Kitobni o'qish: «Целительница из иного мира»

Глава 1

— Дыши, девка, дыши!

Первое, что я почувствовала – адский холод. Ледяной, пронизывающий до самых костей. Он был повсюду: в тяжелой, мокрой тряпке на плечах, в невыносимой тяжести в груди, будто на меня рухнула бетонная плита.

Я лежала на чем-то жестком и неровном. Камни впивались в спину. Горло и легкие пылали: не метафорически, а по-настоящему, выжигаемые какой-то проглоченной дрянью. Я попыталась вдохнуть, и мое тело выгнулось в мучительном спазме. С шумом и хрипом я изрыгала из себя воду. Соленую, с привкусом тины и чего-то совершенно чужого.

Голос доносился сквозь навязчивый шум в ушах, будто из-под толщи воды.

— Дыши, уже!

Широкая, шершавая ладонь снова с силой ударила меня по спине. Новый поток ледяной воды хлынул из горла, и на смену ему пришел короткий, захлебывающийся вздох.

Я открыла глаза. Мир плыл. Надо мной нависало темное, обветренное лицо с густой бородой. В глазах тревога. Где-то рядом мерцал факел, слепя и заставляя щуриться. Мокрые камни, длинные, пляшущие тени. Я не понимала, где я. Этот берег, эти голоса, этот густой запах дыма, рыбы и мокрого дерева – все было до паники чужим.

В мозгу пронеслась вспышка. Яркий свет фар, визг тормозов, удар, темнота. Ледяная вода, заливающая салон такси. И последняя, идиотская мысль: «Как нелепо... Спасала людей, а сама в такой банальной аварии».

Вердикт: клиническая смерть. Но почему я все еще чувствую этот леденящий ужас и беспомощность?

— Анна! Слава Свету, ты жива! — прорычал над ухом тот же голос. — Глупая девчонка! Зачем же ты в воду-то пошла, а? Совсем ума рехнулась?

Я замерла. Он говорил не по-русски. Но я понимала. Каждое слово. Это был не английский и не знакомый мне диалект. Что-то грубое, архаичное. Но мой мозг воспринимал это как родное. «Как?» — пронеслось в голове. Латынь, термины, английский для статей – все это было там, под рукой, но речь этого человека мое сознание обрабатывало на каком-то автономном, доселе неизвестном уровне.

Я попыталась что-то сказать. Спросить «Где я?». Но из моего горла вырвался лишь сиплый, чужой голос, который прохрипел на том же странном наречии:

— Отстань...

Ужас пришел не от слов, а от осознания, что это мой голос. И говорит он на этом языке легко и свободно.

Паника, холодная и острая, заставила меня сесть. Я взглянула на себя. На мне была не та дорогая шерстяная юбка и шелковая блузка, в которых я ехала с конференции. Длинная, грубая рубаха из самого примитивного льна, промокшая насквозь, липла к телу. Я судорожно стянула ее с плеча, пытаясь отдышаться, и увидела кожу. Худую, бледную, почти детскую.

Я подняла руки. Дрожащие, синеватые от холода. Но разве это мои длинные, умелые пальцы, годами тренированные для ювелирной работы с микроинструментами в ушах и гортани? Нет. Короткие, невзрачные пальцы с красными, потрескавшимися ладонями и обломанными ногтями, в которых была въевшаяся грязь. На подушечках грубые, желтоватые мозоли.

Это не мое тело.

Мысль ударила с такой силой, что меня снова затрясло, теперь уже не от холода.

— Сиди смирно, дуреха! — мужчина снял свой пропахший дымом и рыбой камзол и грубо накинул мне на плечи. — Я чуть сердце не выплюнул! Ты ведь плавать не умеешь! Все знают, что не умеешь! Идея у тебя, вижу, была крепкая: с моста сразу на стремнину. Хорошо, я сети ставил неподалеку, успел...

Он думал, что я пыталась покончить с собой. Эта «Анна», чье тело я теперь занимала. Что за жизнь у нее была, если первая мысль спасителя – суицид?

Мозг, уже за пределами ужаса, перешел в профессиональный режим. Самооценка: тяжелая гипотермия, риск аспирационной пневмонии, шок. Пациент стабилен, но критичен. Оценка спасателя: мужчина, лет пятьдесят, физически крепкий. Хронический дерматит на руках, запущенная стадия. Действует уверенно.

Я попыталась встать, чтобы доказать себе, что еще что-то контролирую. Ноги подкосились. Прежде чем я рухнула обратно на камни, незнакомец легко, как перо, подхватил меня на руки.

Унижение затопило меня с головой. Я, Мария Чехова, один из лучших лор-хирургов столицы, которая могла десять часов кряду проводить микроскопические манипуляции на слуховых косточках, сейчас беспомощно болталась на руках у незнакомого мужчины, как ребенок.

Он понес меня по темной, ухабистой улице. Мимо проплывали темные силуэты деревянных лачуг. Ни одного электрического фонаря. Только луна и свет из редких окон. Воздух был густым от запахов, которых в моем городе не было уже сто лет: навоза, перегноя, дыма и человеческих нечистот.

— Ничего, Аннушка, ничего... — бормотал он, и его голос на мгновение смягчился. — Отогреемся у Марты. Бабка твоя, небось, места себе не находит. Больше так не делай, слышишь? Жизнь она... она одна, какой бы тяжкой ни была.

Я зарылась лицом в его грубый камзол, пытаясь заглушить запах рыбы и хоть как-то согреться. Потом подняла голову и увидела небо. Не засвеченное огнями мегаполиса, а черное-черное, усеянное миллиардами незнакомых, невероятно ярких звезд. Ни одного знакомого созвездия.

Вот и приехали. Клиническая смерть – не финиш, а пересадка. И судя по всему, мой рейс следовал прямиком в суровую историческую драму.

Он думает, что спас самоубийцу. Он зовет меня Аннушкой. Его речь, эти дома, это небо... «Жизнь она одна», — говорит он. Какая ирония. У меня их теперь две. И та, что сейчас, – чужая, жалкая и отчаявшаяся настолько, что искала смерти в ледяной воде.

Инстинкт, выдрессированный тысячами часов в операционной, кричал: «Борись! Анализируй! Действуй!». Но как действовать, когда твое собственное тело стало первым и главным врагом, а единственный союзник считает тебя безумной дурой, которую только что выловили, как речную рыбу? И какая разница, что ты виртуозно владела титановым протезом для стремечка, если сейчас у тебя дрожат даже эти жалкие, чужие пальцы?

_________________

Примечание автора :

Дорогие читатели, версия о суициде — это лишь первоначальное предположение героев, основанное на печальной репутации Анны. В следующих главах мы подробно разберемся, что же на самом деле произошло у реки. Уверяю вас, настоящая причина окажется гораздо сложнее и интереснее!

Глава 2

Мысль пронзила сознание, острая и ясная, сквозь ледяную пелену шока: «Ты ничего не знаешь. Ни об этом месте, ни об этих людях, ни о той, чье тело теперь твое. Это смертельно опасно».

Инстинкт выживания, тот самый, что заставлял хладнокровно принимать решения в операционной, когда счет шел на секунды, снова включился. Нужна легенда. Простая и правдоподобная.

Я сделала глубокий вдох, заставив дрожь в теле стихнуть, и подняла взгляд на незнакомца, который нес меня, как куль с картошкой.

— А ты вообще кто? — мой голос, все еще сиплый, прозвучал громче и четче, чем я ожидала.

Мужик аж приостановился. Он посмотрел на меня внимательно, пристально, так, что я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В его взгляде было не только недоумение, но и какая-то тяжелая, усталая догадка. Он вздохнул, и в этом вздохе слышалось разочарование, смешанное с жалостью.

— Ну не зря тебя все Убогой кликали, — пробормотал он почти про себя. — Так теперь и вовсе… Память, что ли, отшибло после прыжка в воду? Надо думать, вода холодная, да и испугалась… Элайджа я. Сосед ваш с Мартой. Рыбак, лавку свою держу.

Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо.

— А Марту, бабку свою-то, хоть помнишь?

Я медленно, стараясь изобразить пустоту и растерянность, покачала головой. Сыграть потерявшую память девушку было проще простого: нужно было просто не играть вовсе, а позволить своему настоящему ужасу и непониманию отразиться на лице.

Элайджа покачал головой, но не стал больше расспрашивать. Он просто крепче прижал меня к себе и зашагал дальше. Факел он оставил на берегу, и теперь мы двигались в кромешной тьме, которую лишь чуть разбавляла бледная луна, прячущаяся за рваными облаками.

Деревня спала. Ни одного огонька, ни одного звука. Только где-то вдалеке прокричал филин, и от этого жуткого звука по коже побежали мурашки. Вскоре он свернул с ухабистой дороги на едва заметную тропинку и остановился перед темным силуэтом, едва черневшимся на фоне чуть более светлого неба.

— Пришли, Аннушка, — тихо сказал он, толкая низкую, скрипящую дверь.

Нас окутало густое, почти осязаемое марево запахов. Пахло дымом, влажной землей, кислой немытой одеждой, чем-то тухловатым и прелым. Мой нос, привыкший к запаху стерильности, защекотало. Рефлекторно я попыталась задержать дыхание. В глубине единственной комнаты тускло тлело полено в очаге, отбрасывая прыгающие, скупые тени.

— Марта! — крикнул Элайджа, входя внутрь, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. — Гляди-ка, я твою Аннушку нашел! Живая!

В кресле у огня пошевелилась темная фигура. Старуха. На шум она не отреагировала. Элайджа подошел ближе и дотронулся до ее плеча. Она вздрогнула и открыла глаза, бессмысленно уставившись в пространство.

— Аннушка! — прохрипела она, и в ее голосе прорвалось такое неподдельное, животное облегчение, что у меня невольно сжалось сердце. Она протянула костлявые, дрожащие руки. — Дитятко мое! Я уж думала…

Элайджа наклонился к ее уху и закричал:

— У реки была!

Общение, как я поняла, сводилось к крикам и тактильным сигналам. Марта была не просто старой. Она была глухой. Глухой настолько, что не слышала даже крика.

Элайджа, кивнув мне на прощание, удалился, оставив меня наедине с этой старухой и этим… домом, который сейчас был всего лишь черной ямой, наполненной угрожающими запахами.

Я медленно, на ощупь, сделала несколько шагов. Нога скользнула по чему-то влажному и упругому. Пол был земляным. В нос ударила новая волна: теперь с примесью плесени и чего-то отчетливо гнилостного. Мой профессиональный, привыкший к безупречной чистоте мозг, уже рисовал картину, не видя деталей.

Вердикт, поставленный в темноте: антисанитария, угрожающая жизни. Открытый очаг, земляной пол, старая еда, паразиты. Все это я чувствовала кожей и нюхала, и этого было достаточно.

Ко мне снова подполз призрак Анны: не как личность, а как мышечная память. Тело само потянулось в темноту, в тот угол, откуда особенно сильно пахло соломой и плесенью, желая свернуться калачиком и замереть. Привычка к покорности, к тому, чтобы занимать как можно меньше места и не привлекать внимания.

Я выпрямила спину, заставив хрустнуть позвонки. Нет.

«Отныне нас две. Ты – Анна, которая родилась и выживала здесь. А я – Мария, которая пришла, чтобы жить. Мы не можем друг без друга. А значит, отныне мы – Анна-Мария».

Мысль была четкой и твердой, как скальпель в руке. Это было решение. Не отказ от себя, а принятие нового себя. Целиком.

Сейчас, в этой кромешной тьме, ничего нельзя было сделать. Ни осмотреть старуху, которая снова затихла в своем кресле, ни начать уборку. Нужно было просто дожить до утра. Не умереть от холода и не задохнуться.

Я осторожно подошла к тлеющему очагу и опустилась на корточки, протягивая к слабому теплу онемевшие пальцы. Завтра. Завтра все начнется.

Сначала – свет. Потом – вода и кипяток. Потом – война с грязью. И только потом, когда можно будет что-то разглядеть, – осмотр пациентки. Я была почти на сто процентов уверена, что ее глухота не нервная, а банально-механическая, следствие той самой жизни, которой здесь дышали. Серные пробки. Инородные тела. Что угодно, с чем я, как лор, могла бы справиться даже здесь.

Это была цель. Задача. Якорь в этом безумии.

«Ладно, Анна-Мария, — мысленно произнесла я новое имя. — Твоя война со страхом и грязью только что обрела генерала. Придется тебе несладко, но я обещаю, мы вытащим отсюда и твою бабку, и самих себя».

Смерть от сепсиса в земляной лачуге показалась мне куда менее достойной, чем на операционном столе. А значит, с рассветом пора было начинать бороться. Пока же оставалось только сидеть у огня и слушать, как где-то снаружи воет ветер, а внутри тихо плачет от ужаса твоя новая, чужая душа.

Глава 3

Меня разбудил зуд. Навязчивый, ползущий, заставляющий ворочаться на жестком тюфяке. Я провела рукой по предплечью и ощутила под пальцами знакомые врачу выпуклые дорожки – папулы.

— Блохи.

Вчерашний ночной вердикт «антисанитария» с утра получил красноречивое подтверждение.

Я лежала, не открывая глаз, пытаясь продлить секунды неведения. Но реальность врывалась всеми чувствами: запах старой соломы, влажной земли и дыма; колючесть дерюги под щекой; пронзительный холод, заставляющий ежиться.

Сквозь сомкнутые веки пробивался свет. Я открыла глаза. Лучи солнца, слабые и косые, продирались сквозь мутные, волнистые стекла, выхватывая из полумрака сокрушительные детали.

Стены, сложенные из почерневших бревен, местами были замазаны чем-то темным, и в этих щелях явно копошилась жизнь. Земляной пол, покрытый слежавшейся, грязной соломой. Паутина, свисавшая с потолочных балок, словно траурный креп. В углу зияла яма очага, наполненная серой золой. Дым выходил прямо через дыру в крыше: никакой трубы, никакой печи в помине. Он веками въедался в стены, в одежду, в волосы, пропитывая все едким, удушающим духом.

— Господи, в какой же век я попала? Если бы здесь уже умели складывать нормальные печи...

Я мысленно представила русскую печку: ту самую, теплую, с лежанкой, которая была бы спасением в такую сырость. Но здесь даже намека на нее не было. Один примитивный очаг, который чадил больше, чем грел, и отравлял воздух, которым они дышали.

— Ничего, — я с трудом поднялась. Кости ныли, мышцы отзывались тупой болью на вчерашнее испытание, но внутри уже шевелился знакомый азарт. — Ничего, я что-нибудь придумаю. Нужно как-то улучшить тягу, может, соорудить подобие дымосборника... Хотя бы чтобы не угореть во сне.

Мысль о том, чтобы провести здесь зиму с одним таким «дымящимся отверстием», была пугающей. Но с другой стороны... этот очаг, при всей его примитивности, был источником тепла и жизни. Без него в этой промозглой лачуге было бы не выжить.

— Значит, пока придется мириться. Но ненадолго.

Бабки Марты не было. Ее отсутствие было почти благословением: я могла осмотреться без лишних глаз

— Ну что ж, Анна-Мария, приступим к анамнезу.

Голос прозвучал увереннее, чем я ожидала. Первым делом – гигиена. Хотя бы видимость. Я подошла к сундуку. Открыв его, уткнулась носом в грубый лен, пахнущий не стиральным порошком, а полевыми травами и дымом.

— Хотя бы пахнет не плесенью.

Я выбрала наименее потрепанную рубаху и темно-синее платье. С наслаждением сбросила с себя вчерашнюю ветошь. Ткань была грубой, но чистота, даже относительная, стала первым маленьким актом сопротивления хаосу.

Потом я нашла гребень.

— Ну что, приступим к реанимации, — пробормотала я, принимаясь за долгую, мучительную битву со спутанными волосами бывшей Анны.

Каждый вычесанный колтун был шагом к порядку. Заплетая тугую косу и перехватывая ее бечевкой, я чувствовала, как понемногу собираю саму себя.

Желание умыться стало навязчивым: казалось, пыль и копоть въелись в самую кожу. Я окинула взглядом хижину в поисках кувшина или таза с водой, но ничего подходящего не нашла.

— Придется выйти во двор.

И тут сердце мое радостно екнуло. Прямо перед домом виднелся колодец!

— Слава Богу! Или, как там Элайджа сказал: "Слава Свету". Не придется таскать воду от реки.

Я подошла к колодцу, с благодарностью вспомнив лето, проведенное на деревенской даче у тетки. Благодаря тем каникулам я хоть понимала, как обращаться с этим скрипучим воротом.

Мои новые, слабые руки с трудом вращали тяжелое бревно.

— Давай же, ты же справлялась с куда более сложными задачами.

Когда ведро наконец показалось из темноты, я из последних сил подтянула его и с глухим стуком водрузила на сруб. Руки дрожали от натуги. Зачерпнув горсть ледяной воды, я с силой провела по лицу.

— Ох! — холод обжег, заставив сердце забиться чаще, смывая остатки сна и отчаяния.

Заглянув в ведро, я увидела на темной поверхности дрожащее отражение. Большие, испуганные глаза на бледном, исхудавшем лице. Незнакомка. Призрак Анны.

— Ничего. Мы с тобой справимся. Обещаю.

Вместо того чтобы нести воду в дом, я решила осмотреться. Двор оказался больше, чем я думала. Покосившийся забор, несколько тощих кур, клевавших что-то у его основания. Неподалеку стоял небольшой сарайчик.

— Посмотрим, что тут у нас, — прошептав, я потянула на себя дверь и заглянула внутрь.

На глаза попались затупленный нож, холщовый мешок и еще несколько примитивных инструментов: явно для работы на земле.

— Ага, значит, огород где-то рядом, — догадалась я, беря нож и мешок. — Должен быть за домом, как водится в деревне.

Я обошла хижину и действительно обнаружила там огород. Он был в запустении, но осень щедро разбросала по грядкам последние дары.

— Отлично, — удовлетворенно произнесла я, срезая кочан капусты. — Хоть что-то свежее.

Я набрала моркови, репы, лука-порея. Складывая все в мешок, чувствовала странное, почти первобытное удовлетворение. Еда. Не абстрактная, а вот она, в моих руках.

Окинув взглядом окрестности, я заметила соседние дома, разбросанные кое-как. У ближайшего забора столпились мальчишки. Их взгляды, колкие и любопытные, впивались в меня.

— Ладно, пока не время для знакомств, — пробормотала я и быстро юркнула обратно в хижину.

Теперь – еда. Я раздула огонь в очаге, с наслаждением наблюдая, как оживают угли.

— Хоть что-то я могу контролировать в этом мире.

Подбросила поленьев и пока они разгорались, я чистила и резала овощи. Нож в этих маленьких руках лежал непривычно, движения выходили угловатыми, не такими точными, как у меня, той, во врачебном кабинете. И вдруг, среди запаха свежесрезанного лука и дыма, меня накрыло воспоминанием.

Деревня. Отпуск. Мы с Димой, моим бывшим мужем, у его родителей. Такая же золотая осень. Мы вместе рубили дрова, он смеялся, когда у меня не получалось, а потом показывал, как держать топор. Мы собирали яблоки, а вечерами пили чай на крыльце, болтая о пустяках. Два врача, нашедших редкую передышку в своем безумном мире конференций и дежурств. Дети не сложились, карьеры развели в разные стороны, но расстались мы без злобы. С тихой грустью...

И сейчас, в этой вонючей лачуге, мне вдруг до слез захотелось той простой, мирной жизни, того тепла его руки на моей спине.

Я смахнула навязчивую влагу с глаз и бросила овощи в котелок.

— Хватит ныть, Анна-Мария. Работай!

Пока варилась похлебка, я продолжила инвентаризацию. Мешок с овсом, мука... Сушеные грибы и ягоды... Бочонок с солеными огурцами... И, о чудо, маленький мешочек с солью и связки пахучих трав.

Я щедро приправила варево.

— Теперь пахнет как надо, — с удовлетворением констатировала я, когда аромат понесся по хижине.

Мое врачебное око отметило и другие детали: в углу стояла прялка, а рядом корзина с клубками шерсти и почти готовыми носками. У стены лежали плетеные корзины: и законченные, и те, что ждали своей очереди.

— Значит, бабка не просто существовала, она работала. Пряла, вязала, плела. И, возможно, тот самый Элайджа был не только спасителем, но и покупателем. Надо будет сходить, поблагодарить.

Мысли текли плавно, убаюкиваемые ритмом помешивания. В этот момент дверь скрипнула. На пороге замерла Марта. Ее глаза, выцветшие от возраста, широко раскрылись. Она смотрела то на меня, то на котелок, из которого шел пар.

— АННУШКА? — ее голос прозвучал как удар грома, заставляя вздрогнуть. — Это ты?

— Я, бабушка! — крикнула я в ответ, подходя ближе. — Готовлю похлебку!

— Похлебку? — она медленно вошла, не отрывая от меня взгляда. — Да ты… прибралась? И волосы… — она сделала жест, словно касаясь своей седой головы. — Красавица…

— Спасибо, — я улыбнулась.

— А где ты вчера была, Анна? Я тебя за прутьями к реке послала.

— За какими прутьями, бабушка? — прокричала я в ответ.

— Заказчику корзины к концу недели нужны. Где прутья-то? Ты ушла еще до заката. Я ждала, ждала…

Так вот оно что. Не суицид. Анна пошла за материалом для работы. И что-то пошло не так. Возможно, несчастный случай. А возможно, и нет. Мысль засела в сознании колючкой, но сейчас было не до расследований.

— Ничего, бабушка, — сказала я, разливая по глиняным мискам густую, ароматную похлебку. — Сейчас поедим. Все наладится.

Мы сели за грубый стол. Я ела, и каждая ложка этой простой еды казалась невероятно вкусной. Марта тоже ела с аппетитом, постоянно поглядывая на меня с немой нежностью и удивлением.

— ВКУСНО, — прокричала она, и в ее голосе прорвалось что-то теплое, родное. — СИЛЕНКА К ТЕБЕ ВЕРНУЛАСЬ, ДИТЯТКО. И РУКИ ЗОЛОТЫЕ…

После еды, не в силах сидеть сложа те самые руки, я принялась за солому на полу.

— С этим безобразием надо что-то делать.

Вынося охапки грязной трухи во двор, я снова почувствовала на себе взгляды. Те же мальчишки. Один из них, рыжий и конопатый, ткнул в мою сторону пальцем и пронзительно, на всю округу, залился:

— СМОТРИТЕ-КА! УБОГАЯ-ТО НАША КАК ПРЕОБРАЗИЛАСЬ! ЧИСТЕНЬКАЯ! И ВОЛОСЫ ЗАПЛЕЛА! НЕУЖЕЛИ ВОДА В РЕКЕ ВОЛШЕБНАЯ ОКАЗАЛАСЬ?

Я остановилась, переводя дух. Вчерашний ужас сменился холодной решимостью. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Не испуганно, не умоляюще. А так, как смотрят на крикливого пациента в коридоре поликлиники: спокойно, внимательно.

— Что-то новое увидел? — тихо спросила я.

Мальчишка смущенно замолк, отвел взгляд и отступил за спины товарищей.

— Первый рубеж взят, — прошептала я, возвращаясь в дом. — Они заметили. Пусть пока думают, что это волшебная вода. Вскоре они увидят нечто большее.