Kitobni o'qish: «Троцкий, Сталин, коммунизм»
© ООО Издательство "Питер", 2021
От автора
История же должна служить не для затемнения, а для разъяснения основных вопросов политики. В этом ее смысл, в этом ее значение для марксиста. История – это объяснительная глава к политике. И в этом связь в истории теории с практикой.
Н. Покровский. Ленин и история
Между святыми, как рисует их церковь, и между дьяволами, как их изображают кандидаты в святые, размещаются живые люди: они-то и делают историю.
Л. Троцкий. История русской революции
Эта книга писалась около трех лет в рамках моей работы в коллективе марксистского интернет-журнала Lenin Crew. Решив ответить на ставший уже интернет-мемом в левой политической среде России вопрос «Сталин или Троцкий?», и я, и мои товарищи пришли к выводу: выбирать незачем, плюсы и минусы имеют оба, а классовая сущность их – идентична. Сталин и Троцкий, как и их сторонники, выражали интересы рабочего класса, впервые в истории победившего в России, однако превратились во врагов в силу сложностей, с которыми столкнулось новое общество на многоукладном базисе строящегося социализма, недоразвитого капитализма и докапиталистических пережитков.
История первого из двух великих расколов коммунистического движения XX века весьма долга и трагична, что значительно затрудняет объективное исследование. После того как сторонники троцкистской оппозиции в декабре 1927 года были удалены из ВКП(б), а затем и из других партий Коминтерна, в последующие годы разрыв все расширялся, дойдя до известных событий 1936–1938 годов, в ходе которых было физически уничтожено большинство советских троцкистов. В итоге обе стороны сформулировали отношение друг к другу как к кровным врагам, которые порой опаснее класса капиталистов. Обличение «троцкистов» и «сталинистов» как предателей революции стало неотъемлемой частью пропагандистской работы ВКП(б) – КПСС с просоветскими компартиями, с одной стороны, и партий IV Интернационала, а также его многочисленных осколков – с другой.
Особенно сложна ситуация в нашей стране, где целые поколения выросли на официозной «истории партии», извращавшей многие реальные события путем замалчивания взглядов антисталинских оппозиционеров, в том числе и сторонников Л. Троцкого, а также необоснованных обвинений в их адрес. «Троцкизм – разновидность меньшевизма», «Троцкий противодействовал Октябрьской революции», «Троцкий выступал против строительства социализма в СССР» – все эти и другие штампы, основанные на выдумках, вошли в советское общественное сознание.
Ситуация здесь в основном осталась прежней и после XX съезда КПСС. Хрущевская «десталинизация» во многом также была проявлением политики «изменения прошлого в сегодняшних интересах руководства», что стало нормой еще при Сталине. А теперь и сам Сталин, а также Берия и участники «антипартийной группы Молотова – Маленкова – Кагановича» начали замалчиваться или зачастую несправедливо критиковаться, став «козлами отпущения» за культ личности и репрессии. Однако отношение к Троцкому и троцкистам при этом не изменилось – де-факто были сняты только обвинения времен «Большого террора» в сговоре с фашизмом, шпионаже и терроризме, все остальные пропагандистские вымыслы никуда не делись. Достаточно почитать, например, учебник «История КПСС», изданный в 1963 году, на пике критики Сталина в СССР (1961–1964 годы, между XXII съездом КПСС и отставкой Хрущева). Тексты Троцкого и других оппозиционеров так и остались в спецхранах, туда же теперь отправились и труды Сталина.
После 1964 года следующие 20 лет стали настоящим белым пятном в плане изучения истории раскола в большевистской партии. Как и во многих других вопросах, брежневская команда действовала здесь по принципу «пусть будет как есть, главное, чтобы стабильно». Книги по истории партии лишь повторяли все те же штампы о троцкизме (с которым теперь боролись не Сталин и соратники, а просто «партия»), критика Сталина была сведена к минимуму, но и упоминание о его заслугах – тоже. «Большой террор» 1937–1938 годов в целом, московские открытые судебные процессы, голод 1932–1933 годов – все это как бы исчезло из истории. В СССР выходили биографии партийных деятелей и полководцев, расстрелянных при Сталине и реабилитированных при Хрущеве, однако в этих книгах и статьях тщательно обходились обстоятельства их смерти. В лучшем случае, но далеко не всегда писалось одной строкой: «Трагически погиб в годы культа личности». В итоге возник вакуум, который стали заполнять диссидентские писания антикоммунистического толка, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына – самый известный пример. По сути, готовилась почва для той вакханалии вокруг темы Сталина и репрессий, которая развернулась в годы Перестройки.
В конце 1980-х на жителей СССР обрушился буквально вал антисталинской публицистики, где реальные факты были смешаны с самым диким вымыслом, а количество пострадавших от репрессий часто во много раз преувеличивалось. Все это использовалось для дискредитации социализма, для пропаганды идеи «возвращения к демократии и рыночной экономике». Некоторое время демонизация Сталина шла под лозунгом «возвращения к Ленину», в том числе реабилитации деятелей антисталинской оппозиции, как тогда говорили, «ленинской гвардии». Однако здесь руководителям развала СССР нужны были исключительно фигуры, которые можно было использовать для пропаганды рыночного курса, в первую очередь Н. Бухарин, А. Рыков и другие «правые». Троцкому же в картине «идеальный гуманист и рыночник Ленин с такими же соратниками против злодея Сталина» отводилась роль чего-то «чуть получше Сталина», «нереализовавшегося Сталина». Достаточно сказать, что Бухарин, например, был реабилитирован в 1988 году, тогда же о нем было написано большое количество апологетических материалов, переиздавались его труды. А Троцкого в СССР начали издавать только в 1990 году, когда Перестройка уже приняла откровенно антикоммунистический характер и на всех большевиков, включая Троцкого, начали лить грязь. Оппозиционеры стали «такими же палачами, как и Сталин».
Тем не менее та роль, которую сыграла антисталинская кампания в Перестройку, нанесла серьезную травму многим людям левых взглядов. В результате в 1990-е годы среди сторонников социализма в России (кроме совсем немногочисленных тогда троцкистов) стало как бы неудобно критиковать Сталина и его политику, в любой такой критике стали видеть «помощь буржуазной пропаганде». Любые упоминания о лживом характере Московских процессов, заслугах репрессированных большевиков вызывают у многих людей ассоциации исключительно с перестроечным «Огоньком» и подобными вещами.
Уже в 1990-х, а еще больше – в новом столетии началась обратная волна: появилось большое количество авторов просталинской ориентации, огульно оправдывающих все его действия и повторяющих традиционные обвинения в адрес оппозиции, порой еще и с добавлением новых выдумок, прежде всего касающихся мнимых «русофобии», «сионизма», «иудейства» Троцкого и других большевиков. Такие авторы – это своего рода зеркальное отражение перестроечного «Огонька», они столь же далеки от установления исторической истины. Их популярность основана как на протестных просоветских настроениях в российском обществе, так и на изменении характера антиреволюционной пропаганды в буржуазной России. Теперь агитпроп империалистической РФ, радея о государстве и патриотизме, обличая «агентов Запада», зачастую готов считать Сталина, как «государственника», меньшим злом по сравнению с «теми, кто хотел сжечь Россию в топке мировой революции».
По сути, в публицистике просоветского толка сформировалось целое направление псевдоисториков, создающих новую версию того, что называется «фолк-хистори». Подобные авторы игнорируют архивные документы и вообще данные современной исторической науки, продолжая по исключительно идеологическим мотивам обличать «продавшегося фашизму антисоветчика Троцкого» и, наоборот, идеализировать Сталина, представляя «Большой террор» как расправу с реальной «пятой колонной империализма». Все, что противоречит этой картине, дискредитируется как обнародованное при «ревизионисте-троцкисте» Хрущеве и в Перестройку. В последние годы некоторые «защитники Сталина» дописались до утверждений о якобы проведенной не то Никитой Хрущевым, не то Александром Яковлевым массовой фабрикации всего корпуса документов по репрессиям, прежде всего по событиям 1937–1938 годов. Верить, по мнению таких сталинистов, надо исключительно газете «Правда» и прочему официозу сталинского времени. Кто верит документам, которые этому официозу противоречат, – тот единомышленник «Мемориала», «Новой газеты» и т. д.
Подобные левые аналоги неоязыческих, неонацистских и подобных псевдоисториков (тоже считающих многие давно доказанные факты «выдумкой темных сил») прикрываются как «красным» патриотизмом, так и, что еще отвратительнее, марксизмом, если речь идет о сталинистских сектах, считающих себя марксистскими.
Впрочем, не отстают и современные российские троцкистские авторы. Казалось бы, зачем повторять оценки СССР и Сталина, данные оторванным от социалистического строительства, не имевшим достаточной информации для объективной оценки Троцким, к тому же озлобленным, совершившим много ошибок в последние годы? Но нет, и здесь «святое евангелие» важнее и диалектики, и марксизма, и, наконец, просто здравого смысла. А причина все та же: люди, считающие себя марксистами, руководствуются эмоциями и голой идеологией вместо науки. Большинство «сталинистов» и «троцкистов» в этом полностью идентичны друг другу.
Обе стороны тут являются частью находящейся в удручающем состоянии российской левой среды. Они прекрасно дополняют буржуазные мифы о коммунистическом движении и советской эпохе либерального, националистического и других толков. Псевдомарксисты точно так же обманывают людей, мешая им самостоятельно разобраться в вопросах прошлого.
Нужно упомянуть, что заметную попытку преодолеть ложные пропагандистские клише «сталинизма-троцкизма» предпринял в середине 2000-х годов российский и украинский левый публицист Виктор Шапинов. Однако он утопил эту тему в политиканстве и очередных «объединительных проектах», ограничившись парой статей вместо основательного исследования. А затем Шапинов деградировал до вульгарного пропагандиста пророссийского сепаратизма на Украине.
Тем не менее через пласты сектантства и «альтернативной истории» пробиваются и новые ростки марксистского научного анализа, в том числе истории СССР. Особенно хочу здесь отметить ВК-паблик и ютьуб-канал «Цифровая история», коллектив которых во главе с историком Егором Яковлевым особенно активен в деле отстаивания исторической истины против мифов любого направления. Надеюсь, посильный вклад в это необходимое дело внесет и мое исследование.
Ведь на самом деле нам, современным российским марксистам, как воздух необходим критичный, нелицеприятный разговор об ошибках коммунизма в прошлом веке. И этот разговор должен касаться всех его организаций и видных представителей. Мы, а вовсе не «Мемориал», «Новая газета» или правительство постмайданной Украины заинтересованы в освобождении истории коммунистического движения от выдумок всех разновидностей – ведь мы хотим использовать его опыт для строительства коммунистического общества в условиях XXI века.
И этому освобождению не должны мешать перестроечные комплексы и эмоциональные причитания типа «как же можно соглашаться с антикоммунистами». Отрицать факты, которые документально доказаны, если они противоречат идеализированным картинам, или, наоборот, выдавать за правду давно разоблаченный вымысел, достойно сказочников, а не марксистов. И Сталин, и Троцкий, и многие другие борцы за коммунизм совершали достаточно ошибочных и просто неприглядных с точки зрения интересов пролетариата действий. Но это не делает их «предателями интересов рабочего класса». Кто сказал, что выразитель этих интересов обязательно будет идеальным человеком в плане проведения неизменно верной политики и соответствия коммунистической морали? Такого никогда не было и не будет в будущем.
Критикуя действия и Сталина, и Троцкого, эта книга подмечает больше критических моментов в деятельности первого. Но это вызвано разными ролями обоих героев в истории коммунизма – именно Сталин возглавлял строительство социализма в СССР и политику всего мирового коммунистического движения на протяжении более четверти века. У Сталина больше, чем у Троцкого, заслуг перед коммунизмом, но выше и ответственность, больше и моментов, заслуживающих критики.
Моя работа написана на основе как опубликованных первоисточников, так и изученных работ исследователей, принадлежащих к различным политическим лагерям – либеральному, троцкистскому, просоветскому. Главным критерием было использование в исследованиях в первую очередь большого количества документов, а не публицистических рассуждений.
Целый ряд сюжетов, важных для описываемой эпохи, затронут в книге лишь вскользь, так как подробный их разбор требовал бы отдельного исследования. Это касается, например, коллективизации и Великой Отечественной войны. Также и «Большой террор» описывается лишь в той мере, в какой он касается главной темы книги – политического противоборства в коммунистическом движении между сторонниками Сталина и Троцкого.
Цитирование использованных работ может показаться чрезмерным, однако, на мой взгляд, оно необходимо. Тема борьбы Сталина и Троцкого отличается таким накалом страстей, что взгляды и деятельность обоих часто бесстыдно фальсифицируются в ходе дискуссий. Поэтому их прямая речь должна присутствовать в исследовании в большом количестве, так же как и выдержки из документов и работ известных исследователей.
Некоторые товарищи высказывали критику по поводу использования в книге термина «Большой террор», автором которого является известный антикоммунистический пропагандист времен холодной войны Роберт Конквест. На мой взгляд, несмотря на происхождение, этот термин очень хорошо отделяет массовые репрессии 1937–1938 годов, уникальные по своему масштабу и значению для советской коммунистической партии, от других репрессивных кампаний советского времени, поэтому его использование оправданно.
У меня нет сомнений, что объективная точка зрения на деятельность Иосифа Сталина и Льва Троцкого в коммунистическом движении, свободная от пропаганды прошлых эпох, лет через двадцать–тридцать станет общепринятой в пролетарском движении России и мира. Никаким мифам не устоять против истины, и пресловутый «ветер истории» – это действительно не пустой звук.
Виталий Сарабеев, январь, 2021 год
Немного о терминах
Пытаясь проанализировать с марксистских позиций и освободить от мифологии вопрос противостояния различных групп в большевистской партии в 1920–1930-х годах, первым делом необходимо разобраться с терминологией. Под такими словами, как «сталинизм», «троцкизм», «социализм», в современном левом движении могут пониматься самые различные вещи, и подобный терминологический произвол немало способствует запутыванию вопроса, участники бесконечных дискуссий просто-напросто часто говорят на разных языках. В данном материале термины предполагают под собой следующее:
Сталинизм – течение в современном левом движении, считающее строительство социализма в СССР при Сталине образцом для будущего во всех аспектах. Сталинисты отрицают наличие сколько-нибудь значимых ошибок у Сталина на протяжении всей его политической биографии, в первую очередь в период руководства СССР. При этом Сталин защищается как марксист, сталинисты считают сталинскую политику творческим применением марксизма. Националистических, антикоммунистических, а также реформистских поклонников Сталина (типа КПРФ) неправомерно относить к сталинистам в данном значении.
Троцкизм – течение в левом движении, опирающееся на оценки Троцкого, данные им политике Сталина и сущности общественно-политического строя в СССР после победы сталинской группы в ВКП(б) (деформированное рабочее государство во главе с бюрократически переродившимся руководством, продолжающим защищать интересы рабочего класса лишь постольку, поскольку они совпадают с интересами бюрократии). Троцкизм как течение сформировался в конце 1920-х годов, после исключения Троцкого и его сторонников из ВКП(б) и других коммунистических партий. Также троцкистами можно называть группу Троцкого в РСДРП дореволюционного периода, не принадлежавшую ни к большевикам, ни к меньшевикам. К троцкизму не относятся коммунисты, признающие сталинскую политику в целом коммунистической и критически относящиеся к Сталину лишь по отдельным вопросам, а также те левые, кто полностью отрицает прогрессивный характер СССР, расходясь в этом с Троцким.
Социализм – первая фаза коммунистической формации, характеризующаяся диктатурой рабочего класса и плановой экономикой на базе обобществленных средств производства. Возникший после победы пролетарской революции в относительно отсталой стране социализм наследует эту отсталость и по ряду важных параметров (производительность труда, уровень потребления масс) может уступать наиболее развитым капиталистическим странам. Однако это не отменяет наличия социализма как более прогрессивного общественно-экономического строя в данной стране. Опыт XX века более чем полностью подтвердил ленинские слова о том, что «неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма»1. Большинство успешных социалистических революций происходило в странах, отнюдь не принадлежавших к наиболее развитым, но где наибольшей остроты достигли общественные противоречия. В результате пришедшему к власти рабочему классу приходилось во многом доделывать работу капитализма (в плане индустриализации, распространения грамотности, элементарной культуры и т. д.) наряду с социалистическим развитием.
Как мы покажем далее, путаница в определении социализма, существовавшая и существующая среди марксистов, сыграла немалую роль в расколе советской коммунистической партии 1920-х годов.
Часть 1. От истоков до XV съезда ВКП(б)
Троцкий и Сталин в революционном движении до начала взаимного противоборства
РСДРП, в том числе и ее большевистское крыло, окончательно выделившееся в самостоятельную партию в 1917 году (на уровне руководства – в 1912 году, после Пражской конференции), за два десятка лет своей дореволюционной борьбы в подполье и эмиграции прошла целый ряд этапов в плане конфликтов, расколов и объединений внутри партии.
Классическая советская схема партийной истории, перекочевавшая на страницы нынешней левой сталинистской публицистики, игнорировала всю сложность ситуации в РСДРП в различные моменты. Картина борьбы партии большевиков (с этим словом было синонимично определение «сторонники Ленина») с партией оппортунистов (якобы представлявших собой исключительно разновидности меньшевизма) крайне упрощала реальную ситуацию, упуская из виду целый ряд обстоятельств.
1. Раскол 1903 года прошел лишь по верхнему слою РСДРП. Но даже этот слой вряд ли мог тогда представить, что большевики и меньшевики станут двумя враждебными друг другу партиями, оказавшимися по разные стороны баррикад в ходе Гражданской войны. Поэтому очень критически стоит относиться к переносу ситуации открытого противостояния двух партий на ситуацию более ранних лет, когда многие и большевики, и меньшевики считали себя единой партией, способной преодолеть фракционные разногласия. В тенденции к примирению с меньшевиками, в совместной работе с ними впоследствии можно было обвинять практически любого ветерана партии, что широко использовалось во внутрипартийной борьбе послереволюционного периода. Например, в 1920-х годах Троцкий, отбиваясь от оппонентов, говорил по поводу некоторых наиболее ярых обличителей троцкизма:
«После Февральской революции Ярославский издавал в Якутске вместе с меньшевиками журнал “Социал-Демократ”, который представлял собой образчик предельной политической пошлости и стоял на самой грани между меньшевизмом и захолустным либерализмом. Ярославский возглавлял тогда якутскую примирительную камеру, дабы охранять благолепие демократической революции от столкновений рабочих с капиталистами. Тем же духом были проникнуты все статьи журнала, редактором которого был Ярославский. Другими сотрудниками, не нарушавшими дух издания, являлись Орджоникидзе и Петровский, нынешний председатель украинского ЦИКа. В передовой статье, которая могла бы показаться невероятной, если б не была напечатана черным по белому, Петровский размазывал слезы умиления по поводу пожертвованных неким чиновником 50 рублей на благие дела и выражал убеждение, что революция получит настоящий расцвет с того момента, когда имущие классы последуют примеру благородного титулярного, а может быть, и надворного советника. Вот эти строго выдержанные “марксисты” и несгибаемые “революционеры” редактируют теперь Ленина и пытаются редактировать всю историю»2.
2. Революционные события 1905 года подстегнули тенденцию к объединению. Неслучайно именно в период Первой русской революции была предпринята наиболее известная попытка ликвидации фракций – на Стокгольмском съезде РСДРП в 1906 году. По поводу его итогов Ленин писал:
«Крупным практическим делом является слияние фракций меньшинства и большинства. Раскол прекращен. С.-д. пролетариат и его партия должны быть едины. Организационные разногласия изжиты почти целиком. Остается важная, серьезная и чрезвычайно ответственная задача: воплотить действительно в жизнь принципы демократического централизма в организации партии – добиться упорной работой того, чтобы основной организационной ячейкой партии стали на деле, а не на словах низшие организации, чтобы все высшие учреждения были действительно выборны, подотчетны и сменяемы. Надо упорной работой сложить такую организацию, которая включала бы всех сознательных рабочих с.-д. и которая жила бы самостоятельной политической жизнью. Автономия всякой партийной организации, признаваемая до сих пор больше на бумаге, должна быть проводима и проведена в жизни. Борьбу за места, боязнь другой “фракции” надо устранять и устранить. Пусть на деле будут у нас единые организации партии с чисто идейной борьбой различных течений с.-д. мысли внутри них»3.
3. Даже на уровне руководства попытки примирения имели место еще в 1910–1911 годах4. Разница в подходах между фракциями была в том, на какой платформе объединяться. Большевики настаивали на принятии всеми социал-демократами своей программы и организационных принципов, с чем были не согласны как меньшевики, так и социал-демократы, занимавшие промежуточную позицию. В итоге в 1912 году Пражская конференция большевиков-ленинцев и Венская конференция меньшевиков и промежуточных групп (на последней был создан недолговечный «Августовский блок») знаменовали окончательное размежевание социал-демократического руководства и эмиграции.
В России же, особенно в провинции, размежевание было далеко не закончено. В то время как эмигранты раскалывались, многие из работников РСДРП, действовавшие в подполье в России, не видели серьезных причин для окончательного размежевания, находили их надуманными. Например, в апреле 1910 года, вскоре после пленума ЦК РСДРП, на котором была предпринята попытка объединения обеих фракций, группа социал-демократов из Москвы в своем обращении «К заграничным товарищам» оценивала ситуацию следующим образом:
«Вопрос о фракционности. В процессе работы, и работы интенсивной, когда нам приходилось напрягать все силы, чтобы удержать рабочие организации от окончательного развала, чтобы хоть сколько-нибудь оживить их деятельность, чтобы уничтожить ту деморализующую атмосферу, какая создалась вокруг рабочих организаций, нам самим ходом вещей диктовалась необходимость объединения всех работников социал-демократов, которые еще не ушли и не покинули работу. Здесь, перед лицом почти полного распада (и не только в нелегальных, но и в легальных организациях) мы должны были собирать всех, объединять наши силы…»
«В процессе живой работы, – говорилось далее в обращении, – принципиальные расхождения постепенно сглаживались и слабо проявлялись в работе».
«Объединение было встречено здесь, среди нас, сочувственно, как явление, которое завершило процесс объединения фактического, а не словесного объединения на работе. Факт начавшихся новых разногласий и раздоров не мог поэтому не быть встречен нами отрицательно, как явление непродуманное, носящее сплошь и рядом личный характер, не могущее внести ничего, кроме деморализации, в среду товарищей. Это относится не к какой-либо отдельной из двух спорящих сторон, но и к обеим вместе. Во всяком случае, мы заявляем, что, вопреки всем вашим разъединениям, мы будем работать вместе. У нас нет почвы для подобного рода “разъездов”»5.
И даже еще летом 1917 года, судя по докладам некоторых делегатов VI съезда партии большевиков, взявшего курс на насильственный захват власти рабочим классом и беднейшим крестьянством, в ряде мест большевики и меньшевики составляли единую организацию:
«В нашу область входят: Таганрог, Луганск, Мариуполь, Бахмут, Екатеринослав, Ростов н/Д, Новочеркасск, Харьков и прилегающие к ним рудники: Щербиновка, Макеевка, Юзовка и др. Все организации, которые были представлены на областной конференции, – организации большевистские, за исключением Кривого Рога, где организация объединенческая», – докладывал делегат съезда Каменский6.
4. Кроме большевиков и меньшевиков, существовали также внефракционные социал-демократы, имевшие расхождения с обеими основными фракциями; видным представителем этой части РСДРП с 1904 по 1917 год был, в частности, Лев Троцкий. Троцкий и его сторонники как раз и пытались опираться на российскую часть РСДРП, где была более выражена тенденция к единству. «Насчет успешности политики Ленина… Мне кажется, что Вы недостаточно информированы. Конференция его представляла 400–500 человек, и в России у него почти ничего нет. Наиболее зрелые большевики все считают себя примиренцами», – утверждал Троцкий в 1912 году в одном из писем к видному деятелю РСДРП историку Михаилу Покровскому, также в то время бывшему «внефракционным социал-демократом»7.
5. Существовали также большевики, не бывшие в то же время «ленинцами», – группа «Вперед», поддерживавшая основные пункты политической программы большевиков, но разошедшаяся с ленинской группой по ряду актуальных вопросов периода реакции, прежде всего по работе в легальных организациях. Лидерами группы были, в частности, А. Богданов, Л. Красин, А. Луначарский.
Таким образом, РСДРП до революции представляла собой целый конгломерат группировок, объединявшихся и вновь раскалывавшихся. Та партия большевиков, которая возглавила Октябрьскую революцию, во многом была окончательно сформирована лишь весной-летом 1917 года, в ходе размежевания революционеров в новой обстановке, вызванной свержением самодержавия.
Какова же была роль двух будущих антагонистов ранней советской истории в дореволюционный период?
Сталин с самого начала раскола РСДРП неизменно принадлежал к ее большевистскому крылу. Он был одним из видных организаторов и пропагандистов среди закавказских большевиков. Выход Сталина на общероссийский уровень, включение его в руководство партии не случайно произошло в 1910–1912 годы, в период реакции после поражения революции 1905 года. В условиях развала партийных организаций, массового отхода людей от РСДРП, как и от других революционных партий, Сталин был одним из немногих, кто не дрогнул и продолжил активную работу.
Город Баку, где одним из лидеров большевистского крыла РСДРП был Сталин, входил в годы реакции в число центров наибольшей активности большевиков. Биограф Сталина Н. Капченко в своем трехтомном исследовании указывает:
«В этот период Коба не раз обращается и к ставшему весьма актуальным вопросу о необходимости созыва общепартийной конференции и особенно подчеркивает назревшую потребность перенесения практического центра руководства партийной работой из-за границы в Россию. Показателем того, что к его мнению прислушиваются в партийных верхах и уже признают в определенной мере его авторитет в качестве работника общероссийского формата, стало назначение Кобы уполномоченным ЦК партии (“агент ЦК”)»8.
Также включение Сталина в партийное руководство было непосредственно связано с решением пленума ЦК РСДРП, принятым в январе 1910 года, о создании Русского бюро ЦК, пополнении состава Центрального комитета партийными работниками, действовавшими в России. Таким образом партия старалась ликвидировать возникший в годы реакции отрыв эмигрантского руководства партии от российских парторганизаций. В своих воспоминаниях ветеран партии М.И. Фрумкин писал: «Приблизительно в конце февраля 1910 г. приехал в Москву из-за границы с Пленума ЦК В.П. Ногин (Макар). Основная его задача была организовать часть ЦК, которая должна работать в России. В эту русскую часть по соглашению с меньшевиками должны были войти и три их представителя. <…> Но эта тройка категорически отказалась вступать в грешную деловую связь с большевиками. Тогда на совещании пишущего эти строки с Ногиным было решено предложить ЦК утвердить следующий список пятерки – русской части ЦК: Ногин, Дубровинский-Иннокентий (приезд его из-за границы был решен), Р.В. Малиновский, К. Сталин и Владимир Петрович Милютин. <…> Сталин был нам обоим известен как один из лучших и более активных бакинских работников. В.П. Ногин поехал в Баку договариваться с ним»9.
Причем надо отметить, что данные воспоминания были написаны в 1922 году, и речь в данном случае не может идти о сознательном преувеличении роли Сталина в партии, которое стало частью партийной пропаганды в области истории с 1930-х годов. Можно согласиться с Капченко в том, что «с точки зрения исторической достоверности представляется бесспорным тот факт, что в 1910 году Коба стал котироваться в большевистских верхах в качестве одного из ведущих партийных руководителей»10. Два года спустя, в 1912 году, Сталин стал членом большевистского Центрального Комитета.
Активность Сталина в подполье, его накопившийся к тому времени богатый революционный опыт самой «черновой» работы привели к тому, что он оказался востребован в большевистском руководстве. К этому же периоду относятся и наиболее значительные дореволюционные теоретические работы Сталина: «Анархизм или социализм?» и «Марксизм и национальный вопрос». Сталин был по сути «универсальным солдатом» большевизма, способным на самые разные виды революционной деятельности, от написания теоретических статей до участия в организации экспроприаций. Вполне заслуженно он встретил 1917 год одним из лидеров партии большевиков.
Позиция Троцкого была поддержана большинством ЦК РСДРП(б). Согласно документу, на заседании ЦК 24 (11) января 1918 года было принято следующее решение:
«Тов. Троцкий предлагает поставить вопрос: собираемся ли мы призывать к революционной войне? Ставится на голосование.
За – 2, против – 11, воздержался – 1.
Тов. Ленин предлагает поставить на голосование, что мы всячески затягиваем подписание мира. Ставится на голосование.
За – 12, против – 1.
Тов. Троцкий предлагает поставить на голосование следующую формулу: мы войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем.
Ставится на голосование.
За – 9, против – 7»44.
Сталин же в ходе данной дискуссии сначала возражал против формулы Троцкого, но на следующем заседании, 1 февраля (19 января) 1918 года признал: «Выход из нашего положения дала нам средняя точка зрения – позиция Троцкого»45.
В советской историографии общепринятым было мнение, основанное на цитате из выступления Ленина на VII съезде РКП(б), что между Лениным и Троцким в конце января 1918 года, накануне отъезда Троцкого на переговоры в Брест, была заключена устная договоренность. Согласно ей, советская делегация на мирных переговорах, которую возглавлял Лев Давидович, согласится на подписание мира после предъявления немецкой стороной ультиматума о начале наступления, чего Троцкий не сделал. Однако существование этой договоренности никак не задокументировано, и есть основания полагать, что речь идет о заключении мира после начала немецкого наступления46. Когда же наступление началось, Троцкий воздержался при голосовании по вопросу о мире, поспособствовав победе ленинской позиции. При этом Троцкий заявил: «Вести революционную войну при расколе в партии мы не можем… При создавшихся условиях наша партия не в силах руководить войной… Доводы В.И. [Ленина] далеко не убедительны; если мы имели бы единодушие, могли бы взять на себя задачу организации обороны, мы могли бы справиться с этим… если бы даже принуждены были сдать Питер и Москву. Мы бы держали весь мир в напряжении. Если мы подпишем сегодня германский ультиматум, то мы завтра же можем иметь новый ультиматум. Все формулировки построены так, чтобы дать возможность дальнейших ультиматумов… С точки зрения международной, можно было бы многое выиграть. Но нужно было бы максимальное единодушие; раз его нет, я на себя не возьму ответственность голосовать за войну»47.
Лучшим доказательством несостоятельности утверждений об «авантюризме» и «предательстве» Троцкого в ходе дискуссии о Брестском мире служит тот факт, что сразу после заключения мира он был назначен на пост народного комиссара по военным и морским делам. «Предатель» никогда не стал бы «министром обороны» в стране, где начиналась Гражданская война и нужно было с нуля строить армию.
Но вернемся к событиям 1917 года. Сталин после Февраля оказался в числе тех большевиков, кто не понял новой расстановки сил и выступил за критическую поддержку Временного правительства на данном этапе революции. В докладе на Петроградском партийном совещании большевиков в конце марта Сталин сказал:
«Роли поделились. Сов. Р. и С.Д. фактически взял почин революционных преобразований: С.Р. и С.Д. – революционный вождь восставшего народа, орган, контролирующий Временное Правительство. Временное же Правительство взяло фактически роль закрепителя завоеваний революционного народа. С.Р. и С.Д. мобилизует силы, контролирует Временное же Правительство – упираясь, путаясь, берет роль закрепителя тех завоеваний народа, которые фактически уже взяты им. Такое положение имеет отрицательные, но и положительные стороны: нам невыгодно сейчас форсировать события, ускоряя процесс откалывания буржуазных слоев, которые неизбежно впоследствии должны будут отойти от нас. Нам необходимо выиграть время, затормозив откалывание средне-буржуазных слоев, чтобы подготовиться к борьбе с Временным Правительством»48.
В связи с этим в одной из своих статей описываемого периода Сталин выступал всего лишь за «давление на Временное правительство с требованием изъявления им своего согласия немедленно открыть мирные переговоры»49. В другом тексте, написанном по поводу выступления министра иностранных дел Милюкова о целях России в войне, от которого отмежевался министр юстиции Керенский, объявив слова Милюкова его «личным мнением», Сталин также выразил это примирительное отношение к Временному правительству:
«Или сообщение Керенского неверно, и тогда революционный народ должен призвать к порядку Временное правительство, заставив его признать свою волю.
Или Керенский прав, и тогда г. Милюкову нет места во Временном правительстве, – он должен уйти в отставку»50.
Естественно, это расходилось с позицией Ленина, сразу же после революции в «Письмах из далека» выступившего против всякой поддержки рабочими и крестьянами Временного правительства, в пользу перехода всей власти в руки Советов51.
Поддался Сталин и объединительным тенденциям описываемого периода, выступив за объединение с меньшевиками (кроме их правого крыла во главе с Плехановым, откровенных шовинистов). На том же партийном совещании по поводу объединительного предложения одного из видных меньшевиков Ираклия Церетели он говорил:
«Мы должны пойти. Необходимо определить наши предложения по линии объединения. Возможно объединение по линии Циммервальда – Кинталя… Без разногласий нет партийной жизни. Внутри партии мы будем изживать мелкие разногласия. Но есть один вопрос – объединять необъединимое невозможно. С теми, кто сходится на Циммервальде и Кинтале, т. е. кто против революционного оборончества, у нас будет единая партия. Это – демаркационная линия»52.
То есть, в отличие от Ленина, Сталин считал возможным объединение не только левых, но и центристских элементов социал-демократии («каутскианцев»), выступавших против войны с позиций «социал-пацифизма». Именно последние имели преобладание на конференциях в Циммервальде и Кинтале, Ленин же и другие революционеры именовали себя «Циммервальдской левой»53.
Впрочем, после приезда в Россию Ленина и опубликования «Апрельских тезисов» Сталин, в отличие от Каменева и ряда других большевиков, не настаивал на своих ошибках, встав на ленинскую позицию.
Данный эпизод в политической биографии Сталина объясняется тем фактом, что подобные взгляды в первые дни после Февраля были характерны для многих большевиков. Сталин не принадлежал к наиболее прозорливым революционерам и здесь, как и большинство из них, действовал по шаблону, не сумев сразу понять кардинального изменения обстановки, которая требовала отказа от ряда старых укоренившихся представлений.
Тем не менее Сталин оставался одним из лидеров партии большевиков, особенно его ценили в руководстве как специалиста по национальному вопросу. С апреля 1917 года Сталин входит в Бюро ЦК РСДРП(б) и в дальнейшем остается членом «узкого состава» большевистского руководства, принявшего впоследствии вид Политического бюро (Политбюро). На VI съезде партии летом 1917 года именно Сталину поручается основной доклад.
Примечательно высказывание Сталина в заключительном слове на данном съезде:
«Некоторые товарищи говорили, что, так как у нас капитализм слабо развит, то утопично ставить вопрос о социалистической революции. Они были бы правы, если бы не было войны, если бы не было разрухи, не были бы расшатаны основы народного хозяйства. К тому же нигде у пролетариата не было таких широких организаций, как Советы. В этом реальная основа постановки вопроса о социалистической революции у нас, в России»54.
Автор одной из статей, написанной в годы позднего СССР, обличая Сталина, комментировал это так:
«По логике Сталина только война, разруха и расшатывание основ народного хозяйства сделали социалистическую революцию в России возможной и необходимой. Чем же, в таком случае, отличается постановка вопроса о победе социалистической революции в России у Сталина от тех, кто говорил, что Россия еще не доросла до социализма?»55
Перед нами интересный пример – «сталинский троцкизм» обвиняется с позиций «позднесоветского сталинизма». На самом деле данная фраза Сталина свидетельствует лишь о том, насколько в 1917 году даже твердые большевики-ленинцы были далеки от планов «полной победы социализма в одной стране», тем более такой отсталой, как Россия, раз уж они считали, что даже сама революция стала возможна лишь в силу особых обстоятельств, вызванных войной. В дальнейшем этот аспект будет замалчиваться в советской историографии, и из сталинских времен это замалчивание пойдет дальше, что и доказывает реплика вышеупомянутого автора.
Доказывается это и другим, более известным эпизодом на VI съезде. В резолюцию, содержащую слова «задачей этих революционных классов явится тогда напряжение всех сил для взятия государственной власти в свои руки и для направления ее, в союзе с революционным пролетариатом передовых стран, к миру и к социалистическому переустройству общества», будущий левый оппозиционер Е. Преображенский предложил внести поправку: «для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции на Западе – к социализму».
Сталин возразил Преображенскому следующим образом: «Я против такой поправки. Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии, которая и сама является данницей европейского капитала. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего»56.
Естественно, впоследствии советские историки изображали этот диалог как один из первых эпизодов будущей полемики 1920-х годов по поводу «социализма в отдельно взятой стране». Однако из контекста видно, что речь на VI съезде идет лишь о начале социалистического строительства. Сталин справедливо утверждает, что этому началу в силу сложившихся обстоятельств не помешает относительная отсталость страны, крестьянское большинство в ее населении.
Осенью 1917 года, в период подготовки Октябрьского восстания, Сталин вновь вступает в противоречие с Лениным, фактически беря под защиту Каменева и Зиновьева, выступивших против организации восстания на страницах газеты «Новая жизнь». По поводу резкого высказывания Ленина, считавшего, что Зиновьев и Каменев достойны исключения из партии, Сталин поместил в редактируемой им большевистской газете «Рабочий путь» заявление: «ОТ РЕДАКЦИИ. Мы в свою очередь выражаем надежду, что сделанным заявлением т. Зиновьева (а также заявлением т. Каменева в Совете) вопрос можно считать исчерпанным. Резкость тона статьи тов. Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками»57. Впрочем, мнение Ленина по поводу Зиновьева и Каменева вообще не получило поддержки ЦК большевиков. Этот вопрос обсуждался на заседании ЦК РСДРП(б) 20 октября 1917 года. Как пишет Н. Капченко:
«На заседании произошла настоящая баталия. Одни решительно осуждали заявления Каменева и Зиновьева, но считали, что собрание членов ЦК неправомочно исключать их из числа членов партии и ЦК. Предложенную самим Каменевым отставку с поста члена ЦК принимают и вместе с тем обязывают обоих “штрейкбрехеров” не выступать ни с какими заявлениями против решений ЦК и намеченной им линии работы…
В начале обсуждения он (Сталин. – В.С.) заявил, что “предложение тов. Ленина должно быть разрешено на пленуме, и предлагает в данный момент не решать”»58.
Затем в ходе заседания Сталин выразил следующую позицию: «Тов. Сталин считает, что К[аменев] и 3[иновьев] подчинятся решениям ЦК, доказывает, что все наше положение противоречиво; считает, что исключение из партии не рецепт, нужно сохранить единство партии; предлагает обязать этих двух тт. подчиниться, но оставить их в ЦК»59.
Судя по всему, как и многие большевики, Сталин сомневался в успешном исходе восстания, оттого и не был склонен судить излишне строго поступок Каменева и Зиновьева. К тому же надо учитывать, что исключение двух очень известных большевистских вождей накануне восстания могло привести к расколу партии. Неслучайно и Ленин согласился на то, чтобы отложить обсуждение вопроса о поведении Каменева и Зиновьева, хотя они, вопреки запрету партии, продолжали публично отстаивать свои взгляды60.
Весьма скромная роль Сталина в Октябрьском восстании вряд ли может ставиться ему в вину – он не был ярким оратором и вообще публичным политиком, не имел до этого никогда отношения и к военному делу. В октябрьские дни он решал относительно «мирные», но тем не менее важные задачи:
«В протоколах ЦК лаконично зафиксировано, что на заседании 21 октября (3 ноября), где он, кстати, был введен в состав Исполнительного комитета советов, Сталин выступил с рядом важных инициатив. Причем эти инициативы носили не какой-то отвлеченный и пропагандистский характер, а фактически были нацелены на решение коренных вопросов власти и издание соответствующих правовых актов намечавшегося к открытию Второго Всероссийского съезда советов. В протоколах читаем:
“Тов. Сталин предлагает подготовить доклады на темы:
1) о войне; 2) о власти; 3) о контроле; 4) о национальном вопросе; 5) о земле.
…Тов. Сталин предлагает послать в Москву товарища с требованием немедленного приезда московской делегации; наметить круг вопросов, по которым нужны тезисы:
О земле, о войне, о власти – поручить тов. Ленину.
О рабочем контроле – тов. Милютину.
О национальном вопросе – тов. Сталину.
Доклад о текущем моменте – тов. Троцкому”.
“Все это принимается”, – лапидарно констатируется в протоколах».
Как указывает Н. Капченко, «выдвинутые им предложения очерчивали основные пункты повестки дня открывавшегося съезда и даже в каком-то смысле намечали первые контуры персонального состава будущего нового большевистского правительства»61.
В годы Гражданской войны Сталин продолжал оставаться одним из лидеров большевистской партии, руководившим как тыловой работой (Народным комиссариатом по делам национальностей), так и военными операциями. В эти же годы берет начало взаимная личная вражда Сталина и Троцкого, связанная, в частности, с разногласиями по поводу вопросов обороны Красной Армией Царицына, где действовал Сталин62.
Последний даже косвенно примыкал к «военной оппозиции», выступавшей против Троцкого с позиций сохранения «партизанского» характера Красной Армии и большей осторожности в привлечении в нее «военспецов», то есть офицеров царской армии. Впрочем, как замечает Капченко, «верхом наивности полагать, что такому реалистически мыслящему человеку, каким не только слыл, но и являлся Сталин, было присуще непонимание столь простой истины, что новой власти нужна регулярная армия, а не партизанская вольница. Без железной дисциплины такую армию создать невозможно. Так что приписывать Сталину заведомо абсурдные идеи о противодействии созданию строго централизованной и хорошо дисциплинированной армии – значит рисовать заведомо извращенную и до предела примитивную картину.
Но что его, так сказать, духовно роднило с представителями оппозиции, так это критика в адрес Троцкого, неприятие методов руководства военным делом со стороны последнего. Здесь сказывались не только личная неприязнь к Троцкому, но и принципиальное несогласие с его методами проведения в жизнь выработанной партией политики в военных вопросах. Чего здесь было больше – личной антипатии или разногласий по принципиальным вопросам? Видимо, одно сочеталось с другим и накладывалось друг на друга»63.
И Троцкий, и Сталин по итогам Гражданской войны подошли к началу мирного строительства авторитетными вождями, ближайшими помощниками Ленина. А также главными претендентами на роль лидера первого рабочего государства в случае смерти Владимира Ильича.
Наследие Ленина
Последний период политической деятельности Ленина неразрывно связан с начавшейся впоследствии борьбой между его преемниками, прежде всего между Сталиным и Троцким. Как свидетельствуют документы, Ленин весьма неоднозначно относился к ним обоим.
В 1920–1921 годах произошло известное столкновение Ленина с Троцким в ходе так называемой дискуссии о профсоюзах. Выступая против проектов Троцкого по милитаризации труда, огосударствления профсоюзов, Ленин сделал немало, чтобы ослабить влияние сторонников линии Троцкого. По иронии судьбы, именно опровергая позицию Троцкого, Ленин произнес свои знаменитые слова, которые впоследствии так часто будет приводить левая оппозиция в борьбе со сталинским большинством ЦК: «…Т. Троцкий тут же делает со своей стороны ошибку. У него выходит, что защита материальных и духовных интересов рабочего класса не есть роль профсоюзов в рабочем государстве. Это ошибка. Тов. Троцкий говорит о “рабочем государстве”. Позвольте, это абстракция. Когда мы в 1917 году писали о рабочем государстве, то это было понятно; но теперь, когда нам говорят: “Зачем защищать, от кого защищать рабочий класс, так как буржуазии нет, так как государство рабочее”, то тут делают явную ошибку. Не совсем рабочее, в том-то и штука. Тут и заключается одна из основных ошибок т. Троцкого… государство у нас рабочее с бюрократическим извращением. И мы этот печальный, – как бы это сказать? – ярлык, что ли, должны были на него навесить… Наше теперешнее государство таково, что поголовно организованный пролетариат защищать себя должен, а мы должны эти рабочие организации использовать для защиты рабочих от своего государства и для защиты рабочими нашего государства»64.
То есть Троцкий в данном вопросе вновь проявил определенный схематизм, недостаток диалектики в анализе социальной действительности. Хотя надо отметить, что главный удар на X съезде РКП(б), где произошли кульминационные события «дискуссии о профсоюзах», был нанесен Лениным по противоположному от Троцкого уклону – «Рабочей оппозиции» во главе со Шляпниковым и Коллонтай. В отличие от них Троцкий не был обвинен в уклонизме и впоследствии был солидарен со всем руководством партии в осуждении как «Рабочей оппозиции», так и других ультралевых групп в партии.
Левая оппозиция в партии большевиков, критиковавшая отрыв верхов партии от масс, материальное расслоение и вообще компромиссы со старым миром, появилась уже через несколько месяцев после Октября. Первоначально – в виде фракции «левых коммунистов», не только выступавших против Брестского мира, но и ратовавших за немедленную национализацию всей экономики, а также принявших в штыки меры большевистского руководства по созданию постоянной армии и укреплению трудовой дисциплины на предприятиях65. Затем роль левой оппозиции взяла на себя «Группа демократического централизма» и «Рабочая оппозиция», а также нелегальная «Рабочая группа» во главе с Гавриилом Мясниковым, имевшим в начале 1920-х годов немалое влияние в пермской партийной организации66.
Все эти группы выступали против ряда реально существовавших негативных явлений в Советской России и, в частности, в партии, однако предлагавшаяся альтернатива была несостоятельной. Ультралевые требовали немедленного введения в разрушенной неграмотной стране, находившейся во враждебном окружении, «прямой демократии», непосредственного управления широких масс. Это было полное игнорирование условий, утопический подход, выражавший своего рода «головокружение от успехов» периода Гражданской войны и ожидания скорой мировой революции. Так, в Манифесте «Рабочей группы» говорилось:
«Все пойдет прахом, если пролетариат не станет во главе производства и не сумеет организовать его. Реки слез и крови, горы трупов, неописуемые страдания, вынесенные пролетариатом за время революции, будут только удобрением почвы, на которой возродится капитализм, на котором вырастет эксплуататорский мир, мир угнетения человека человеком, если пролетариат не овладеет производством, не покорит, не подчинит своему влиянию всю мелкобуржуазную стихию. В лице крестьянина и кустаря, путем замены материальной основы производства.
Советы Рабочих Депутатов, ковавшие когда-то единую волю пролетариата в борьбе за власть, победили на фронте гражданской войны, на фронте политическом, но, победивши, сами ослабели настолько, что теперь приходится говорить не об улучшении Советов, а об организации их.
Организовать Советы на всех национализированных фабриках и заводах для решения новой великой задачи, для организации того мира счастья, за который пролито столько крови.
Пролетариат ослаб. Основа силы его – крупное производство – находится в плохом положении, но чем слабее силы пролетариата, тем больше единства, спайки и организации должно проявить. Совет Рабочих Депутатов – это та форма организации, которая показала свою чудодейственную силу и не только покорила под ноги пролетариата врагов и супостатов его в России, но поколебала господство поработителей во всем мире, поставила под удар социалистической революции весь капиталистический и угнетательский строй.
Эти же Советы Рабочих Депутатов, встав во главе производства, во главе управления фабриками и заводами, кроме того, что вовлекут широчайшие пролетарские и полупролетарские массы к решению задач, стоящих перед ним, они сумеют повернуть не на словах, а на деле весь государственный аппарат лицом к производству»67.
Авторы подобных деклараций желали немедленно прыгнуть в «царство свободы», не понимая необходимости профессионального, основанного на науке управления экономикой и всем государством. Для этого и нужна та самая «бюрократия», то есть слой управленцев, пока не созданы условия для отмирания государства и перехода к общественному самоуправлению. Последнее возможно лишь в условиях бесклассового коммунистического общества, в масштабах всего мира. Руководство социалистического государства, естественно, обязано стремиться к этому, однако, кроме ревизионизма, бывают и объективные препятствия для быстрого продвижения к коммунизму.
В условиях Советской России 1920-х годов рецепты «леваков» привели бы лишь к развалу централизованной экономической организации и подъему контрреволюции, тем более что тот же Мясников выступал за неограниченную свободу слова, в том числе и буржуазной пропаганды68.
Некоторые левые группы в этот период даже пытались превратиться в отдельные партии, оппозиционные «переродившейся», по их мнению, РКП(б). Самый известный пример этому – группа В. Панюшкина, объявившая себя в 1921 году «Рабоче-крестьянской социалистической партией». Как пишет историк С. Пирани, «первый манифест этой группы клеймил идеологическое и организационное разложение РКП(б) вследствие “засилья чуждого рабочим элемента”, ответственного за “зло, вакханалию прожектерства, протекционизма и просто жульничества, хлестаковщину всех сортов и видов”. Все это вынудило покинуть партию “многих честных товарищей рабочих, не пожелавших с этим мириться”. Введение НЭПа привело Панюшкина к выводу, что руководство партии передало власть, завоеванную рабочими в октябре 1917 г., “в замаскированном виде” обратно в руки буржуазии, и в марте 1921 г., накануне своего выхода из партии, он осудил “декреты в пользу капиталистов, помещиков и буржуазии”, имея в виду решения Совнаркома о продовольственном налоге и снятии некоторых торговых ограничений»69.
То есть налицо крайне примитивные и неверные представления о ситуации в РСФСР, порожденные эмоциональным неприятием любых уступок капитализму. Выражение подобных взглядов в рамках партии в то время допускалось как элемент партийной демократии, и это было абсолютно верно – неправильные взгляды критиковались, их носителей старались переубедить, а не репрессировать. Однако группа Панюшкина пошла гораздо дальше, называя себя отдельной партией и ведя агитацию против РКП(б) как таковой:
«Она набрала 200–300 членов и обзавелась помещением в центре Москвы, где проводились собрания партийцев, в которых участвовали в среднем около 80 чел. Она направляла агитаторов на предприятия и организовывала большие конференции с участием рабочих и солдат, на которых стремилась вовлечь в дискуссию большевиков. 7 июня в помещении РКСП была проведена облава. По меньшей мере 18 человек было арестовано, Панюшкин и другие попали в тюрьму или были сосланы в административную ссылку»70.
Как выяснил современный исследователь, РКСП даже имела контакты с эсеровской Донской повстанческой армией71. Интересный пример того самого «синдрома Кронштадта», который впоследствии сыграл большую роль в подавлении любой оппозиции в партии. Любая оппозиционная группа рассматривалась как потенциальный союзник антисоветских сил, и повод к этому давали реальные случаи, когда оппозиционеры-коммунисты объективно начинали помогать контрреволюции. Кроме поддержки частью кронштадтских коммунистов мятежа в марте 1921 года, сходным образом вели себя и группы, подобные РКСП.
Впрочем, репрессии даже против такой действительно «антипартийной» деятельности со стороны бывших членов РКП(б) были в начале 1920-х, если дело не доходило до вооруженной борьбы, очень мягкими. В частности, Панюшкин уже в декабре 1921 года встретился с Лениным, признал свои ошибки и был восстановлен в партии. Интересно, что, как и почти все бывшие оппозиционеры, будучи репрессированным в 1937 году, Панюшкин и тогда отделался всего лишь заключением в лагерь, в отличие от расстрелянного большинства оппозиционеров более позднего времени, имевших куда более близкие к «общепартийным» взгляды и пытавшихся действовать в рамках сохранения единой партии (даже после исключения из нее), подобно основной части Объединенной оппозиции 1926–1927 годов.
Тем не менее по отдельным вопросам критика ультралевых признавалась справедливой партийным руководством и учитывалась72. При том что Ленин вел борьбу с носителями ультралевых настроений, в частности, «Рабочая оппозиция» на X съезде партии была справедливо названа анархо-синдикалистским уклоном. Троцкий в тот период полностью поддерживал Ленина в борьбе с «леваками». В 1922 году именно он оппонировал «Рабочей оппозиции» по поводу ее фракционного обращения к Коммунистическому Интернационалу, сделанного накануне XI съезда РКП(б). «Рабочая оппозиция» заявляла, что в РКП(б) проникает буржуазная стихия, а рабочие в ее рядах составляют лишь 40 %:
«Руководящие центры ведут непримиримую борьбу против всех, особенно пролетариев, позволяющих себе иметь свое суждение… Силы партийной бюрократии, пользуясь своим положением и властью, игнорируют решения съездов о проведении в жизнь начал рабочей демократии»73.
Для разбора этих весьма жестких обвинений Коминтерном была создана специальная комиссия в составе Коларова (председатель), Кашена, Крейбиха, Террачини, Фриса, Мак-Мануса и Цеткин, признавшая несостоятельными доводы «Рабочей оппозиции». С защитой линии ЦК перед Коминтерном выступали Троцкий и Зиновьев.
На том же X съезде была принята знаменитая резолюция «О единстве партии», затем сыгравшая важную роль во внутрипартийной борьбе. Резолюция разумно запретила фракционное дробление партии в условиях отчаянного положения разрушенной войной Советской России, находившейся под угрозой внутренней и внешней контрреволюции. Однако слабым местом данного партийного решения стало отсутствие подробного определения, что же такое фракция и где кончается внутрипартийная дискуссия, предусмотренная системой партийной демократии (о необходимости которой было заявлено на съезде, как, впрочем, и на других мероприятиях партии большевиков описываемого периода), и начинается запрещаемая фракционная деятельность. Впоследствии это привело к произволу партийного руководства, когда любую группу несогласных с партийным курсом стало возможным объявлять фракцией и расправляться с ней административными мерами, не позволяя несогласным довести свое мнение до широких масс. Этим пользовалась в острые моменты как сталинская верхушка, так и позднее, в ходе внутрипартийной борьбы после смерти Сталина, хрущевская: «антипартийная группа Молотова – Маленкова – Кагановича» также обвинялась хрущевцами в нарушении резолюции «О единстве партии»74.
Последствием разногласий Ленина и Троцкого в ходе «дискуссии о профсоюзах» стал вывод ряда видных сторонников Троцкого из руководства партии. Во многом за счет Троцкого произошел значительный рост влияния Сталина:
«Из прежнего состава Политбюро был выведен Крестинский, он также утратил свои посты в Оргбюро и в Секретариате. Вместо Крестинского в члены ПБ был введен Зиновьев, бывший до сего времени лишь кандидатом. Крупную перетряску претерпело и Оргбюро, из которого были выведены сторонники Троцкого и другие члены, явно не продемонстрировавшие свою лояльность Ленину во внутрипартийной борьбе, особенно в период дискуссии о профсоюзах. Они были заменены другими, вполне лояльными Ленину (да и Сталину) людьми.
Однако особо следует отметить полную реорганизацию Секретариата, все прежние члены которого – Крестинский, Преображенский и Серебряков – рьяные сторонники Троцкого – были из него выведены и заменены В.М. Молотовым, Е.М. Ярославским и В.М. Михайловым. Первые два были людьми, полностью ориентировавшимися на Сталина, т. е. фактически ставленниками Сталина»75.
На Сталина Ленин мог положиться как на человека, не проявившего идейных шатаний в ходе Гражданской войны и в сложный период перехода к НЭПу. В апреле 1922 года Сталин занимает вновь созданный пост Генерального секретаря ЦК РКП(б). Он делает немало для наведения организационного порядка в партии, сильно выросшей в численности за годы Гражданской войны. Каждый партиец был поставлен на строгий учет, создана централизованная система подбора кадров. Учетно-распределительный отдел ЦК, работавший под руководством Сталина, разрабатывал типовые характеристики для партийцев, занимавших ответственные должности. Причем изучались партийные работники очень подробно. Например,
«статья “Скрытые мотивы участия в движении РКП” допускала следующие варианты ответа: идейный классовый представитель; удовлетворение работой; тщеславие; мелкие личные выгоды; личное благополучие. Статья об отношении к директивам и дисциплинированности предполагала следующие варианты: подчиняется с улыбкой; подчиняется скрепя сердце; волынит, но подчиняется; саботирует; не подчиняется. Статья об умении отстаивать свои убеждения допускала такие варианты: настойчивый; твердый; легко уступает; слабохарактерный; безличный. Ум человека мог быть оценен таким образом: быстрый и изобретательный; находчивый; угловат и тяжеловат; неповоротлив; тупой. Восприимчивость к знаниям предполагалось оценить по следующей схеме: не знает, что знает; знает, что знает; знает, что не знает; не знает, что не знает; не хочет знать, что не знает (невежда). Статья об умении руководить работой и людьми допускала следующие варианты ответа: вождь; хороший руководитель; слабый руководитель; шляпа; люди управляют. Кроме перечисленного, данная характеристика предполагала статьи для оценки устойчивости партубеждений, интереса к марксизму, подхода к людям, критического отношения к самому себе, образа жизни, способности увязывать свою работу с другими задачами, способности планировать и систематизировать работу и т. д.»76.
Сталин находил необходимым, как он выразился на XII съезде РКП(б), «каждого работника изучать по косточкам». Сосредоточив в своих руках информацию о партийных кадрах и полномочия по их распределению, Сталин сразу же приступает к активным действиям.
В 1922–1923 годах происходит массовая ротация партийных руководителей на местах. Так, за этот период в РСФСР по инициативе секретариата ЦК РКП(б) было снято 110 ответственных секретарей губкомов и обкомов, 99 заведующих организационным отделом губкомов-обкомов. Часть из них получила другие посты в партии, но более 50 % руководящей партийной работой в дальнейшем не занимались. Сняты были, конечно, и такие руководители, которые не справлялись с работой вследствие болезней или отсутствия способностей, замеченные в создании местных группировок и т. д. Однако одновременно постов лишались и критики политики ЦК, то есть участники «Рабочей оппозиции» и «Группы демократического централизма». Неслучайно в дальнейшем некоторые из снятых с должностей в этот период партийцев были участниками левой оппозиции, вновь назначенные же в основном оказались твердыми сторонниками большинства77. Затем, когда внутрипартийная борьба была в разгаре, руководители, выступившие на стороне оппозиции, как правило, сразу же снимались и часто перебрасывались в другие регионы, что не позволяло им «укорениться», развернуть пропаганду оппозиционных взглядов. Так, когда в январе 1924 года в ходе дискуссии большинство партийных ячеек Челябинского округа поддержали оппозицию и такое же решение принял пленум окружного комитета РКП(б), наряду с пропагандистским воздействием ЦК прибегнул и к организационным мерам. Из Челябинска были отозваны оппозиционные члены бюро окружкома, а также полностью изменен состав некоторых райкомов партии и окружкома РКСМ78.
Одновременно в первый период пребывания Сталина на должности генерального секретаря были сменены и многие руководители губернских отделов ГПУ, что также во многом обеспечило лояльность Сталину советских спецслужб в ходе фракционной борьбы в партии79.
Все эти действия нельзя назвать самоуправством Сталина – естественно, кадровая политика до отхода Ленина от работы контролировалась лидером большевиков и он в целом одобрял сталинские решения. Однако вскоре между Сталиным и Лениным возникают разногласия, способствовавшие сближению Троцкого с Лениным в конце 1922 – начале 1923 года.
Касались эти разногласия в первую очередь национального вопроса, признанным знатоком которого считался Сталин. Он выступил против Ленина по проблеме строительства Советского Союза, декларация об образовании которого была принята 30 декабря 1922 года. Сталин отстаивал не федерацию союзных республик, а вхождение республик в состав России (РСФСР) на правах автономии. То есть более централизованную структуру, которая сосредоточила бы в Москве практически все полномочия. При этом взгляды Ленина Сталин в письме членам Политбюро объявил «национальным либерализмом»80. В эти же месяцы вспыхнул конфликт между Сталиным, Орджоникидзе и Дзержинским, с одной стороны, и рядом руководителей Советской Грузии (Мдивани, Махарадзе, Окуджава) – с другой. Касались они, в первую очередь, статуса Грузинской ССР – ее руководители выступали против создания Закавказской Федерации, за включение Грузии в СССР напрямую и за широкие полномочия местных республиканских властей в ущерб союзному центру. Сталин и его сторонники в ответ обвинили оппонентов в «национал-уклонизме»81.
Ленин выступил на стороне грузинских руководителей, жестко осудив Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского за их поведение. В своей статье «К вопросу о национальностях или автономизации» лидер большевиков писал:
«Я уже писал в своих произведениях по национальному вопросу, что никуда не годится абстрактная постановка вопроса о национальностях вообще. Необходимо различать национализм нации угнетающей и национализм нации угнетенной. Национализм большой нации и национализм нации маленькой.
По отношению ко второму национализму мы, националы большой нации, почти всегда оказываемся виноватыми в бесконечном количестве насилия и даже больше того – незаметно для себя совершаем бесконечное количество насилий и оскорблений. Стоит только припомнить мои волжские воспоминания о том, как у нас третируются инородцы. Как поляка называют не иначе как “полячишка”, как татарина высмеивают не иначе как “князь”, как украинца не иначе как “хохол”, грузин и вообще кавказских инородцев – как “кавказский человек”.
Поэтому интернационализм со стороны угнетающей, или так называемой великой, нации (хотя великой только своими насилиями, великой только как держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства нации, но и в таком равенстве, которое сокращает со стороны нации угнетающей, нации большой то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого – тот решительно не понимает пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остается, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения. Что важно для пролетариата? Для пролетариата не только важно, но существенно необходимо обеспечение его максимумом доверия в пролетарской классовой борьбе. Что нужно для этого? Для этого нужно не только формальное равенство, для этого нужно возместить так или иначе своим обращением или своими уступками по отношению к инородцам то недоверие, ту подозрительность, те обиды, которые в историческом прошлом нанесла ему правящая великодержавная нация. Я думаю, что для большевика, для коммуниста разъяснять это дальше не приходится, и я думаю, что в данном случае по отношению к грузинской нации мы имеем типичный пример того, что сугубая осторожность, предупредительность и уступчивость требуется с нашей стороны истинно пролетарским отношением к делу.
Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела и обвиняет других в “социал-шовинизме” (тогда как он сам является настоящим не только “социал-шовинистом”, но и грубым великодержавным держимордой), тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности, потому что ничто так не задерживает развития и упрочения пролетарской классовой солидарности, как национальная несправедливость, и ни к чему так не чутки обиженные нации, как к чувству равенства и к нарушению этого равенства своими товарищами пролетариями.
Вот почему в данном случае лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости к национальным меньшинствам, чем недосолить»82.
Таким образом, Ленин весьма недвусмысленно, может быть, даже излишне жестко, заявил о недопустимости уступок какому бы то ни было русскому патриотизму, возрождению «имперщины» под красным флагом. Вопрос этот затем был весьма болезненным весь советский период истории – тенденция к великодержавному уклону сохранилась и с середины 30-х по ряду причин значительно усилилась83, помогая националистам нерусских наций поддерживать миф о «большевиках как продолжателях русской имперской традиции», являющийся ныне одним из краеугольных камней антикоммунистической пропаганды буржуазных республик, появившихся на обломках СССР. Хотя политика Сталина в этом вопросе, при всех уступках патриотизму, продолжала в целом наследовать ленинскому курсу. Так, в государственном устройстве СССР продолжалось строительство национальных республик, число которых при Сталине достигло пятнадцати (а в период с 1940 по 1956 год – шестнадцати).
Интересно, что последним документом, подписанным Лениным в марте 1923 года, накануне очередного инсульта, который окончательно лишил его работоспособности, является письмо с выражением сочувствия грузинским оппонентам Сталина84.
В этот же период Ленин, по свидетельству Троцкого, прямо предложил ему блок для борьбы против Сталина и тех, кто его поддерживал85. Вне зависимости от того, был ли такой разговор в реальности, блок Ленина с Троцким в эти месяцы действительно наметился: кроме вышеописанного вопроса, солидарность Ленина с Троцким выразилась также по вопросам о придании законодательных функций Госплану, о реорганизации Рабкрина в связи с неудовлетворительностью его работы86. По обоим этим вопросам Ленин ранее оппонировал Троцкому, в частности, в вышеупомянутом «Ответе на замечания, касающиеся работы замов».
Видимо, блок должен был стать аналогом «антитроцкистского» блока периода «дискуссии о профсоюзах». Конечно, не надо преувеличивать значение всех этих событий, которое нынешние троцкисты порой трактуют как полный разрыв Ленина со Сталиным и назначение Троцкого своим преемником. Ситуация показывает, что Ленин весьма взвешенно относился к своим ближайшим соратникам, видя как их достоинства, так и недостатки, и не считал кого-то способным стать вождем единолично. Именно это отношение выразилось в «Письме к съезду», документе, часто называемом «Завещанием Ленина». Приведем широко известный отрывок из данного документа:
«Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до 100 человек.
Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.
Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно.
Я не буду дальше характеризовать других членов ЦК по их личным качествам. Напомню лишь, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью, но что он также мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому»87.
То есть Ленин однозначно выделил Сталина и Троцкого как двух основных руководителей партии после него самого, дав им обоим противоречивые характеристики и особенно подчеркнув, что необходимо создать механизм, который обеспечил бы слаженную совместную работу всех лидеров партии. Примечательно и замечание Ленина по поводу того, что Троцкому нельзя теперь ставить в вину небольшевистское прошлое – отбрасывание этого указания сыграло важную роль в борьбе сталинцев против Троцкого.
В добавлении к письму прозвучало знаменитое указание Ленина относительно Сталина: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.»88. Необходимо отметить, что если бы Ленин, как уверяют многие троцкисты, действительно считал Сталина угрозой для партии, то он, без сомнения, так и написал бы, прямо указав немедленно лишить Сталина занимаемого поста, и назвал бы того, кто должен занять место Сталина. Формулировка же Ленина весьма осторожна и свидетельствует о том, что, имея к Сталину претензии, вождь большевиков не видел ему адекватной замены.
Впрочем, все написанное Лениным в данном письме не возымело никакого эффекта. Уже в последние месяцы его жизни, в условиях неучастия Ленина в работе партии, начинается борьба между руководителями РКП(б), приведшая в конечном итоге к гибели почти всех упомянутых в «Завещании», кроме победителя – И.В. Сталина. Справедливости ради, политика «криминализации» любой критики руководства была начата будущим оппозиционером Г. Зиновьевым, объявившим на XII съезде РКП(б) в 1923 году, что таковая критика, в том числе слева, в любом случае объективно является меньшевистской89.
Тогда же, в период болезни Ленина, в борьбе против ультралевых впервые начали систематически применяться репрессии – арестовывались члены «Рабочей группы» и «Рабочей правды», призывавшие советских рабочих к забастовкам90. Ранее фракционерам, если они ограничивались только действиями в рамках партии, грозило максимум исключение из нее. Репрессировались лишь группы, подобные РКСП, прямо противопоставлявшие себя РКП(б), и таких эпизодов было совсем немного. Разгром же ультралевых в 1923 году позже стал прецедентом, на который ссылалось сталинское большинство партии, начавшее репрессии против сторонников «Объединенной оппозиции», когда любая критика политики руководства в рамках партийной программы де-факто стала считаться не просто «оппортунизмом», но и преступлением. В октябре 1927 года, на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), Сталин вспомнил о «леваках» именно с целью обосновать преследования оппозиционеров:
«Говорят об арестах исключенных из партии дезорганизаторов, ведущих антисоветскую работу. Да, мы их арестовываем и будем арестовывать, если они не перестанут подкапываться под партию и Советскую власть. (Голоса: “Правильно! Правильно!”)
Говорят, что история нашей партии не знает таких примеров. Это неправда. А группа Мясникова? А группа “Рабочей правды”? Кому не известно, что члены этих групп арестовывались при прямой поддержке со стороны Зиновьева, Троцкого и Каменева? Почему можно было арестовывать исключенных из партии дезорганизаторов года три-четыре тому назад, а теперь нельзя этого делать, когда некоторые бывшие члены троцкистской оппозиции доходят до прямой смычки с контрреволюционерами?»91
Прежний относительно демократический курс Ленина на недопустимость репрессий против инакомыслящих партийцев92 не удержался с отходом Ленина от работы и в силу объективной ситуации в стране и партии. Историк Б. Колоницкий в своей статье «Красные против красных» пишет:
«…удивительная способность Красной армии заключать военно-политические союзы и инкорпорировать – хотя бы на время – части и соединения былых противников становилась важным источником силы красных.
Правда, это же обстоятельство очень существенно повлияло на формирование советского политического сознания. Гражданская война показала, что сегодняшний союзник может оказаться завтра врагом, восхваляемый пропагандой красный герой легко превращается в противника. Советские активисты, обличающие влияние “буржуазии”, могут под красным флагом поднять мятеж против новой государственности: революционная символика и риторика, получившие в новой России официальный статус, легко могли быть использованы для политической мобилизации при организации протестных акций»93.
Это, на наш взгляд, важное замечание относительно понимания дальнейших событий. После вынужденной расправы с бывшими союзниками (левыми эсерами, анархистами-махновцами) и однопартийцами (меньшевиками) у большей части членов РКП(б) не было никакого «барьера» против ожесточенной борьбы и с соратниками по нынешней партии, вплоть до их физической ликвидации. Всю внепартийную оппозицию, даже левую, в условиях НЭПа и угрозы новой интервенции РКП(б) вынуждена была ликвидировать. Новый виток противоречий внутри страны вызвал раскол уже в самой большевистской партии.
В итоге Российская социалистическая революция повторила судьбу Французской буржуазной революции: после разгрома белогвардейцев на полях сражений, в условиях отсутствия вооруженной поддержки извне (в данном случае – со стороны европейского пролетариата) и сохранения опасности внешней и внутренней контрреволюции среди большевиков началось размежевание по поводу дальнейшего развития Советской республики, за считаные годы перешедшее в стадию репрессий против проигравших соратников, а потом и их уничтожения.
Первый этап борьбы
Период внутрипартийной борьбы в РКП(б) вокруг путей дальнейшего развития СССР после смерти Ленина занял шесть лет, с осени 1923-го по осень 1929 года. Его можно разделить на следующие этапы.
1. Противостояние Троцкого и его сторонников, с одной стороны, и большинства Политбюро – с другой, во главе со Сталиным, Зиновьевым и Каменевым («триумвиратом») – осень 1923 – начало 1925 года.
2. Столкновение «новой оппозиции» (Зиновьев, Каменев) со сторонниками Сталина и сторонниками Бухарина, находившимися в блоке, при нейтралитете группы Троцкого – весна 1925 – начало 1926 года.
3. Кульминация внутрипартийной борьбы – левая оппозиция (Троцкий, Зиновьев, Каменев) против относительно правого сталинско-бухаринского блока – весна 1926 – конец 1927 года.
4. Разворот сталинской группы влево и разгром правого уклона (Бухарин, Рыков, Томский) – начало 1928 – осень 1929 года.
Начало борьбе было положено в октябре 1923 года, когда Троцкий, а также группа видных большевиков («Письмо 46-ти») подвергли критике ряд негативных моментов в политике руководства партии. Критика касалась как экономического положения в стране («ножниц цен» и других проблем новой экономической политики), так и вопроса о внутрипартийной демократии (вставшего в связи с монополизацией власти в отсутствие Ленина фракцией Сталина – Зиновьева – Каменева и их сторонников). В частности, в «Заявлении 46-ти» указывалось:
«Хозяйственный кризис в Советской России и кризис фракционной диктатуры в партии, в случае если бы создавшееся положение не было в ближайшем будущем радикально изменено, нанесут тяжелые удары рабочей диктатуре в России и российской коммунистической партии. С таким грузом на плечах диктатура пролетариата в России и гегемон ее – РКП не могут не войти в полосу надвигающихся новых мировых потрясений иначе, чем с перспективой неудач по всему фронту пролетарской борьбы. Разумеется, было бы на первый взгляд самым простым решить вопрос в том смысле, что сейчас ввиду всей обстановки нет и не может быть места для постановки вопроса об изменении партийного курса, постановки в порядок дня новых и сложных задач и пр. и пр. Но совершенно очевидно, что такая точка зрения была бы позицией казенного закрывания глаз на действительное положение, так как вся опасность в том и состоит, что действительного идейного и действенного единства – перед лицом исключительно сложной внутренней и внешней обстановки – нет. В партии ведется борьба тем более ожесточенная, чем более глухо и тайно она идет. Если мы ставим перед ЦК этот вопрос, то именно для того, чтобы дать скорейший и наименее болезненный выход раздирающим партию противоречиям и немедленно поставить партию на здоровую основу. Реальное единство в суждениях и действиях необходимы. Надвигающиеся испытания требуют единодушного, братского, совершенно сознательного, исключительно активного, исключительно сплоченного действия всех членов нашей партии. Фракционный режим должен быть устранен, и это должны сделать в первую очередь его насадители: он должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии.
Дабы реализовать все вышеизложенное и принять необходимые меры к выходу из хозяйственного, политического и партийного кризиса, мы предлагаем ЦК как первый и неотложный шаг созвать совещание членов ЦК с наиболее видными и активными работниками, с тем чтобы список приглашенных включил в себя ряд товарищей, имеющих взгляды на положение, отличные от взглядов большинства ЦК»94.
Следует отметить, что оппозиция не имела каких-то единых рецептов излечения названных ею болезней. Симптоматично, что некоторые из подписавших заявление вскоре отошли от оппозиции и стали сторонниками Сталина (Бубнов, Осинский). Однако выступление оппозиции явилось началом дискуссии по фундаментальным вопросам развития СССР.
Критика Троцкого и его сторонников во многом повторяла претензии ультралевых, хотя, естественно, не скатывалась в анархизм и буржуазную демократию в духе Мясникова. Неслучайно среди подписантов были и участники «Группы демократического централизма». Впрочем, впоследствии Троцкий разошелся с децистами и продолжал критику в их адрес (прежде всего за утверждение об уже состоявшемся буржуазном перерождении Советской власти) даже после разгрома всех оппозиционных группировок95.
Наличие кризисных явлений в партии в этот период еще до начала дискуссии признал и такой сторонник большинства, как глава ОГПУ Феликс Дзержинский, заявивший на пленуме ЦК РКП(б) в сентябре 1923 года: «Мы видим, что основная причина, вызывающая недовольство рабочих, находящее известное выражение и выраженное именно оппозиционно по отношению к Советскому государству, – это оторванность наша от низовых ячеек и низовых ячеек от масс»96.
В ходе возникшей полемики, которая велась в том числе на страницах советской прессы, Троцкий написал свою знаменитую работу «Новый курс». Добросовестное изучение этой работы показывает, что ряд изъянов системы диктатуры пролетариата в СССР, которые просуществовали затем вплоть до его гибели, Троцкий подметил очень точно. В частности, это касается вышеупомянутого вопроса о фракциях, ведь злоупотребление партийного руководства обвинением во «фракционности» было уже налицо. Троцкий писал:
«Резолюция ЦК прямо говорит, что бюрократический режим в партии является одним из источников фракционных группировок. Вряд ли эта истина нуждается сейчас в доказательствах. Старый курс был очень далек от “развернутой” демократии, и однако же он нимало не уберег партию не только от нелегальных фракционных образований, но и от того взрыва дискуссии, который сам по себе – смешно было бы закрывать на это глаза! – чреват образованием временных или длительных группировок. Для предотвращения этого требуется, чтобы руководящие партийные органы прислушивались к голосу широких партийных масс, не считали всякую критику проявлением фракционности и не толкали этим добросовестных и дисциплинированных партийцев на путь замкнутости и фракционности»97.
Вся история РКП(б) – ВКП(б) – КПСС в дальнейшем показала, что насильственно организованное показное единомыслие не ведет к реальному единству партии. Борьба группировок попросту загоняется под ковер, становится чисто аппаратной, скрытой от взглядов широких масс. Такой была впоследствии борьба в руководстве партии в последние годы жизни Сталина (между группами Маленкова, Берии, Жданова и т. д.), вырвавшаяся наружу после его смерти. То же самое происходило и в дальнейшем, причем рядовые члены партии и беспартийные были все более отчуждены от «большой политики», для них существовали лишь пропагандистские декларации про «монолитное единство». Например, в 1964 году они были уверены, что Хрущев снят с должности по состоянию здоровья98. Таким образом, Троцкий и его сторонники предприняли попытку избежать подобной перспективы, правда, альтернатива формулировалась в самом общем виде и вряд ли имела шансы на победу.
Также ценным является верное замечание Троцкого относительно неизбежности разногласий в партии по поводу вновь возникающих вопросов, несостоятельности причисления к «фракции» любой группы, несогласной с большинством по тем или иным моментам:
«Самую мысль, однако, что разногласия в партии, а тем более группировки, означают борьбу разных классовых влияний, не нужно понимать слишком упрощенно и грубо. По вопросу, скажем, о том, нужно ли было прощупать Польшу штыком в 1920 г., у нас были эпизодические разногласия. Одни были за более смелую политику, другие за более осторожную. Были ли тут разные классовые тенденции? Вряд ли кто-нибудь рискнет это утверждать. Тут были разногласия в оценке обстановки, сил, средств. Но основной критерий оценки был одинаков у обеих сторон. Партия может нередко разрешать одну и ту же задачу разными путями. И разногласия возникают насчет того, какой из этих путей будет лучше, короче, экономнее. Такого рода разногласия могут, в зависимости от характера вопроса, захватить широкие круги партии, но это вовсе не будет непременно означать, что тут идет борьба двух классовых тенденций. Можно не сомневаться, что у нас это еще случится не раз, а десятки раз впереди, ибо путь перед нами трудный, и не только политические задачи, но и, скажем, организационно-хозяйственные вопросы социалистического строительства будут создавать разногласия и временные группировки мнений»99.
То есть наличие разногласий, даже острых дискуссий, вовсе не означает того, что налицо столкновения разных классовых тенденций: пролетарской и мелкобуржуазной. Вполне возможны и внутриклассовые разногласия, отражающие разные подходы к решению проблем строительства коммунизма, и решить вопрос о верности одного из этих подходов можно только на практике и далеко не сразу.
Разногласия левой оппозиции с большинством ЦК и были именно такой борьбой внутри одного класса. Ни одна из сторон в этой борьбе, вопреки утверждениям пропаганды обоих лагерей, не представляла собой «мелкобуржуазного уклона». Это были разные подходы к вопросам укрепления власти рабочего класса в СССР и мировой социалистической революции. Об этом свидетельствует и то, что в ходе полемики Сталин и его сторонники нередко заимствовали идеи и лозунги оппозиции.
Это проявилось уже в ходе первой дискуссии: многие претензии оппозиции признавались справедливыми, что находило выражение в партийных решениях, в частности, в резолюции XIII конференции РКП(б), прошедшей в январе 1924 года, говорилось: «Отрицательные явления последних месяцев как в жизни рабочего класса в целом, так и внутри партии, делают обязательным тот вывод, что интересы партии требуют серьезного изменения партийного курса в смысле действительного и систематического проведения принципов рабочей демократии… Рабочая демократия означает свободу открытого обсуждения всеми членами партии важнейших вопросов партийной жизни, свободу дискуссии по ним, а также выборность руководящих должностных лиц и коллегий снизу доверху»100.
Однако одновременно «триумвират» резко нападал на оппозицию, обвиняя ее во фракционной деятельности, нарушении единства партии и снятии с себя ответственности за критикуемые негативные моменты в жизни партии и страны. Сталин писал тогда:
«Исходя из постановления октябрьского пленума ЦК, одобрившего курс на внутрипартийную демократию, Политбюро ЦК и Президиум ЦКК выработали известную резолюцию, наметившую условия проведения внутрипартийной демократии. Этим актом был создан поворот в ходе дискуссии. Теперь уже нельзя было ограничиться критикой вообще. Конкретный план, представленный ЦК и ЦКК, требовал от оппозиции либо принятия этого плана, либо предъявления другого, параллельного, столь же конкретного плана проведения внутрипартийной демократии. И тут-то оказалось, что оппозиция не в силах противопоставить плану ЦК свой собственный план, могущий удовлетворить требованиям партийных организаций…
Как думает лечить Сапронов недочеты нашей внутрипартийной жизни? Его лекарство такое же простое, как и диагноз. “Пересмотреть наш офицерский состав”, снять с постов нынешних работников – таково средство Сапронова. В этом он видит основную гарантию проведения внутрипартийной демократии. Я далек от того, чтобы отрицать значение перевыборов под углом зрения демократизма в деле улучшения нашей внутрипартийной жизни. Но видеть в этом основную гарантию – значит не понимать ни внутрипартийной жизни, ни ее недочетов. В рядах оппозиции имеются такие, как Белобородов, “демократизм” которого до сих пор остался в памяти у ростовских рабочих; Розенгольц, от “демократизма” которого не поздоровилось нашим водникам и железнодорожникам; Пятаков, от “демократизма” которого не кричал, а выл весь Донбасс; Альский, “демократизм” которого всем известен; Бык, от “демократизма” которого до сих пор воет Хорезм. Думает ли Сапронов, что если нынешних “партийных педантов” сменят поименованные выше “уважаемые товарищи”, демократия внутри партии восторжествует? Да будет мне позволено несколько усомниться в этом.
Видимо, существуют два рода демократизма: демократизм партийных масс, рвущихся к самодеятельности и к активному участию в деле партийного руководства, и “демократизм” недовольных партийных вельмож, видящих существо демократизма в смене одних лиц другими»101.
То есть правящее большинство вовсе не отрицало основных положений платформы оппозиции, касавшихся накопившихся проблем. Оппозиция выставлялась в качестве людей, которые сами немало поспособствовали возникновению этих проблем, а теперь решили вместо работы по их исправлению заняться критиканством и борьбой за высокие посты. И основания для этого были – Троцкий, как и ряд его вышеупомянутых Сталиным соратников, имел репутацию весьма жесткого руководителя, не лучшим образом проявившего себя в ходе «дискуссии о профсоюзах» (в одном из выступлений периода первой дискуссии Сталин даже назвал Троцкого «патриархом бюрократов»)102. Неудивительно, что даже те партийцы и рабочие, кто ратовал за демократизацию, зачастую склонны были видеть тех, кто способен изменить ситуацию, отнюдь не в Троцком, а в его оппонентах, благо последние тоже ратовали за демократию. Как выразился в ходе дискуссии Бухарин, припоминая Троцкому былые авторитарные замашки, «тов. Троцкий весьма ошибается, надевая на себя белоснежные ризы демократии»103.
Противоречивой была и программа оппозиции в экономических вопросах. В частности, видный участник оппозиции экономист Евгений Преображенский, ставя вопрос о преодолении главного препятствия для строительства социализма в условиях советской нэповской экономики – отставания в развитии индустрии по сравнению с сельским хозяйством, сформулировал в эти годы «теорию первоначального социалистического накопления». Он писал, что «чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства …тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на отчуждение части прибавочного продукта досоциалистических форм хозяйства». Преображенский при этом подчеркивал, что неиспользование потенциала крестьянского хозяйства в период первоначального социалистического накопления является «реакционной мелкобуржуазной утопией»104.
Подобные положения на тот момент были весьма опасны с точки зрения той хрупкой стабильности в отношениях между диктатурой пролетариата и мелкобуржуазными элементами, прежде всего на селе, установившейся в рамках НЭПа. Преображенский в ходе полемики вынужден был впоследствии пояснять свою мысль, доказывая, что вовсе не имел в виду разрыв союза между рабочими и крестьянами105. Однако дальнейшее развитие СССР показало необходимость жесткого и быстрого свертывания НЭПа, которое и было произведено в период «Великого перелома», сопровождаясь изыманием ресурсов из коллективизируемой деревни. Хотя, вопреки распространенному стереотипу, деревня так и не стала основным «донором» для форсированной индустриализации, что видно хотя бы из бюджетной статистики конца 1920-х – начала 1930-х годов106.
Таким образом, правота левой оппозиции в этом вопросе частично подтвердилась задним числом. Неслучайно некоторые известные представители «экономического блока» оппозиции впоследствии, после отхода от нее, заняли видное положение в органах советского правительства периода индустриализации, в частности, Георгий Пятаков в 1934–1936 годы являлся первым заместителем народного комиссара тяжелой промышленности (а это был важнейший наркомат в СССР данного периода).
Симптоматично и то, что главными оппонентами левой оппозиции по экономическим вопросам уже в эти годы были будущие «правые уклонисты» Бухарин и Рыков. Последние выступали против «переоценки» оппозицией плановых возможностей советской экономики, указывая на то, что необходимость сохранения смычки с крестьянством, представляющим собой совокупность миллионов частных хозяйств, предполагает ограниченное влияние плана и большую роль косвенного регулирования экономики: «И если оппозиция говорила: план, план, еще раз план и еще раз госплан, то большинство партии утверждало: основа – в неправильной политике цен и в отсутствии твердой валюты; сюда смотри, здесь чини, исправляй и улучшай таким образом смычку. Это и будет реальным продвижением к плану»107. На V Конгрессе Коминтерна Рыков вообще свел причины диспропорции между сельским хозяйством и индустрией к наследию старого режима: «В этой диспропорции виновато не отсутствие планового начала у нас, а отсутствие его у капиталистического общества, от которого мы получили наследство… Это несоответствие дано в том соотношении крестьянского и рабочего класса, сельского хозяйства и промышленности, которое мы получили в наследие от дооктябрьской России, которое сложилось исторически веками»108.Основные эксперты по экономике со стороны большинства, таким образом, явно переоценивали стихийные моменты в экономическом развитии СССР и устойчивость НЭПа, что и привело их в правый лагерь, отражавший объективно мелкобуржуазные позиции.
Ратуя за укрепление плановых начал в советской экономике, левая оппозиция одновременно выступала против ее замкнутости, за активное использование рыночных механизмов (в том числе привлечение иностранного частного капитала), а также, наряду с другими оппозиционерами, за так называемую товарную интервенцию – массовый импорт иностранных товаров109. Исходя из перспективы близкой мировой революции, Троцкий и его соратники скептически относились к планам изолированного экономического развития СССР, которое на деле вскоре оказалось насущной необходимостью.
Здесь левая оппозиция, впрочем, также совпадала по взглядам с некоторыми сторонниками большинства. Это касалось и «товарной интервенции»: «В статье, опубликованной в газете “Правда” от 20 октября 1923 года, Ларин выступил с предложением разрешить синдикатам импортировать товары из-за границы… Ларин предполагал, что прибыль, полученная от продажи дешевого иностранного импорта, пойдет на субсидирование снижения цен на российские товары, производимые синдикатами… Сторонники Троцкого прекрасно осознавали, что в свете происходящего кризиса цен его (Троцкого. – В.С.) призывы к закупке машинного оборудования выглядят по меньшей мере неуместными, поэтому в концепции интервенции товаров они увидели возможность примирить интересы сельского хозяйства и промышленности»110.
Однако затем эта идея была осуждена партийным большинством, отказался от нее и сам Ларин111. Некоторая противоречивость предложений оппозиции – укрепление плановых начал с одновременным импортом товаров – позволила большинству руководства утверждать, что «в вопросах экономики оппозиция проявила наибольшее банкротство, не сумев абсолютно ничем подкрепить свои обвинения против ЦК партии и не попытавшись даже противопоставить политике партии сколько-нибудь систематические предложения по вопросам хозяйства. <…> Одна часть оппозиции отдает обильную дань “левой” фразе против нэпа вообще… Другая, гораздо более влиятельная часть оппозиции, напротив, упрекает ЦК в том, что он недостаточно идет навстречу частному капиталу, делает недостаточно уступок империалистским державам и т. д.»112.
Уже в ходе этой первой дискуссии выявилась слабость позиций Троцкого среди рабочих и тем более крестьянских масс – существенную поддержку оппозиция получила в основном среди учащейся молодежи, «красного студенчества», а также военных. Так, в Москве за резолюции оппозиции на партсобраниях проголосовало 30 вузовских партийных ячеек, а за резолюции ЦК – 24. В то же время среди военных ячеек соответственно 26 и 39, а среди промышленных рабочих – 50 и 141113.
Как и «Новый курс», оппозиционные резолюции порой содержали протест против некоторых в то время только зарождавшихся печальных «родимых пятен» советской действительности, присущих ей на протяжении всех последующих почти 70 лет. Например, в резолюции ячейки штабов политического управления, частей особого назначения и управления военных сообщений Московского военного округа, принятой 14 декабря 1923 года, предлагалось: «Прекратить в дальнейшем переименование чего бы то ни было (городов, улиц, казарм и т. д.) именами живых партийных работников… прекратить посылку трафаретных приветствий на каждом собрании или конференции… прекратить многочисленные юбилеи, выродившиеся в чуждые пролетарской партии казенные торжества и к тому же влекущие за собой громадный расход народных средств, оставив только наиболее важные революционные и партийные»114.
Другие оппозиционеры уделяли особое внимание буржуазному разложению советских людей, в том числе и руководителей: «Ошибки при проведении НЭП создали фантастические накладные расходы, бесхозяйственность и казнокрадство выросли до невероятных размеров, как это видно из судебных процессов, излишества части ответственных работников дошли до крайности, в рабочих кварталах появились пивные и всякого рода кабачки, парализующие политическую, профессиональную и культурную работу… По вопросу заработной платы допущено резкое различие ставок между Госорганами и Хозорганами, что разлагающе действует на партийную рабочую массу»115, – заявляли оппозиционеры из партийной ячейки отдела юстиции Пермского окружного суда.
Оппозиция ратовала за «орабочение» партии, повышение процента рабочих в ее рядах, однако массовый прием в РКП(б) рабочих после смерти Ленина («Ленинский призыв») как раз значительно ослабил силы оппозиции, что впоследствии неоднократно признавал Троцкий:
«Не нужно ни на минуту забывать, что подавляющее большинство нынешней миллионной партии имеет смутное понятие о том, чем была партия в первый период революции, не говоря уже о дореволюционном подполье. Достаточно сказать, что 75–80 проц. членов партии вступили в нее лишь после 1923 г. Число членов партии с дореволюционным стажем ниже 1 проц. Начиная с 1923 г. партия искусственно растворялась в полусырой массе, призванной играть роль послушного материала в руках профессионалов аппарата. Это разводнение революционного ядра партии явилось необходимой предпосылкой аппаратных побед над “троцкизмом”»116.
Именно массовый слой новых партийцев, в силу низкого образования и молодого возраста имевших весьма смутное представление о внутренних делах дореволюционной РСДРП, а часто и о РКП(б) периода Гражданской войны, был восприимчив, в частности, к «упрощению» истории партии, появлению новых ее интерпретаций, обличению любого оппозиционного выступления как нарушения единства партии.
Первая дискуссия завершилась неоднозначно: и партийная конференция в январе 1924 года, и XIII съезд партии в мае провозгласили курс на развитие внутрипартийной демократии, одновременно заклеймив оппозицию за фракционность, «попытки противопоставить молодежь ленинскому партийному ядру» (здесь была вырвана из контекста известная фраза Троцкого из «Нового курса» про молодежь как барометр партии), недооценку крестьянства (в связи с идеями Преображенского и политическим прошлым Троцкого). Фракционность оппозиции дала основание обвинять ее в мелкобуржуазном уклоне, хотя на самом деле левая оппозиция критиковала большинство за излишние уступки мелкой буржуазии.
А что касается фракционности, то в августе 1924 года в ходе пленума ЦК правящее большинство само создало свой фракционный центр, так называемую семерку, решавшую все основные вопросы кулуарно, лишь формально затем вынося их на официальные заседания Политбюро с участием Троцкого. Сомнения в правомерности такого шага были и у некоторых членов «семерки», например, Калинин писал Сталину: «Мне могут возразить, что напрасно бью тревогу, что ни о каком создании фракции речь нейдет, а просто избрана семерка для согласования по наиболее одиозным вопросам… Но насколько у меня создалось впечатление, тенденция совещания, в особенности она проявилась у т. Сталина, именно упереться в дальнейшей работе на согласованной фракционной линии»117.
Источником фракционной деятельности были, таким образом, обе стороны конфликта, ведь в его основе лежали разногласия по фундаментальным вопросам жизни партии и страны, пусть официально эти разногласия и скрывались под пропагандистской маской «ленинского единства». И как обычно и бывает в таких случаях, с уставом партии никто не считался.
То же самое происходило и в низах. Так, когда в январе 1924 года хамовническую районную партийную организацию в Москве ненадолго возглавили представители оппозиции, сторонники большинства ЦК в районе, по выражению А. Резника, «превратились в своеобразную антиоппозиционную оппозицию», не останавливаясь и перед нарушением партийной дисциплины. Один из сторонников ЦК заявил, «что если Бюро будет продолжать такую же [фракционную] работу, то ячейка Электро-механического завода не будет подчиняться райкому», причем «часть аудитории ответила аплодисментами»118.
Таким образом, пресловутая «беспринципность» Троцкого, о которой распространяется каждый уважающий себя сталинистский публицист, в ходе борьбы внутри партии была не большей, чем «беспринципность» Сталина. Оба они заключали союзы со своими прошлыми или будущими оппонентами, по-разному характеризуя их в разных ситуациях. Троцкий вступил в блок с децистами, а позже – с Зиновьевым и Каменевым, в то время как Сталин точно так же поддерживал последних двух в период «триумвирата» и «семерки», а затем вступил в союз с бухаринцами.
«Литературная дискуссия» – начало пересмотра истории
Отдельного разбора заслуживает борьба вокруг вопросов истории партии и роли в этой истории ее руководителей, противостоявших друг другу в 1920-е годы. Здесь Троцкий сполна испил чашу поражения, и необъективная, основанная на передергиваниях, а то и прямых вымыслах картина революционного пути Троцкого сохраняется в «сталинистской» литературе до сих пор.
Уже в выступлениях против Троцкого периода первой дискуссии звучали напоминания о его небольшевистском прошлом119. Обострение же борьбы вокруг исторических вопросов спровоцировал он сам, выступив осенью 1924 года со статьей «Уроки Октября»120. Она тут же подверглась массированным нападкам по следующим причинам.
1. Троцкий подробно обрисовал неблаговидную роль Зиновьева, Каменева и ряда других видных партийных деятелей, ныне являвшихся его оппонентами, в событиях 1917 года, назвав их правым крылом партии в контексте тогдашних разногласий. Особенно это касалось их выступления против организации партией большевиков вооруженного восстания в октябре 1917 года. Это противоречило уже складывавшейся догме о «единстве ленинской партии», о «невозможности существования в ней каких-либо особых крыльев».
2. Троцкий сделал акцент на идейном перевооружении большевистской партии весной 1917 года, прежде всего – на отказе от лозунга «демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Это стало поводом для надуманных обвинений в «рассечении истории партии на две части», «попытках заменить ленинизм троцкизмом», хотя высказывание Ленина, приведенное нами выше, про «архив старых большевиков», было известно оппонентам Троцкого не хуже, чем ему.
3. Троцкий рассказал о письмах Ленина, находившегося на нелегальном положении, в ЦК большевиков по поводу организации восстания, написанных в сентябре – начале октября 1917 года и содержавших в том числе ошибочные суждения о возможности начать восстание в Москве, где победа, как считал Ленин, была обеспечена121. На деле, как известно, в Москве, в отличие от Петрограда, большевики взяли власть лишь после недели боев с войсками Временного правительства. Это противоречило начавшейся в 1924 году «канонизации Ленина», якобы никогда не допускавшего ошибок. «Ленин не был автоматом непогрешимых решений. Он был “только” гениальным человеком, и ничто человеческое не было ему чуждо, в том числе и свойство ошибаться. Ленин говорил об отношении эпигонов к великим революционерам: “После их смерти делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, предоставить известную славу их имени”… чтобы тем безопаснее изменять им на деле. Эпигоны требуют признания непогрешимости Ленина, чтобы тем легче распространить этот догмат на себя», – справедливо писал Троцкий впоследствии122. Также описание этого малоизвестного тогда эпизода событий осени 1917 года послужило поводом для надуманного обвинения в адрес Троцкого в том, что он якобы изображает Ленина «бланкистом». Хотя речь шла лишь о том, что в сентябре 1917 года, когда Ленин предлагал вооруженное выступление123, оно было еще преждевременным и, по выражению Троцкого, «могло до известной степени застигнуть врасплох не только врага, но и часть рабочих и гарнизона, вызвать в их рядах недоумение и тем ослабить наш натиск»124. Поэтому план Ленина был отвергнут Центральным комитетом.
После «Уроков Октября» последовал целый вал выступлений против Троцкого, названный «литературной дискуссией», хотя дискуссии не было, было «избиение» Троцкого и фабрикация антитроцкистских мифов. Ярким примером такого рода выступлений является работа Сталина «Троцкизм или ленинизм?»125. В ней Сталин искусственно соединяет дореволюционные разногласия Троцкого с большевиками с расхождениями между Троцким и большинством руководства, выявившимися в 1923–1924 годах. Рассмотрим те положения статьи, в которых Сталин допускает отход от истины ради того, чтобы дискредитировать Троцкого.
Сталин прямо берет под защиту Зиновьева и Каменева, объявляя их поведение в Октябре незначительной ошибкой: «Чем объяснить, что партия обошлась без раскола? Объясняется это тем, что, несмотря на разногласия, мы имели в лице этих товарищей старых большевиков, стоящих на общей почве большевизма. В чем состояла эта общая почва? В единстве взглядов на основные вопросы: о характере русской революции, о движущих силах революции, о роли крестьянства, об основах партийного руководства и т. д. Без такой общей почвы раскол был бы неминуем. Раскола не было, а разногласия длились всего несколько дней, потому и только потому, что мы имели в лице Каменева и Зиновьева ленинцев, большевиков». Это не помешает Сталину впоследствии, когда они станут его противниками, все время припоминать им события 1917 года126.
Здесь же Сталин объявил, что Октябрьским восстанием якобы руководил созданный в середине октября «практический центр по организационному руководству восстанием», куда не входил Троцкий. На самом деле, согласно протоколу заседания ЦК партии большевиков от 16 (29) октября 1917 года, этот центр, во-первых, входил в состав Военно-революционного комитета при Петроградском совете127 (Советом руководил Троцкий), во-вторых, нет никаких документов о реальной деятельности данного центра.
Таким образом, руководство «практического центра» Октябрьским восстанием было выдумкой с целью принизить роль Троцкого в революции. Сталин противоречил здесь собственному же высказыванию о Троцком, сделанному в первую годовщину Октября.
Говоря о ситуации весны 1917 года, Сталин утверждает: «Чем объяснить в таком случае, что Ленин счел нужным отмежеваться от Троцкого на другой же день после своего приезда из-за границы? Кому не известны неоднократные заявления Ленина о том, что лозунг Троцкого: “без царя, а правительство рабочее”, является попыткой “перепрыгнуть через не изжившее себя крестьянское движение”, что этот лозунг означает “игру в захват власти рабочим правительством”?». При этом Сталин не принимает во внимание, что отмежевание касалось дореволюционных позиций Троцкого. К публикациям же Троцкого послереволюционного периода Ленин не имел претензий (если бы они были, то Ленин, без сомнения, подверг бы Троцкого критике в своих трудах весны 1917 года). Кстати сказать, к лозунгу «без царя, а правительство рабочее» Троцкий не имел никакого отношения. В работе «Перманентная революция», написанной в 1928 году, Троцкий разъясняет: «Прокламацию под заглавием “Без царя, а правительство рабочее” написал и издал за границей летом 1905 года Парвус. Я в это время давно уже жил нелегально в Петербурге и никакого отношения к этому листку ни делом, ни помышлением не имел. Узнал я о нем гораздо позже из полемических статей»128.
Затем Сталин переходит к описанию «трех особенностей троцкизма», цитируя обнародованные именно тогда дореволюционные антиленинские высказывания Троцкого. Первая «особенность» только и сводится к цитатам про изжитые к 1917 году разногласия (при этом формулировка, что перманентная революция – это «революция без учета маломощного крестьянства как революционной силы» есть крайнее окарикатуривание реальных дореволюционных взглядов Троцкого). Вторая затрагивает ошибочные действия Троцкого по созданию «Августовского блока» в 1912 году, на основании этого примера Сталин объявляет, что «троцкизм есть недоверие к большевистской партийности, к ее монолитности, к ее враждебности к оппортунистическим элементам». Весьма смелое заявление, если учитывать, что в этой же статье Сталин берет под защиту правый оппортунизм Зиновьева и Каменева в ситуации 1917 года. Наконец, третья «особенность» – «троцкизм есть недоверие к лидерам большевизма, попытка к их дискредитированию, к их развенчиванию». Тут и говорить не о чем – большего «троцкиста», чем Сталин, в таком случае найти невозможно, правда, в 1924 году основная его деятельность по дискредитации и развенчиванию лидеров большевистской партии была еще впереди. Хотя надо отметить, что недоверие к самым уважаемым лидерам – это далеко не всегда что-то плохое.
Путем такого рода передергиваний и был создан «троцкизм, вечно противостоящий ленинизму», хотя на деле существенная разница между взглядами Ленина и Троцкого исчезла в 1917 году, а после смерти Ленина раскол партии был расколом внутри ленинизма.
Ирония ситуации в том, что оппоненты Троцкого сами обвиняли его в манипулировании старыми разногласиями ради дискредитации своих противников. Например, в брошюре «Троцкизм и молодежь», изданной Ленинградским губкомом РКСМ в ходе «литературной дискуссии», говорилось: «…тщательно вспоминаются (Троцким. – В.С.), перебираются, нанизываются одна на другую и выстраиваются стройной колонной, чтобы создавать “правую фракцию”, борющуюся против Ленина, все ошибки, сделанные когда-либо на протяжении 8 месяцев революции кем-либо из ближайших учеников Ленина, кем-либо из старого большевистского ядра»129.
Отчасти это было, конечно, верно – в «Уроках Октября» Троцкий не случайно подробно описал оппортунизм Зиновьева и Каменева (Сталин там вовсе не упомянут, хотя Троцкий был в курсе его полуменьшевистской позиции после Февраля), это было вызвано потребностями внутрипартийной борьбы. Однако, как видим, подобные претензии гораздо более относимы к Сталину и его сторонникам. Если «Уроки Октября» можно обвинить в чересчур резкой критике Каменева и Зиновьева с конъюнктурными целями (в конце концов, конфликт и впрямь скоро прекратился и они далее успешно работали в руководстве партии и Советского государства), то сталинская группа в этом деле пошла гораздо дальше, целенаправленно создавая фальшивую картину прошлой деятельности Троцкого.
Троцкий дал свой исчерпывающий ответ на все надуманные обвинения по поводу «Уроков Октября» в статье «Наши разногласия», оставшейся неопубликованной. Причем Троцкий, по некоторым данным, и не пробовал ее опубликовать, видимо, не желая давать повод для новых нападок130. Естественно, это было ошибкой, дальнейшая практика показала, что все уступки сталинская группа воспринимает как слабость и только усиливает нападки на своих противников. Противоречия внутри партии были столь сильны, что никакой компромисс оказался не возможен.
Пик внутрипартийной борьбы: объединенная оппозиция
В конце 1924 года к прочим спорным вопросам добавилось знаменитое противоборство вокруг «построения социализма в одной отдельно взятой стране». Эту формулу выдвинул Сталин в декабре 1924 года в работе «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов», причем еще в мае того же года в труде «Об основах ленинизма» Сталин утверждал насчет победы социализма в одной стране противоположное. Несколько позже Сталин объяснил эту смену позиции следующим образом:
«Но в брошюре “Об основах ленинизма” имеется еще вторая формулировка. Там сказано: “Но свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране еще не значит обеспечить полную победу социализма. Главная задача социализма – организация социалистического производства – остается еще впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране, без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно. Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны, – об этом говорит нам история нашей революции. Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства, усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно, – для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран” (см. “Об основах ленинизма”, первое издание).
Эта вторая формулировка была направлена против утверждения критиков ленинизма, против троцкистов, заявлявших, что диктатура пролетариата в одной стране, при отсутствии победы в других странах, не может “устоять против консервативной Европы”.
Постольку, – но только постольку, – эта формулировка являлась тогда (май 1924 г.) достаточной, и она, несомненно, сослужила известную пользу.
Но впоследствии, когда критика ленинизма в этой части была уже преодолена в партии и когда на очередь стал новый вопрос, вопрос о возможности построения полного социалистического общества силами нашей страны, без помощи извне, – вторая формулировка оказалась уже явно недостаточной и, потому, неправильной.
В чем состоит недостаток этой формулировки?
Ее недостаток состоит в том, что она связывает в один вопрос два разных вопроса: вопрос о возможности построения социализма силами одной страны, на что должен быть дан положительный ответ, и вопрос о том, может ли страна с диктатурой пролетариата считать себя вполне гарантированной от интервенции и, стало быть, от реставрации старых порядков без победоносной революции в ряде других стран, на что должен быть дан отрицательный ответ. Я уже не говорю о том, что эта формулировка может дать повод думать, что организация социалистического общества силами одной страны невозможна, что, конечно, неправильно.
На этом основании я видоизменил, исправил эту формулировку в своей брошюре “Октябрьская революция и тактика русских коммунистов” (декабрь 1924 г.), расчленив этот вопрос на два вопроса, на вопрос о полной гарантии от реставрации буржуазных порядков и вопрос о возможности построения полного социалистического общества в одной стране. Это было достигнуто, во-первых, путем трактовки “полной победы социализма” как “полной гарантии от восстановления старых порядков”, возможной лишь в порядке “совместных усилий пролетариев нескольких стран”, и, во-вторых, путем провозглашения, на основании брошюры Ленина “О кооперации”, той неоспоримой истины, что мы имеем все необходимое для построения полного социалистического общества”»131.
Появление этого вопроса в качестве одного из основных пунктов раскола не случайно произошло в 1924 году. Революционный подъем на Западе закончился как раз к этому времени, стало ясно, что кризис капитализма, вызванный Первой мировой войной и Октябрьской революцией, преодолен буржуазным строем. Наиболее знаковым событием стало поражение пролетарских выступлений в Германии осенью 1923 года. Сталин и его сторонники отреагировали на новую ситуацию, хорошо поняв, что ставка на мировую революцию не может быть вечной, что массы начинают уставать от ожидания мирового пожара, требуя лучшей жизни «здесь и сейчас». Поэтому была выдвинута новая стратегия – сконцентрировать усилия на строительстве нового общества в рамках СССР. Тезис о возможности победы социализма в одной стране был закреплен в качестве руководящего XIV конференцией РКП(б), состоявшейся в апреле 1925 года132. Данный курс объединил Сталина и правое крыло во главе с Бухариным и Рыковым, однако Зиновьев и Каменев, образовавшие в 1925 году «новую оппозицию», выступили против.
Зиновьев, как и Сталин, борясь в это время против Троцкого, претендовал на роль основного теоретического преемника Ленина. В частности, он как глава «новой оппозиции» подверг критике «теорию победы социализма в отдельно взятой стране», ссылаясь при этом на соответствующие высказывания Ленина. В своей книге «Ленинизм», вышедшей в 1925 году, Зиновьев писал:
«Одержав победу в одной стране, пролетариат этой страны должен сделать максимум возможного для поддержки и развития революционного движения в международном масштабе, памятуя, что окончательная победа социализма невозможна в одной стране, что окончательная победа социалистического строя над капиталистическим решается в международном масштабе. Одно дело низвергнуть власть буржуазии и создать пролетарское правительство. Это сделать можно для начала и в одной стране. Другое дело обеспечить полную и окончательную победу социалистического строя. Последнее возможно только в результате победы пролетариата в ряде стран.
Этого последнего, т.-е. того, что окончательная победа социалистической революции невозможна в одной стране, Ленин не забывал ни на одну минуту… Это одно из основных положений ленинизма. Победоносно начать социалистическую революцию может и одна страна. Одержать крупные победы международная социалистическая революция может и в одной стране. Но победить окончательно социалистический строй в одной стране не может. Победа социализма во всемирно-историческом смысле решается на международной арене. Победа социализма становится прочной и окончательной, когда она одержана, по крайней мере, в нескольких решающих странах»133.
Таким образом, именно Зиновьев был первым идеологом «антисталинского» прочтения ленинизма в этом вопросе. Троцкий, несомненно разделяя эту позицию, в ходе дискуссии 1925 года публично не высказывался, критически относясь к обеим группам и даже, по некоторым данным, рассматривая возможность примкнуть к Сталину в ходе борьбы против Зиновьева и Каменева. Современный исследователь Д. Апальков пишет в своей работе:
«После XIV съезда партии Троцкий контактировал со Сталиным и Бухариным, которые выражали готовность к сотрудничеству с “троцкистами” для того, чтобы предотвратить их возможный блок с “новой оппозицией”. 9 января 1926 г. в личном письме Бухарину Троцкий выразил надежду на возрождение коллективной работы в Политбюро “без “троек”, “четверок” и “девяток””. Как уже было отмечено выше, на заседании Политбюро 18 марта 1926 г. Троцкий занимал нейтральную позицию. На следующий день он предложил Бухарину встретиться, чтобы обсудить вопрос о внутрипартийном положении: “Хотя из вчерашнего заседания Политбюро мне стало совершенно ясно, что в Политбюро окончательно определилась линия на дальнейший зажим, со всеми вытекающими отсюда последствиями для партии, но я не хочу отказаться еще от одной попытки объяснения, тем более что Вы сами мне предложили переговорить о создавшемся положении”»134.
Важным доказательством того, что перспектива союза сторонников Троцкого со Сталиным и Бухариным действительно существовала, является также письмо троцкиста Леонида Серебрякова от 27 марта 1926 года, адресованное Сталину. Серебряков писал, что «говорил с несколькими товарищами по поводу выраженного Вами от имени нескольких членов Политбюро желания объясниться относительно положения в партии и создать условия более дружной работы под руководством ЦК… Я говорил с Троцким, Пятаковым и Радеком. Они выразили готовность продолжать разговор, который у Бухарина и у Вас был с т. Троцким и у Вас со мною, с целью довести этот разговор до положительных практических результатов»135.
Однако эти переговоры логично закончились ничем – выраженные «новой оппозицией» на XIV съезде и перед ним неприятие «теории социализма в отдельно взятой стране», уступок мелкобуржуазным элементам в экономике, критика внутрипартийного режима, требование расширения партийной демократии в целом совпадали с позициями Троцкого. Что и вынудило его предпочесть союз с Зиновьевым и Каменевым, несмотря на их роль в борьбе против сторонников Троцкого в предыдущие годы.
Дискуссия 1925 года, закончившаяся поражением «новой оппозиции», отстранением Зиновьева и его сторонников от руководства Ленинградской партийной организацией, характерна тем, что именно в ходе нее борьба внутри большевистской партии начала лишаться относительно «товарищеского характера», еще сохранявшегося в 1923–1924 годы. Причем происходило это с обеих сторон. Так, в декабре 1925 года, когда в Москве проходил XIV съезд ВКП(б), оппозиционное руководство ленинградской организации (которую возглавлял Зиновьев) пресекало выражение поддержки большинству съезда со стороны ленинградских партийцев136. А в январе 1926 года в Ленинград выехала целая делегация сторонников Сталина из числа руководящих работников партии и комсомола, целью которой было добиться поддержки линии ЦК со стороны ленинградской организации, сломить сопротивление зиновьевцев. Сохранилось весьма живописное описание партсобрания на крупном ленинградском предприятии, заводе «Красный треугольник», оставленное сторонником «новой оппозиции», секретарем ячейки ВКП(б) данного завода И.С. Кострицким:
«Укажу, как, например, тов. Ворошилов грубо и резко набросился на комсомольцев, перебежав на другой конец стола Президиума. Он заявлял: “Я вас сотру в порошок”. Такое заявление тов. Ворошилова вызвало бурные протесты комсомольцев, на что тов. Ворошилов снова заявил: “Я вас возьму в Красную Армию, и там мы поговорим…” Тов. Калинин также употреблял постоянно резкие выражения, чем вызвал волнение собрания. Например, обращаясь к женщинам, он сказал: “Ну, вы полоумные, мы с вами меньше всего будем считаться”, обращаясь к комсомольцам, назвал их сопляками».
Голосование в конце собрания, на котором присутствовало 500 членов партии – работников завода и 100 «гостей», по требованию М.И. Калинина должно было происходить следующим образом: в переполненном зале сторонники ЦК должны были отойти налево, а противники – направо. Далее И.С. Кострицкий сообщает:
«Когда после этого, как указано выше, тов. Калинин при шуме и протестах собрания начал делить коммунистов, то группа членов партии начала качать тов. Калинина, а затем и тов. Ворошилова. В это время тов. Молотов заявил, что он требует, чтобы я, как председатель, встал на стол и заявил, что большинство за резолюцию, предложенную тов. Ворошиловым. На это я заявил, что это неверно, что таким способом нельзя определять большинство и что, кроме того, собрание постановило, чтобы голосовать только членам коллектива “Красный Треугольник”, между тем, как “голосовали” свыше ста человек гостей. Тогда тов. Молотов крикнул мне: “Сволочь, саботажник, контрреволюционер, сотру тебя в порошок, привлеку тебя в ЦКК, я тебя знаю”»137.
Естественно, что от подобных сцен до запрета на оппозиционную деятельность и физических расправ за нее дистанция была уже не столь велика. И логическое развитие методы борьбы группировок в партии получили на ее следующем этапе, в ходе борьбы объединенной оппозиции против сталинско-бухаринского большинства в 1926–1927 годах.
Левая оппозиция, сформировавшаяся весной-летом 1926 года, критиковала курс большинства за потворство усилению буржуазии в рамках НЭПа, а также за подмену советской демократии бюрократическим произволом партийной верхушки. Декларации о демократизации партии, ставшие итогом дискуссии 1923 года, остались на бумаге – логика развития внутрипартийной борьбы толкала правящую фракцию в совершенно противоположном направлении, причем впереди бежали зачастую представители бухаринцев138.
Критика внутреннего положения в СССР и ВКП(б) неизменно связывалась оппозиционерами с утверждениями о сдаче руководящей группой позиций на арене всемирной классовой борьбы. Именно эта сдача позиций, с точки зрения сторонников Троцкого и Зиновьева, получила воплощение в теории «социализма в одной стране». По поводу этой теории Троцкий писал:
«Теоретическая несостоятельность и практическая опасность теории социализма в одной стране совершенно очевидны или, по крайней мере, становятся все более очевидными для всякого революционера, сколько-нибудь освоившегося с марксистской постановкой основных вопросов исторического развития. Политически говоря, теория эта является совершенно некритическим прикрытием того, что есть в СССР, и всего того, что становится во всех его противоречиях и во всей его стихийности. В этом смысле теория социализма в одной стране ослабляет и притупляет бдительность и настороженность партии по отношению к капиталистическим тенденциям и силам развития, внутренним и мировым.
Она питает пассивный фаталистический оптимизм, под которым как нельзя лучше укрывается бюрократическое безразличие к судьбам социализма и международной революции.
Не менее фатальную роль должна была бы сыграть эта теория, если бы она была узаконена, в отношении Коминтерна. Если рассматривать советское социалистическое строительство как неотъемлемую составную часть мировой революции, как процесс, немыслимый вне этой последней, то удельный вес коммунистических партий, их роль, их самостоятельная ответственность возрастают и выдвигаются на передний план.
Наоборот, если стать на ту точку зрения, что советская власть, опираясь на союз рабочих и крестьян, построит социализм совершенно независимо от того, что будет происходить во всем остальном мире, – при условии только, если советская республика будет ограждена от военных интервенций, – то роль и значение коммунистических партий сразу отодвигаются на второй план. Обеспеченность полной победы социализма в нашей стране, независимо от хода революции в других странах, означает, что главной задачей европейских коммунистических партий в ближайший исторический период – такой задачей, которая достаточна для победы социализма, – является не завоевание власти, а противодействие интервенционистским покушениям империализма. Ибо совершенно очевидно, что достаточно было бы обеспечить победу социализма в нашей стране, чтобы тем самым обеспечить дальнейшее его распространение на весь мир. Вся перспектива, таким образом, передвигается. Вопрос об использовании до конца каждой действительно революционной ситуации отодвигается на задний план. Создается ложная и убаюкивающая теория о том, что время будто бы само по себе “работает на нас”. Между тем нельзя забывать, что мы живем в условиях передышки, но никак не в условиях, будто бы автоматически обеспечивающих победу социализма “в одной стране”. Передышку нужно всемерно использовать. Передышку нужно всемерно затянуть. Но забывать, что дело идет именно о передышке, то есть о более или менее длительном периоде между революцией 1917 года и ближайшей революцией в одной из крупных капиталистических стран, значит попирать ногами мировые законы исторического развития, значит отрекаться от коммунизма»139.
Вокруг этой проблемы и сегодня, спустя почти век, ведутся нескончаемые дискуссии. Обе стороны ссылаются при этом на ленинизм, обвиняя противников в ревизии, в «меньшевизме», «национальной ограниченности», «авантюризме» и т. д.
Проблема в том, что брать в союзники Ленина имеют возможность как сталинисты, так и троцкисты. Идейное наследие лидера Октябрьской революции по этому вопросу крайне противоречиво. Как правильно пишет Н. Капченко, «арбитром в этом важнейшем споре, носившем не столько теоретический, сколько практический характер, выступал и мог выступать только Ленин – как общепризнанный теоретик и вождь партии. У самого Ленина по данному вопросу были довольно противоречивые взгляды: в его трудах можно найти как прямые и однозначные высказывания о том, что без помощи революции в европейских странах судьба социалистического строительства в нашей стране с неизбежностью обречена на поражение. Встречаются (особенно после перехода к новой экономической политике) и мысли, которые можно истолковать в пользу того, что и в условиях капиталистического окружения перспективы социалистического строительства представляются не фатально безнадежными. Короче говоря, по данному вопросу в трудах вождя можно почерпнуть аргументы как в пользу первой, так и второй перспективы»140.
И действительно, чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить ряд цитат из трудов Ленина.
Известные «сталинистские» высказывания Ленина:
«Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств»141.
«Социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего, или какой-либо отвлеченной картины, или какой-либо иконы. Насчет икон мы остались мнения старого, весьма плохого. Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться. Вот что составляет задачу нашего дня, вот что составляет задачу нашей эпохи. Позвольте мне закончить выражением уверенности, что, как эта задача ни трудна, как она ни нова по сравнению с прежней нашей задачей и как много трудностей она нам ни причиняет, – все мы вместе, не завтра, а в несколько лет, все мы вместе решим эту задачу во что бы то ни стало, так что из России нэповской будет Россия социалистическая»142.
«В сущности говоря, кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса, проверки и контроля его государством, степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов. В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т. д. – разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали, как торгашескую, и которую, с известной стороны, имеем право третировать теперь при нэпе так же, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества? Это еще не построение социалистического общества, но это все необходимое и достаточное для этого построения»143.
«Нам наши противники не раз говорили, что мы предпринимаем безрассудное дело насаждения социализма в недостаточно культурной стране. Но они ошиблись в том, что мы начали не с того конца, как полагалось по теории (всяких педантов), и что у нас политический и социальный переворот оказался предшественником тому культурному перевороту, той культурной революции, перед лицом которой мы все-таки теперь стоим.
Для нас достаточно теперь этой культурной революции для того, чтобы оказаться вполне социалистической страной»144.
Известные «троцкистские» высказывания Ленина:
«Мы создали советский тип государства, начали этим новую всемирно-историческую эпоху, эпоху политического господства пролетариата, пришедшую на смену эпохе господства буржуазии. Этого тоже назад взять уже нельзя, хотя “доделать” советский тип государства удастся лишь практическим опытом рабочего класса нескольких стран. Но мы не доделали даже фундамента социалистической экономики. Это еще могут отнять назад враждебные нам силы умирающего капитализма. Надо отчетливо сознать и открыто признать это, ибо нет ничего опаснее иллюзий (и головокружения, особенно на больших высотах). И нет решительно ничего “страшного”, ничего дающего законный повод хотя бы к малейшему унынию в признании этой горькой истины, ибо мы всегда исповедывали и повторяли ту азбучную истину марксизма, что для победы социализма нужны совместные усилия рабочих нескольких передовых стран»145.
«…Полная победа социалистической революции немыслима в одной стране, а требует самого активного сотрудничества по меньшей мере нескольких передовых стран, к которым мы Россию причислить не можем»146.
«…Абсолютна истина, что без немецкой революции мы погибли, – может быть, не в Питере, не в Москве, а во Владивостоке, в еще более далеких местах, в которые нам, быть может, предстоит переброситься и до которых расстояние, может быть, еще больше, чем расстояние от Петрограда до Москвы, но во всяком случае при всевозможных мыслимых перипетиях, если немецкая революция не наступит, – мы погибнем»147.
«Мы живем не только в государстве, но и в системе государств, и существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов, либо одно, либо другое победит»148.
Причина таких противоречий, на наш взгляд, в том, что Ленин, с его выдающимся диалектическим мышлением, не был склонен к готовым «формулам на все времена». Первоначально он придерживался общепринятого у марксистов той эпохи представления о невозможности победы социализма в отдельно взятой стране, идущего еще от «Принципов коммунизма» Энгельса. Позднее, в годы Первой мировой войны, наблюдая разницу ситуаций даже в наиболее развитых европейских странах, неравномерность их развития в целом ряде аспектов (экономика, рабочее движение и его союзники, наличие сильной марксистской партии), Ленин впервые в работе «О лозунге Соединенных Штатов Европы» обмолвился о победе социализма в одной стране. В дальнейшем, в условиях победы Октябрьской революции в России и революционного подъема в Европе, Ленин писал о невозможности достижения социализма в разрушенной стране без победы западноевропейского пролетариата. Однако и в эту позицию пришлось вносить изменения.
В последние годы жизни Ленин, судя по всему, был в напряженном идейном поиске. Он не мог не понимать, что расчет большевиков на революцию в наиболее развитых странах не оправдался и дальнейший ход событий неясен. Можно не сомневаться, что Ленин нашел бы наиболее оптимальный выход из положения, создав непротиворечивую стратегию действий в новых условиях. Была бы она ближе к политике Сталина или к предложениям левой оппозиции? Этот вопрос вряд ли имеет смысл. Факты таковы, что болезнь подкосила Ленина в переходной ситуации, не дав ему завершить анализ нового расклада сил в мировом классовом противоборстве, оставив партию с противоречивыми высказываниями.
Ленинскую линию по-своему продолжали как сталинцы, так и оппозиция, сделав разные выводы относительно необходимой стратегии в новых условиях. Тем не менее при всей остроте борьбы вокруг данного вопроса пропасть между оппонентами была не столь велика, как это представляла позднейшая пропаганда с обеих сторон. Троцкий и его сторонники вовсе не были противниками строительства социализма в СССР. Они никогда, вопреки известному обвинению Сталина в адрес оппозиции, не ставили вопрос о том, что, «имея в виду отсутствие немедленной поддержки извне, со стороны победоносной революции в других странах, мы должны честно и открыто отойти от власти и вести курс на организацию новой революции в СССР в будущем»149, то есть не разделяли меньшевистских капитулянтских воззрений.
Но принципиальной позицией левых оппозиционеров было утверждение о невозможности успешного завершения этого строительства без поддержки со стороны пролетарских революций в наиболее развитых странах Запада. По этому поводу Троцкий разъяснял: «Речь идет, разумеется, не о том, можно ли и должно ли строить социализм в СССР. Такого рода вопрос равноценен вопросу о том, может ли и должен ли пролетариат бороться за власть в отдельной капиталистической стране. На этот вопрос ответил еще “Манифест коммунистической партии”. Пролетариат должен стремиться завоевать власть в своей стране, чтобы затем расширить свою победу на другие страны. Наша работа над строительством социализма есть такая же составная часть мировой революционной борьбы, как организация стачки углекопов в Англии или строительство заводских ячеек в Германии»150.
То есть оппозиция исходила из того, что борьба за социализм – это всемирный процесс и, соответственно, в одной стране социализм нужно строить, но невозможно достигнуть в полной мере. Здесь было определенное противоречие, на которое указывали сталинцы в борьбе с оппозицией. Строить новое общество, ставя успех этого предприятия в зависимость от событий за границей, где от советского рабочего класса зависит не много, было весьма уязвимой позицией, во всяком случае, малопонятной с точки зрения не слишком грамотного среднего советского рабочего из вчерашних крестьян.
В тексте Троцкого «Вопросы и ответы», написанном осенью 1926 года, эта позиция изложена еще более четко:
«Верно ли, что оппозиция отрицает возможность построения социализма в нашей стране?
Ответ: Это обвинение ложно и основано на неправильной постановке самого вопроса. Для построения социализма одними лишь собственными силами в нашей отсталой стране нужны десятки лет. Предполагать, что в течение такого долгого периода в других странах будет держаться и развиваться капитализм, а мы тем временем построим социализм, значило бы отрицать связи мирового хозяйства и мировой политики и впадать в грубую национальную ограниченность. Построение социализма в нашей стране есть составная часть мировой революции пролетариата. Успех социалистического строительства в нашей стране неотделим от успеха революционного движения во всем мире. Оппозиция глубоко убеждена в победе социализма в нашей стране не потому, что нашу страну можно изъять из мирового хозяйства и мировой революции, а потому, что победа пролетарской революции обеспечена во всем мире.
Сдвиг с пролетарской линии неизбежно ведет к национальной ограниченности, к недооценке нашей зависимости от мирового хозяйства и к грубому приукрашиванию нэпа»151.
С точки зрения сегодняшнего дня хорошо видна недальновидность такого взгляда. В реальности буржуазия с помощью как социал-демократии, так и фашизма смогла удержать капиталистический строй в наиболее развитых странах, большевики явно переоценили революционный потенциал европейского рабочего класса, и СССР действительно суждено было оставаться единственным рабочим государством в течение десятков лет. И те, кто продолжал держаться за эту переоценку перспектив мировой революции, не могли не проиграть.
Сталин выступал против оппозиции, прекрасно понимая и используя слабые места в ее программе, прежде всего то, что оппозиция основывала все расчеты на европейской революции, близкая победа которой все более оказывалась под вопросом:
«Мы не можем двигаться вперед, не зная, куда нужно двигаться, не зная цели движения. Мы не можем строить без перспектив, без уверенности, что, начав строить социалистическое хозяйство, можем его построить. Без ясных перспектив, без ясных целей партия не может руководить строительством. Мы не можем жить по рецепту Бернштейна: “Движение – все, цель – ничто”. Мы, наоборот, как революционеры, должны подчинять свое движение вперед, свою практическую работу – основной классовой цели пролетарского строительства. Без этого – мы попадем в болото оппортунизма, неминуемо и безусловно.
Далее. Без ясных перспектив нашего строительства, без уверенности построить социализм рабочие массы не могут сознательно участвовать в этом строительстве, они не могут сознательно руководить крестьянством. Без уверенности построить социализм не может быть воли к строительству социализма. Кому охота строить, зная, что не построишь? Отсутствие социалистических перспектив нашего строительства ведет поэтому к ослаблению воли пролетариата к этому строительству неминуемо и безусловно.
Дальше. Ослабление воли пролетариата к строительству социализма не может не вызвать усиления капиталистических элементов нашего хозяйства. Ибо что значит строить социализм, как не то, чтобы побороть капиталистические элементы нашего хозяйства. Упадочные и пораженческие настроения в рабочем классе не могут не окрылить надежд капиталистических элементов на реставрацию старых порядков. Кто недооценивает решающего значения социалистических перспектив нашего строительства, тот помогает капиталистическим элементам нашего хозяйства, тот культивирует капитулянтство.
Наконец, ослабление воли пролетариата к победе над капиталистическими элементами нашего хозяйства, тормозя наше социалистическое строительство, не может не задерживать развязывание международной революции во всех странах. Не следует забывать, что мировой пролетариат смотрит на наше хозяйственное строительство и на наши успехи на этом фронте с надеждой, что мы выйдем из этой борьбы победителями, что нам удастся построить социализм. Бесчисленное количество рабочих делегаций, приезжающих к нам с Запада и щупающих каждый уголок нашего строительства, говорит о том, что наша борьба на фронте строительства имеет громадное международное значение в смысле ее революционизирующего значения для пролетариев всех стран. Кто пытается свертывать социалистические перспективы нашего строительства, тот пытается гасить надежды международного пролетариата на нашу победу, а кто гасит эти надежды, тот нарушает элементарные требования пролетарского интернационализма»152.
Здесь Сталин, помимо прочего, хорошо подметил важность успехов в построении социализма в одной стране для всего международного рабочего движения. Не сумев победить в своих странах, западные коммунисты начали уповать на успехи СССР, надеясь, что эти успехи послужат росту поддержки коммунистов в мире капитализма153. В этом одна из главных причин того, что оппозиция не получила массового влияния в западных компартиях и сталинцам удалось выставить ее в качестве группы, подрывающей пролетарский интернационализм.
Есть, однако, все основания полагать, что Ленин оклеветал Троцкого, пытаясь свалить на него вину за срыв мира и начало германского наступления. За это говорит и отсутствие документов, подтверждающих слова Ленина, и наличие материалов, их опровергающих. Так, в воспоминаниях Троцкого о Ленине, опубликованных в 1924 году сначала в “Правде”, а затем отдельной книгой, имеется отрывок, который трудно трактовать иначе, как описание того самого разговора-сговора, на который намекал Ленин с трибуны съезда. Вот как пересказывал состоявшийся диалог Троцкий:
“Ленин:
– Допустим, что принят ваш план. Мы отказались подписать мир, а немцы после этого переходят в наступление. Что вы тогда делаете?
Троцкий:
– Подписываем мир под штыками. Тогда картина ясна рабочему классу всего мира.
– А вы не поддержите тогда лозунг революционной войны?
– Ни в коем случае.
– При такой постановке опыт может оказаться не столь уж опасным. Мы рискуем потерять Эстонию или Латвию… Очень будет жаль пожертвовать социалистической Эстонией, – шутил Ленин, – но уж придется, пожалуй, для доброго мира пойти на этот компромисс [364].
– А в случае немедленного подписания мира разве исключена возможность немецкой военной интервенции в Эстонии или Латвии?
– Положим, что так, но там только возможность, а здесь почти наверняка” [365].
Таким образом, Троцкий и Ленин действительно договорились о том, что мир будет заключен, но не после предъявления ультиматума, а после начала наступления германских войск.
Сам Троцкий лишь однажды коснулся этого вопроса, причем в статье, оставшейся неопубликованной. В ноябре 1924 года, отвечая на критику по поводу издания им “Уроков Октября”, Троцкий написал статью “Наши разногласия”, где касательно Брест-Литовских переговоров указал: “Не могу, однако, здесь не отметить совершенно безобразных извращений Брест-Литовской истории, допущенных Куусиненом. У него выходит так: уехав в Брест-Литовск с партийной инструкцией в случае ультиматума – подписать договор, я самовольно нарушил эту инструкцию и отказался дать свою подпись. Эта ложь переходит уже всякие пределы. Я уехал в Брест-Литовск с единственной инструкцией: затягивать переговоры как можно дольше, а в случае ультиматума выторговать отсрочку и приехать в Москву для участия в решении ЦК. Один лишь тов. Зиновьев предлагал дать мне инструкцию о немедленном подписании договора. Но это было отвергнуто всеми остальными голосами, в том числе и голосом Ленина. Все соглашались, разумеется, что дальнейшая затяжка переговоров будет ухудшать условия договора, но считали, что этот минус перевешивается агитационным плюсом. Как я поступил в Брест-Литовске? Когда дело дошло до ультиматума, я сторговался насчет перерыва, вернулся в Москву и вопрос решался в ЦК. Не я самолично, а большинство ЦК по моему предложению решило мира не подписывать. Таково же было решение большинства всероссийского партийного совещания. В Брест-Литовск я уехал в последний раз с совершенно определенным решением партии: договора не подписывать. Все это можно без труда проверить по протоколам ЦК”.
То же самое следует из текста директив, переданных в Брест по поручению ЦК Лениным и предусматривающих разрыв переговоров в случае, если немцы к уже известным пунктам соглашения прибавят еще один – признание независимости Украины под управлением “буржуазной” Рады».
Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. – М., 2012. Книга вторая. Большевик. 1917–1923 гг. Глава 2 «Брестский мир» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://royallib.com/book/felshtinskiy_yuriy/lev_trotskiy_bolshevik_19171923.html.
Bepul matn qismi tugad.