долго: несколько отпечатков наложились друг на друга.

— Она могла ждать извозчика.

— Могла, — согласился Соболев. — Но для этого ей пришлось бы выбрать самое неудобное место: в стороне от освещённого подъезда, почти вплотную к стене. Пока я утверждаю только одно — она не проходила мимо.

Ярцев посмотрел на Лебедева.

— Кто-нибудь из утренних посетителей был женщиной?

— До нашего приезда — никто, — ответил Лебедев. — Я уже спросил городового, врача и канцеляристов.

— Тогда следы сохраняем как возможную улику, — решил Ярцев. — Но не придаём им значения раньше времени.

Соболев едва заметно улыбнулся.

— В этом мы согласны.

Внутренний вестибюль был отделан серым камнем. У стены стояла длинная скамья, над ней висели объявления о правилах допуска в архив. Утренний холод ещё не успел выйти из помещения, и дыхание людей превращалось в слабый пар.

Из глубины здания тянуло нагретой пылью, сырым сукном и чернилами.

— Тело находится в личном кабинете Артемьева, — сообщил Ярцев. — Но сначала я хотел бы показать служебный вход. Повреждение небольшое, и его легко задеть одеждой.

Они прошли по узкому боковому коридору. Газовые рожки здесь горели слабее, чем в главной части здания. В конце коридора находилась обитая железными полосами дверь.

Возле замочной скважины виднелась свежая царапина. Она начиналась на латунной накладке и уходила вниз, будто ключ не сразу попал в отверстие.

Соболев присел и осмотрел повреждение через лупу. На краю скважины блестела тонкая металлическая заусеница.

— Дверь утром была заперта? — спросил он.

— Тихон утверждает, что открыл её своим ключом после обнаружения тела, — ответил Ярцев. — До этого никто к замку не прикасался.

— Кто ещё располагает ключами?

— Один находится у сторожа. Запасной хранится в шкафу дежурной канцелярии.

— Запасной проверили?

— Он на месте, — сообщил Лебедев. — Шкаф опечатан до осмотра журнала выдачи.

Соболев попросил ключ Тихона. Секретарь передал ему связку, предварительно отметив это в протоколе.

Официальный ключ вошёл в замок плавно. Соболев повернул его сначала вправо, затем влево. Засов двигался туго, но металл не касался наружного края накладки.

— Этим ключом царапину оставить трудно, — заключил Соболев. — Его бородка пригнана точно. Другой входил под небольшим углом или имел грубо обработанный край.

— Дубликат? — спросил Лебедев.

— Одна из возможных причин, — ответил Соболев. — Если дубликат изготовили недавно и не успели проверить на самом замке, его владелец мог несколько раз промахнуться или приложить лишнее усилие.

— Можно установить давность царапины? — поинтересовался Ярцев.

— Только приблизительно. Металл внутри светлый, без пыли и окисления. Повреждение свежее, но появилось оно прошлой ночью или несколько дней назад, по одному виду я не скажу.

Судебный следователь повернулся к секретарю.

— Запишите именно так. Не «след дубликата», а «свежее повреждение, которое мог оставить плохо пригнанный ключ».

— Благодарю, Сергей Борисович, — сказал Соболев. — Иначе через два дня предположение превратилось бы в установленный факт.

Они вернулись в главный коридор.

У дверей кабинета Артемьева дежурил городовой. На полу перед порогом лежала чистая дорожка, чтобы входящие не заносили снег. Печать на двери уже сняли, но створку оставили в том положении, в каком её обнаружили утром.

В кабинете горела настольная лампа.

Её жёлтый свет казался ненужным в сером зимнем дне, но никто не решился погасить лампу до окончания осмотра. На письменном столе лежали раскрытые папки, опрокинутая чернильница, перья, сургуч и металлический пресс. Несколько листов упали на пол. Один стул был перевёрнут, другой отодвинут к стене.

Возле шкафа лежал Николай Егорович Артемьев.

Он находился на левом боку, лицом к столу. Одна рука была согнута под телом, другая вытянута в сторону упавших карманных часов. На жилете темнело пятно. Очки архивариуса лежали возле ножки стола, одно стекло треснуло.

Рядом с телом работал врач — коренастый седой человек с тяжёлыми веками и красными от холода руками. Он поднялся, когда вошли Соболев и Лебедев.

— Доктор Владимир Карлович Рейнгард, — представил его Ярцев. — Он прибыл вскоре после обнаружения тела.

Врач коротко поклонился.

— Осмотр ещё не завершён, — предупредил Рейнгард. — Я не переворачивал тело полностью, чтобы не изменить положение одежды и предметов.

— Что можно сказать предварительно? — спросил Ярцев.

— Одна проникающая рана в верхней части живота, немного левее середины. Удар нанесён узким острым предметом. Смерть наступила от внутреннего кровотечения. Пострадавший оставался в сознании недолго — вероятно, несколько минут.

Лебедев посмотрел на пятно на жилете.

— Орудие могло быть небольшим ножом?

— Безусловно. Длина клинка устанавливается приблизительно, поскольку он не вошёл до рукояти. Но широкий кухонный нож оставил бы другую рану.

— В кабинете должен находиться архивный нож, — заметил Ярцев. — Им разрезали бечёвки и вскрывали пакеты.

Секретарь посмотрел на стол.

— На подставке пустое место. Остались ножницы, ножа нет.

— Кто может подтвердить, что он находился здесь вчера? — спросил Соболев.

— Тихон и младший архивный чиновник, — ответил Ярцев. — Оба утверждают, что Артемьев пользовался им каждый день. Описание внесём после допроса.

Соболев не приближался к телу, пока врач не указал, куда можно поставить ногу. Пол возле шкафа был покрыт тонким слоем пыли. На нём различались смазанные следы подошв, однако борьба и утреннее обнаружение тела нарушили первоначальный рисунок.

— Время смерти? — спросил Соболев.

Рейнгард сложил руки на груди.

— Между без четверти одиннадцатью и четвертью двенадцатого ночи. Возможно небольшое отклонение в ту или другую сторону.

— Насколько небольшое?

— Я предпочту не изображать точность, которой медицина пока не располагает, — ответил врач. — Температура помещения менялась, печь погасла ночью, тело лежит возле холодной стены. Состояние крови и мышц даёт промежуток, но не минуту.

— Значит, часы погибшего не должны заменять медицинский вывод.

— Часы вообще не должны заменять врача, — сухо произнёс Рейнгард. — Особенно если они продолжают идти.

Карманные часы лежали циферблатом вверх. Крышка была открыта. На боковой поверхности корпуса виднелась глубокая вмятина.

Соболев присел рядом, не касаясь их.

— Они идут, — сказал он.

В кабинете было достаточно тихо, чтобы услышать слабое равномерное тиканье.

Ярцев сверился со своими часами.

— Сейчас десять часов сорок одна минута.

Лебедев посмотрел на часы Артемьева.

— На них десять тридцать пять.

Секретарь сверил время по коридорным часам и вернулся.

— Большие часы показывают десять сорок одну. Утром их проверяли по часам дежурного управления.

— Ровно шесть минут, — произнёс Лебедев.

Соболев продолжал рассматривать корпус.

— Цепочка оборвана?

— Нет, — ответил врач. — Карабин вышел из петли жилета. Возможно, при резком движении.

— Вмятина свежая, — сказал Соболев. — На её краю нет грязи или потемнения. Часы ударились о твёрдый предмет.

Лебедев указал на массивную ножку шкафа.

— Здесь имеется светлая отметина.

На тёмном дереве действительно виднелся небольшой скол.

— Размер соответствует краю корпуса, — признал Соболев. — Вероятнее всего, часы упали во время борьбы и ударились о шкаф.

— Но не остановились, — заметил Ярцев.

— Или остановились и снова пошли, — ответил Соболев.

Лебедев посмотрел на него.

— Такое возможно?

— Пока я вижу только повреждение корпуса и неправильное время. Чтобы понять действие механизма, часы придётся осмотреть отдельно. Здесь вскрывать их нельзя.

— Почему нельзя просто считать, что они всегда отставали на шесть минут? — спросил секретарь.

Соболев повернулся к молодому человеку.

— Можно рассмотреть и эту возможность. Но сначала необходимо узнать, правильно ли они шли раньше. Человек, носивший часы ежедневно, обычно замечает постоянную ошибку.

Ярцев распорядился описать положение часов, снять размеры и затем поместить их в отдельную коробку. Соболев попросил до упаковки отметить положение стрелок и текущее расхождение.

Врач снова склонился над телом.

— На одежде есть ещё одна подробность, — сказал Рейнгард. — Я не стал снимать её без следователя.

Он указал на левую сторону сюртука Артемьева, возле верхней пуговицы.

На тёмной ткани зацепилась короткая светло-серая нить. Она была толще обычного швейного волокна и слегка закручивалась на конце.

— Она не принадлежит сюртуку? — спросил Лебедев.

— Ткань одежды погибшего почти чёрная и значительно тоньше, — ответил врач. — Нить шерстяная, вероятно от верхнего платья.

Соболев приблизил лупу, не касаясь находки.

— Один конец оборван резко. На другом остались мелкие волокна подкладки или другой ткани.

— Вы уже можете определить происхождение? — спросил Ярцев.

— Только то, что нить серая и шерстяная. Любой более уверенный вывод сейчас будет фантазией.

Судебный следователь подозвал секретаря. Положение нити описали и нанесли на схему. Затем Рейнгард тонким пинцетом снял её, положил в сложенный лист чистой бумаги и передал Ярцеву.

Секретарь сделал на внешней стороне надпись:

«Серая шерстяная нить, снятая с левой стороны сюртука Н. Е. Артемьева».

Бумагу вложили в конверт. Ярцев, врач и секретарь поставили подписи на клапане, после чего конверт опечатали.

— Если нить осталась во время борьбы, она могла принадлежать убийце, — сказал Лебедев.

— Могла, — согласился Соболев. — Но она могла попасть на одежду раньше: в экипаже, гардеробе, коридоре. Необходимо выяснить, кто видел Артемьева вчера и касался ли кто-нибудь его сюртука.

— Вы опять защищаете первую версию от нас самих, — заметил Лебедев.

— Пока нить хранится в конверте, ей ничего не угрожает. А версия без проверки способна испортиться быстрее любой улики.

После того как тело осмотрели и подготовили к переносу, внимание перешло к письменному столу.

Соболев начал с предметов, лежавших на полу. Папки упали веером, но большинство оставалось закрытым. Металлический пресс находился возле стены, далеко от обычного места. На одном его краю виднелась свежая царапина.

— Возможно, Артемьев пытался им защищаться, — предположил Лебедев.

— Или сбил со стола во время борьбы, — ответил Соболев. — Следов крови нет. Не будем назначать пресс оружием без необходимости.

На промокательной бумаге лежал лист с текстом письма.

Соболев сразу узнал его: это была служебная копия послания, полученного утром. Совпадали дата, обращение и все строки до подписи.

Но ниже рукой другого человека было написано:

«Вы уже опоздали».

Чернила оказались того же тёмно-синего оттенка, что и в чернильнице Артемьева. Перо лежало рядом.

Ярцев прочитал приписку и посмотрел на Соболева.

— В вашем экземпляре этой строки нет?

— Нет.

— Покажите оригинал.

Лебедев достал конверт, а Соболев передал письмо. Секретарь разложил оба листа рядом, не позволяя краям соприкасаться.

Тексты совпадали до последнего слова Артемьева. На копии после подписи стояла карандашная пометка: «Отправлено 23 января». Приписка была сделана ниже, пером.

— Автор знал, что письмо ушло, — сказал Лебедев. — И оставил ответ вам.

— Или хотел, чтобы мы так решили, — заметил Соболев.

— Как ещё можно понять эту фразу?

— Она может относиться не ко мне, а к Артемьеву. Может быть угрозой, насмешкой или попыткой убедить следствие, что нужный документ уже уничтожен. Значение станет яснее, когда мы узнаем, что пропало.

Ярцев наклонился над листом.

— Почерк вам знаком?

— Нет. Буквы поставлены уверенно, но строка слишком короткая для надёжного вывода. Необходимо сравнение с достаточным количеством образцов.

— Отпечатки пальцев? — спросил секретарь.

Лебедев покачал головой.

— На бумаге работали сам Артемьев и канцеляристы. Даже если удастся проявить следы, отделить вчерашние от прежних будет трудно.

— Лист следует сохранить отдельно, — сказал Соболев. — И перо тоже. Возможно, автор воспользовался тем, что лежало на столе.

Ярцев распорядился упаковать письмо после фотографирования.

В правом ящике стола обнаружилась личная опись Артемьева. Она была составлена карандашом на нескольких листах и не являлась официальным документом. Архивариус перечислял материалы, которые временно извлекал из дела №4387.

Напротив трёх пунктов стояли короткие пометки:

«Контрольный оттиск — отправлен Д. П. С.»

«Фотографическая копия регистрационного разворота — 2 экз.»

«Признание М. К. — подлинник, 4 листа; копия, 4 листа».

Лебедев перечитал последнюю строку.

— Признание Матвея Костомарова?

— Возможно, — ответил Соболев. — Инициалы совпадают с письмом, которое мы ещё не видели, но полного имени здесь нет.

— Подлинник отсутствует, — заметил Ярцев.

Они проверили жестяную коробку, стол, открытый шкаф и папку №4387. Четырёх листов признания не оказалось.

Не нашли и рукописной копии.

— Получается, убийца забрал оба экземпляра, — сказал Лебедев.

Соболев ещё раз прочитал формулировку.

— Не обязательно. Здесь указано, что копия изготовлена, но не сказано, что она хранилась в кабинете.

— Фотографических отпечатков тоже должно быть два. Где они?

В коробке их не было.

Ярцев нахмурился.

— Либо убийца забрал оба, либо Артемьев заранее вынес их из архива.

— Контрольный оттиск он отправил мне, — напомнил Соболев. — Следовательно, часть материалов действительно переместил. Необходимо установить, кому он мог передать копию признания и фотоотпечатки.

При дальнейшем сравнении личной описи с содержимым дела выяснилось, что отсутствуют также две регистрационные карточки и акт об уничтожении вспомогательных материалов 1889 года.

— Убийца выбирал документы, — заключил Лебедев. — Это не случайный грабитель.

— Он знал, что ищет, — согласился Соболев. — Но мы пока не знаем, нашёл ли всё.

В шкафу оставались десятки бумаг, связанных с операцией лишь косвенно. Часть была перепутана, несколько папок стояли корешками внутрь. Соболев не стал вынимать их без систематической описи.

— Если сейчас начать перебирать всё подряд, мы повторим действия убийцы и уничтожим разницу между его поиском и нашим, — объяснил он. — Сначала следует зафиксировать порядок на полках, положение каждой папки и следы пыли.

Ярцев согласился и вызвал фотографа судебной лаборатории.

К полудню тело Артемьева перенесли в соседнее помещение. После этого пригласили Тихона.

Сторож вошёл, сжимая в руках шапку. За несколько утренних часов он словно постарел. Взгляд его всё время возвращался к пустому месту возле шкафа.

Ярцев посадил его напротив стола.

— Расскажите о вчерашнем вечере последовательно, — сказал судебный следователь. — Не пытайтесь сразу объяснять увиденное. Нам нужны только ваши действия, звуки и время, насколько вы его помните.

Тихон тяжело провёл ладонью по бороде.

— После восьми все разошлись. Николай Егорович остался один. Он велел оставить свет у служебной лестницы и проверить наружный замок.

— Почему свет? — спросил Ярцев.

— Сказал, чтобы я не сломал шею, когда пойду закрывать дверь. Ещё приказал никого не впускать, какие бы бумаги ни показывали.

— Он ждал опасности?

— Я спросил. Николай Егорович ответил, что опасается человеческой уверенности. Больше ничего не объяснил.

— Служебную дверь вы заперли?

— Дважды проверил. Первый раз около половины девятого, второй — перед десятью. Засов вошёл до конца.

— Ключ всё время находился у вас?

— На поясе. Я его не снимал.

Ярцев указал на связку, лежавшую в опечатанном пакете.

— Вы слышали, как дверь открывали?

Тихон закрыл глаза, пытаясь восстановить звуки.

— Слышал что-то металлическое. Решил, что в нижнем коридоре задели решётку или в печи осел уголь. Потом увидел человека.

— Где именно?

— Я стоял у двери своей комнаты. Он прошёл через свет возле второго поворота.

— Вы видели, откуда он появился?

— Нет. Когда выглянул, он уже находился в коридоре.

— Лицо рассмотрели?

— Не рассмотрел. Человек был в шляпе, воротник поднят. Я окликнул его.

— Что он ответил?

— Сказал: «К Николаю Егоровичу. По его распоряжению».

— Каким голосом?

— Спокойным. Не молодым, но и не старческим. Образованным.

— Почему вы его не остановили?

Тихон сжал шапку сильнее.

— Я сказал, что никого не должен впускать. Он ответил: «Меня уже впустили». Потом пошёл дальше. Я решил, что Николай Егорович изменил распоряжение или сам открыл служебную дверь.

— Вы видели ключ в его руках?

— Нет.

— Документы?

— Тоже не видел.

— Время?

— Около без двадцати одиннадцать. Может быть, немного раньше.

Соболев спросил:

— Вы уверены, что посетитель направился именно к этому кабинету?

— Других людей в той части архива не было. И через несколько минут я услышал голоса.

— Слова разобрали?

— Нет. Сначала говорили спокойно. Потом один голос стал громче, но ненадолго.

— Вы узнали голос Артемьева?

— Кажется, да. Второй звучал ниже.

Ярцев продолжил:

— Что произошло около одиннадцати?

— Коридорные часы начали бить. Почти одновременно раздался тяжёлый удар, будто упало что-то металлическое, а затем заскрипел стол или шкаф.

— Вы подошли?

Тихон опустил голову.

— Дошёл до поворота и окликнул Николая Егоровича. Ответа не получил. Дверь кабинета была плотно закрыта. Я не вошёл.

— Почему?

— Николай Егорович часто сердился, если его отвлекали. Я решил, что посетитель уронил папки, а потом они продолжили разговор тише.

— Вы не проверили, вышел ли человек?

— Слышал шаги в сторону служебной лестницы. Потом скрипнул замок. Когда я дошёл до двери, она была закрыта.

— Вы снова проверили кабинет?

Тихон покачал головой.

— Нет. Подумал, что Николай Егорович остался работать. Он нередко уходил через главный вход, не предупреждая меня.

— Значит, ночью вы не убедились, что он жив?

— Не убедился.

Последние слова прозвучали едва слышно.

Тихон сжал губы, но лицо его дрогнуло.

— Если бы я вошёл сразу, он мог быть ещё жив, — произнёс сторож. — Доктор сказал, что Николай Егорович не умер мгновенно. Я стоял через два коридора и боялся рассердить начальника.

Ярцев ответил без резкости:

— Мы не знаем, успели бы вы помочь. Посетитель мог оставаться рядом и напасть на вас. Сейчас важнее вспомнить всё, что позволит его найти.

Соболев посмотрел на часы Артемьева, уже упакованные в коробку.

— Когда раздался удар, коридорные часы только начали бить или уже заканчивали?

Тихон задумался.

— Кажется, удар пришёлся между первыми звуками. Я ещё считал: один, два… Потом услышал грохот.

— Значит, это произошло около одиннадцати, а не без шести минут, — сказал Лебедев.

Соболев не ответил. Показания сторожа подтверждали лишь приблизительное время. Коридорные часы тоже могли иметь собственную ошибку, которую предстояло проверить.

Допрос прервало появление секретаря.

— Сергей Борисович, прибыла княгиня Вяземская, — сообщил он. — Вы посылали ей записку из-за найденного в столе адреса.

Ярцев кивнул.

Имя Елизаветы Аркадьевны обнаружили в записной книжке Артемьева рядом с датой 20 января и коротким вопросом: «Ответ получен?»

Кроме того, в журнале исходящей корреспонденции сохранилась запись об отправлении конверта в дом Вяземских.

— Проведите её в соседний кабинет, — распорядился судебный следователь. — Тихон пока останется здесь.

Елизавета вошла через несколько минут.

На ней было тёмное зимнее пальто с меховой отделкой и небольшая шляпа с вуалью. Она держалась прямо, но слишком крепко сжимала муфту. Снег на её обуви ещё не растаял.

Соболев отметил узкие женские ботинки с небольшим каблуком. Подобная обувь могла оставить следы у стены, но тот же фасон носили сотни петербургских женщин.

Ярцев представился и предложил ей сесть.

— Благодарю, что приехали так быстро, Елизавета Аркадьевна.

— Ваша записка была достаточно тревожной, — ответила она. — В ней говорилось о смерти Николая Егоровича, но не объяснялись обстоятельства.

— Артемьев убит прошлой ночью.

Елизавета побледнела. Её пальцы ещё сильнее сжали муфту.

— Убит?

— В собственном кабинете.

Она опустила взгляд.

— Я знала, что он испуган, но не думала, что опасность настолько близка.

Ярцев немного подался вперёд.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Артемьевым?

— Лично — несколько месяцев назад. Недавно он прислал мне письмо.

— О чём?

— Просил помочь опознать человека, связанного со старым государственным делом.

— К письму что-нибудь прилагалось?

Елизавета не сразу ответила.

— В конверте находился вопрос. Я не смогла дать Николаю Егоровичу определённого ответа.

Соболев заметил, что она не сказала: «Ничего не прилагалось». Формулировка позволяла уклониться от прямой лжи, не сообщив правды.

— Почему архивариус обратился именно к вам? — спросил Соболев.

Елизавета впервые посмотрела на него внимательно.

— Вероятно, фамилия моего мужа встретилась в старых материалах.

— Вы сообщили мужу о письме?

— Он заметил конверт.

— И прочитал его?

— Не думаю.

— Но спросил о содержимом?

— Разумеется. Переписка с государственным архивом редко бывает обычным светским делом.

Ярцев спросил:

— Как вы объяснили ему письмо?

— Сказала, что Артемьев проверяет старые сведения и просит вспомнить человека, которого я могла видеть много лет назад.

— Ваш муж удовлетворился объяснением?

На этот раз Елизавета ответила не сразу.

— Он не любит вопросов, касающихся прошлого.

— Это не ответ, Елизавета Аркадьевна, — спокойно заметил Ярцев.

— Тогда скажу точнее: он счёл объяснение недостаточным.

Соболев посмотрел на её правую руку.

Когда Елизавета сняла перчатку, на среднем пальце блеснул старый перстень. В центре находился овальный чёрный камень или эмаль, на которой была вырезана лилия с узкими вытянутыми лепестками.

Изображение совпадало со знаком на письмах, найденных у Сиверцева.

— Необычный перстень, — произнёс Соболев.

Елизавета машинально прикрыла его другой рукой.

— Подарок мужа.

— Он назвал значение рисунка?

— Сказал, что это старый семейный знак.

— Среди известных мне гербов Вяземских такого изображения нет.

Елизавета подняла голову.

— Вы хорошо знакомы с княжескими гербами?

— Достаточно, чтобы не принять чёрную лилию за родовой знак.

— Тогда, вероятно, муж не счёл нужным говорить мне правду.

В её голосе впервые прозвучала не осторожность, а усталость.

Ярцев вернулся к главному вопросу:

— Где вы находились вчера между десятью и одиннадцатью часами вечера?

Елизавета перевела взгляд на судебного следователя.

— Дома.

— Кто может это подтвердить?

— Горничная видела меня около десяти. После этого я попросила не беспокоить.

— До какого времени вы оставались в комнате?

— До утра.

Соболев посмотрел на её ботинки. Снег на них был свежим, утренним. Он не имел права связывать их с ночными следами без сравнения и свидетельств.

— Вы когда-нибудь приезжали к Артемьеву в архив вечером? — спросил он.

— Нет.

— Вчера возле здания долго стояла женщина. Она не вошла и ушла до полуночи.

Елизавета сохранила спокойствие, но большой палец её левой руки медленно провёл по краю перстня.

— В Петербурге много женщин, Дмитрий Петрович.

— Именно поэтому я пока не называю эту женщину.

— Но смотрите на мою обувь.

— Я смотрю на всё, что может иметь отношение к делу.

— Тогда смотрите внимательнее, — произнесла Елизавета. — Иногда сходство означает только то, что две женщины покупают обувь у одного мастера.

— Согласен. Поэтому сравнение ещё ничего не докажет без других обстоятельств.

Ярцев вмешался прежде, чем разговор превратился в спор:

— Вы знали, над каким делом работал Артемьев?

— Только то, что оно относилось к 1889 году.

— Номер 4387 вам знаком?

— Теперь знаком. Он был указан в письме.

Это была первая прямая подробность, которую Елизавета сообщила о содержании конверта.

Соболев отметил её, но не стал уточнять.

— Вам знакомо имя Матвея Костомарова? — спросил Ярцев.

Елизавета замерла.

Из коридора донёсся скрип тележки и приглушённые шаги служащих. В кабинете никто не двигался.

— Я встречала это имя в старых бумагах мужа, — наконец ответила она.

— Кем был Костомаров?

— Мне этого не объясняли.

— Он жив?

Елизавета подняла взгляд на Ярцева.

— Насколько мне известно, он умер много лет назад.

— Почему тогда его признание находилось в кабинете Артемьева?

— Об этом вам следовало спросить самого Николая Егоровича.

— Его убили, — напомнил Ярцев. — Поэтому мы спрашиваем тех, кому он писал перед смертью.

Елизавета отвела глаза.

— Я не знаю, где находилось признание и что в нём было.

Соболев услышал в её ответе ту же осторожность, что и прежде. Она отрицала знание содержания, но не удивилась существованию документа.

— Вы сказали, что Артемьев был испуган, — напомнил он. — Откуда вы это поняли, если получили только письменный вопрос?

— По его почерку.

— Почерк позволяет увидеть страх?

— Если человек пишет вам несколько раз за двадцать лет, а потом внезапно подчёркивает каждое второе слово, вы замечаете перемену.

— Значит, вы переписывались с ним и раньше?

Елизавета поняла, что сказала больше, чем собиралась.

— Несколько раз. Он помогал разбирать бумаги, оставшиеся после одного из знакомых моего мужа.

— Ардатова?

На лице Елизаветы ничего не изменилось, но рука снова коснулась перстня.

— Этого имени я не называла.

— Нет. Его назвал я.

Ярцев закрыл папку.

— На сегодня достаточно. Вам придётся дать официальные показания ещё раз после проверки переписки. Прошу не покидать Петербург и не уничтожать никаких писем или домашних документов.

— Я ничего не собираюсь уничтожать, — ответила Елизавета.

Она надела перчатку, скрыв перстень.

У двери Елизавета остановилась.

— Дмитрий Петрович, — произнесла она, не поворачиваясь, — если человек много лет живёт рядом с тайной, это не означает, что он знает её содержание. Иногда тайна занимает в доме больше места, чем сам хозяин, но остаётся такой же безымянной.

— А иногда человек просто боится произнести имя, — ответил Соболев.

— Возможно. Но страх ещё не делает его виновным.

— Как и молчание не делает его невиновным.

Елизавета вышла.

Лебедев проводил её взглядом.

— Она знает больше, чем сказала.

— Несомненно, — согласился Ярцев. — Но пока её ложь нельзя отделить от страха за мужа и собственное положение.

— Она уклонилась от ответа о содержимом конверта, — заметил Соболев. — И слишком спокойно приняла существование признания.

— Прикажете установить наблюдение? — спросил Лебедев.

Ярцев кивнул.

— Негласное. Без демонстративного городового у подъезда. Проверим горничную, кучера и время её возвращения домой.

Тихона снова ввели в кабинет, чтобы уточнить описание посетителя.

Сторож выглядел ещё более измученным. Он успел увидеть, как вынесли тело Артемьева, и теперь говорил медленнее, тщательно отделяя воспоминание от догадки.

Соболев положил перед ним лист бумаги и карандаш.

— Представьте коридор таким, каким он был вчера вечером. Где находились вы и где впервые увидели человека?

Тихон провёл линию, обозначив стену, затем поставил два креста.

— Я стоял здесь. Он прошёл возле второго рожка.

— Свет падал спереди или со спины?

— Сбоку. Лица всё равно не увидел: шляпа низко, воротник высоко.

— Вы уверены, что это было пальто, а не шинель?

Тихон нахмурился.

— Сначала я решил, что пальто тёмное. В коридоре свет жёлтый, всё кажется почти чёрным.

— Почему теперь сомневаетесь?

— Когда он прошёл под рожком, на плече блеснул растаявший снег. Ткань вокруг была светлее. Не чёрная и не тёмно-синяя.

Лебедев указал на опечатанный конверт с нитью.

— Серое?

Тихон посмотрел на конверт, затем снова закрыл глаза.

— Да, Александр Николаевич. Серое шерстяное пальто. Длинное, старого покроя.

— Воротник? — спросил Соболев.

— Очень высокий. Поднят почти до шляпы. Поэтому лица я и не рассмотрел.

— Рост?

— Выше среднего. Но не настолько, чтобы я запомнил его только из-за роста.

— Возраст?

— По походке не старик. Шёл прямо, не торопился.

Тихон открыл глаза и посмотрел на место, где лежал Артемьев.

— Николай Егорович велел никого не впускать, а я увидел чужого человека и поверил одной спокойной фразе.

— Он уже находился внутри, — напомнил Ярцев. — Вы не открывали ему дверь.

— Но мог поднять тревогу.

Соболев ответил тихо:

— Вы запомнили его пальто. Возможно, именно это поможет установить человека, которого вы не остановили.

Тихон посмотрел на опечатанный конверт.

За тонкой бумагой лежала короткая шерстяная нить, снятая с одежды мёртвого.

Сторож медленно повторил:

— Серое пальто. И воротник поднят так высоко, будто он заранее не хотел показывать лицо.

Глава III. Человек у лестницы

«Человек возвращается к спрятанной бумаге не потому, что бумага изменилась. Изменился его страх».

Из записной книжки Д. П. Соболева

24 января 1911 года

К четырём часам зимний день уже клонился к вечеру.

Свет за окнами архива стал серым, почти бесцветным. В коридорах зажгли газовые рожки, и жёлтые круги на стенах лишь подчёркивали темноту между дверями. За стеклом снова начинал кружиться мелкий снег, но ветер почти не доносил его до фасада. Женские следы справа от крыльца успели измерить, зарисовать и закрыть деревянным щитом.

Внутри работа продолжалась.

Тело Артемьева увезли, но кабинет всё ещё сохранял присутствие мёртвого хозяина. На столе лежали его очки, запечатанная чернильница и связка перьев. Пустое место в подставке напоминало об исчезнувшем архивном ноже. Карманные часы находились в отдельной коробке под печатью судебного следователя.

Служебную копию письма с припиской «Вы уже опоздали» сфотографировали и упаковали. Оригинал, полученный Соболевым, приобщили к делу после составления подробного протокола.

Соболев стоял перед открытым шкафом и следил, как секретарь Ярцева поочерёдно называл номера папок.

— Четыреста восемьдесят два, ведомости о переводе канцелярских служащих, — читал секретарь. — Четыреста восемьдесят три, переписка с губернскими присутствиями. Четыреста восемьдесят четыре, имущество упразднённого уездного суда.

— Папки вынимайте строго слева направо, — напомнил Соболев. — После фотографирования возвращайте на то же место. Если заметите свежую пыль, оборванную бечёвку или повреждение подкладки, ничего не трогайте.

Секретарь поднял на него утомлённый взгляд.

— Мы начали с девяти утра, Дмитрий Петрович. Если осматривать каждый корешок отдельно, закончим через неделю.

— Если осматривать их вместе, можем закончить сегодня и никогда не узнать, что искал убийца.

— Простите, — вмешался Ярцев, сидевший за столом Артемьева. — Иван Сергеевич работает без перерыва с самого утра. Ему следует передохнуть.

Секретарь благодарно выпрямился.

— Я могу продолжать, Сергей Борисович.

— Именно поэтому вам и нужен перерыв, — ответил судебный следователь. — Человек, который устал настолько, что не замечает собственной усталости, первым перепутает две папки.

Он закрыл протокол.

— Двадцать минут. Затем продолжим с нижней полки.

Секретарь и приглашённый фотограф вышли в коридор.

Лебедев стоял возле окна и просматривал первые сообщения, доставленные из города. На подоконнике рядом с ним лежали три сложенных листа.

— Горничная княгини Вяземской подтверждает, что видела хозяйку около десяти вечера, — сообщил Александр Николаевич. — После этого Елизавета Аркадьевна заперлась у себя и велела не беспокоить.

— Горничная оставалась возле двери до утра? — спросил Соболев.

— Разумеется, нет. Она легла в комнате этажом выше.

— Значит, её показания подтверждают только присутствие княгини в десять часов.

— Кучер утверждает, что экипаж из дома не выезжал.

— Она могла воспользоваться наёмным.

— Или пройти пешком часть дороги.

— Именно.

Лебедев положил сообщение на подоконник.

— Вы всерьёз считаете, что княгиня стояла ночью возле архива?

— Я считаю, что её показания пока не исключают такой возможности.

— Следы подходят по размеру.

— Подобные ботинки носят тысячи женщин. Если мы начнём с обуви, закончим допросом половины Петербурга.

— Но она скрывает содержимое конверта.

— Это гораздо важнее обуви, — согласился Соболев. — Она знала о деле 1889 года, слышала имя Костомарова и не удивилась существованию признания. Однако скрывать старую тайну и убить архивариуса — разные поступки.

Ярцев снял очки и потёр переносицу.

— До повторного допроса княгини необходимо найти письмо Артемьева или хотя бы установить, что находилось в конверте. В журнале указано только заказное отправление.

— Фотографический отпечаток мог быть одним из вложений, — предположил Лебедев. — В личной описи Артемьева значатся два экземпляра. Ни одного в кабинете мы не нашли.

— Мог, — ответил Соболев. — Но если мы спросим Елизавету о фотографии, не зная, существовала ли она в конверте, то сами подскажем ей удобную версию.

Ярцев надел очки.

— Значит, пока ограничимся наблюдением и проверкой её переписки.

— И выясним происхождение перстня, — добавил Соболев.

— Чёрная лилия?

— Елизавета назвала её семейным знаком Вяземских. Это неправда. Такой фигуры нет ни в основном княжеском гербе, ни в известных мне знаках боковых ветвей.

Лебедев посмотрел на папки, лежавшие у стены.

— У Сиверцева в бумагах тоже встретилась чёрная лилия.

— Пока только в одном старом упоминании, — уточнил Ярцев. — Самих бумаг мы ещё не видели. Канцелярия прислала копию перечня, составленного Артемьевым.

— Сиверцев служил во временной канцелярии? — спросил Соболев.

Ярцев открыл другую папку.

— Пётр Александрович Сиверцев. В 1889 году — помощник заведующего хозяйственной частью временной канцелярии. Отвечал за дорожные суммы, аренду помещений, выдачу одежды и оплату курьеров. Сейчас — начальник одного из хозяйственных отделений министерства, коллежский советник.

— Значит, у него был доступ к финансовым приложениям операции.

— Был. Более того, три дня назад Артемьев направил ему запрос о несоответствии двух старых расходных записей.

— Ответа нет?

— Сиверцев попросил отсрочку до понедельника. Утверждал, что должен поднять личные бумаги.

Соболев посмотрел на открытый шкаф.

— Артемьев погиб раньше, чем получил объяснение.

— Возможно, объяснение ему не собирались давать, — заметил Лебедев.

Из коридора донёсся шум.

Сначала раздались быстрые шаги, затем чей-то резкий окрик:

— Стойте! Проход закрыт!

Послышался удар, будто человек задел плечом стену, и звон упавшей металлической вещи.

Лебедев первым вышел из кабинета. Соболев и Ярцев последовали за ним.

У поворота к служебной лестнице городовой удерживал за локоть невысокого полного мужчину в дорогом чёрном пальто. Незнакомец тяжело дышал и пытался вырвать руку, не столько сопротивляясь, сколько возмущаясь прикосновением.

На ступени лежала трость с серебряным набалдашником. Чуть ниже упала кожаная папка, из которой выскользнули несколько конвертов.

— Немедленно отпустите меня, — потребовал задержанный. — Я служу в этом министерстве тридцать лет и не позволю хватать себя в коридоре, как карманного вора.

— Проход опечатан, ваше высокородие, — ответил городовой. — Я дважды велел остановиться.

— Я имею право находиться в здании.

— В здании — возможно. За этой лентой — нет.

Лебедев поднял трость и передал её владельцу.

— Пётр Александрович Сиверцев?

Мужчина посмотрел на него с раздражением.

— Если вам известно моё имя, тем более непонятно обращение.

— Мне известно не только имя, — сказал Лебедев. — Известно также, что вы пытались пройти к опечатанным архивным помещениям через служебную лестницу.

— Я шёл в канцелярию.

— Канцелярия находится в другом крыле.

Сиверцев бросил взгляд на Соболева и Ярцева. Узнав судебного следователя, он заметно побледнел.

— Сергей Борисович, это недоразумение. Я получил известие о смерти Николая Егоровича и пришёл предложить помощь. Мне сказали, что следствие работает в архиве.

— Тогда почему вы не обратились к дежурному у главного входа? — спросил Ярцев.

— Там собрались чиновники, полицейские и любопытные. Я не хотел обсуждать старое служебное дело при посторонних.

Соболев посмотрел на кожаную папку, лежавшую на лестнице.

— Поэтому взяли с собой личную переписку и направились к делу №4387?

Сиверцев вздрогнул.

— Я не называл номера.

— Он указан на верхнем конверте, — пояснил Соболев.

На серой бумаге действительно стояли цифры «4387», написанные крупным карандашом.

Ярцев распорядился поднять выпавшие бумаги, не раскрывая их, и провести Сиверцева в свободную комнату. Городовой составил краткое сообщение о задержании и остался у лестницы.

Комната, выбранная для допроса, прежде служила для приёма исследователей. В ней находились длинный стол, шесть одинаковых стульев и пустой шкаф с сетчатыми дверцами. Газовый рожок шипел и время от времени вспыхивал ярче.

Сиверцев сел, поставив трость между коленями.

Он был одет безупречно: крахмальный воротник, тёмный сюртук, золотая цепочка часов. Только мокрый снег на брюках и сбившееся дыхание нарушали чиновничью аккуратность.

Ярцев положил перед собой папку задержанного.

— Прежде чем мы её откроем, вы можете объяснить, зачем пришли к опечатанному архиву.

— Я уже объяснил. Хотел помочь.

— Люди, желающие помочь следствию, обычно входят через главную дверь и называют себя.

— В обычном деле — безусловно. Но здесь затронуты государственные интересы.

— Настолько важные, что ради них допустимо нарушить опечатание?

Сиверцев выпрямился.

— Я не собирался срывать печати.

— Куда вы направлялись?

— К помещению временных дел.

— Там находится дело №4387?

— Вероятно.

— Почему номер написан на вашем конверте?

Сиверцев перевёл взгляд на Соболева, словно надеялся найти в нём больше понимания, чем в судебном следователе.

— Дмитрий Петрович, вы служили достаточно долго, чтобы понимать: старые государственные операции нельзя разбирать по правилам обычного уголовного дела.

— Убийство архивариуса вполне подходит под правила уголовного дела, — ответил Соболев. — Если старые документы связаны с его смертью, исключение для них придётся обосновать.

— Именно огласки я и опасаюсь.

— Вы пришли ночью через служебную лестницу, чтобы защитить документы от огласки?

— Сейчас ещё не ночь.

— Это единственная неточность в моём вопросе, — сказал Соболев.

Сиверцев сжал серебряный набалдашник трости.

— Вчера Артемьев запросил у меня объяснение по расходным ведомостям 1889 года. Он обнаружил несоответствие, которое двадцать два года не имело никакого значения. Сегодня утром я узнал, что Николай Егорович убит, а его кабинет опечатан. Я решил проверить, какие бумаги он поднял.

— До того, как дать показания? — спросил Ярцев.

— До того, как необдуманное толкование старых записей погубит репутацию людей, исполнявших государственный приказ.

— Включая вашу репутацию?

— Включая репутацию ведомства.

Лебедев стоял у стены, сложив руки на груди.

— Любопытно, как часто ведомство начинает нуждаться в защите именно тогда, когда чиновнику приходится отвечать за собственную подпись.

Сиверцев бросил на него неприязненный взгляд.

— Я не обязан выслушивать нравственные замечания полицейского чиновника.

— Зато обязаны ответить судебному следователю, — напомнил Ярцев. — Какие несоответствия обнаружил Артемьев?

— Две выплаты прошли под разными фамилиями, хотя относились к одному участнику операции.

— Какими фамилиями?

— Я не помню.

— Вы пришли в архив с личной перепиской, чтобы проверить запись, но не помните имён?

— Прошло двадцать два года.

— Номер дела вы помните.

Сиверцев отвёл взгляд.

Соболев спросил:

— В запросе Артемьева упоминался Матвей Костомаров?

Пальцы Сиверцева замерли на трости.

— Возможно.

— Андрей Вяземский?

— И эта фамилия могла присутствовать.

— Значит, несоответствие касалось Костомарова и Вяземского.

— Я не утверждал этого.

— Вы не удивились ни одному имени, — заметил Соболев. — Для человека, который ничего не помнит, вы слишком хорошо понимаете вопросы.

Сиверцев тяжело поднялся, опираясь на трость.

— Я требую, чтобы при допросе присутствовал представитель министерства.

— Это пока не официальный допрос обвиняемого, — ответил Ярцев. — Мы устанавливаем причину вашего появления у опечатанного архива. Но если вы предпочитаете более формальный порядок, я готов составить постановление о задержании до выяснения обстоятельств.

Сиверцев постоял несколько секунд и снова сел.

— Я не убивал Артемьева.

— Пока вас об этом не спрашивали, — заметил Лебедев.

— Я понимаю, что происходит. Меня нашли возле лестницы с бумагами старого дела. Теперь вы попытаетесь связать это с убийством.

— Где вы находились вчера между десятью и одиннадцатью часами вечера? — спросил Ярцев.

— Дома. У меня обострилась подагра.

— Кто может подтвердить?

— Мой камердинер, кухарка и доктор Шталь. В половине одиннадцатого приступ усилился, и за врачом послали экипаж. Он оставался у меня почти до полуночи.

Лебедев посмотрел на трость.

— Сегодня вы передвигаетесь достаточно быстро.

— Боль уменьшилась после лекарства.

— Настолько, что вы попытались уйти от городового по лестнице?

— Я никого не пытался избегать. Не услышал приказ остановиться.

— Он кричал достаточно громко, чтобы услышали в соседнем крыле.

Сиверцев раздражённо выдохнул.

— Я был взволнован.

Ярцев подозвал секретаря и распорядился немедленно проверить врача, прислугу и запись о выезде экипажа. После этого он развязал тесёмки кожаной папки.

— Теперь осмотрим то, что вы принесли.

— Это личная переписка.

— Вы внесли её в здание, где произошло убийство, и попытались пройти с ней к опечатанному делу. Оснований достаточно.

В папке лежали пять старых конвертов, два расходных ордера и сложенная служебная записка. Бумага пожелтела, чернила местами выцвели.

На верхнем конверте возле клапана был нарисован маленький чёрный цветок.

Не герб и не печать — несколько уверенных штрихов тушью: стебель, два листа и узкая лилия.

Соболев сразу вспомнил перстень Елизаветы, но ничего не сказал.

Ярцев разложил бумаги по порядку.

Первое письмо было адресовано Сиверцеву. Подписи не имелось.

«Расхождение в дорожных ведомостях считать устранённым. Дополнительных объяснений не составлять. Копии ордеров передать в особое хранение. Переписку с обычными делами не соединять».

В углу стояла чёрная лилия.

Второе письмо содержало похожее распоряжение:

«Фамилии участников в хозяйственных записях считать условными. Исправления, произведённые после завершения операции, повторной регистрации не требуют».

Третье предупреждало:

«Личные бумаги хранить отдельно. При необходимости уничтожить без составления акта».

— Кто писал эти письма? — спросил Ярцев.

— Я не обязан определять почерк спустя двадцать два года.

— Вы обязаны сообщить, от кого их получили.

Сиверцев посмотрел на письма с выражением человека, который много лет боялся одного дня и всё же оказался к нему не готов.

— Первое передал курьер Бакшеева. Второе, вероятно, пришло от Ремезова. Третье мог написать Ардатов.

— Почему нет подписей?

— Потому что распоряжения не предназначались для официального делопроизводства.

— Что означает чёрная лилия?

Сиверцев помедлил.

— Условный знак личной переписки.

— Чьей?

— Нескольких людей, связанных с операцией.

— Тайная организация?

— Никакой организации не существовало, — резко ответил Сиверцев. — Не было общества, устава, клятв или общего руководства. Временная канцелярия закрылась после выполнения задачи. Чёрная лилия означала только то, что письмо следует передать лично, не регистрировать и не подшивать к обычным делам.

— Кто придумал знак?

— Точно не знаю. Возможно, Бакшеев. Кто-то однажды нарисовал лилию на конверте, остальные стали повторять.

— Сколько человек пользовались ею?

— Пять или шесть. Иногда курьеры ставили знак по просьбе отправителя.

— Женщины среди них были?

Сиверцев удивлённо посмотрел на Соболева.

— Насколько мне известно, нет.

— Знак использовался на перстнях?

— Никогда. Это был рисунок на письмах, не более.

Ярцев поднял расходный ордер.

— Здесь ваша подпись.

— Моя.

— Вы подтверждали выдачу дорожных денег человеку, обозначенному одной фамилией. На обороте та же сумма записана за другим человеком.

— Именно это несоответствие обнаружил Артемьев.

— Кто получил деньги?

— Переводчик операции.

— Матвей Костомаров?

Сиверцев провёл ладонью по лицу.

— В расходной книге стояло это имя.

— А второе?

— Я не желаю отвечать без разрешения руководства министерства.

— Потому что вторым именем был Андрей Вяземский? — спросил Соболев.

Сиверцев ничего не сказал.

Соболев продолжил:

— Артемьев обнаружил, что одна сумма выдана двум именам, но получил её один человек. Вы знали об исправлении и подписали ведомость.

— Мне приказали считать фамилии условными.

— Кто приказал?

— Бакшеев передал распоряжение через Ремезова.

— Вы понимали, что запись ложная?

— Я понимал, что операция не может быть завершена по обычным бухгалтерским правилам.

— Это удобная формулировка, — сказал Соболев. — Она позволяет назвать ложь особенностью учёта.

Сиверцев ударил ладонью по столу, но сразу поморщился от боли в суставах.

— Вы рассуждаете спустя двадцать два года, зная, что произошло убийство. Тогда мы выполняли государственное поручение. Нам говорили, что раскрытие настоящих имён погубит людей и поставит под угрозу внешние интересы России.

— Вам приказали изменить ведомость?

— Мне приказали устранить расхождение.

— Каким способом?

Сиверцев опустил голос.

— Переписать одну строку, уничтожить первоначальный ордер и подтвердить итоговую сумму.

— Вы уничтожили первоначальный ордер?

— Я считал, что уничтожил.

— Но сегодня принесли его с собой, — заметил Ярцев.

Сиверцев посмотрел на два документа.

— Это не подлинник. Черновая копия, оставшаяся среди моих бумаг.

— Почему сохранили?

— Сначала забыл. Потом решил, что она может защитить меня, если остальные попытаются возложить всё на хозяйственную часть.

— Значит, вы хранили доказательство нарушения ради собственной безопасности, — заключил Лебедев. — А после смерти Артемьева испугались, что в архиве имеется вторая копия.

— Я хотел выяснить, что он нашёл.

— И уничтожить?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Ярцев положил ладонь на бумаги.

— Что вы собирались сделать, если бы обнаружили в деле свою подпись?

Сиверцев посмотрел на него.

— Просить изъять документ из обычного производства и передать руководству.

— Через служебную лестницу?

— Я не хотел, чтобы моё имя появилось в протоколе раньше, чем будут выяснены государственные обстоятельства.

— И потому решили проникнуть туда до следователей, — сказал Соболев. — Пётр Александрович, вы можете сколько угодно называть это защитой министерства. Ваши действия имеют более простое объяснение: вы испугались бумаги.

Сиверцев замолчал.

Из соседней комнаты донёсся звон телефонного аппарата. Через несколько минут вошёл секретарь Ярцева с запиской.

— Получен ответ из дома доктора Шталя, — сообщил он. — Доктор подтверждает, что вчера прибыл к господину Сиверцеву в десять часов сорок минут и оставался до двенадцати двадцати. Камердинер и кучер находятся дома, за ними послан чиновник.

— Экипаж? — спросил Ярцев.

— По книге наёмной конторы карету вызвали в десять часов пятнадцать. Она доставила доктора к дому Сиверцева, затем ждала и отвезла обратно.

Лебедев посмотрел на задержанного.

— Если записи подтвердятся, во время убийства вы действительно находились дома.

Сиверцев с трудом скрыл облегчение.

— Я говорил правду.

— Только об одном вечере, — уточнил Ярцев. — Ваше участие в изменении документов и сегодняшняя попытка проникнуть в архив никуда не исчезли.

Соболев осмотрел трость Сиверцева и его фигуру. Невысокий, полный, заметно прихрамывающий человек плохо соответствовал описанию высокого посетителя, свободно прошедшего по коридору. Однако внешность и походка сами по себе не могли заменить проверенного алиби.

— Тихон должен увидеть вас, — сказал он.

— Зачем, если сторож не видел лица?

— Чтобы сравнить рост, сложение и манеру движения. Не для опознания, а для исключения очевидного несоответствия.

Сиверцев возмутился:

— Вы собираетесь выставить меня перед сторожем как преступника?

— Вас задержали у опечатанного помещения, — напомнил Ярцев. — Неловкость уже не самая серьёзная из ваших проблем.

Тихона привели через несколько минут.

Сиверцев стоял у окна, опираясь на трость. Сторожу не объяснили, кого он должен увидеть.

— Этот человек приходил вчера вечером? — спросил Ярцев.

Тихон внимательно посмотрел на Сиверцева, затем покачал головой.

— Лица ночного посетителя я не видел, поэтому уверенно сказать не могу. Но тот был выше и двигался иначе. Не хромал.

— Пальто могло быть таким? — спросил Лебедев.

— Нет. Это почти чёрное. Вчера было серое, светлее под газовым рожком. И воротник гораздо выше.

— Особенность рук вы заметили?

Тихон снова покачал головой.

— Рук не рассмотрел. Одна была возле груди, вторая опущена. Перчатки тёмные. Сказать больше не могу.

— Именно так и запишем, — сказал Ярцев. — Не видел лица и рук, но отметил различие в росте, походке и цвете пальто.

После ухода сторожа Сиверцев сел.

— Теперь вы удовлетворены?

— Мы получили ещё одно обстоятельство, которое предстоит сопоставить с остальными, — ответил Соболев. — Удовлетворение к следствию отношения не имеет.

Лебедев взял одно из писем.

— Вернёмся к чёрной лилии. Вы утверждаете, что ею пользовались пять или шесть человек. Назовите их.

— Бакшеев, Ремезов, Ардатов. Иногда Кирсанов передавал такие письма. Возможно, ещё двое служащих.

— Матвей Костомаров?

Сиверцев снова напрягся.

— Он видел знак и понимал его значение.

— Пользовался?

— Я не получал от него писем с лилией.

— Андрей Вяземский?

Сиверцев опустил взгляд.

— Князь был связан с операцией.

— Это не ответ.

— Другого я сейчас не дам.

Ярцев распорядился изъять бумаги Сиверцева, составить подробную опись и до окончания проверки оставить его в здании под надзором. Формального обвинения в убийстве не предъявляли, но попытка проникновения в опечатанное помещение подлежала отдельному разбирательству.

Когда Сиверцева увели, в комнате остались Соболев, Лебедев и Ярцев.

На столе лежали три конверта с чёрной лилией.

— Он не убийца, если врач и прислуга окончательно подтвердят время, — сказал Лебедев. — Но в сокрытии участвовал.

— Он исполнил незаконное распоряжение, сохранил черновую копию для собственной защиты и сегодня пытался узнать, обнаружил ли её Артемьев, — ответил Ярцев. — Этого достаточно, чтобы продолжить проверку.

— Сиверцев пришёл не за признанием, — заметил Соболев.

— Почему вы уверены? — спросил Лебедев.

— Он не знал, что признание существовало. Когда Ярцев упомянул его утром в общем перечне, Сиверцев говорил только о расходных ордерах. Сейчас он принёс собственные бумаги и искал документ со своей подписью. Его страх направлен на хозяйственные записи.

— Он мог притворяться.

— Мог. Но тогда подготовился бы лучше. Не полез бы к архиву с конвертом, на котором крупно написал номер дела.

Лебедев взял верхнее письмо и рассмотрел рисунок.

— Странный выбор для служебного знака. Почему именно лилия?

— Возможно, случайность, — ответил Ярцев. — Сиверцев сказал, что первый отправитель просто нарисовал цветок.

— Случайности имеют неприятную привычку повторяться, — произнёс Соболев.

Он вспомнил руку Елизаветы, лежавшую на муфте. Овальный чёрный камень. Узкие лепестки, вырезанные на его поверхности. Тот же стебель, тот же наклон цветка.

На письмах знак служил предупреждением: передать лично, не регистрировать, хранить отдельно.

На руке Елизаветы он превратился в украшение, подаренное мужем и названное семейным знаком.

— Сиверцев утверждает, что женщины этим знаком не пользовались, — сказал Лебедев, словно следуя за мыслью Соболева.

— И что на перстнях его никогда не изображали, — добавил Ярцев.

Соболев осторожно положил письмо на стол.

— Тогда возникает вопрос не о том, почему Елизавета носит чёрную лилию.

— А о чём? — спросил Лебедев.

— О том, откуда её муж знал знак переписки, которую не регистрировали и не подшивали к обычным делам.

За окнами окончательно стемнело. Газовый свет ложился на старые конверты, и маленькие чёрные цветы казались одинаковыми.

Такую же лилию Соболев видел утром на руке Елизаветы Вяземской.

Глава IV. Чёрная лилия

«Чужое имя похоже на чужой дом: сперва человек старается ничего не передвигать, а потом начинает развешивать на стенах собственные портреты».

Из записной книжки Д. П. Соболева

25 января 1911 года

Дом князя Вяземского стоял в глубине небольшого двора, отделённого от улицы чугунной оградой.

Снег на дорожке был расчищен ещё до рассвета. По обеим сторонам крыльца лежали ровные белые валы, а ступени посыпали песком. У ворот дежурил привратник в тёплом кафтане. Он посмотрел на прибывших без любопытства, словно чиновники полиции каждое утро являлись к хозяину с вопросами об убитых архивариусах.

Соболев и Лебедев приехали около десяти.

Судебный следователь Ярцев остался в архиве: там продолжали составлять опись дела №4387 и проверять показания Сиверцева. Соболев имел письменное поручение осмотреть переписку Артемьева, если хозяева согласятся предъявить её добровольно. Для полного обыска оснований пока не было.

— Если князь откажется показывать бумаги, возвращаемся к Ярцеву, — предупредил Соболев, когда они поднимались по ступеням. — Не следует превращать просьбу в обыск только потому, что нам не хочется терять время.

— А если он согласится показать один конверт и спрячет десять других? — спросил Лебедев.

— Тогда мы установим, что он выбирает, и получим основания для следующего действия.

— Иногда ваш способ расследования напоминает ожидание, пока человек сам положит голову в петлю.

— Люди охотнее входят в неё, если уверены, что держат верёвку.

Лебедев взглянул на резную дверь.

— Судя по дому, князь привык держать не только верёвку.

Дверь открыл пожилой лакей с бледным, неподвижным лицом. Он уже знал об их приезде и, не задавая вопросов, принял пальто.

Вестибюль был отделан тёмным деревом. На стенах висели охотничьи гравюры, под ними стояли два старых сундука с латунными накладками. Всё выглядело дорого и сдержанно, но Соболев заметил странную особенность: вещи принадлежали разным эпохам и словно не успели привыкнуть друг к другу.

В одном углу стояла французская консоль времён императора Александра I, в другом — новый венский стул. Над сундуком висел портрет пожилого мужчины в мундире сороковых годов, однако на раме не было ни имени, ни родового герба. Другой портрет изображал женщину в голубом платье, но был написан в манере, появившейся гораздо позднее времени её костюма.

Дом напоминал хорошо собранную декорацию старого рода.

Лакей провёл гостей в малую гостиную.

На столике возле окна стоял серебряный кофейник. В камине горели дрова, а на подоконнике лежала раскрытая французская газета. Комната была тёплой, но из высоких окон тянуло холодом.

Князь Андрей Сергеевич Вяземский вошёл через боковую дверь.

Это был высокий мужчина лет пятидесяти с небольшим. Седина тронула виски, но волосы оставались густыми. Лицо казалось спокойным, почти неподвижным; только глаза внимательно переходили от Соболева к Лебедеву, оценивая не столько людей, сколько порядок предстоящего разговора.

Князь был одет в тёмный домашний сюртук. Правую руку держал возле жилета, левую свободно опустил вдоль тела.

— Дмитрий Петрович, Александр Николаевич, — произнёс он с лёгким поклоном. — Обстоятельства нашего знакомства едва ли можно назвать приятными. Прошу садиться.

— Благодарю, Андрей Сергеевич, — ответил Соболев. — Нам необходимо задать несколько вопросов о Николае Егоровиче Артемьеве и его письме вашей супруге.

— Я ожидал этого после вчерашнего визита княгини в архив. Елизавета Аркадьевна сейчас спустится.

Матвей — человек, которого весь Петербург знал как князя Вяземского, — говорил без заметного волнения. Он не торопился и не старался заполнить каждую паузу словами.

Соболев вспомнил групповую фотографию, указанную в описи Артемьева, но пока не найденную. Если снимок существовал, Елизавета скрыла его и от следствия, и, возможно, от мужа.

— Вы были знакомы с Артемьевым? — спросил Лебедев.

— Видел его несколько раз в министерстве, — ответил Матвей. — Близкого знакомства между нами не было.

— Он обращался к вам в последнее время?

— Непосредственно ко мне — нет.

— Но писал вашей супруге.

— Именно это я и сказал. Ко мне он не обращался.

Лебедев положил на стол папку.

— Елизавета Аркадьевна сообщила, что вы заметили конверт и спросили о его содержимом.

— Разумеется. Государственный архив не входит в круг обычной переписки моей жены.

— Что она вам ответила?

— Что Артемьев просил узнать человека, связанного с каким-то старым делом.

— Вы удовлетворились таким объяснением?

Матвей едва заметно улыбнулся.

— Александр Николаевич, муж, полностью удовлетворённый объяснениями жены, либо очень счастлив, либо очень невнимателен. Я не отношу себя ни к одному из этих редких типов.

— Тогда вы продолжили расспрашивать?

— Продолжил.

— Обыскивали её комнату?

Взгляд Матвея стал холоднее.

— Вы выбираете резкие слова.

— Я выбираю точные. Елизавета Аркадьевна утверждает, что вы искали письмо среди её вещей.

— Я попросил показать конверт. Она сказала, что оставила его в другой комнате. Я попытался найти его сам. Если вы желаете назвать это обыском, возражать не стану.

— Нашли?

— Нет.

— Почему прекратили поиски?

— Вошёл слуга и напомнил о назначенной встрече. Позднее я решил, что придаю обычному архивному запросу слишком большое значение.

Соболев посмотрел на него.

— Но содержание письма вас всё же беспокоило.

— Меня беспокоило, почему жена отказывается его показать.

— Возможно, она опасалась вашей реакции.

— Тогда нам следует обсуждать не Артемьева, а мой брак, — спокойно ответил Матвей. — Сомневаюсь, что судебный следователь поручил вам именно это.

В комнату вошла Елизавета.

Сегодня на ней было тёмно-зелёное платье с высоким воротом. Волосы были уложены просто, без украшений. Она выглядела спокойнее, чем накануне в архиве, но Соболев заметил, что, увидев мужа, Елизавета замедлила шаг.

На правой руке снова находился перстень с чёрной лилией.

— Дмитрий Петрович, Александр Николаевич, — произнесла она. — Надеюсь, мне не придётся повторять всё, что я уже сообщила вчера.

— Некоторые вопросы повторятся, — предупредил Соболев. — Не потому, что мы забыли ответы, а потому, что новые обстоятельства изменили их значение.

Елизавета села в кресло напротив мужа.

— Какие обстоятельства?

Лебедев достал лист с фотографической копией одного из писем Сиверцева и положил его на стол.

В углу конверта была отчётливо видна нарисованная тушью чёрная лилия.

— Этот знак обнаружен на переписке нескольких участников операции 1889 года, — объяснил Лебедев. — Пётр Александрович Сиверцев утверждает, что он означал: передать лично, не регистрировать и хранить отдельно.

Матвей взглянул на рисунок.

Если знак оказался для него неожиданностью, он этого не показал.

Елизавета перевела взгляд на собственный перстень.

— Вы сказали, что это старый семейный знак Вяземских, — напомнил Соболев.

— Так объяснил мне муж, — ответила она.

— Андрей Сергеевич, вы подтверждаете?

Матвей взял фотографическую копию письма.

— Я говорил не о гербе, а о частном знаке, который использовала одна из боковых ветвей семьи.

— В известных родословных Вяземских чёрной лилии нет, — сказал Соболев. — Нет её и на сохранившихся личных печатях.

— Родословные не фиксируют каждую прихоть семьи.

— Но Сиверцев отрицает семейное происхождение знака.

— Пётр Александрович мог не знать всех обстоятельств.

Елизавета посмотрела на мужа.

— Ты говорил, что лилия принадлежала твоей матери.

Матвей повернулся к ней не сразу.

— Я сказал, что мать пользовалась похожим рисунком.

— Ты сказал: «Это знак нашей семьи».

— Возможно, я выразился неточно. Прошло много лет.

— С нашей помолвки прошло двенадцать, — ответила Елизавета. — Ты редко бываешь неточен в рассказах о прошлом.

Соболев не вмешивался. Впервые напряжение между супругами проявилось не в движении руки или задержке ответа, а в прямом противоречии.

Матвей положил копию письма на стол.

— Хорошо. Чёрная лилия использовалась в переписке нескольких участников старой операции. Мне нравился рисунок, и я заказал перстень для жены. Никакого особого смысла в этом не было.

— Почему вы назвали её семейным знаком? — спросил Лебедев.

— Потому что объяснение об участниках закрытой операции показалось мне неподходящим разговором во время помолвки.

— Вы не могли просто сказать, что вам нравится цветок?

— Мог. Но не сказал.

— Кто изготовил перстень?

— Ювелир на Большой Морской. Фамилии я не помню. Заказ делался давно.

— Рисунок предоставили вы?

— Да.

— Откуда он у вас?

Матвей посмотрел на копию письма.

— Я видел его на старой переписке.

— На письмах Костомарова? — спросил Соболев.

Елизавета едва заметно напряглась.

— На разных письмах, — ответил Матвей. — Костомаров работал переводчиком при временной канцелярии и мог получать такую корреспонденцию.

— Вы были хорошо с ним знакомы?

— Достаточно хорошо для совместной работы.

— Когда видели его в последний раз?

— В Кронштадте, летом 1889 года.

— До его смерти?

— Разумеется, до смерти.

Соболев отметил, как естественно прозвучали эти слова.

— При каких обстоятельствах он умер?

— Заболел во время операции. Подробностей я не знаю.

— Вы не присутствовали при погребении?

— Нет.

— Но его документы оказались среди ваших бумаг.

— После смерти переводчика часть служебной переписки передали мне как участнику операции.

— Кто передал?

— Вероятно, Бакшеев или Ремезов. Прошло двадцать два года, Дмитрий Петрович. Я не веду дневник каждого полученного конверта.

Елизавета всё это время смотрела на мужа. На словах о смерти Костомарова её лицо стало почти неподвижным.

Лебедев открыл папку.

— Где вы находились вечером двадцать третьего января?

— В Ораниенбауме.

— По какой причине?

— Осматривал складское помещение и встречался с управляющим по поводу земельного участка.

— Когда вы выехали из Петербурга?

— Днём.

— Ночевали там?

— Да.

— Где именно?

— В гостинице возле почтовой станции. Загородный дом зимой почти не отапливается, поэтому оставаться в нём на ночь неудобно.

— Кто может подтвердить ваше присутствие?

— Гостиничный служащий, телеграфист и управляющий. Кроме того, у меня сохранилась телеграмма.

Матвей подошёл к секретеру у стены. Достал небольшой ключ, открыл верхний ящик и вынул сложенный бланк.

Он передал его Соболеву.

Телеграмма была адресована управляющему петербургским домом князя Вяземского:

«Осмотр затянулся. Остаюсь Ораниенбауме до утра. Предупредите княгиню. Вяземский».

В верхней части стоял оттиск ораниенбаумской телеграфной конторы. Время отправления — 22:54.

— Когда её доставили сюда? — спросил Соболев.

Матвей позвонил. Вошёл лакей, открывавший дверь.

— Василий, вспомните, во сколько позавчера принесли эту телеграмму.

Лакей посмотрел на бланк.

— После одиннадцати, ваше сиятельство. Кажется, около половины двенадцатого.

— Кто принял?

— Я.

— Кому передали?

— Положил на стол господина управляющего. Елизавета Аркадьевна уже поднялась к себе.

Соболев посмотрел на Елизавету.

— Когда вы узнали о телеграмме?

— Утром, — ответила она.

— Вас не удивило, что муж остался в Ораниенбауме?

— Он иногда задерживался по делам.

— Вы ожидали его возвращения вечером?

— Да.

— Но не стали выяснять причину задержки ночью?

— Мне сообщили, что пришла телеграмма. Этого было достаточно.

Лакей вышел.

Лебедев взял бланк и осмотрел штемпель.

— Отправление в 22:54 подтверждает только то, что в это время кто-то подал телеграмму в Ораниенбауме.

Матвей посмотрел на него.

— Вы предполагаете, что я заранее послал туда человека, способного пользоваться моим именем?

— Я пока ничего не предполагаю. Объясняю доказательную силу документа.

— Телеграфист видел отправителя.

— Мы обязательно его опросим.

— Опросите и гостиничного служащего.

— Это также предусмотрено.

Матвей вернулся к креслу.

— Тогда вопрос моего местонахождения будет закрыт.

— Если свидетели узнают именно вас, — уточнил Соболев.

Впервые уверенность Матвея дала едва заметную трещину. Он не изменился в лице, но слишком тщательно расправил манжету левой рукой.

— Вы намерены привезти их в Петербург для опознания?

— Решение примет судебный следователь. Можно начать с фотографии.

— Разумеется.

Елизавета перевела взгляд с мужа на телеграмму.

— Андрей, почему ты не сказал, что ночевал в гостинице?

Матвей посмотрел на неё.

— Я сказал, что задержался в Ораниенбауме.

— Утром ты приехал из загородного дома.

— Я заехал туда после гостиницы.

— До рассвета?

— Рано утром.

— Управляющий говорил, что увидел тебя, когда только начали топить печи.

— Елизавета, — произнёс Матвей мягко, но в голосе прозвучало предупреждение, — моя поездка не является тайной. Не нужно превращать неточность в подозрение.

— Я ничего не превращаю. Только вспоминаю.

Соболев сложил телеграмму.

— Мы изымем её под расписку.

Матвей помедлил, затем кивнул.

— Если это поможет быстрее закончить унизительную проверку, забирайте.

Лебедев заполнил расписку, указав номер бланка, текст и время отправления.

— Теперь о письме Артемьева, — сказал Соболев. — Елизавета Аркадьевна, вчера вы сообщили, что получили вопрос с просьбой опознать человека.

— Именно так.

— Конверт сохранился?

Елизавета посмотрела на мужа.

— Кажется, он лежит в моём письменном столе.

Матвей не вмешался.

Елизавета позвонила горничной и попросила принести небольшой кожаный бювар из спальни. Через несколько минут девушка внесла его и поставила перед хозяйкой.

Елизавета открыла бювар. В одном из отделений находился плотный конверт с почерком Артемьева.

Соболев надел тонкие перчатки и извлёк сложенный лист.

Текст был коротким:

«Многоуважаемая Елизавета Аркадьевна.

Прошу Вас внимательно рассмотреть прилагаемое изображение и сообщить, знаком ли Вам человек, отмеченный карандашом. Ответ желательно передать лично или через доверенного человека. До получения ответа прошу никому не показывать изображение и не обсуждать мою просьбу.

Н. Е. Артемьев».

Соболев положил лист рядом с пустым конвертом.

— Где изображение?

Елизавета сохранила спокойствие.

— Его не было.

— Артемьев дважды пишет о приложении.

— Возможно, забыл вложить.

— Он внёс в личную опись два фотоотпечатка и отдельно указал отправление в ваш дом.

— Об этом я ничего не знаю.

— Вчера вы сказали, что не смогли дать определённого ответа, — напомнил Соболев. — Как можно не узнать человека на изображении, которого вы не видели?

Елизавета на мгновение закрыла глаза.

— Я говорила о просьбе Артемьева в целом.

— Вы сказали, что он просил опознать человека.

— Это следовало из текста.

— А номер дела №4387?

Елизавета посмотрела на письмо. Номера в нём не было.

— Вероятно, я увидела его на конверте.

Соболев перевернул конверт. На нём стояли только адрес и фамилия отправителя.

— Номера здесь тоже нет.

Матвей вмешался:

— Дмитрий Петрович, вы допрашиваете мою жену так, будто она подозревается в убийстве.

— Елизавета Аркадьевна скрывает часть содержимого последнего письма убитого, — ответил Соболев. — Пока я пытаюсь установить причину.

— Возможно, она ошиблась или растерялась.

— Возможно. Но фотография исчезла, а Артемьев погиб через несколько дней после её отправления.

Елизавета подняла голову.

— Я не убивала Николая Егоровича.