Kitobni o'qish: «Целительница из иного мира»

Глава 1

— Дыши, девка, дыши!

Первое, что я почувствовала – адский холод. Ледяной, пронизывающий до самых костей. Он был повсюду: в тяжелой, мокрой тряпке на плечах, в невыносимой тяжести в груди, будто на меня рухнула бетонная плита.

Я лежала на чем-то жестком и неровном. Камни впивались в спину. Горло и легкие пылали: не метафорически, а по-настоящему, выжигаемые какой-то проглоченной дрянью. Я попыталась вдохнуть, и мое тело выгнулось в мучительном спазме. С шумом и хрипом я изрыгала из себя воду. Соленую, с привкусом тины и чего-то совершенно чужого.

Голос доносился сквозь навязчивый шум в ушах, будто из-под толщи воды.

— Дыши, уже!

Широкая, шершавая ладонь снова с силой ударила меня по спине. Новый поток ледяной воды хлынул из горла, и на смену ему пришел короткий, захлебывающийся вздох.

Я открыла глаза. Мир плыл. Надо мной нависало темное, обветренное лицо с густой бородой. В глазах тревога. Где-то рядом мерцал факел, слепя и заставляя щуриться. Мокрые камни, длинные, пляшущие тени. Я не понимала, где я. Этот берег, эти голоса, этот густой запах дыма, рыбы и мокрого дерева – все было до паники чужим.

В мозгу пронеслась вспышка. Яркий свет фар, визг тормозов, удар, темнота. Ледяная вода, заливающая салон такси. И последняя, идиотская мысль: «Как нелепо... Спасала людей, а сама в такой банальной аварии».

Вердикт: клиническая смерть. Но почему я все еще чувствую этот леденящий ужас и беспомощность?

— Анна! Слава Свету, ты жива! — прорычал над ухом тот же голос. — Глупая девчонка! Зачем же ты в воду-то пошла, а? Совсем ума рехнулась?

Я замерла. Он говорил не по-русски. Но я понимала. Каждое слово. Это был не английский и не знакомый мне диалект. Что-то грубое, архаичное. Но мой мозг воспринимал это как родное. «Как?» — пронеслось в голове. Латынь, термины, английский для статей – все это было там, под рукой, но речь этого человека мое сознание обрабатывало на каком-то автономном, доселе неизвестном уровне.

Я попыталась что-то сказать. Спросить «Где я?». Но из моего горла вырвался лишь сиплый, чужой голос, который прохрипел на том же странном наречии:

— Отстань...

Ужас пришел не от слов, а от осознания, что это мой голос. И говорит он на этом языке легко и свободно.

Паника, холодная и острая, заставила меня сесть. Я взглянула на себя. На мне была не та дорогая шерстяная юбка и шелковая блузка, в которых я ехала с конференции. Длинная, грубая рубаха из самого примитивного льна, промокшая насквозь, липла к телу. Я судорожно стянула ее с плеча, пытаясь отдышаться, и увидела кожу. Худую, бледную, почти детскую.

Я подняла руки. Дрожащие, синеватые от холода. Но разве это мои длинные, умелые пальцы, годами тренированные для ювелирной работы с микроинструментами в ушах и гортани? Нет. Короткие, невзрачные пальцы с красными, потрескавшимися ладонями и обломанными ногтями, в которых была въевшаяся грязь. На подушечках грубые, желтоватые мозоли.

Это не мое тело.

Мысль ударила с такой силой, что меня снова затрясло, теперь уже не от холода.

— Сиди смирно, дуреха! — мужчина снял свой пропахший дымом и рыбой камзол и грубо накинул мне на плечи. — Я чуть сердце не выплюнул! Ты ведь плавать не умеешь! Все знают, что не умеешь! Идея у тебя, вижу, была крепкая: с моста сразу на стремнину. Хорошо, я сети ставил неподалеку, успел...

Он думал, что я пыталась покончить с собой. Эта «Анна», чье тело я теперь занимала. Что за жизнь у нее была, если первая мысль спасителя – суицид?

Мозг, уже за пределами ужаса, перешел в профессиональный режим. Самооценка: тяжелая гипотермия, риск аспирационной пневмонии, шок. Пациент стабилен, но критичен. Оценка спасателя: мужчина, лет пятьдесят, физически крепкий. Хронический дерматит на руках, запущенная стадия. Действует уверенно.

Я попыталась встать, чтобы доказать себе, что еще что-то контролирую. Ноги подкосились. Прежде чем я рухнула обратно на камни, незнакомец легко, как перо, подхватил меня на руки.

Унижение затопило меня с головой. Я, Мария Чехова, один из лучших лор-хирургов столицы, которая могла десять часов кряду проводить микроскопические манипуляции на слуховых косточках, сейчас беспомощно болталась на руках у незнакомого мужчины, как ребенок.

Он понес меня по темной, ухабистой улице. Мимо проплывали темные силуэты деревянных лачуг. Ни одного электрического фонаря. Только луна и свет из редких окон. Воздух был густым от запахов, которых в моем городе не было уже сто лет: навоза, перегноя, дыма и человеческих нечистот.

— Ничего, Аннушка, ничего... — бормотал он, и его голос на мгновение смягчился. — Отогреемся у Марты. Бабка твоя, небось, места себе не находит. Больше так не делай, слышишь? Жизнь она... она одна, какой бы тяжкой ни была.

Я зарылась лицом в его грубый камзол, пытаясь заглушить запах рыбы и хоть как-то согреться. Потом подняла голову и увидела небо. Не засвеченное огнями мегаполиса, а черное-черное, усеянное миллиардами незнакомых, невероятно ярких звезд. Ни одного знакомого созвездия.

Вот и приехали. Клиническая смерть – не финиш, а пересадка. И судя по всему, мой рейс следовал прямиком в суровую историческую драму.

Он думает, что спас самоубийцу. Он зовет меня Аннушкой. Его речь, эти дома, это небо... «Жизнь она одна», — говорит он. Какая ирония. У меня их теперь две. И та, что сейчас, – чужая, жалкая и отчаявшаяся настолько, что искала смерти в ледяной воде.

Инстинкт, выдрессированный тысячами часов в операционной, кричал: «Борись! Анализируй! Действуй!». Но как действовать, когда твое собственное тело стало первым и главным врагом, а единственный союзник считает тебя безумной дурой, которую только что выловили, как речную рыбу? И какая разница, что ты виртуозно владела титановым протезом для стремечка, если сейчас у тебя дрожат даже эти жалкие, чужие пальцы?

_________________

Примечание автора :

Дорогие читатели, версия о суициде — это лишь первоначальное предположение героев, основанное на печальной репутации Анны. В следующих главах мы подробно разберемся, что же на самом деле произошло у реки. Уверяю вас, настоящая причина окажется гораздо сложнее и интереснее!

Глава 2

Мысль пронзила сознание, острая и ясная, сквозь ледяную пелену шока: «Ты ничего не знаешь. Ни об этом месте, ни об этих людях, ни о той, чье тело теперь твое. Это смертельно опасно».

Инстинкт выживания, тот самый, что заставлял хладнокровно принимать решения в операционной, когда счет шел на секунды, снова включился. Нужна легенда. Простая и правдоподобная.

Я сделала глубокий вдох, заставив дрожь в теле стихнуть, и подняла взгляд на незнакомца, который нес меня, как куль с картошкой.

— А ты вообще кто? — мой голос, все еще сиплый, прозвучал громче и четче, чем я ожидала.

Мужик аж приостановился. Он посмотрел на меня внимательно, пристально, так, что я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В его взгляде было не только недоумение, но и какая-то тяжелая, усталая догадка. Он вздохнул, и в этом вздохе слышалось разочарование, смешанное с жалостью.

— Ну не зря тебя все Убогой кликали, — пробормотал он почти про себя. — Так теперь и вовсе… Память, что ли, отшибло после прыжка в воду? Надо думать, вода холодная, да и испугалась… Элайджа я. Сосед ваш с Мартой. Рыбак, лавку свою держу.

Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо.

— А Марту, бабку свою-то, хоть помнишь?

Я медленно, стараясь изобразить пустоту и растерянность, покачала головой. Сыграть потерявшую память девушку было проще простого: нужно было просто не играть вовсе, а позволить своему настоящему ужасу и непониманию отразиться на лице.

Элайджа покачал головой, но не стал больше расспрашивать. Он просто крепче прижал меня к себе и зашагал дальше. Факел он оставил на берегу, и теперь мы двигались в кромешной тьме, которую лишь чуть разбавляла бледная луна, прячущаяся за рваными облаками.

Деревня спала. Ни одного огонька, ни одного звука. Только где-то вдалеке прокричал филин, и от этого жуткого звука по коже побежали мурашки. Вскоре он свернул с ухабистой дороги на едва заметную тропинку и остановился перед темным силуэтом, едва черневшимся на фоне чуть более светлого неба.

— Пришли, Аннушка, — тихо сказал он, толкая низкую, скрипящую дверь.

Нас окутало густое, почти осязаемое марево запахов. Пахло дымом, влажной землей, кислой немытой одеждой, чем-то тухловатым и прелым. Мой нос, привыкший к запаху стерильности, защекотало. Рефлекторно я попыталась задержать дыхание. В глубине единственной комнаты тускло тлело полено в очаге, отбрасывая прыгающие, скупые тени.

— Марта! — крикнул Элайджа, входя внутрь, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. — Гляди-ка, я твою Аннушку нашел! Живая!

В кресле у огня пошевелилась темная фигура. Старуха. На шум она не отреагировала. Элайджа подошел ближе и дотронулся до ее плеча. Она вздрогнула и открыла глаза, бессмысленно уставившись в пространство.

— Аннушка! — прохрипела она, и в ее голосе прорвалось такое неподдельное, животное облегчение, что у меня невольно сжалось сердце. Она протянула костлявые, дрожащие руки. — Дитятко мое! Я уж думала…

Элайджа наклонился к ее уху и закричал:

— У реки была!

Общение, как я поняла, сводилось к крикам и тактильным сигналам. Марта была не просто старой. Она была глухой. Глухой настолько, что не слышала даже крика.

Элайджа, кивнув мне на прощание, удалился, оставив меня наедине с этой старухой и этим… домом, который сейчас был всего лишь черной ямой, наполненной угрожающими запахами.

Я медленно, на ощупь, сделала несколько шагов. Нога скользнула по чему-то влажному и упругому. Пол был земляным. В нос ударила новая волна: теперь с примесью плесени и чего-то отчетливо гнилостного. Мой профессиональный, привыкший к безупречной чистоте мозг, уже рисовал картину, не видя деталей.

Вердикт, поставленный в темноте: антисанитария, угрожающая жизни. Открытый очаг, земляной пол, старая еда, паразиты. Все это я чувствовала кожей и нюхала, и этого было достаточно.

Ко мне снова подполз призрак Анны: не как личность, а как мышечная память. Тело само потянулось в темноту, в тот угол, откуда особенно сильно пахло соломой и плесенью, желая свернуться калачиком и замереть. Привычка к покорности, к тому, чтобы занимать как можно меньше места и не привлекать внимания.

Я выпрямила спину, заставив хрустнуть позвонки. Нет.

«Отныне нас две. Ты – Анна, которая родилась и выживала здесь. А я – Мария, которая пришла, чтобы жить. Мы не можем друг без друга. А значит, отныне мы – Анна-Мария».

Мысль была четкой и твердой, как скальпель в руке. Это было решение. Не отказ от себя, а принятие нового себя. Целиком.

Сейчас, в этой кромешной тьме, ничего нельзя было сделать. Ни осмотреть старуху, которая снова затихла в своем кресле, ни начать уборку. Нужно было просто дожить до утра. Не умереть от холода и не задохнуться.

Я осторожно подошла к тлеющему очагу и опустилась на корточки, протягивая к слабому теплу онемевшие пальцы. Завтра. Завтра все начнется.

Сначала – свет. Потом – вода и кипяток. Потом – война с грязью. И только потом, когда можно будет что-то разглядеть, – осмотр пациентки. Я была почти на сто процентов уверена, что ее глухота не нервная, а банально-механическая, следствие той самой жизни, которой здесь дышали. Серные пробки. Инородные тела. Что угодно, с чем я, как лор, могла бы справиться даже здесь.

Это была цель. Задача. Якорь в этом безумии.

«Ладно, Анна-Мария, — мысленно произнесла я новое имя. — Твоя война со страхом и грязью только что обрела генерала. Придется тебе несладко, но я обещаю, мы вытащим отсюда и твою бабку, и самих себя».

Смерть от сепсиса в земляной лачуге показалась мне куда менее достойной, чем на операционном столе. А значит, с рассветом пора было начинать бороться. Пока же оставалось только сидеть у огня и слушать, как где-то снаружи воет ветер, а внутри тихо плачет от ужаса твоя новая, чужая душа.

Глава 3

Меня разбудил зуд. Навязчивый, ползущий, заставляющий ворочаться на жестком тюфяке. Я провела рукой по предплечью и ощутила под пальцами знакомые врачу выпуклые дорожки – папулы.

— Блохи.

Вчерашний ночной вердикт «антисанитария» с утра получил красноречивое подтверждение.

Я лежала, не открывая глаз, пытаясь продлить секунды неведения. Но реальность врывалась всеми чувствами: запах старой соломы, влажной земли и дыма; колючесть дерюги под щекой; пронзительный холод, заставляющий ежиться.

Сквозь сомкнутые веки пробивался свет. Я открыла глаза. Лучи солнца, слабые и косые, продирались сквозь мутные, волнистые стекла, выхватывая из полумрака сокрушительные детали.

Стены, сложенные из почерневших бревен, местами были замазаны чем-то темным, и в этих щелях явно копошилась жизнь. Земляной пол, покрытый слежавшейся, грязной соломой. Паутина, свисавшая с потолочных балок, словно траурный креп. В углу зияла яма очага, наполненная серой золой. Дым выходил прямо через дыру в крыше: никакой трубы, никакой печи в помине. Он веками въедался в стены, в одежду, в волосы, пропитывая все едким, удушающим духом.

— Господи, в какой же век я попала? Если бы здесь уже умели складывать нормальные печи...

Я мысленно представила русскую печку: ту самую, теплую, с лежанкой, которая была бы спасением в такую сырость. Но здесь даже намека на нее не было. Один примитивный очаг, который чадил больше, чем грел, и отравлял воздух, которым они дышали.

— Ничего, — я с трудом поднялась. Кости ныли, мышцы отзывались тупой болью на вчерашнее испытание, но внутри уже шевелился знакомый азарт. — Ничего, я что-нибудь придумаю. Нужно как-то улучшить тягу, может, соорудить подобие дымосборника... Хотя бы чтобы не угореть во сне.

Мысль о том, чтобы провести здесь зиму с одним таким «дымящимся отверстием», была пугающей. Но с другой стороны... этот очаг, при всей его примитивности, был источником тепла и жизни. Без него в этой промозглой лачуге было бы не выжить.

— Значит, пока придется мириться. Но ненадолго.

Бабки Марты не было. Ее отсутствие было почти благословением: я могла осмотреться без лишних глаз

— Ну что ж, Анна-Мария, приступим к анамнезу.

Голос прозвучал увереннее, чем я ожидала. Первым делом – гигиена. Хотя бы видимость. Я подошла к сундуку. Открыв его, уткнулась носом в грубый лен, пахнущий не стиральным порошком, а полевыми травами и дымом.

— Хотя бы пахнет не плесенью.

Я выбрала наименее потрепанную рубаху и темно-синее платье. С наслаждением сбросила с себя вчерашнюю ветошь. Ткань была грубой, но чистота, даже относительная, стала первым маленьким актом сопротивления хаосу.

Потом я нашла гребень.

— Ну что, приступим к реанимации, — пробормотала я, принимаясь за долгую, мучительную битву со спутанными волосами бывшей Анны.

Каждый вычесанный колтун был шагом к порядку. Заплетая тугую косу и перехватывая ее бечевкой, я чувствовала, как понемногу собираю саму себя.

Желание умыться стало навязчивым: казалось, пыль и копоть въелись в самую кожу. Я окинула взглядом хижину в поисках кувшина или таза с водой, но ничего подходящего не нашла.

— Придется выйти во двор.

И тут сердце мое радостно екнуло. Прямо перед домом виднелся колодец!

— Слава Богу! Или, как там Элайджа сказал: "Слава Свету". Не придется таскать воду от реки.

Я подошла к колодцу, с благодарностью вспомнив лето, проведенное на деревенской даче у тетки. Благодаря тем каникулам я хоть понимала, как обращаться с этим скрипучим воротом.

Мои новые, слабые руки с трудом вращали тяжелое бревно.

— Давай же, ты же справлялась с куда более сложными задачами.

Когда ведро наконец показалось из темноты, я из последних сил подтянула его и с глухим стуком водрузила на сруб. Руки дрожали от натуги. Зачерпнув горсть ледяной воды, я с силой провела по лицу.

— Ох! — холод обжег, заставив сердце забиться чаще, смывая остатки сна и отчаяния.

Заглянув в ведро, я увидела на темной поверхности дрожащее отражение. Большие, испуганные глаза на бледном, исхудавшем лице. Незнакомка. Призрак Анны.

— Ничего. Мы с тобой справимся. Обещаю.

Вместо того чтобы нести воду в дом, я решила осмотреться. Двор оказался больше, чем я думала. Покосившийся забор, несколько тощих кур, клевавших что-то у его основания. Неподалеку стоял небольшой сарайчик.

— Посмотрим, что тут у нас, — прошептав, я потянула на себя дверь и заглянула внутрь.

На глаза попались затупленный нож, холщовый мешок и еще несколько примитивных инструментов: явно для работы на земле.

— Ага, значит, огород где-то рядом, — догадалась я, беря нож и мешок. — Должен быть за домом, как водится в деревне.

Я обошла хижину и действительно обнаружила там огород. Он был в запустении, но осень щедро разбросала по грядкам последние дары.

— Отлично, — удовлетворенно произнесла я, срезая кочан капусты. — Хоть что-то свежее.

Я набрала моркови, репы, лука-порея. Складывая все в мешок, чувствовала странное, почти первобытное удовлетворение. Еда. Не абстрактная, а вот она, в моих руках.

Окинув взглядом окрестности, я заметила соседние дома, разбросанные кое-как. У ближайшего забора столпились мальчишки. Их взгляды, колкие и любопытные, впивались в меня.

— Ладно, пока не время для знакомств, — пробормотала я и быстро юркнула обратно в хижину.

Теперь – еда. Я раздула огонь в очаге, с наслаждением наблюдая, как оживают угли.

— Хоть что-то я могу контролировать в этом мире.

Подбросила поленьев и пока они разгорались, я чистила и резала овощи. Нож в этих маленьких руках лежал непривычно, движения выходили угловатыми, не такими точными, как у меня, той, во врачебном кабинете. И вдруг, среди запаха свежесрезанного лука и дыма, меня накрыло воспоминанием.

Деревня. Отпуск. Мы с Димой, моим бывшим мужем, у его родителей. Такая же золотая осень. Мы вместе рубили дрова, он смеялся, когда у меня не получалось, а потом показывал, как держать топор. Мы собирали яблоки, а вечерами пили чай на крыльце, болтая о пустяках. Два врача, нашедших редкую передышку в своем безумном мире конференций и дежурств. Дети не сложились, карьеры развели в разные стороны, но расстались мы без злобы. С тихой грустью...

И сейчас, в этой вонючей лачуге, мне вдруг до слез захотелось той простой, мирной жизни, того тепла его руки на моей спине.

Я смахнула навязчивую влагу с глаз и бросила овощи в котелок.

— Хватит ныть, Анна-Мария. Работай!

Пока варилась похлебка, я продолжила инвентаризацию. Мешок с овсом, мука... Сушеные грибы и ягоды... Бочонок с солеными огурцами... И, о чудо, маленький мешочек с солью и связки пахучих трав.

Я щедро приправила варево.

— Теперь пахнет как надо, — с удовлетворением констатировала я, когда аромат понесся по хижине.

Мое врачебное око отметило и другие детали: в углу стояла прялка, а рядом корзина с клубками шерсти и почти готовыми носками. У стены лежали плетеные корзины: и законченные, и те, что ждали своей очереди.

— Значит, бабка не просто существовала, она работала. Пряла, вязала, плела. И, возможно, тот самый Элайджа был не только спасителем, но и покупателем. Надо будет сходить, поблагодарить.

Мысли текли плавно, убаюкиваемые ритмом помешивания. В этот момент дверь скрипнула. На пороге замерла Марта. Ее глаза, выцветшие от возраста, широко раскрылись. Она смотрела то на меня, то на котелок, из которого шел пар.

— АННУШКА? — ее голос прозвучал как удар грома, заставляя вздрогнуть. — Это ты?

— Я, бабушка! — крикнула я в ответ, подходя ближе. — Готовлю похлебку!

— Похлебку? — она медленно вошла, не отрывая от меня взгляда. — Да ты… прибралась? И волосы… — она сделала жест, словно касаясь своей седой головы. — Красавица…

— Спасибо, — я улыбнулась.

— А где ты вчера была, Анна? Я тебя за прутьями к реке послала.

— За какими прутьями, бабушка? — прокричала я в ответ.

— Заказчику корзины к концу недели нужны. Где прутья-то? Ты ушла еще до заката. Я ждала, ждала…

Так вот оно что. Не суицид. Анна пошла за материалом для работы. И что-то пошло не так. Возможно, несчастный случай. А возможно, и нет. Мысль засела в сознании колючкой, но сейчас было не до расследований.

— Ничего, бабушка, — сказала я, разливая по глиняным мискам густую, ароматную похлебку. — Сейчас поедим. Все наладится.

Мы сели за грубый стол. Я ела, и каждая ложка этой простой еды казалась невероятно вкусной. Марта тоже ела с аппетитом, постоянно поглядывая на меня с немой нежностью и удивлением.

— ВКУСНО, — прокричала она, и в ее голосе прорвалось что-то теплое, родное. — СИЛЕНКА К ТЕБЕ ВЕРНУЛАСЬ, ДИТЯТКО. И РУКИ ЗОЛОТЫЕ…

После еды, не в силах сидеть сложа те самые руки, я принялась за солому на полу.

— С этим безобразием надо что-то делать.

Вынося охапки грязной трухи во двор, я снова почувствовала на себе взгляды. Те же мальчишки. Один из них, рыжий и конопатый, ткнул в мою сторону пальцем и пронзительно, на всю округу, залился:

— СМОТРИТЕ-КА! УБОГАЯ-ТО НАША КАК ПРЕОБРАЗИЛАСЬ! ЧИСТЕНЬКАЯ! И ВОЛОСЫ ЗАПЛЕЛА! НЕУЖЕЛИ ВОДА В РЕКЕ ВОЛШЕБНАЯ ОКАЗАЛАСЬ?

Я остановилась, переводя дух. Вчерашний ужас сменился холодной решимостью. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Не испуганно, не умоляюще. А так, как смотрят на крикливого пациента в коридоре поликлиники: спокойно, внимательно.

— Что-то новое увидел? — тихо спросила я.

Мальчишка смущенно замолк, отвел взгляд и отступил за спины товарищей.

— Первый рубеж взят, — прошептала я, возвращаясь в дом. — Они заметили. Пусть пока думают, что это волшебная вода. Вскоре они увидят нечто большее.

Глава 4

Тишина, пришедшая на смену мальчишечьим крикам, оказалась звонкой и хрупкой. Дверь с легким скрипом закрылась за мной, отсекая внешний мир. Я сделала глубокий вдох, и пальцы сами собой разжали незаметно сжатые в кулаки ладони. Пусть болтаются на своем заборе и шепчутся. Их недоуменные взгляды были лишь первым, самым простым испытанием.

Мой взгляд скользнул по комнате и снова утонул в сером, соломенном хаосе. Работа ждала, и отступать было некуда.

— Ладно. Продолжим.

Следующая охапка грязной трухи полетела в мой самодельный мешок. Я действовала быстрее и увереннее, будто та короткая стычка закалила не только дух, но и тело. Руки, которые утром дрожали от ведра с водой, теперь послушно подчинялись приказам мозга.

Я выносила солому во двор и сбрасывала ее в дальнем углу огорода: пусть перегнивает в удобрение. Мысль о том, что даже эта грязь может принести пользу, согревала изнутри.

Потом в ход пошел веник из грубых веток. Битва с паутиной была стремительной и беспощадной. Серые полотнища, годами висевшие под потолком, один за другим падали к моим ногам, унося с собой пыльных, спешно ретирующихся пауков. Каждый взмах был маленькой победой не только над грязью, но и над безнадежностью, что витала в этом доме.

Следующими на очереди были окна. Я набрала воды, нашла тряпку, и… уперлась в непреодолимую преграду. Мутное, волнистое стекло не собиралось становиться прозрачным. Я отдраивала его снаружи и изнутри, но мир за стеклом так и оставался расплывчатым, искаженным, как в дурном сне. Ладно. Хоть грязи стало меньше.

Пол, земляной и утрамбованный, помыть было нельзя. Но можно было тщательно вымести. Я счищала с него верхний, пропитанный грязью слой, пока он не стал темным, чистым и влажным. Потом принесла свежей, сухой соломы, перемешанной с пахучими травами, сорванными на задворках огорода: мята, что-то горьковатое, похожее на полынь. Разложила ровным слоем. И сделала глубокий вдох.

В хижине пахло. Но теперь это был запах свежей соломы, трав и… чистоты. Пусть относительной, но это был наш запах. Запах дома, а не помойки.

Работа поглотила меня целиком. День пролетел незаметно, в ритме взмахов веником и тряпки. Но сквозь этот физический труд пробивалась назойливая мысль, как заноза: «…искупалась в волшебной воде».

Откуда они знают? Элайджа уже успел разнести весть по деревне? Или эти мальчишки сами что-то видели? Подглядывали? Мысль о посторонних глазах, следящих за Анной в ее последние минуты, вызывала холодную дрожь.

Бабка Марта весь день просидела у окна с прялкой. Ее пальцы, кривые от возраста и работы, ловко управлялись с веретеном, превращая клочья грязной шерсти в ровную, грубую нить. Время от времени она останавливалась и смотрела на меня. Ее взгляд был тяжелым и непонимающим. В нем читался немой вопрос: «Кто ты и что сделала с моей внучкой?». Видимо, прежняя Анна не слишком усердствовала в работе по дому.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к лесу, окрашивая стены в золотистые тона, я подошла к ней.

— Бабушка! — крикнула я, заставляя себя перебороть внутреннее сопротивление. Кричать каждый раз было утомительно. — Я к реке пойду! За прутьями!

Марта подняла на меня глаза, кивнула, и снова уткнулась в пряжу. Ее молчаливое одобрение было лучшей наградой.

В сарайчике я нашла крепкую веревку, заткнула за пояс нож. Одежды, кроме той, что была на мне, и бабкиной шерстяной накидки, не нашлось. Странно. Где же верхняя одежда Анны?

В голове снова всплыла картина вчерашнего дня: ледяная вода, грубый лен рубахи, прилипший к телу… и крепкие, поношенные кожаные ботинки. Больше ничего. Неужели она и правда скинула ее на берегу?

Выйдя за калитку и накинув на плечи грубый шерстяной платок Марты, я на мгновение замешкалась. Куда идти? Дорога раздваивалась: одна вела в сторону деревни, другая – в поля. Но ноги сами, без участия моего сознания, повернули на знакомую тропинку, ведущую к реке. Они знали дорогу. Мышечная память Анны, та самая, что вчера тянула меня в угол, теперь вела меня вперед, уверенно и неумолимо. Это было жутковатое чувство: быть пассажиром в собственном теле.

«Ничего, — подумала я, ступая по твердой земле. — Покажи мне, где это случилось. А уж я разберусь».

Пока я шла, в голове крутилась еще одна мысль, на этот раз профессиональная. Бабку надо осмотреть. Ее глухота – это гвоздь в крышку ее гроба в этом мире, да и в моем тоже. Без слуха она беспомощна. Но как? Нужен свет, нужны инструменты. Хоть какой-то крючок, чтобы заглянуть в ушной проход.

И тут меня осенило. Элайджа. Рыбак. Среди его снастей наверняка найдется что-то тонкое, прочное и достаточно острое. Игла для починки сетей, шило, тонкое шило...

План начал обретать черты. Сначала прутья для бабки, чтобы успокоить ее и заработать нам немного доверия и, возможно, еды. Потом – визит к рыбаку. Поблагодарить и… разжиться инструментами. Врач снова просыпался во мне, требуя действий, и это чувство было куда привычнее и приятнее, чем запах старой соломы.

Глава 5

Берег реки в предвечернем свете был пустынным и тихим. Вода, темная и холодная, лениво катила свои волны, будто и не было здесь вчерашней трагедии. Я стояла, вглядываясь в противоположный берег.

Вдалеке, на пригорке, виднелись крыши: слишком крупные и основательные для деревенских хат. Скорее всего, поместье.

Мои ноги сами понесли меня к мосту. Невысокому, каменному, зловеще узкому и без всяких перил. Чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось что-то в груди. Это была не моя память, а память тела. Память Анны. Оно помнило этот путь, помнило что-то еще…леденящий страх, подступающий к горлу.

Я ступила на грубые, неровные камни моста. Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах навязчивым, тревожным посвистом. Середина. Я остановилась, обернулась. Спину вдруг пронзил ледяной холод, хотя день был не таким уж морозным. Плечи сами собой сгорбились, руки инстинктивно прижались к груди в знакомой, защитной позе. Здесь. Именно здесь это и произошло.

Я почти побежала, сбегая с моста на другую сторону, жадно глотая воздух, чтобы избавиться от давящего чувства. И тут мой взгляд упал на придорожную канаву. В ней, зацепившись за колючий куст, лежала помятая плетеная корзина. А рядом темный комок ткани. Платье. И накидка.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно, будто боясь спугнуть призрак, подошла и наклонилась. Пальцы сами потянулись к мокрой, грязной шерсти платья.

И мир перевернулся.

Ледяной шок. Вода обжигает кожу, заливает рот и нос. Я барахтаюсь у самого берега, цепляясь за скользкие корни. Не удержалась. Рухнула в воду, пока прутья нарезала. Кашель. Дрожь. Нужно выбраться. Тяжесть. Мокрое шерстяное платье тянет ко дну. Пальцы закоченели, не слушаются. С трудом отстегиваю пряжку, сбрасываю с себя мокрую тюрьму. Остается только легкая рубаха, но и она мгновенно промокает насквозь. Холодно. До костей. Нужно бежать. Быстрее. Сворачиваю платье и накидку, засовываю в корзину поверх прутьев. Бегу по тропинке к мосту. Ноги подкашиваются.

Темно. На мосту темно и страшно. И тут... грохот. Оглушительный, нарастающий грохот копыт и колес. Свет. Два ослепительных глаза вырастают из темноты, бьют по глазам. Хрип лошадей. Чей-то дикий крик: «С дороги, черт возьми!». Визг кнута, рассекающий воздух у самого уха. Испуг. Чистый, животный испуг. Сердце выскакивает из груди. Корзина выпадает из ослабевших пальцев. Шаг назад. Пустота. Падение. Ледяная тьма...

Я отшатнулась, отпустив платье, и сделала судорожный, хриплый вдох, будто только что вынырнула из ледяной пучины. Грудь вздымалась, по коже бежали мурашки. Я снова была здесь, на твердой земле, но в памяти еще звенел тот чужой крик и визг колес.

— Так вот что произошло... — прошептала я, обнимая себя за плечи, пытаясь согреться. — Тебя едва не убили кони. Тебя напугали до смерти. Ты даже не собиралась умирать, как посчитал тот рыбак... Бедная, бедная моя Анна...

Танец случайностей и жестокости, стоивший жизни одной девушке и подаривший ее тело другой. Загадка самого момента обмена душами так и оставалась неразрешимой. Может, это был шок? Или что-то большее?

Я вытерла лицо и принялась за дело. Нечего добру пропадать. Аккуратно собрала разбросанные ивовые прутья, связала их в тугой, ровный сноп своей веревкой. Потом подобрала платье и накидку. Грубая шерсть, прочная ткань. Высушу, вычищу и будет, в чем ходить. Удивительно, что за целый день никто не растащил. Видно, дорога здесь нечастая, или тряпье «Убогой» никому не было нужно.

Но глядя на смятое платье, я почувствовала не жалость, а злость. Горячую, яростную. На того возницу, который гнал лошадей, не думая о том, кто может оказаться на его пути. На того, кто сидел в том экипаже, чья спешка оказалась важнее человеческой жизни. Они даже не остановились.

Взвалив на спину тюк с прутьями и привязав к нему сверток с одеждой, я бросила последний взгляд на мост. Теперь я знала. И это знание было тяжелее любой ноши.

— Ничего, Анна, — тихо сказала я, поворачиваясь к дому. — Я за тебя отплачу сполна. Но по-своему.

И я пошла прочь от реки, чувствуя, как с каждым шагом во мне закипает не отчаяние, а решимость. Решимость выжить, отстроить все заново и, возможно, когда-нибудь посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной нашего с Анной странного союза.

Глава 6

Утро встретило меня пронзительным солнечным лучом, пробившимся сквозь отдраенное до скрипа мутное стекло. В хижине пахло не плесенью и тлением, а свежей соломой и дымком. Чистота, даже такая относительная, была не просто приятна: она была необходима, как глоток воздуха после удушья.

Платье и накидка, вычищенные до дыр накануне вечером щеткой из грубых прутьев и высушенные у огня, висели теперь на веревке во дворе, безропотно отдавая последнюю влагу осеннему солнцу. Смотреть на них было странно. Это была не просто одежда. Это была броня. Первый доспех в моей новой войне за существование.

Марта, устроившись на своем месте у окна, с поразительной ловкостью поворачивала в пальцах ивовые прутья, вплетая их в остов будущей корзины. Ее движения были выверены годами, почти машинальны.

— Бабушка! — крикнула я, подходя ближе. — Я отнесу Элайдже готовые!

Она подняла на меня глаза, кивнула, и ее пальцы на мгновение замерли, указывая на аккуратно связанную охапку корзин в углу. Ее молчаливое одобрение грело сильнее утреннего солнца. Этот жест, эта простая просьба – значит, она начала мне доверять. Хотя бы в малом.

Связав корзины крепкой бечевкой, я надела платье поверх грубой льняной рубахи. Ткань, хоть и потертая, была чистой и пахла солнцем и дымом, а не речной тиной. Это имело значение. Символическое, но важное. Поверх теплый платок Марты, крест-накрест, для тепла и удобства. На голове ни чепца, ни платка. Только тугая, тусклая, но аккуратно заплетенная коса. Пусть соседки шепчутся. «Убогая» Анна и раньше выбивалась из их представлений о норме. Теперь же мне это было только на руку: мое «странное» поведение спишут на последствия падения в реку.

Дорога к дому Элайджи была недолгой. Его дом, в отличие от нашей лачуги, выглядел основательно и крепко. Бревна были плотно подогнаны, на окнах ставни, а на заборе сушились причудливые кружева рыболовных сетей, напоминавшие гигантские паутины. Воздух здесь был густо пропитан запахом рыбы, дыма и влажного дерева. Запах труда, а не нищеты.

Дверь в его дом-лавку была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев и заглянула внутрь.

— Элайджа?

Он сидел за грубым столом, уставленным деревянными бочонками, и с мрачным видом перебирал серебристые тушки рыбы. Поднял на меня взгляд, и в его усталых глазах мелькнуло удивление.

— Аннушка? Заходи. Корзины принесла?

— Принесла, — я переступила порог и развязала свою ношу. — Бабушка благодарит.

— Цена, как обычно, — пробормотал он, откладывая в сторону не проданную, судя по всему, рыбу. — Не густо сегодня. Народ нынче скупой. Осталось... Никому не нужно.

Я окинула взглядом его «остатки». Свежая, качественная рыба. Просто ей не повезло.

— А что с ней будет? — спросила я, делая вид, что просто проявляю интерес.

— Да что... — он махнул рукой. — Посолю, разве что. Или на корм свиньям. Жалко, конечно...

В его голосе слышалась привычная усталость. Рутина. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Не план, а инстинкт. Инстинкт решать проблемы.

— А если... по-другому? — осторожно начала я.

Элайджа снова посмотрел на меня, на этот раз с нескрываемым любопытством.

— И как же по-другому, Аннушка? Ты, я смотрю, не только прибраться, но и советы давать научилась.

Его тон не был злым. Скорее, уставшим и немного насмешливым. Но я не отступила.

— Когда солите... вы просто солью пересыпаете?

— А как еще? — он пожал плечами.

— А если сделать рассол? Крепкий-крепкий соляной раствор, и выдерживать в нем рыбу? Соль тогда равномернее пройдет, не будет подгнивших кусков внутри.

Он замер, переставая перебирать рыбу. Его мозг, привыкший к действию, а не к пустым разговорам, явно начал обрабатывать информацию.

— Рассол... — протянул он. — Это как для огурцов?

— Примерно. А еще... — я сделала паузу, собирая в голове обрывки кулинарных шоу и дачных экспериментов. — Можно добавить в рассол уксуса, травок пахучих, чуть сахару... Получится маринованная. Новый вкус. Может, кто купит?

— Маринованная... — он произнес слово медленно, словно пробуя его на вкус. — А коптить? Тоже свои секреты знаешь?

Мое сердце екнуло. Цеплялся!

— Дрова важно какие. Не смолистые. Ольха хороша, или фруктовые деревья... яблоня, вишня. Дым тогда ароматный, без горечи. И.. — я вспомнила, как мы с Димой на даче пытались коптить сыр, — перед копчением можно чуть сахарком присыпать. Или пивом сбрызнуть. Корочка вкусная получится.

Элайджа смотрел на меня так, будто я только что прочитала ему лекцию по высшей математике. В его глазах было не только изумление, но и проблеск настоящего, живого интереса.

— Откуда ты это знаешь, девка? — спросил он наконец, и в его голосе не было прежней снисходительности.

Я опустила глаза, играя свою роль.

— Не помню... Словно всплыло в голове. После реки...

Он тяжело вздохнул, кивнул. Легенда с потерей памяти работала безотказно.

— Ладно... Спасибо, Аннушка. Дельные советы, — он взял несколько крупных тушек и протянул мне. — На, сварите с Мартой похлебку. За труды.

Я не стала отказываться. Еда была стратегическим ресурсом.

— Спасибо, Элайджа.

Он покачал головой, разглядывая меня.

— И впрямь... совсем другой человек. И говоришь внятно, и глаза не бегают. Будто не ты.

— А какой я была? — рискнула я спросить, используя момент.

— Тихая. Забитая. Словно мышка. С детства такой. После того как родители твои... — он махнул рукой. — Ладно, не будем о грустном. Главное, что жива. И.. разум в глазах появился.

Это была моя возможность. Я сделала шаг вперед.

— Элайджа... о том дне. Я кое-что вспомнила. Я не сама в воду прыгнула.

Он нахмурился.

— Как так?

— Я на мосту была. Меня напугал экипаж. Кони, колеса... Я отшатнулась и упала.

Лицо Элайджи потемнело.

— Так вот оно что... А я-то думал... — он сжал кулаки. — Подлецы. Даже не остановились?

— Нет. А ты... ты не видел, чей экипаж?

Он задумался, потер переносицу.

— Грохот слышал, когда сети проверял под мостом. А как выглянул, ты уже в воде. Помогать бросился. А насчет экипажа... — он посмотрел в сторону, где за лесом виднелись крыши поместья. — В ту сторону мчались. Слышал, у лорда Калдвелла сын прихворнул. Может, лекаря везли. Спешили, видно.

Сердце у меня заколотилось. Лорд Калдвелл. Поместье. Первая зацепка.

— Понятно... — прошептала я. Потом, будто спохватившись, добавила: — Элайджа, а можно твои снасти посмотреть? Крючки, шило разные? Мне нужно... кое-что острое. Для работы.

Он снова удивленно поднял брови.

— Тебе-то зачем? Рыбу чистить собралась?

— Нет... — я улыбнулась самой себе. — Просто... руки чешутся что-то делать. Тонкое.

Пожимая плечами, он провел меня к сундуку в углу, где хранились его инструменты. Там лежали рыболовные крючки разных размеров, прочные иглы для починки сетей, шило. Примитивно, но для первого врачебного осмотра сгодится.

Мой взгляд скользнул по его рукам, когда он перебирал инструменты. Хроническая экзема. Красная, в трещинах, воспаленная кожа. Еще одна задача. Еще один пациент.

— Можно вот это? И это? — я указала на пару самых тонких и прочных игл и маленькое шильце.

— Бери, — махнул он рукой. — Все равно не жалко. Только смотри, не уколись.

— Спасибо, — я бережно взяла драгоценные инструменты, завернула их в тряпицу и спрятала в складках платья. — И за рыбу спасибо. И за... все.

— Иди, иди, Аннушка, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не грубая жалость, а некое подобие уважения. — Бабке передавай, что корзины забрал.

Я вышла из его дома, чувствуя себя не нищей просительницей, а партнером, заключившим первую в этой жизни сделку. В одной руке рыба, в другой – первые медицинские инструменты. И самое главное – информация. Имя. Лорд Калдвелл.

Глава 7

Я возвращалась домой, тяжесть корзины с рыбой и ценность спрятанных в складках платья инструментов заставляли меня идти медленнее, вдумчивее. В голове звенело от переполнявших ее мыслей, планов, догадок.

Лорд Калдвелл. Больной сын. Лекарь, который мчался, сметая все на своем пути.

Жестокий парадокс. Ради ребенка они были готовы снести с пути любую помеху. И снесли. Ту самую девушку, в тело которой вселился единственный человек в этом мире, способный его вылечить. Я была просто уверена в этом. Их спешка не просто отняла жизнь у Анны, она чуть не украла у них же единственный шанс.

Тело содрогнулось от призрачного воспоминания: визга колес, ржания лошадей, всепоглощающего ужаса.

Я намеренно выпрямила спину, заставила легкие дышать глубже. Страх был роскошью, которую я не могла себе позволить.

Дома меня ждала все та же картина: Марта, склонившаяся над прутьями, и хижина, пахнущая чистотой. Тишина. Относительный порядок. Мой первый плацдарм, отвоеванный у хаоса.

— Бабушка! — крикнула я, входя внутрь. — Элайджа рыбу дал! Сейчас уху сварю!

Она кивнула, не отрываясь от работы. Ее молчаливое присутствие было удивительно умиротворяющим. В ней не было ни капли той токсичной энергии, что источали некоторые коллеги в больнице. Только покой и принятие.

Разделав рыбу, я принялась за бульон. Пока он закипал, насыщая хижину густым, наваристым ароматом, я озадачилась другим, не менее важным процессом – стерилизацией.

Достала свои трофеи. Иглы и шило. При свете дня они выглядели еще более грубыми и ненадежными, но для меня это были драгоценности. Просто протереть тряпкой, даже с кипятком, было недостаточно. Взгляд упал на небольшой, но прочный ковшик, висевший у очага. Идеально.

Наполнив его водой, я установила на угли, а инструменты аккуратно погрузила внутрь. Пусть кипятятся. Это была уже не кустарная попытка, а самая настоящая, пусть и упрощенная до предела, стерилизация. Хирург во мне требовал соблюдения протокола, и я была рада предоставить ему хоть какие-то возможности.

Марта с интересом наблюдала за моими манипуляциями.

— АННУШКА? ЧТО ЭТО? — прокричала она, глядя на ковшик с кипящими внутри железками.

— Инструменты, бабушка! — крикнула я в ответ. — Для работы! Чтобы чистыми были!

Она покачала головой, но не стала расспрашивать. Видимо, списала на очередную мою «странность».

Пока инструменты стерилизовались в бурлящей воде, я вернулась к очагу, где в котелке уже вовсю булькал будущий ужин.

Пахло прекрасно: дымом, рыбой и чем-то моим, родным, из прошлой жизни. Я покрутилась у огня, подбрасывая поленьев. Рыба от Элайджи была свежайшей, жирной, идеальной для ухи. Но бульон был жидковат. В моем мире его бы заправили картофелем, сделали сытнее.

«Ну, Мария, включай голову», — мысленно подстегнула я себя. Картофеля нет, но есть то, что я собрала на огороде.

Я порубила горсть овсяной крупы и бросила в котелок. Пусть разварится, даст густоты и сытности. Потом нарезала соломкой репу, которую выкопала вчера, добавила морковку и лук-порей. Для души и аромата – щедрая горсть сушеных трав: что-то вроде чабреца и мяты. Никаких лавровых листьев или перца, но и это было уже целое богатство.

Я помешала варево деревянной ложкой. Оно густело на глазах, превращаясь из жидкого бульона в наваристую, ароматную похлебку. Запах стал еще насыщеннее, домашнее. Похлебка... Да, это было лучшее название. Ухой это можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Мы ели, прислушиваясь к потрескиванию поленьев в очаге. Марта хлебала за обе щеки, с шумом прихлебывая из глиняной миски. Вдруг она поставила ее на стол с глухим стуком и вытерла губы рукавом.

— ВКУСНО, — прокричала она, но голос уже не был оглушительным ревом, а скорее громкой, хрипловатой речью. — РАНЬШЕ ТАК НЕ ВАРИЛА.

— Спасибо, бабушка, — я улыбнулась, согретая не только похлебкой, но и ее словами. Похвала здесь была редкой и ценной валютой.

— ДА... ПРИЕЗЖАЛ СЕГОДНЯ СТАРИНА ХЭМРИ, — продолжила она. — ВАРЕЖКИ ЗАБРАЛ. ДЕНЕГ ДАЛ. И ШЕРСТИ ПРИВЕЗ... ВОТ.

Она кивнула в темный угол, и я разглядела там невзрачный тюк. Значит, так они и выживали. Прядение, вязание... тихий, кропотливый труд, не требующий слуха. Я мысленно поблагодарила старуху: ее упорство давало нам теперь хоть какую-то финансовую подушку.

— Хорошо, бабушка, — сказала я. — А тюфяки наши... не пора ли соломы свежей подсыпать? И шкуры проветрить, от них сыростью пахнет. Спать будет лучше.

Марта смотрела на меня с немым удивлением, медленно пережевывая. Видимо, прежнюю Анну вопросы комфорта волновали мало.

— ДА ВОЗЬМИ... ЕСТЬ В САРАЕ СУХАЯ, — наконец буркнула она. — ШКУРЫ... НА ЗАБОР ПОВЕСИТЬ, ЧТО ЛИ...

Я тоже ела с волчьим аппетитом, и каждая ложка этой простой, но сытной похлебки отзывалась в теле теплом и силой. Это была не просто еда. Это было топливо и цемент для нового, хрупкого союза между нами. Топливо для войны, которую я только что начала и в которой, кажется, обрела своего первого верного союзника.

После еды, когда в хижине остался лишь сытый покой, я не могла больше ждать. Пришло время для первого настоящего медицинского осмотра в этом мире.