Kitobni o'qish: «Убит в Петербурге. Подлинная история гибели Александра II»

© Раул В.М., 2018

© Раул В.М., медиасценарий, 2018

© ООО «ТД Алгоритм», 2018

Убит в Петербурге

Предисловие

Версия гибели императора Александра II, составленная Романовыми сразу после события 1 марта 1881 года, просуществовав без малого 140 лет, сохранилась до нашего времени. Проведя формальный суд над исполнителями убийства царя-реформатора, его восприемник Александр III поспешил отправить под сукно истории скандальное устранение действующего императора по совершенно очевидному мотиву – обладанию российским троном. Борьба за трон шла беспрерывно с начала 1979 года до момента убийства императора, причем носила форму «революционной борьбы» группы маргиналов, объединенных в террористическую организацию «Народная воля». Картина устранения императора Александра II под флагом революционного террора выглядела вполне достоверно, так как российской общественности, включая ее аристократический слой и интеллигентские круги, ничего не было известно о скрытых пружинах конфликтной ситуации, возникшей в монархическом семействе. Говорить о простом народе не приходится – убийство царя-батюшки отозвалось в сердцах русских острой, непреходящей болью. Разумеется, имелся узкий круг лиц, знавших подоплеку тех событий, но общественное положение и материальное благополучие делали свое дело – и эти немногие люди предпочитали помалкивать.

Романовы были сметены с исторической сцены через какие-нибудь 36 лет, но власть, установившаяся в России с ноября 1917 года, не имела никакого желания установить истину, хотя бы на фактологическом уровне. Наоборот, все, что было связано с убийством императора, и прежде всего деятельность партии «Народная воля», стало необходимой составной частью так называемой освободительной борьбы народа России со своей собственной государственностью. Устранение императора Александра II в далеком 1881 году органично перетекло в систематическое истребление Романовых в 1918 году, но уже руками советской власти.

Семьдесят лет советская власть трудилась над созданием своей истории, записав своими предшественниками декабристов, эмигранта Герцена с его «Колоколом» и террористов «Народной воли». В этом «новоделе» исчезла, растворилась наша забытая, царская Россия со своим законодательством, государственными учреждениями и министерствами, спецслужбами и армией. Проделанный советскими историками неподъемный труд, однако, сохранил некоторые следы прошлых событий в виде документов, писем, воспоминаний, неизвестные страницы которых предстоит снова прочитать, но уже чистыми от искусственной пелены глазами…

Часть I
Дети дворянских гнезд

Глава 1
Повести суровой дамы

Громкое убийство императора Александра II, поразившее Россию в самое сердце, описано участницей группы убийц Верой Николаевной Фигнер в бестселлере «Запечатленный труд». Это, по существу, отчет о проделанной работе, завершенной 1 марта 1881 года. По сюжету убийцы трудились бескорыстно, то есть не за вознаграждение, а по совести…

Портрет, открывающий эту знаменитую книгу, поражает. На совершенном по красоте лице женщины – скорбь и опустошение. Фотография, скорее всего, полицейского происхождения: даму только что арестовали; позади все рухнуло, впереди ничего хорошего… На портрете Вере Николаевне Фигнер 31 год, а на дворе 1883-й. Арестом и тюрьмой закончился первый, самый насыщенный период жизни красивой женщины. Убийство русского царя состоялось, цель достигнута, но… Этому образу, созданному стараниями полицейского фотографа, суждено было стать лицом самой дерзкой фирмы, нисколько не стеснявшейся своей специализации – «физическая ликвидация Александра II».

Первую часть своей книги «Запечатленный труд» Вера Николаевна увидела в печати только в 1921 году, когда у власти в России уже укрепились большевики. Работу над книгой она начала только в 1913-м, вполне осознав, что является носителем многих сведений, которые будут интересны российскому обществу в обозримом будущем. В спокойной, уютной обстановке уединенного жилища, с видом на Женевское озеро, оставив далеко позади напряжение подготовки убийства императора в Петербурге, ужасы многолетнего заточения в Шлиссельбурге и недоразумения с новыми «товарищами по борьбе», встретившими ее в эмиграции, Вера Николаевна приступила к первым наброскам. Став добровольным историографом «Народной воли», она, как и большинство мемуаристов, столкнулась с проблемой деталей и так как желала быть правдивой писательницей, то принялась по крохам собирать эти самые детали, эпизоды и воспоминания.

Листая фонд В.Н. Фигнер, хранящийся в РГАЛИ, понимаешь, что даже эскизное описание структуры организации, в которой она состояла, оказалось ей не под силу, не говоря уже о повседневной работе отдельных подразделений «Народной воли». Возникла масса вопросов. Их вполне могли разъяснить выжившие члены «Исполнительного комитета». Таких оставалось немного: Л.А. Тихомиров, А.П. Прибылева-Корба, М.Н. Тригони, Н.А. Морозов, М.Ф. Фроленко и А.И. Зунделевич.

Вера Николаевна, естественно, обратилась к тем из них, кто по жизни был ей понятнее и ближе. Постоянными ее корреспондентами по вопросам деятельности «Народной воли» стали А.П. Прибылева-Корба и Н.А. Морозов, освободившиеся так же, по амнистии 21 октября 1905 года. Переписывался с Фигнер и М.Ф. Фроленко, но его письма менее информативны. В переписке всего не скажешь, поэтому Вера Николаевна встречалась со своими подельниками и имела с ними исчерпывающие беседы. Когда и где проходили эти встречи, сейчас установить затруднительно, но они имели место, и содержание этих конфиденциальных разговоров Фигнер предпочла не озвучивать. Как известно, после освобождения, в ноябре 1906 года, Вере Фигнер удалось уехать за границу, где она пробыла до 1915 года. В это время она поддерживала связь с партией социалистов-революционеров, формально была ее членом, но участия в делах партии не принимала. Судьба и здесь постаралась для Веры Фигнер как будущей писательницы. В партии к 1908 году созрел грандиозный скандал: руководитель боевой организации партии социалистов-революционеров Евно Азеф был заподозрен в работе на Департамент полиции. Обвинения против Азефа выдвинул публицист и издатель Владимир Бурцев. Конфликт между Бурцевым и Азефом набирал обороты, и ЦК партии решил организовать суд, чтобы опровергнуть или подтвердить обвинение. В качестве третейских судей было решено привлечь известных революционеров Г.А. Лопатина, П.А. Кропоткина и В.Н. Фигнер. Главными аргументами обвинения были аресты деятелей партии, а точнее, обстоятельства арестов, имевших явно агентурное происхождение. Бурцев отлично разбирался в постановке агентурной работы охранных отделений и Департамента полиции МВД России. Его главный метод препарирования полицейских секретов – общение с уволенными из спецслужб сотрудниками и выуживание сведений, которыми они располагали. В ходе проведенного частного расследования Бурцев не только доказал причастность Азефа к многочисленным провалам и арестам, но и полностью изобличил его как секретного агента Департамента полиции. Перед глазами Веры Фигнер как третейского судьи проходили впечатляющие картины жизни человека, продававшего партию за деньги Департаменту полиции и в то же время получавшего деньги из партийной кассы на организацию террора.

Заседания суда в Париже и общение с Бурцевым, разумеется, должны были оставить след в жизненном багаже Веры Фигнер и несколько изменить ее взгляд на окружающую революционную действительность, но на эту тему она предпочла не высказываться. Известно только, что Вера Николаевна до конца не верила в виновность Азефа и в доказательства, исходившие от бывших полицейских чинов. Эпизод с Азефом был до боли похож на то, что происходило с «Народной волей», но вычислить предателя в своей собственной организации, а тем более назвать его по имени оказалось для Веры Фигнер неподъемной задачей.

Вполне возможно, однако, что Фигнер не сделала этого по политическим соображениям высшего порядка, так как к моменту публикации книги в России многое изменилось. «Народная воля» стала необходимым звеном в цепи так называемой освободительной борьбы, которую принялись созидать новые советские историки от большевистской партии. Советские вожди охотно согласились иметь своей предтечей «Народную волю», с ее тактикой заговора и неумолимым желанием уничтожить царя. В такой обстановке Фигнер просто не могла позволить себе разоблачения своих соратников, тем более что кроме догадок и подозрений она ничем другим не располагала.

Скелет в шкафу был заперт на ключ и забыт. Революционный эпос «Запечатленный труд» получил окончательную форму трудового подвига, где идея подвижничества в деле убийства отдельно взятой личности оказалась плодотворной и освободила автора от множества каверзных вопросов. Выбранная форма определила и до предела скупой стиль рисунка всей книги и ее образов. Персонажи книги напоминают застывшие изваяния, а их жизнь, лишенная каких-либо радостей, – мертвую схему. Столь скупой рассказ о громком событии, да к тому же без хронологии, создал все же некий эффект законченного действия, не подлежащего дополнительному анализу, – ведь рассказчиком был непосредственный участник событий. Как ни странно, литературный прием, взятый на вооружение Верой Фигнер, сработал: книга революционерки встретила общее одобрение и стала первым революционным бестселлером. Самым важным приобретением писательницы оказалось полное соответствие ее книги новому вектору политического развития России, заданному большевистским переворотом 1917 года. Именно это обстоятельство определило дальнейшую судьбу книги и благополучную жизнь автора.

После устранения самодержавия в феврале 1917 года, в период управления страной либерально-демократическим правительством, появился прямой доступ в архивы Департамента полиции. Такую возможность новые власти предоставили журналисту, редактору легальных журналов по истории революционного движения в России «Былое» и «Минувшие годы» П.Е. Щеголеву, назначив его руководить «Комиссией по разбору дел

Департамента полиции». Работая над первой частью своей книги, Вера Фигнер, по-видимому, обращалась к Щеголеву по одному важному вопросу, который был не ясен всем оставшимся в живых членам «Народной воли». Вопроса этого они никогда не озвучивали, не обсуждали в прессе, а тем более в личной переписке. Сформулировать его можно, только сопоставляя текст некоторых глав «Запечатленного труда», документы фонда Фигнер в РГАЛИ и публикации П.Е. Щеголева по «Народной воле».

В фонде Фигнер хранятся протоколы допросов Александра Михайлова, которого сама Вера Николаевна называла Хозяином-устроителем «Народной воли». Так оно и было: именно Михайлов инициировал создание новой организации на Липецком съезде, был бессменным членом ее Распорядительной комиссии, а по факту – ее руководителем. Он ведал финансами «Народной воли», только ему была известна дислокация всех конспиративных квартир, и ни одно важное решение Исполнительного комитета не принималось без его участия. Арест Михайлова 28 ноября 1880 года был воспринят Исполнительным комитетом как катастрофа. Не меньшей катастрофой стали аресты ключевых деятелей «Народной воли» в январе и феврале 1881 года: Колодкевича, Баранникова, Клеточникова, Желябова и Тригони, а также некоторых лиц, выполнявших подсобные функции. Все вместе они составили внушительный список потерь организации.

Объяснить природу арестов народовольцы не могли, а поэтому обращение Фигнер к Щеголеву за помощью в разрешении проблемы выглядит вполне логичным. Проблема предательства в «Народной воле» заинтересовала как самого Щеголева, так и главного специалиста по провокаторам и шпионам В.Л. Бурцева. Щеголев предпринял энергичные поиски в архиве Департамента полиции, направление которых понятно по появившимся впоследствии публикациям. Щеголев прежде всего проверил показания Михайлова на следствии, которые он давал под протокол, и копия его показаний осела в архиве Фигнер как главное доказательство непричастности Хозяина к арестам января-февраля 1881 года. Кроме этого, Щеголев обнаружил несколько неотправленных писем Михайлова из Петропавловской крепости родным. В свою очередь, родные Михайлова передали Щеголеву много писем Михайлова из крепости, и Щеголев опубликовал письма отдельным сборником.

Все добытые Щеголевым документы удовлетворили Веру Фигнер настолько, что она смогла написать в первой части своей книги следующие весьма прочувствованные строки: «Для нас Александр Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящем оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату… Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов» [1]. Понятно, что такое не напишешь о человеке, которого подозревают в двойной игре.

Глава 2
Горечь победы

После Октябрьского переворота, с апреля 1918 года, функции комиссии Щеголева перешли к «Особой комиссии при секретном отделе историко-революционного архива в г. Петрограде», которую возглавил один из самых заметных революционеров того времени Н.С. Тютчев. Прошлое Тютчева вызывало уважение и абсолютное доверие: друг и соратник Квятковского по «Земле и воле» и «Народной воле»; член ЦК партии эсеров и участник ее Боевой организации, сиделец страшных тюрем и каторжных застенков Сибири, он был самой подходящей фигурой для разбора «грязного белья» Департамента полиции. В «Особой комиссии при секретном отделе…» Н.С. Тютчев провел достаточно времени, чтобы понять простую истину: настоящую секретную агентуру и операции, с ней связанные, спецслужбы не документировали, и вскрыть такую работу по имеющимся документам невозможно. Вместе с П.Е. Щеголевым Тютчев проделал огромную работу, разгребая полицейский мусор, но никаких сенсаций и впечатляющих открытий не последовало. Несколько незначительных публикаций в «Былом» и список провокаторов, в котором оказались 5000 фамилий, – вот и все, что удалось «нарыть» в секретных анналах российской полиции.

Внушительный список провокаторов содержал фамилии людей, имевших отношение к деятельности полиции в результате разного рода жизненных ситуаций, в том числе желания заработать сотню-другую или просто «пощекотать нервы». Серьезной политической агентуры «Тютчевская комиссия» не обнаружила. Продолжая работу над книгой, Вера Фигнер контактировала с Тютчевым по вопросам, касавшимся «Народной воли», и здесь возникла первая коллизия, которая потом имела далеко идущие последствия. Тютчев обнаружил в архиве Департамента полиции два дела об Иване Александровиче Петровском: дело о высочайшем пожаловании И.А. Петровскому личного, а затем потомственного почетного гражданства и дело о назначении ему пенсии. Ознакомившись с делами Петровского и изучив «Книгу записей арестованных при III отделении», Тютчев опубликовал обнаруженные документы в специальном номере «Былого» (№ 4–5) за 1918 год.

Из документов следовало, что Петровский – не кто иной, как Иван Окладский, осужденный по «процессу шестнадцати» в далеком 1880 году. Публикация в «Былом» так и называлась – «Судьба Ивана Окладского» – и подробно рассказывала о молодом рабочем пареньке Ванюшке Окладском, помощнике Андрея Желябова в неудачной попытке подрыва царского поезда под Александровском в 1879 года. Находясь в Петропавловской крепости, Окладский стал оказывать услуги следователям Департамента полиции и был настолько полезен, что его в конце 1883 года освободили от наказания и выслали на Кавказ. Окладский продолжал сотрудничать с полицией вплоть до революции 1917 года. Публикация в «Былом» не произвела в среде уцелевших народовольцев особой сенсации, и только по одной причине: Ванюшка Окладский был арестован в июле 1880 года и физически не мог знать ничего о последующей деятельности организации. Кроме этого, он состоял в организации простым подсобным рабочим, который мало что знал и имел узкий круг контактов. Полиции он был полезен только для опознания вновь арестованных и как «подсадной» в соседние камеры для перестукивания. Одним словом, на глобального предателя Окладский явно не тянул, поэтому в первую часть «Запечатленного труда» он не попал и вопрос предательства в рядах «Народной воли» остался открытым.

Вступительная часть эпоса «Запечатленный труд» закончилась на пятой главе: Вера Николаевна с помощью скупых мазков в стиле авангардистов изобразила свое благополучное детство и юность, учебу в институте благородных девиц в Казани, удачное замужество и учебу в Швейцарии. Природная скромность или новые пролетарские ценности не позволили Вере Николаевне назвать полное наименование учебного заведения, которое ей довелось закончить: «Родионовский институт благородных девиц». В книге она называет его просто «институт». Такая мелочь на самом деле имеет знаковый характер – фигура умолчания присутствует во многих эпизодах повествования, там, где автор что-то скрывает или не имеет достаточной информации. Так она мельком упоминает о своем замужестве и расторжении брака с судебным следователем Филипповым, не называя причины развода; ничего не известно о годах ее жизни в Цюрихе и действительных причинах внезапного прекращения учебы. Разве можно что-нибудь понять из такого объяснения: «Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого знания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю… – я решила ехать» [1].

Девушка двадцати трех лет, из вполне «достаточной» семьи, за полгода до окончания курса медицинского факультета в университете Цюриха бросает все, уезжает в Россию, и только по одной причине – ее друзья уже в тюрьме, а она все еще на воле. Девушке опротивела жизнь успешной дамы – ее потянуло к страданиям! Скорее всего, причины внезапного отъезда были более приземленными, но Вера Николаевна предпочла такое объяснение. По ходу повествования показная жертвенность, лишенная здравого смысла, станет ее фирменным стилем и в советское время приобретет авторитет эталона. Кроме этого, обстоятельства полной неясности некоторых эпизодов революционной борьбы заставили писательницу прибегнуть к новому стилю изложения, стилю трех «без»: без хронологии, без подробностей и без документов. Винегрет из трех «без», приправленный скупой революционной слезой, стал прекрасным блюдом на столе советской пропаганды на долгие годы.

После публикации первого тома «Запечатленного труда» статус Веры Фигнер как главной революционерки советской страны стал стремительно укрепляться. Несколько омрачали ее отношения с советским руководством, прошлые связи с партией социалистов-революционеров. Симпатии автора советского бестселлера к партии эсеров нетрудно понять. Идеологические установки партии, такие как требование Учредительного собрания, раздачи земли крестьянам и т. д., были близки и знакомы Фигнер.

По существу, это была идеология «Земли и воли» и «Народной воли», разработанная еще в 70-х годах. Как советской власти удалось «приручить» неукротимую революционерку? Это большой вопрос. Разрешился он в 1925 году по окончании процесса И.Ф. Окладского.

Первая часть книги В.Н. Фигнер «Запечатленный труд» увидела свет в декабре 1921 года. Книга охватывала период с 1852 по 1883 год и представляла собой автобиографию совершенно уникальной личности, которая за свои тридцать с небольшим лет жизни была участницей событий, сыгравших для России, без преувеличения, роковую роль. Уже в мае следующего, 1922 года в печать была сдана вторая часть книги «Когда часы жизни остановились». Она была полностью посвящена годам тюремного заключения Фигнер, ошеломляющего по своей длительности и степени изоляции.

В жизни Веры Фигнер начался новый этап деятельности в России в условиях советской власти. Она вступила в него, став известным автором самого читаемого революционного бестселлера, который быстро переступил границы России и стал достоянием мирового сообщества. Начало было многообещающим и, как казалось, вполне предсказуемым. Победившая партия большевиков была на первых порах терпима к разного рода попутчикам и политическим конкурентам. Допускалось даже их присутствие во вновь создаваемых властных структурах и органах. Кроме этого, в марте 1921 года по инициативе Ф.Э. Дзержинского и при участии целого ряда «видных революционеров», в том числе Веры Фигнер, было создано «Общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев», объединившее бывших каторжан с целью оказания им материальной и моральной помощи на государственном уровне.

Советская власть попыталась локализовать горючий человеческий материал от революции: разных бундовцев, анархистов, но прежде всего социалистов-революционеров и меньшевиков, направив их кипучую энергию на воспоминания минувших дней и распространение знаний по истории русской революции. Однако добросовестных мемуаристов из членов общества политкаторжан (ОПК) не получилось. Вместо собрания лояльных, нуждающихся в лечении и материальной поддержке, когда-то пламенных революционеров партия большевиков получила многолетнюю головную боль от организованной массы, бывших заговорщиков и террористов, отнюдь не забывших, как большевики увели у них из-под носа власть, распустив Учредительное собрание. Уже в августе 1922 года, то есть менее чем через год после создания «Общества политкаторжан…», два видных большевика, бывших учредителями ОПК, М.П. Томский и Я.Э. Рудзутак, обратились в Оргбюро РКП(б) с заявлением о необходимости немедленной ликвидации ОПК [2]. Аргументация предлагаемой меры была просто убийственной: «крайне слабо» ведется культурно-историческая работа; «Общество…» служит лишь убежищем для «или никуда не годного, или явно антисоветского элемента»; эти «элементы» фактически определяют его деятельность; государственные средства зачастую тратятся на контрреволюционные цели. При этом авторы заявления резонно указывали, что «все мало-мальски дельные, стоящие на платформе советской власти бывшие каторжане нашли и идейное, и практическое приложение своим силам или в партии большевиков, или в государственных органах», и устраивать для «непримкнувших» отдельное общество просто опасно. Заявление Томского и Рудзутака хотя и рассматривалось на заседании Оргбюро, но окончательного решения по нему принято не было, и ОПК продолжало функционировать. Внешне деятельность общества не содержала элементов явного антисоветизма: в издаваемом ОПК журнале «Каторга и ссылка» публиковались только мемуары, связанные с отбыванием наказаний при самодержавном режиме; бывшие каторжане могли найти себе занятие в производственных артелях, созданных ОПК, и подлечиться в санаториях Подмосковья или даже на Черном море.

Вера Николаевна Фигнер с самого начала принимала активное участие в делах ОПК, и все уцелевшие народовольцы естественным образом сплотились вокруг известной писательницы и революционерки. Собственно, осталось их совсем немного в Москве и Питере. В этой устоявшейся с таким трудом жизни Вере Фигнер пришлось пройти еще через одно испытание. В январе 1924 года питерские чекисты арестовали Ивана Окладского, выявленного в качестве агента полиции еще в 1918 году «Тютчевской комиссией». Окладский жил под фамилией Петровского и при устройстве на работу написал в анкете, что в прошлом имел отношение к «Народной воле». Список провокаторов, сформированный Н.С. Тютчевым, позволил без труда идентифицировать Окладского и Петровского как одно и то же лицо. Дело рабочего паренька Ванюшки Окладского, арестованного в июле 1880-го и осужденного по процессу 16 террористов в октябре 1880-го к каторжным работам, вдруг получило совершенно иную окраску и приобрело новый смысл. Ответ на вопрос: кто предавал «Народную волю» в 1881 году? – мог изменить многое в деле убийства Александра II и пролить свет на целый ряд не вполне ясных обстоятельств.

Советское следствие по Окладскому сразу не заладилось из-за твердой позиции подследственного, отрицавшего свою роль в арестах 1881 года. Следователь В. Игельстрем так вспоминал первые допросы Окладского: «На вопросы мои он стал отвечать спокойно и почти небрежно… Да, я Окладский, тот самый… При первых же его словах выяснилось, что великолепно изучил статью Н.С. Тютчева, решил, что это единственный материал, имеющийся против него, и стал, нужно отдать ему справедливость, весьма логично пытаться опорочивать выдвинутые против него положения. Так как он человек, несомненно, очень неглупый, то ему нетрудно было уяснить себе спорные места, и он стал жонглировать фактами, обнаружив изумительную изворотливость» [3]. Если пренебречь знакомой до боли чекистской прозорливостью, то в переводе на нормальный язык Игельстрем предъявил Окладскому обвинение в предательстве «Народной воли» именно в январе-феврале 1881 года, то есть перед самым покушением на царя.

Спорным моментом в выдвинутых против Окладского «положениях» было то обстоятельство, что к моменту арестов в январе-феврале 1881 года сам Окладский уже более полугода находился в Петропавловской крепости и «жонглировать» этим фактом пришлось именно Игельстрему. На следствии сама собой возникла версия другого лица, имевшего отношение к арестам, а именно самого Хозяина «Народной воли» Александра Михайлова, тоже находившегося в Петропавловской крепости, но с декабря 1880 года. На первый взгляд она выглядела ошеломляющей, но при содействии Окладского и целого ряда документов Департамента полиции версия четко вписывалась в канву событий. Такая постановка вопроса кардинально меняла даже самые устоявшиеся представления о «Народной воле» в целом.

Разумеется, такой разворот в деле не мог не затронуть Веры Фигнер с ее бессмертным «Запечатленным трудом», в котором Александр Михайлов уже был провозглашен Хозяином-устроителем «Народной воли». Так как новая версия событий 1 марта 1881 года стала обрастать новыми подробностями, добытыми советскими следователями, то высшее партийное руководство страны было поставлено перед выбором: или следовать трактовке событий убийства Александра II в интерпретации Веры Фигнер в духе «Запечатленного труда», или подвергнуть дискредитации весь уже обнародованный материал. К решению этого вопроса, несомненно, была привлечена сама Вера Фигнер, и можно себе представить, чего ей стоило выслушать информацию, в какой организации она состояла и на какие деньги совершались «подвиги» «Народной воли». Триумф бестселлера грозил обернуться грандиозным скандалом. Однако советской власти так же, как и Вере Фигнер, скандал был не нужен, и стороны пришли к единодушному решению: объявить Окладского предателем «Народной воли», а все материалы, бросающие тень на Александра Михайлова, вместе с показаниями Окладского засекретить. Таким образом, лояльность главной революционерки страны по отношению к советской власти была обеспечена.

Для подстраховки в № 10 журнала «Суд идет!» за 1924 год опубликовали последнее показание Ивана Окладского на следствии, данное им 30 сентября 1924 года, где есть его категорическое заявление:

«Резюмируя все написанное и сказанное мною, я прежде всего считаю весьма преувеличенной ту худую славу, которой мое имя окружено. Я далек от мысли считать себя виновником разгрома “Народной воли” и, в частности, Исполнительного ее Комитета первого состава… Равным образом я протестую против той роли, которая отводится мне в истории “Народной воли” и революционного движения вообще. Я не великий провокатор, отнюдь нет. Когда я слышу, что мне приписывается разгром “Народной воли”, то я говорю, что это мне слишком много чести. Я не знаю, чем объясняется то обстоятельство, что и во всеподданнейших докладах, и во всех документах жандармских управлений имеется перечисление моих заслуг, таких заслуг, которых я за собой не знаю. Я не знаю, почему, в частности, указывается на то, что благодаря мне были обнаружены лица, принимавшие участие в акте 1-го марта…» [4].

Публиковать такого рода заявления подследственного не было никакого смысла, кроме одного соображения: все здравствующие народовольцы, включая Веру Фигнер, должны были осознать, что советская власть знает об «акте 1 марта» гораздо больше, чем кто-либо, и имеет все основания, чтобы вернуться к теме, если понадобится.

Процесс над Окладским проходил с большой помпой в Колонном зале Дома Союзов с 10 по 14 января 1925 года и был обставлен как показательный. Государственный обвинитель Н.В. Крыленко, превозмогая все неудобные вопросы и малообъяснимые факты, с посильной помощью историка революции профессора П.Е. Щеголева кое-как сводил концы с концами линию обвинения. Однако защитники С.Б. Членов и М.А. Оцеп легко разрушали все шаткие построения Крыленко и выставляли его в самом комическом виде. Среди привлеченных свидетелей была единственная участница событий прошедших лет, знавшая Окладского еще юношей, – А.В. Якимова-Диковская. Вера Фигнер участия в процессе не принимала.

Иван Окладский вел себя на процессе точно так, как и на следствии, строго выдерживая занятую позицию. Только один раз в ходе судебных прений он позволил себе обратить внимание суда, что в Петропавловской крепости одновременно с ним находился Хозяин «Народной воли» Александр Михайлов, единственный человек, знавший не только дислокацию всех конспиративных квартир, но и паспорта, по которым жили в этих квартирах террористы. Этот эпизод особенно смутил профессора Щеголева, знавшего, как никто, организацию внутренней жизни «Народной воли». Щеголев отлично представлял: чтобы кого-то выдавать, надо было располагать информацией. В «Народной воле» информацией располагал только один человек – ее Хозяин, а остальные могли сообщить лишь отрывочные сведения в пределах одной квартиры и двух-трех человек, известных ему по кличкам. Непричастность Окладского к арестам ключевых фигур «Народной воли» в январе-феврале 1881 года была очевидной, а полицейская отчетность с многочисленными ссылками на Окладского была явной дезинформацией с целью скрыть реальный источник указаний. Вся обстановка процесса, таким образом, выглядела явным фарсом, с целью спасти от разоблачения вождя пламенных революционеров. Тем не менее процесс Окладского вошел в историю как едва ли не последний из многочисленных советских процессов, где имела место профессиональная защита. Последним аккордом, ставившим под сомнение весь процесс, стали слова из выступления защитника Окладского, профессора международного права С.Б. Членова:

«Поскольку дело идет не об обычном уголовном преступлении, а о действиях, развертывавшихся на определенной исторической канве, в определенных исторических рамках, – понять удельный вес и смысл их можно только путем анализа этой определенной эпохи… Можно ставить себе задачу критической проверки и исторической критики всего фактического материала, проходившего по делу, хотя бы он и не имел отношения к тому обвинению, которое Окладскому предъявляется. Это задача чрезвычайно интересная, но, по-моему, в Верховном Суде неразрешимая» [4].

Удельный вес процесса Окладского в советской стране был таков, что за столь плодотворную мысль профессору Членову пришлось поплатиться. Он был репрессирован по первой категории (расстрел) по списку «Москва-центр» от 27 февраля 1937 года на 33 человек, № 31, без подписи представлявшего.

Окладский был, конечно, осужден, но не к расстрелу, как повелось позднее, а всего лишь к десяти годам лишения свободы. Соглашение советской власти с «Народной волей» состоялось. Более того, власти позволили Вере Фигнер и ее ближайшей соратнице А.П. Прибылевой-Корба опубликовать отдельный сборник об Александре Михайлове, его славном революционном пути, снабдив его документами: показаниями на следствии, письмами к родным и, самое главное, неопровержимыми доказательствами его смерти… Советская власть после эпизода с процессом Окладского сделала из оставшихся в живых народовольцев своеобразные музейные экспонаты, которые по праздникам демонстрировались широкой публике. Уважение и почет к убийцам царя-реформатора советская власть сочла нужным отметить специальным постановлением Совета народных комиссаров Союза ССР, опубликованным в центральной печати в год 45-летия преступления:

«1. Назначить пожизненные пенсии оставшимся в живых участникам террористического акта 1 Марта 1881 г., приговоренным царским правительством к смертной казни (замененной бессрочной каторгой), каторжным работам и административной ссылке: т.т. Фигнер, Вере Николаевне, Якимовой-Диковской, Анне Васильевне, Фроленко, Михаилу Федоровичу, Ивановской-Волошенко, Прасковье Семеновне, Корбе-Прибылевой, Анне Павловне, Морейнис-Муратовой, Фанни Абрамовне, Оловенниковой, Елизавете Николаевне, и Сидоренко, Евгению Матвеевичу – по 225 рублей в месяц.

2. Расходы по выплате пенсий отнести на смету Наркомфина Союза ССР.

Москва, Кремль, 11 марта 1926 г.».

Заключив соглашение с советской властью о взаимной лояльности, Вера Фигнер предпочла статус музейного экспоната положению политического изгоя, а то и политзаключенного. Такие времена настали в середине 1935 года, когда неожиданно в газете «Известия» от 27 июня было опубликовано решение Центрального Совета Общества политкаторжан (ЦС ОПК), обратившегося в ЦИК СССР с просьбой о ликвидации Общества. В том же номере было напечатано постановление Президиума ЦИК, утвердившего это решение. Столь молниеносные решения не могли родиться по инициативе самого ОПК, а носили явно директивный характер и исходили из партийных органов. К этому времени бывшие политкаторжане, объединенные в Общество, представляли собой развитую структуру во главе с Центральным Советом и отделениями на местах. ОПК располагало своим издательством, Музеем каторги и ссылки в Москве, санаториями и домами отдыха, а также собственным жилым фондом. Весь политико-оздоровительный комплекс начал походить на государство в государстве. Так как Общество представляло собой опасную смесь самых различных политических течений предоктябрьского периода, советское руководство справедливо полагало, что Общество вплотную подошло к созданию радикальных фракций и динамитных мастерских. Решение о ликвидации стало, скорее всего, результатом накопленной советскими спецслужбами негативной информации о разного рода подозрительных связях отдельных членов общества, антисоветской болтовне и неуместных воспоминаниях об идеях Учредительного собрания, дележке земельных угодий и т. д. Характерно, что все мероприятия по ликвидации ОПК курировал секретарь ЦК ВКП(б) Н.И. Ежов, докладывая о принимаемых решениях Сталину. Ликвидация проходила хотя и без эксцессов, но воспринималась болезненно всеми бывшими политкаторжанами без исключения.

Вера Фигнер в такой обстановке решилась только на робкое письмо А.М. Горькому, с просьбой переговорить со Сталиным о некотором смягчении кардинального решения о ликвидации ОПК:

«Самое лучшее было бы образование при ЦИК СССР, который доселе отпускал средства Обществу, особой, специальной для обслуживания нужд каторжан, комиссии, с участием нескольких лиц из каторжан по выбору правительства. Такая форма выполнения прежних функций Общества была бы более приемлемой для бывших членов, как более товарищеская, и даже облегчила бы задачу правительственной заботы о них. Я обращаюсь к Вам письменно, потому что состояние здоровья не позволяет мне обратиться лично, и, зная Вашу близость к тов. Сталину, я просила бы, если вы найдете возможным – поговорить с ним об организации специальной комиссии, о которой я пишу Вам» [5].

Эти строки, полные надежды на «товарищеское» отношение советской власти к политическим оппонентам, Вера Николаевна направила пролетарскому писателю как последней инстанции во враждебном окружении. Сама она вряд ли надеялась на какие-либо послабления, так как весь предыдущий опыт общения с партийно-государственной машиной советской страны убеждал в обратном. Политкаторжане, со своими прошлыми заблуждениями эсеровского, анархо-синдикалистского и меньшевистского толка, нашедшие укрытие под зонтиком ОПК, больше не заслуживали снисхождения гуманной советской власти. Дожившим до седьмого десятка людям, изрядно потрудившимся на ниве разрушения российской государственности, пришлось в конце жизни еще раз хлебнуть из горькой чаши общей с большевиками победы. После ликвидации ОПК началась ликвидация самих членов ОПК. Аресты прокатились по всем региональным отделениям и структурам Общества. Бывших политкаторжан выкорчевывали как сорняк, с непременным расстрелом сразу после короткого суда. Старики, всю свою жизнь искавшие высшую справедливость, обрели ее в подвалах НКВД.

Вера Фигнер и ее ближайшее окружение, обозначенное в юбилейном «Постановлении Совнаркома Союза ССР» от 11 марта 1926 года, не пострадало от мероприятий по ликвидации ОПК. Этим людям довелось быть немыми свидетелями устроенной советской властью живодерни. Неизвестно, происходила ли хоть какая-то переоценка освободительных ценностей у автора «Запечатленного труда» и ее подельников… Остается только предполагать, что упертые террористы хотя бы в конце своей жизни осознали непрерывную связь событий от убийства царя-реформатора до подвалов НКВД.

Часть II
Наследник. Молодости первые шаги

Глава 1
По воле отца

Наследник-цесаревич Александр Николаевич отметил свое двадцатилетие в Санкт-Петербурге 17 апреля 1838 года и отправился в поездку по Европе. До этого ему пришлось изрядно поколесить по России, знакомясь с образом жизни своего народа, организацией власти и экономики страны. Посылая сына в тур по европейским городам и весям, император Николай I счел нужным в письменной форме разъяснить ему необходимую форму поведения и общения с владетельными особами и обществом, ему незнакомым:

«Любезный Саша. Ты познакомился с Россией, и Бог благословил твое путешествие, которое произвело везде наилучшее впечатление. Тебя увидели и провожали как добрую Надежду – да будет так!

Ныне настало время другого, не менее важного дела. Ты покажешься в свет чужеземный, с той же отчасти целью: т. е. узнать и запастись впечатлениями, но уже богатый знакомством с родимой стороной; и видимое будешь беспристрастно сравнивать без всякого предубеждения. Многое тебя прельстит, но при ближайшем рассмотрении ты убедишься, что не все заслуживает подражания; и что многое достойное уважения там, где есть, к нам приложено быть не может. Мы должны всегда сохранить нашу национальность, наш отпечаток, и горе нам, ежели от него отстанем; в нем наша сила, наше спасение, наша неподражаемость.

Везде ты должен помнить, что на тебя не только с любопытством, но даже с завистью будут глядеть. Скромность, приветливость без притворства и откровенность в твоем обращении, всех к тебе, хотя и нехотя, расположат. Быв со всеми приветлив, будь особенно ласков с военными, оказывай везде войскам должное уважение предпочтительно перед прочими. Не дозволяй себе никаких политических суждений, избегай сих разговоров и вообще слушай – рассуждай про себя и только в необходимости отвечай, и тогда – всегда по совести. Неимущим помогай, но без нужды не расточай» [1].

В отцовских советах нет ни одной фальшивой ноты, нет здесь также и давления или навязчивых рассуждений. Все, что император счел нужным передать сыну перед ответственной поездкой, – это результат его личного опыта общения с европейскими владетельными домами на самом высоком уровне. В отцовском наставлении нет ни слова и о главной цели поездки, которая, скорее всего, обсуждалась в тесном семейном кругу, а именно о выборе невесты для наследника престола, которой предстояло стать российской императрицей. По этому вопросу родителям цесаревича Александра, без сомнения, тоже было что сказать сыну, отличавшемуся повышенной чувствительностью и необычайной влюбчивостью.

Историки любят рассказывать о юношеских романах Александра Николаевича и прежде всего об отношениях с фрейлиной императрицы Ольгой Осиповной Калиновской. Да, у Александра был роман с польской красавицей Калиновской, как и с другими дамами Двора Его Величества. Статус Наследника-цесаревича не запрещал легких и быстротекущих отношений с девушками высшего круга, но такого рода отношения не могли иметь последствий. За этим внимательно присматривал как сам император, так и императрица Александра Федоровна. Никакие увлечения сына придворного характера даже не рассматривались и не могли влиять на самый ответственный выбор. Кроме родительских наставлений, наследнику, безусловно, разъяснили основополагающие положения «Учреждения об императорской фамилии» и в особенности смысл последнего на эту тему Манифеста его дяди императора Александра I, данный им 20 марта 1820 года, в котором говорилось:

«Мы признали за благо для непоколебимого сохранения достоинства и спокойствия Императорской фамилии и самой Империи Нашей присовокупить к прежним постановлениям следующее дополнительное правило: если какое лицо из Императорской Фамилии вступит в брачный союз с лицом, не имеющим соответственного достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому Царствующему или владетельному Дому, в таковом случае Лицо Императорской Фамилии не может сообщить другому прав на наследование Престола».

Это недвусмысленное положение вошло потом в статью 36 Основных законов Империи [2]. Избранницей Наследника-цесаревича, таким образом, могла стать только девушка соответствующего достоинства, другими словами, безукоризненного происхождения. Вместе с тем родители, обожавшие Александра, дали ему возможность выбирать исходя из личных пристрастий, касающихся внешних данных, манер и т. д. В этом смысле поездка наследника по европейским городам была плановой и на маршруте были предусмотрены обязательные остановки, где имели место принцессы на выданье. План поездки если и существовал, то постоянно менялся в зависимости от планов самого императора Николая I и от состояния здоровья наследника, испытывавшего боли в груди и кашель. Так, ему пришлось на месяц задержаться в Эмсе, поправляя здоровье тамошними водами. Летом наследник пересекался с отцом в Берлине и Стокгольме, а затем ездил самостоятельно в сопровождении внушительной свиты. В свиту входили наставник В.А. Жуковский и попечитель князь Ливен.

Осень и зиму Александр провел в Италии. Пребывание наследника в Риме было омрачено смертью его попечителя светлейшего князя Х.А. Ливена, случившейся 29 декабря 1838 года. Место умершего попечителя занял граф А.Ф. Орлов, человек, пользовавшийся неограниченным доверием императора. Орлов – прославленный кавалерийский генерал и дипломат, сумел быстро завоевать доверие наследника и в дальнейшем принимал участие в самых важных событиях, касавшихся императора и его любимого сына.

Ранней весной 1839 года Александр через северную Италию вернулся в Вену. Именно с Вены начался серьезный кастинг невест, о котором любящий сын постоянно в письменной форме сообщал отцу. Фельдъегерям и специальным курьерам пришлось изрядно потрудиться, так как переписка с Санкт-Петербургом стала особенно интенсивной. Характер докладов сына своему отцу не может не вызывать улыбки – настолько понятны переживания и чувства молодого человека, самостоятельно разглядывавшего живой товар. Вот одно из его писем отцу от 10 марта 1839 года:

«Сюда в Карлсруе мы приехали в 5 часов. Великий герцог (Леопольд Фридрих) меня встретил на лестнице и повел прямо в мои комнаты. Одевшись, я пошел к семье его и тут увидел всю семью и в том числе дочь их, которую мне прочили в невесты, но которая, к сожалению, мне вовсе не понравилась, она среднего роста, с довольно большим носом и дурно одета, и неловка, одним словом, совсем не то, что я ожидал, впрочем, говорят, она умна и доброго характера, но она совсем не в моем вкусе. Итак, милый Папа, рунд минне (любовный круг замкнулся), нечего делать, не знаю, что Бог даст вперед, вся моя надежда на нем, но я опять повторяю, что, верно, никогда не решусь жениться на той, которая мне точно не понравится и которую я истинно не полюблю» [3].

Граф Орлов присоединился к мнению цесаревича в личном письме к императору (март 1839): «…Я перейду прямо к основному вопросу. Принцесса, предназначенная великому князю, не имеет ничего привлекательного, роста среднего, невзрачна, никакой привлекательности в фигуре, добра, я думаю, и в разговоре довольно приятна и очень хорошо воспитана, но в общем ничего выдающегося. И хотя его высочество прибыл с самыми лучшими намерениями и даже, скажу, с нетерпением, он уехал совершенно разочарованным и имел основание, видя ее…».

Николай Павлович не огорчился неудачей, наоборот, порадовался за сына, приступившего, наконец, к серьезному выбору невесты (март-апрель 1839): «Что касается несбывшихся надежд в Карлсруе, это меня не огорчило, потому что я огорчился бы лишь в том случае, если бы оказалась отвергнутой достойная избрания; этого нет, и уже одно желание сделать выбор очень радует меня, и я надеюсь на милосердие Божие, которое ему поможет найти в другом месте то, что ему нужно».

Как всегда, решительный момент в кастинге невест наступил совершенно неожиданно. Прибыв в Штутгарт, Александр со свитой имел намерение двигаться далее на Бибрих, минуя Дармштадт, который не значился в списке обязательных для посещения мест. Граф Толстой, уже взявший в свои руки общее руководство поездкой цесаревича, решил все же заехать ненадолго в Дармштадт, по настоянию секретаря русского посольства во Франкфурте Маркелова, чтобы не обижать местного Великого герцога Гессенского Людвига II. Цесаревич дал согласие на посещение Дармштадта, но с условием короткой остановки в гостинице, без посещения дворца герцога. Далее рассказ Ивана Маркелова:

«Я немедленно выехал в Дармштадт и занял отель “Траубе”. Его высочество изволил приехать в Дармштадт в 6 часов вечера. Великий герцог Гессенский, наследный принц и принцы Карл и Эмиль тотчас приехали приветствовать его высочество и пригласить его на оперный спектакль.

На сцене шла “Весталка”. Здесь же в зале, предшествующей большой ложе, его высочество был встречен всей великогерцогской семьей. Здесь же впервые ему пришлось увидеть принцессу Марию Гессенскую, которой не было в то время еще и пятнадцати лет.

По окончании оперного представления в зале был сервирован роскошный ужин с музыкой. Великий князь, видимо, был всем доволен. Много разговаривали, много смеялись… Все разъехались очень поздно, и великий князь вместо отъезда ранним утром, согласно своему первоначальному намерению, принял приглашение присутствовать на параде и на завтраке у наследного принца.

В момент отъезда из Дармштадта граф Орлов сообщил мне свое намерение отправить меня курьером в Петербург… Вот письмо к государю, – сказал он, – которое поручаю вам вручить в собственные руки. Немедленно берите дилижанс и постарайтесь прибыть в Светлое Христово Воскресенье или накануне в субботу… Если его величество пожелает получить от вас какие-нибудь сведения и подробности относительно принцессы Марии, – передайте ему все то, что вам лично известно» [4].

Вместе с письмом самого графа Орлова Маркелов вез срочное послание наследника Александра императору. В письме к отцу его влюбчивый сын поделился своими впечатлениями от проведенного в театре Дармштадта вечера и о своем окончательном решении:

«13 марта. Понедельник 1839. Дармштадт. Сегодняшний день, милый и бесценный Папа, может быть, останется решительным для всей моей жизни; поутру я оставил Карлсруэ, признаюсь, с грустью в сердце, во-первых, потому что я знал, сколько Ты того желал, что там не сбылось, а во-вторых, я сам того ожидал – и вдруг все исчезло, ибо она точно не по мне.

Сегодня же вечером ложусь спать с надеждой будущего счастья! Вот новый случай сказать: “Человек предполагает, а Бог располагает!” Здесь, в Дармштадте, я видел и познакомился с дочерью гроссгерцога принцессой Марией, она мне чрезвычайно понравилась с первого взгляда, ей будет 27 июля нынешнего года 15 лет, и она еще не конфирмована; для своих лет она велика ростом, лицо весьма приятное, даже очень хороша, она стройна, ловка и мила, словом сказать, из всех молодых принцесс я лучшей не видел. Притом говорят, она доброго характера, умна и хорошо воспитана, что и заметно в разговоре с ней. Она еще молода, но если Ты, милый бесценный Папа, согласишься на мои искренние желания, то два года можно еще подождать, а там с благословением Всевышнего совершить бракосочетание. Я не могу выразить тебе, милый Папа, сколько эта мысль меня делает счастливым, с крайним нетерпением буду я ожидать Твоего ответа и, следовательно, решения моей судьбы. Отец ее, почтенный старик, вероятно, на все охотно согласится, и она, я надеюсь, тоже… Приехав к себе домой, я переговорил с Орловым и вследствие того решился сейчас же обо всем Тебе написать, милый Папа».

Все искренно в этом незатейливом письме, но абсолютно точным оказалось только одно предположение Александра: отец ее, «почтенный старик», не только согласился «на все», но был просто ошарашен свалившейся на него удачей. Секретарь посольства Маркелов в дилижансе срочно отправился в Санкт-Петербург, имея при себе пылкое послание цесаревича и письмо графа Орлова к императору с полным раскладом по варианту «Дармштадт».

Глава 2
Это горькое слово «мезальянс»

Великий герцог Людвиг II Гессен-Дармштадский и Прирейнский был женат на Вильгельмине Баденской и имел от нее двух сыновей. Несмотря на это, жизнь супругов не сложилась, и они мирно разъехались еще в 1820 году. В это время Людвигу было слегка за сорок, а Вильгельмине – 32. Причиной охлаждения между супругами было, скорее всего, увлечение Вильгельльмины бароном Августом де Гранси, служившим у нее то ли шталмейстером, то ли камергером. Такая связь не украшала общий супружеский дом, и поэтому Вильгельмина съехала в поместье Хайлигенберг, где и проживала с красавцем бароном до самой смерти в 1836 году. Барон де Гранси осчастливил Вильгельмину сыном Александром и дочерью Марией, но когда матери не стало, возникла необходимость как-то узаконить положение детей. Людвиг II, уязвленный неверностью супруги, не хотел и слышать об усыновлении потомства Августа де Гранси, но ему пришлось уступить. В дело вмешались родственники, и во избежание скандала герцог усыновил детей своей неверной супруги.

Вся эта история еще была свежа в памяти, когда в Дармштадт нагрянул наследник русского престола великий князь Александр Николаевич. Кроме приятного знакомства с приемной дочерью герцога на вечернем спектакле, русскому цесаревичу пришлось выслушать неприятную информацию о ее происхождении от графа Толстого. Реакция Александра на неожиданное сообщение была тем не менее спокойной. Поволноваться пришлось Толстому в ожидании инструкций от императора из Петербурга. Путь наследника после Дармштадта лежал в Лондон, но, поскольку сам император спокойно отреагировал на известие из Дармштадта, граф Толстой еще раз написал ему о настроениях наследника:

«Так как наше путешествие в Лондон окончательно решено, мы не приняли никакого решения до получения Вашего ответа относительно обратного маршрута, который Вы нам дадите. Наилучшим было бы сделать визит в Дармштадт на четыре или пять дней исключительно из вежливости, для того, чтобы посмотреть, остается ли великий князь верен своему проекту и своим первым впечатлениям.

Я думаю, что чувство к молодой особе сильно определилось, так как не проходит дня, чтобы он не говорил мне о ней, и он в такой мере занят этим, что видел даже во сне подробности своего обручения. Не думайте, Государь, что я скрыл от него циркулирующие относительно ее рождения слухи, он об этом узнал в тот же день в Дармштадте; но он судил о них с полной серьезностью, как и Вы, что было бы лучше, если бы оно было иначе, но что она носит имя своего отца и с легальной стороны никто не может сделать никаких возражений».

Письмо графа носит взвешенный и рассудительный характер, но в нем чувствуется известное напряжение, как от дела, принявшего не совсем тот поворот, которого ожидали. В своем ответе графу император подтвердил свою точку зрения на происходящее: выбор сына не будет оспорен или подвергнут какой-либо критике, несмотря на явное его несоответствие принятым установлениям, касающимся достоинства родословной невесты. На всякий случай, император информировал Толстого, что монархическая родня в Берлине, хорошо осведомленная о ситуации в Гессенском доме, не скрывает своего негативного отношения к выбору русского наследника. В письме графу от 17 мая 1839 года Николай I дал волю своим тяжелым мыслям о возможном влиянии выбора наследника на государственные дела:

«…Да будет Богу угодно вдохновить моего сына и внушить ему достаточную прозорливость принять окончательное решение лишь тогда, когда у него будет уверенность в том, что он обеспечит свое будущее счастье и счастье империи. Пока низкие сплетни из Берлина, во главе с моим зятем Карлом, не перестают опорочивать бедную Марию, поднимая шум по поводу брака с ней и мезальянса. Это достойно жалости, и вы понимаете ясно, что мы презираем эту болтовню, но Саше придется пережить плохие минуты в Берлине, так как он должен отвечать, сохраняя величайшее спокойствие. Но покажите также, что никто, кроме нас, не имеет права одобрять или порицать его выбор и еще менее сметь вмешиваться в это».

Цесаревич оказался в непростой ситуации: хотя формальная сторона дела выглядела как будто безукоризненно, вокруг только и говорили о «незаконном» рождении дочери герцога Марии. К разного рода сплетням добавилась откровенно настороженная позиция императрицы-матери. Александра Федоровна написала сыну два письма, в которых убеждала его хорошенько обдумать свое решение. Императрица отлично понимала, что дело вовсе не в самой Марии, а в том, что такой брак подрывает легитимность всего потомства, которое появится у нее и Александра. У потомков такой пары вполне возможно оспорить любые права, в том числе и наследственные.

Беспокойство матери больно задело цесаревича. В ответном письме от 5 июня 1839 года Александр недоумевает и обижается, но ему явно не хватает жизненного опыта для уяснения смысла предостережения матери:

«Однако я не могу скрыть от Вас, милая и добрая maman, что Ваше письмо от 12 мая и последнее от 6 июня меня сильно огорчило; в первом Вы говорите, чтобы я подумал как следует об обстоятельствах рождения Марии, и прибавляете: “Считаю своим долгом еще раз поговорить обо всем этом. Говорю в последний раз, чтобы покончить с этим навсегда. Я равно буду любить твою жену, кто бы она ни была, она будет моей милой дочерью”».

Понятно, что исчерпывающий разговор с матерью состоялся по возвращении Александра в Петербург. Известно также, что точка зрения императрицы Александры Федоровны не повлияла на решение цесаревича. Александру была ближе позиция отца: формально все в порядке, а до остального никому нет дела. Император на протяжении всей поездки цесаревича вел себя сдержанно, осторожно корректируя поведение молодого человека через графа Орлова. Письмо графу от 4 июня подвело черту под всеми событиями путешествия:

«Да благословит Вас Бог за все, что сделали и делаете для моего сына, и я не забуду никогда того, что он следовал Вашим советам относительно того, как ему следовало себя вести. Я прошу Вас и впредь сообщать все, что мне нужно по определенному делу, и прошу Вас держать рот на замке и обращаться только прямо ко мне. При Вашем возвращении через Берлин Вы должны сделать себя неуязвимым для сотен тысяч глупостей и сплетен, которыми Вас будут угощать на этот счет. И при первых же попытках обрезайте тех, которые осмелились бы Вам говорить что-нибудь непозволительное. Исключение я делаю только для Короля, который, как дед, имеет, конечно, право высказать свое мнение».

В этом эпизоде император Николай I повел себя как умудренный опытом отец, тщательно охраняющий психику молодого человека, делающего важный жизненный выбор. Кроме этого, очевидно, что то было время, когда российский император мог игнорировать и не такие политические риски. Рисков в предстоящем браке наследника, к сожалению, было больше, чем мог предположить император. Однако Николай I предпочитал двигаться как корабль, разрезающий волны, не понимая, что одна из волн, откатившись от его мощного торса, может обратным ходом накрыть неопытного наследника. Главным же сигналом для окружающих было императорское указание держать рот на замке, что и происходило все последующие годы.

Во всем этом деле была и другая сторона – несчастная принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария, дочь барона Августа де Гранси, которой ничего не оставалось, как ждать решения своей участи в маленьком Дармштадте, прислушиваясь к новостям из Петербурга.

Вышеприведенный эпистолярий не содержит одной существенной детали, без которой последующие события выглядят не вполне убедительно, и в особенности строгое требование императора закрыть рты на замок.

Наследник, как известно, несколько задержался в Дармштадте на следующий день после приятного вечера в театре, принимал участие в параде и завтракал с родственниками Великого герцога. По-видимому, молодой человек решил сжечь все мосты тут же, в Дармштадте, и тайно обручился с Марией. Обручение проходило по канонам западной церкви, после обращения жениха к отцу невесты. В данном случае Александр переговорил с герцогом и, получив согласие «почтенного старца», совершил обряд «sponsalia de future» (обручение ради будущего брака). Графа Толстого, а соответственно, и императора он поставил в известность несколько позже, когда дело было уже сделано. Обручение не имело юридической силы, но возлагало на Александра серьезную моральную ответственность, переступить через которую было уже не дано никому, и прежде всего родителям.

Все последующие события, включая официальное сватовство наследника и роскошную свадьбу, хорошо известны и описаны в многочисленных мемуарах и письмах.

Характерно, что в русской историографии многие годы спустя продолжал действовать строгий приказ императора Николая I о неразглашении подробностей брака наследника-цесаревича Александра Николаевича, которые стали с течением времени известны только немногим. Запрет действовал и при Дворе, но близкому окружению императора Александра II было известно все.

* * *

Профессор всеобщей истории Московского университета А.Н. Савин наткнулся на семейную переписку Романовых 1838–1840 гг. в 1919 году, разбирая фонды Собственной библиотеки монархической семьи, привезенные в Москву из Петрограда. Историк Савин, имевший все свои научные интересы в изучении истории Англии, был ошеломлен открывшимся перед ним совершенно неизвестным эпизодом в романовской семье. Свое открытие он закрепил в статье «Сватовство цесаревича Александра Николаевича», где поставил два изумивших его вопроса: «Почему Николай Павлович отнесся с почти полным равнодушием к вопросу о том, чья кровь течет в жилах его будущей снохи?»; «Неужели и Александре Федоровне было все равно, кто был подлинный отец Марии Дармштадской, раз официальный отец не возражал против своего отцовства?». Статью Савина опубликовали только в посмертном сборнике его работ в 1926 году. Развивать тему, открытую Савиным, было некому, да и незачем – в России кипели другие страсти, а историческая наука спешно перестраивалась под новую, большевистскую власть. Так и пролежала статья проницательного исследователя Савина до наших дней, вызывая у редких ее читателей в лучшем случае любопытство.

Заинтересовавший историка эпизод сыграл в истории России роковую роль. Императору Николаю I было в то время 45 лет, он был в расцвете сил, и его намерения в отношении наследника были сосредоточены на желании поскорее обустроить его семейную жизнь и оградить от многочисленных соблазнов. Выбор невесты проходил исключительно по представительским признакам: рост, размер носа, манеры и умение одеваться. Подходящих оказалось немного, поэтому на серьезные издержки происхождения невесты пришлось закрыть глаза. Отец и сын действовали в этом случае удивительно слаженно и понимали друг друга с полуслова. Даже настороженная позиция матери Александра, дочери прусского короля, не смогла поколебать дружного альянса отца и сына. Говорить здесь о любви и чувствах неуместно, так как речь шла о выборе изящной живой вещицы для дворцовых интерьеров и комфортной жизни. Шестнадцатилетняя принцесса из скромного немецкого замка переселилась в ошеломляющую роскошь петербургских дворцов в качестве великой княгини Марии Александровны и окунулась в жизнь такого уровня праздности и великолепия, который не мог явиться ей в самом ослепительном сне. Некоторым осложнением блестящего положения, в котором оказалась принцесса Мария Гессенская, были петербургский климат и состояние перманентной беременности, в которое ей пришлось погрузиться, создавая свежую ветвь барона Августа де Гранси.

Императрицей она стала в феврале 1855 года и через десять лет присутствия на русском троне могла спокойно обозреть проделанную ей работу. За восемнадцать лет супружеской жизни Мария Александровна родила восемь детей, из которых двое умерли в раннем возрасте.

Самой жестокой потерей оказалась смерть в 1865 году сына Николая, в возрасте 22 лет. Николай был наследником престола, получившим лучшее образование и полностью готовым к государственной деятельности. Для него уже присмотрели невесту – датскую принцессу Дагмар, с которой он успел обручиться. Все нарушила внезапная смерть от воспаления спинного мозга, последовавшая в Ницце, где Николая пытались лечить. Следующий по возрасту сын Марии – Александр, ставший наследником после смерти брата, согласился стать восприемником невесты брата, которая, в свою очередь, тоже согласилась. Так, не нарушая логику событий, возникла супружеская пара: цесаревич Александр Александрович – принцесса Дагмар, в русском варианте великая княгиня Мария Федоровна. Смерть наследника Николая Александровича обозначила некий водораздел и начало новой реальности в жизни императора Александра II и его супруги императрицы Марии Александровны. В качестве императора Александр Николаевич тоже мог подвести итоги десятилетия своего управления страной после смерти отца, императора Николая I. Результат был впечатляющим: страна освободилась от оков крепостного права и получила наконец, пусть и не совсем полноценный, рынок труда. Реформы продолжались, экономика страны ощутила мощный толчок к развитию.

К сожалению, в семейной жизни императора все складывалось не столь благополучно. Здоровье Марии Александровны неуклонно ухудшалось, не выдерживая сырого климата северной столицы. После рождения в 1860 году сына Павла растянувшаяся на все годы брачного союза череда беременностей прекратилась. Самочувствие императрицы к этому времени было уже основательно подорвано. Изменился не в лучшую сторону и ее внешний вид. Для восстановления сил потребовались долгие отлучки на европейские курорты, и прежде всего на южное побережье Франции.

Супружеская жизнь монархической пары в физическом понимании сошла на нет. Марии Александровне было уже 36 лет, а ее супругу всего 42, и в этом смысле столь раннее охлаждение брачного союза не предвещало ничего хорошего. Так или иначе, пара «Александр и Мария» начала с 1860 года раздельный полет, каждый по своей программе: Мария всеми силами пыталась вернуть утраченное на брачном поприще здоровье; Александр оказался один в окружении множества соискательниц внимания всемогущего монарха. В таком раскладе, с житейской точки зрения, не было ничего оригинального, но ставки в игре стали вдруг катастрофически расти.

Глава 3
Династический узел

Посол Франции в России Морис Жорж Палеолог после бурной деятельности в Петербурге в 1914–1917 годах еще несколько лет служил в МИД Франции, пока не ушел в отставку в 1921 году. Освободившись от дипломатических обязанностей, он посвятил себя полностью литературной работе, в которой к этому времени уже был не новичок. Как живой свидетель русской трагедии, он, естественно, стал одним из самых компетентных авторов в Европе по русскому вопросу. Быть может, именно репутация Палеолога сыграла свою роль, когда ему поступило предложение от некоей дамы поделиться конфиденциальной информацией по весьма интригующей теме.

Предложение исходило от придворной дамы времен Александра II, Варвары Игнатьевны Шебеко, компаньонки и близкой подруги морганатической жены императора Екатерины Михайловны Юрьевской. Сама Екатерина Михайловна скончалась в Ницце в феврале 1922 года. Палеолог знал в общих чертах историю с убийством Александра II и даже присутствовал на его похоронах в марте 1881 года, выполняя дипломатическую миссию в Петербурге. Предложение Варвары Шебеко не могло не заинтересовать Мориса Жоржа, так как речь шла об информации из первых рук, самой ценной для любого литератора. Так как Варвара Игнатьевна по жизни ничего не делала просто так, то Палеологу пришлось оплатить некий счет, который, впрочем, быстро окупился. Они встретились, и Палеолог впоследствии очень тактично, как и полагается дипломату, рассказал об источнике информации:

«Отрывочные сведения, собранные мной во время моей службы в Петрограде, несколько писем, попавших в мои руки, и, наконец, откровенный рассказ лица, посвященного в эту тайну и доверившегося мне, дают мне возможность более точно определить то важное место, которое княгиня Юрьевская по праву должна занять в истории России» [6].

Таким образом, Палеолог получил от Варвары Игнатьевны «откровенный рассказ» и несколько писем из ее личного архива. От себя добавим, что она передала Палеологу также копии нескольких правоустанавливающих документов, подписанных в свое время Александром II в пользу княгини Юрьевской. Рассказ Варвары Шебеко об истории отношений императора Александра II и Екатерины Юрьевской Морис Палеолог немедленно перенес на бумагу и издал в 1923 году во Франции под заглавием «Le Roman tragique de l’impereur Alexandre II», что переводится на русский как «Трагический роман императора Александра II». Работа не заняла много времени, так как материал был вполне готов, и Морису Жоржу осталось только добавить в него немного таинственности и легкой французской грусти. Некоторые острые моменты Палеолог постарался смягчить, чтобы не бередить старых ран Романовых, недавно изгнанных из своей собственной страны. В русском переводе книга появилась в Берлине в 1924 году. Современному читателю в России книга известна под заголовком «Александр Второй и княгиня Юрьевская». Морис Палеолог сделал свою работу настолько добротно, что до сих пор история любви бесприданницы-аристократки и русского императора регулярно переиздается, пользуясь неизменным спросом.

* * *

Знакомство Александра II с княжной Екатериной Михайловной Долгорукой (или Долгоруковой) все историки, в том числе и Морис Палеолог, относят к 1865 году. Возможно, это случилось в Летнем саду, возможно, во время посещения императором Смольного института, где семнадцатилетняя княжна училась, или где-то еще, имеет ли это значение, если речь идет о всемогущем монархе. Понятно одно, что все происходило через посредничество лица, имеющего доступ к императору. Здесь историки тоже не спорят: такое лицо было, и им являлась придворная дама Варвара Игнатьевна Шебеко, в кругу близких знакомых просто «Вава». Немаловажно и другое: семнадцатилетняя девушка, «смолянка», была удивительно хороша собой и понравилась императору с первого взгляда. Как тут не вспомнить тот европейский кастинг 1839 года, когда наследник-цесаревич на театральном представлении в Дармштадте сходу определил свою избранницу. Здесь происходило нечто подобное, но уже в другом качестве: императору уже не было надобности отчитываться о своем выборе, но, как и в Дармштадте, его выбор был бесповоротным. Сама избранница была полной противоположностью первой, из Европы. Она была из разорившейся семьи, но весьма родовита. Род Долгоруких считался в России одним из самых старых, восходивших к Рюрикам – первым самодержцам Древней Руси. Бедность девушки для императора помехой не являлась, а вот происхождение ее стало решающим фактором в дальнейших событиях.

Процесс ухаживания растянулся на год, и летом 1866-го княжна Долгорукая заняла место любимой женщины императора, пока неформальной, зато самой близкой. Близость их усиливалась, обрастая встречами и перепиской, пока не стала повседневной. Отношения Александра и Екатерины обслуживал негласный штат людей, приближенных к императору, а познакомившая их Варвара Шебеко стала неотлучной компаньонкой княжны. Секретом для Двора, а следовательно, и для высшего общества в Петербурге их отношения не являлись. Все, однако, знали о плачевном состоянии здоровья императрицы и смотрели на происходящее как на естественный флирт. Тревожный звонок прозвенел в конце апреля 1872 года, когда Екатерина Михайловна родила сына, названного Георгием. Появление у Александра и Екатерины сына было болезненно воспринято императрицей Марией Александровной и ее детьми. В особенности тяжелым известие о рождении Георгия оказалось для наследника-цесаревича Александра Александровича и его супруги Марии Федоровны. Происходящее уже нельзя было расценивать как проходящий флирт: родилась параллельная семья с полноценным наследником. Перспективы развития такой ситуации могли быть самыми разными, но именно для наследной четы они не сулили ничего хорошего. В крайне незавидном положении оказалась и сама императрица. Она была лишена малейшей возможности на супружеский демарш, сознавая шаткость своего положения как дочери барона де Гранси. Дети императрицы, включая наследника Александра, разумеется, знали подноготную происхождения своей матери, но им ничего не оставалось, как с ужасом наблюдать, в какую сторону будут развиваться события. Одна только фамилия Долгорукой приводила семейство в шок. Именно на 1872 год следует отнести и охлаждение отношений наследника с отцом, скоро переросшее в скрытый конфликт. Словом, заволновалась вся ветвь Гранси, выросшая вдруг на могучем древе рода Романовых.

В окружении княжны Долгоруковой с рождением сына Георгия появилась комнатная девушка Вера Боровикова. В обязанности Веры входили повседневное обслуживание княжны: утреннее одевание и причесывание, гардероб, а также сопровождение в поездках. В придворной номенклатуре должность Веры Боровиковой называлась камерюнгфер, но по роду службы она была на протяжении многих лет одним из самых близких к княжне людей и в этом смысле даже составляла конкуренцию Варваре Шебеко. В 1872 году княжна Долгорукова была уже тенью императора и следовала за ним повсюду, как в Европе, так и в ежегодных выездах на летний отдых в Ливадию. В Ливадии император распорядился о покупке для княжны дачи, неподалеку от царской резиденции, которую называли по-татарски Бьюк-Сарай (Большой дворец). Параллельная жизнь княжны с ее маленькимвором и детьми была вполне комфортной, но изолированной от императорского Двора и всего официального окружения Александра II. Вера Боровикова вспоминала:

«Зиму жили всегда в Петербурге, а весной уезжали в Германию, в Эмс. Государь ездил лечиться, и княжна также. Из Эмса возвращались в Царское Село, а в августе 22–23-го уезжали в Крым. Государь с Государыней в Ливадию, а мы к себе в Бьюк-Сарай. Жили всегда по три месяца, и каждый день к нам в Бьюк-Сарай приезжал Государь, всегда верхом; Государь проезжал через сад, затем пил чай и отдыхал» [7].

Уже на следующий год Екатерина Михайловна порадовала императора дочерью Ольгой, а в 1878 году новая семья императора приросла дочерью Екатериной. К этому времени симпатии Двора и петербургской аристократии были всецело на стороне императрицы Марии Александровны. Ее жалели, уважая ее смиренный нрав и позу всепрощения по отношению к своему супругу. Много прочувствованных слов в адрес императрицы можно найти в мемуарах русских аристократок и дам, трудившихся при Дворе. Княжне Долгорукой достались только слова осуждения, из которых «авантюристка» было не самым сильным. Людская молва лишила княжну Долгорукую права на любовь мужчины, выбравшего ее только на основании личной симпатии, а не в соответствии с династическими инструкциями. В личной переписке Александра и Екатерины историки через много лет обнаружили, кроме привязанности и полного взаимопонимания, большое человеческое чувство. События продолжали развиваться в крайне неблагоприятном для потомства барона Гранси направлении.

Следующим поворотным пунктом стало возвращение императора из Ливадии осенью 1878 года, где он отдыхал после пребывания в действующей армии на Балканах. В сентябре в Крыму княжна Долгорукая родила дочь Екатерину и, вернувшись в Петербург, поселилась с детьми прямо в Зимнем дворце, в трех просторных комнатах третьего этажа. Император устал от конспиративных встреч в городе и решил устроить свою повседневную жизнь несколько комфортнее. Такого знакового поворота событий никто не ожидал. Как пощечину восприняла появление Долгорукой в царской резиденции императрица. В ее окружении, хотя и шепотом, называли поведение императора преступным. Конфликт приобрел невиданную остроту. Вокруг наследника сформировался кружок сочувствующих, но на открытую конфронтацию никто не шел, да и сам император не афишировал своих отношений до такой степени, чтобы разгорелся скандал. Скорее всего, выяснение отношений происходило, что называется, на высшем уровне и в узком семейном кругу, а до ближайшего окружения доходили только отдельные реплики и высказывания. Для пересудов хватало и этого.

Люди, окружавшие императора, понимали, что одно неосторожно сказанное слово может стоить им места. Поэтому шепот по углам при Дворе и осторожная болтовня в петербургских салонах стали нормой придворного поведения. Несомненно, было одно – император наглядно показал, как он относится к своему первому браку. Сигнал был послан в первую очередь императрице, как напоминание о негласных условиях заключения брака: полный запрет на информацию о происхождении Марии Александровны в обмен на такое же абсолютное невмешательство ее в государственные дела. Стороны контракта точно соблюдали его условия, но Мария Александровна была в этом брачном договоре куда более зависимой стороной, чем ее супруг император Александр II. Любая огласка ее происхождения и подробностей запрета, наложенного Николаем I на историю похождений ее матери Вильгельмины Баденской, могла привести к грандиозному династическому скандалу. Причем под удар попадали все браки, заключенные детьми Марии Александровны, и прежде всего брак наследника-цесаревича Александра Александровича с дочерью датского короля принцессой Дагмар, а также брак ее дочери Марии Александровны с сыном английской королевы Альфредом, герцогом Эдинбургским. Эти международные брачные династические союзы могли в одно мгновение обесцениться и превратиться в морганатические. Именно такую перспективу разглядела в свое время дочь прусского короля и мать Александра II императрица Александра Федоровна. Она, как могла, пыталась отговорить сына от опасной комбинации с принцессой из Дармштадта, рожденной от придворного слуги. Безусловно, настоящим мотором брака русского цесаревича и дармштадской принцессы был сам Александр, но тогда он был молод и горяч и не мог предполагать, что через двадцать пять лет встретит женщину, с которой его свяжут отношения, далекие от результатов монархического кастинга. Для императрицы Марии Александровны и ее детей появление княжны Долгорукой со своими детьми в Зимнем дворце означало только одно – перспективу повторного брака императора и, как следствие, коронацию новой супруги.

Российская историография с удивительной стыдливостью вот уже более столетия продолжает описывать события тех лет, включая убийство Александра II и последующие потрясения Российского государства, как происходившие не в условиях действия законов абсолютизма, а по какой-то схеме освободительной борьбы, неправдоподобной и предельно надуманной. В результате российская история, начиная с событий на Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года, получила оригинальную интерпретацию перманентной борьбы, которой якобы были охвачены все слои населения с целью изменения существовавшего строя. Потеря управления рычагами государственной машины перестала рассматриваться как главная причина всех бед, постигших страну. О действующей власти как бы забыли; на передний план вышли разного рода партии, организации и отдельные личности. Работу спецслужб, министерств и ведомств во главе с императором стали рассматривать только как элемент противодействия общественным движениям и силам. В результате получили не историю русской государственности и управления, а историю движений и организаций, занимавшихся ее развалом, историю бессодержательную и насквозь фальшивую. Отдельно взятые события, со своими причинами и следствием в этой «истории», искусственно выстроены в один закономерный ряд с торжеством полного абсурда в конце. Российская историография и по сей день никак не может выйти из этого порочного круга, навязанного ей после известного «Октябрьского переворота» в ноябре 1917 года.

К сожалению, существует и другая причина близорукости историков: остатки клана Романовых из последних сил организуют подкрашивание и припудривание своего патриотического имиджа. Этими мероприятиями удалось увлечь и заинтересовать ряд авторов, которые, пользуясь методом наложения картины освободительной борьбы на имевшие место события, в тумане хронологии и важнейших деталей вызывают естественное чувство сострадания к несчастной династии и ее многочисленным жертвам.

Историю, однако, пишут не только ради сострадания, но больше для извлечения уроков…

История с убийством Александра II уперлась в стену фальсификации сразу после самого факта убийства, путем списания его на «организацию революционеров» из пресловутой группы «Народная воля». Так как все было обставлено через следствие и суд, с последующим широким обнародованием результатов, то никакого документального анализа вроде бы и не требовалось. Все казалось ясным с точки зрения мотивации преступников и наступивших юридических последствий. Материалы суда и следствия на долгие годы отправили под сукно, а когда они были извлечены на свет божий в феврале 1917-го, то особого интереса не вызвали именно из-за их видимой публичности.

Пришедшие к власти «революционеры» лишний раз убедились, что все было так, как писали в те времена газеты, и никаких секретов в деле нет. В действительности секретов оказалось более чем достаточно… Подлинная история устранения царя-реформатора стала предметом умолчания всей романовской семьи, так как начиная с 1879 года дети императрицы Марии Александровны бросились на защиту своих кровных интересов, интересов прежде всего материальных, удовлетворить которые мог только российский трон. Надо отдать справедливость: не все ветви большой романовской семьи восприняли ситуацию с потомством барона де Гранси как личную трагедию. Были среди них вполне трезвые люди, но взвешенные оценки имели одну общую базу – собственное безукоризненное происхождение, в отличие от императрицы, рожденной от придворного слуги. Братья и сестры Александра II, например, не рассматривали появление княжны Долгорукой и второй семьи императора как нечто совершенно неприемлемое. Во-первых, Екатерина Михайловна Долгорукая, как не думай, являлась русской аристократкой, и открытое пренебрежение таким простым обстоятельством в России было невозможно. С другой стороны, назначение наследника было прерогативой императора и здесь, даже в случае повторного брака императора и коронации новой императрицы появлялись всего лишь варианты…

В начале 1879 года можно было констатировать только одно – у наследной четы, великого князя Александра Александровича и его супруги Марии Федоровны, датской принцессы Дагмар, появилась явная угроза в лице княжны Долгорукой и ее детей. Появление ее в Зимнем дворце означало, что замещение места супруги императора и, естественно, императрицы уже в повестке дня. Для просчета такого варианта не требовалось особого умственного напряжения. Учитывая слабое здоровье императрицы, можно было с уверенностью полагать, что счетчик неумолимой судьбы запущен. Соответственно, и вариантов благополучного разрешения ситуации для наследной четы было немного – всего один. В Аничковом дворце, резиденции наследника, соответствующие решения принимались сугубо в порядке конфиденциальных бесед и совершенно секретно. Для историков практически ничего не утекло из гостиных и кабинетов Аничкова дворца за время с 1879 по 1 марта 1881 года, кроме тревожного настроения его хозяев и обрывков фраз, таких же тревожных, а иногда даже безнадежных. Продвижение княжны Долгорукой во власть могло остановить только устранение императора и ничего больше.

К моменту возникновения реальной династической проблемы наследнику удалось обзавестись своими людьми в разных властных структурах, министерских и армейских, но все они были, во-первых, фигурами второго ряда, а во-вторых, людьми, которым невозможно было доверить династический секрет самого интимного свойства. Был все же человек, пригодный для выполнения миссии, как в силу своего служебного положения, так и близости к хозяину Аничкова дворца. Таким человеком оказался генерал П.А. Черевин – в нем срослись все требования переживаемого момента.

Глава 4
Женераль Пьер

В тощем фонде генерала Черевина, в историческом архиве Санкт-Петербурга сохранились всего 18 писем и одна телеграмма: все они на французском языке и на фирменных бланках «Ливадия», «Гатчина», «Аничков дворец», «Красное Село». Письма помечены короной, начинаются словами «Her General Pierre» и подписаны «Maria». Содержание этих писем малоинтересно, но их существование и сохранность определили ту безмерную благодарность, которую испытывала императрица Мария Федоровна к человеку, по существу обеспечившему ей российский трон. Никогда не писавшая по-русски, урожденная принцесса Дагмар снизошла даже до того, что в одном из писем за 1885 год посвятила ему несколько поэтических строк:

 
«И вот Вам доказательство,
Как я благожелательна,
Что я спешу Вам все простить
И сию Шапку подарить» [8].
 

Военную службу Черевин начал, как тогда и полагалось всякому приличному человеку, в Кавалергардском полку. За одиннадцать лет, проведенных в полку, он прошел путь от корнета до полковника. Следующий важный в своей карьере шаг Черевин сделал уже с помощью М.Н. Муравьева, в комиссии которого по расследованию покушения Д.В. Каракозова он оказался. Муравьев как председатель следственной комиссии оценил административные способности Черевина и рекомендовал его императору.

В 1867 году Черевин становится флигель-адъютантом Е.И.В., а затем зачисляется в Свиту Его Величества. В мае 1869 года Александр II назначает Черевина командиром Собственного Е.И.В. Конвоя. Петр Александрович командовал Конвоем до 1878 года. В турецкой кампании 1877–1878 годов на него было возложено командование Кавказской казачьей бригадой, с которой он не раз отличался на полях Болгарии. Co дня перехода через Дунай до самого последнего момента войны бригада постоянно действовала в авангарде армии. За боевые отличия он 17 октября 1877 года был произведён в генерал-майоры Свиты Его Величества. За свои многочисленные боевые отличия Черевин дважды был удостоен золотого оружия с надписью «За храбрость», причём вторая сабля была с алмазными украшениями. В августе 1879 года он был награждён орденом св. Георгия 4-й степени. Боевая храбрость сочеталась в генерале со склонностью к спиртным напиткам, которой он не изменял даже в период боевых действий.

Тесные отношения с наследником престола завязались у Черевина, скорее всего, во время службы в Конвое Е.И.В., так как конвойцы принимали участие в большинстве представительских мероприятий: встречах и проводах высокопоставленных особ, парадах и смотрах. Так или иначе, Черевин стал своим человеком в Аничковом дворце до такой степени, что здесь не только снисходительно смотрели на его склонность к вину, но и стали оказывать поддержку в карьерном продвижении.

В августе 1878 года единственная в России спецслужба, III отделение С.Е.И.В. канцелярии, понесла неожиданную потерю: среди бела дня в центре столицы был убит ее лавный начальник генерал-адъютант Н.В. Мезенцев. Все случилось утром 4 августа. В своем дневнике военный министр Д.А. Милютин записал:

«Сегодня утром в 10-м часу я был удивлен приходом ко мне некоего Бодиско, с которым некогда случилось мне познакомиться за границей. В смущении рассказал он мне, что был свидетелем только что совершившегося пред окнами его квартиры (на Михайловской площади) покушения на жизнь Мезенцова (Мезенцева. – В.Р.), который имел привычку по утрам гулять пешком в этой части города, вместе с приятелем своим Макаровым. Два неизвестных человека, подъехав в дрожках, бросились на Мезенцова и Макарова; один нанес кинжалом рану в грудь Мезенцову, другой выстрелил из револьвера в Макарова, но промахнулся, и оба, вскочив опять на дрожки, ускакали. Не случилось тут ни полицейского, ни даже извозчика, так что едва отыскали экипаж, чтобы довезти раненого домой» [9].

После ранения генерал прожил еще несколько часов, но к вечеру скончался. Убийство было явно политическим и было понято императором как устрашающий акт в свой адрес. Александр II был полон решимости достойно на него ответить. Похороны Мезенцева, в присутствии осударя и дипломатического корпуса, сопровождались воинскими почестями отборных частей русской гвардии. С новым назначением император не спешил, оставив управлять III отделением товарища начальника канцелярии, генерала Н.Д. Селиверстова. Мезенцев был убит так чисто, что даже не знали, кого и где искать. Несколько очевидцев убийства дали только общие описания скрывшихся убийц. На совещании у императора 9 августа были одобрены меры по пресечению вооруженного сопротивления властям или нападению на чинов полиции и войск. Все подобного рода дела передавались в юрисдикцию военных судов с рассмотрением их по законам военного времени.

На очередном докладе военного министра император затронул вопрос о замещении убитого Мезенцева. Присутствовавший при этом наследник- цесаревич «предложил своего кандидата – генерал-майора Черевина» [9]. Были, очевидно, и другие предложения относительно кандидатур на должность Главного начальника спецслужбы, но император остановил свой выбор на генерал-адъютанте А.Р. Дрентельне, старом, проверенном служаке, отлично проявившем себя на военно-административном поприще, но никогда не имевшем отношения к политическому сыску. Кандидатуру Черевина император не сбросил со счетов и в том же августе 1878 года отчислил его с должности командира С.Е.И.В. конвоя, «с зачислением в Свиту Его Величества, по Гвардейской Кавалерии».

Император с многочисленной свитой отбыл из столицы в Ливадию 14 августа 1878 года, и «18 числа в 8 часов утра» они «прибыли в Одессу». Здесь Александр II встретился с генералом Дрентельном, вызванным телеграммой из Бухареста. Император сделал Дрентельну официальное предложение занять должность Главного начальника III отделения С.Е.И.В. канцелярии и получил его согласие. Высочайший Указ о назначении Дрентельна был подписан 15 сентября 1878 года.

Находясь в Ливадии, Александр II внимательно следил за расследованием убийства генерала Мезенцева, которое не имело, к сожалению, никаких подвижек. Третье отделение демонстрировало свою полную беспомощность. Прошло почти два месяца со дня убийства генерала, как вдруг с фельдъегерской почтой императором был получен конверт, без каких-либо почтовых штемпелей с четкой надписью «Его Величеству в собственные руки». Изумленный царь нашел в конверте письмо без подписи, написанное разборчивым канцелярским почерком. Существо обращения анонима было изложено в первых строках, без всякого предисловия:

«Близ Царскосельского воксала (здесь и далее сохранена орфография письма. – В.Р.) в доме Сивкова проживает некто девица Малиновская, которая выдает себя за художника, занимаясь раскрашиванием фотографических карточек. На таковом основании пользуется правом иметь открытую дверь для всех и каждого. Сама лично дыша злобою против Власти, по собственному ее выражению “в память отца своего родного, заклятого врага Правительству”, принимает и кроет у себя всех возмутителей порядка и строя общественного. А вот у ней-то и проживает убийца Генерал-адъютанта Мезенцова, носящий фамилию Кравченский. Сей Кравченский, между прочим, участвовал главным образом в истории побега Кропоткина, от которого и получил в дар лошадь. В последнее время до совершения преступления – убийства, находился в Италии, где приобрел и кинжал для сего убийства. В настоящее время в квартире Малиновской делаются собрания, которыми проэктируется какое-то новое преступление».

Далее в письме аноним дает императору совершенно профессиональный совет:

«Навести справку сколь возможно секретно и через известных преданнейших – Царю и отечеству лиц, так как, к крайнему прискорбию, означенное общество имеет друзей между чинами полиции, кои сообщают те и другие нити сыскной полиции» [10].

Сообщение было ошеломляющим, и в Петербург, в Третье отделение полетела секретная шифрованная телеграмма от 4 октября 1878 года, подписанная генерал-майором Черевиным:

«Государь получил сообщение без подписи: близ Царскосельского вокзала в доме Сивакова проживает девица Малиновская, занимающаяся раскрашиванием фотографических карточек; у ней скрывается убийца Мезенцева Кравчинский, бывает Дементьева, общество имеет связь и друзей в сыскной полиции» [11].

По-видимому, император принял наконец решение о трудоустройстве генерала, ознакомил его с полученным анонимным письмом и дал соответствующие инструкции. Указ о назначении Свиты Его Величества генерал-майора Черевина Товарищем шефа жандармов и III Отделения был подписан Александром II 5 октября 1878 г. [12]. Вновь назначенный заместитель Дрентельна немедленно отправился из Ливадии в столицу к месту своей новой службы. Так волею случая генерал Черевин вступил в большую игру со многими неизвестными величинами. На тот момент самой интересной и перспективной величиной следствия по делу об убийстве генерала Мезенцева являлась фигура анонима, а точнее конкретный человек, скрывавшийся за канцелярским почерком и весьма информированный об убийце генерала.

Письмо, полученное императором в Ливадии, было написано в конце сентября, то есть через два месяца после убийства Мезенцева. Как исторический документ письмо анонима появилось в научном обороте только в 1918-м, когда Н.С. Тютчев, копаясь в архивах Третьего отделения, нашел его вместе с другими письмами, среди донесений секретной агентуры Департамента полиции. В публикации на тему писем анонима к императору Александру II неутомимый исследователь Тютчев уловил два характерных момента в тексте писем:

«В конце концов, аноним хотя и старается до конца конспирироваться, но делает это настолько неумело, что почти выдает себя… Автор относительно грамотно пишет, хотя его слог и оборот речи иной раз значительно хромает. Это дает намек на то, что, может быть, автор не сам писал эти письма, а посылал их переписанными кем-либо другим» [13].

Разумеется, письма были переписаны с готового текста наемным переписчиком. В те времена переписка текстов была и профессией, и одновременно одним из видов «малого бизнеса». Не это главное. Автор наговорил про убийцу Мезенцева такие детали, какие можно доверить только близким приятелям: про лошадь, на которой бежал Кропоткин, про Италию, где Кравчинский сидел в тюрьме, и купленный там кинжал. Тютчев никак не комментировал этих явных проколов анонимного письма, сказав только, что мотивом автора, скорее всего, было желание свести личные счеты. Оставим это мнение Тютчева на его совести. Странно другое: ни один из советских историков, ссылаясь на анонимные письма Александру II, никогда не приводил их текстов. В особенности это касается первого письма, полученного императором в Ливадии. И это понятно: прочтение полного текста анонимного автора будит совершенно другие мысли, нежели те, которые навязывают нам историки «освободительной борьбы».

По-своему прочитал письмо императору и генерал Черевин, справедливо полагая, что автора не стоит искать, так как он непременно найдется сам. Так и случилось в Петербурге, когда аноним дал о себе знать именно Черевину, при этом надежным паролем служило своеобразное написание фамилии «Кравченский» вместо «Кравчинский».

Часть III
Флаг для убийц

Глава 1
Появление Хозяина

Между тем появился первый след в деле убийства Мезенцева – по Петербургу стали гулять прокламации, в которых преступление брали на себя социалисты-революционеры. Под заголовком «Смерть за смерть» пространная прокламация как бы устраняла из факта убийства какую-либо политическую составляющую, оставляя главным его мотивом месть за казненного в Одессе Ивана Ковальского: «Во избежание всяких недоразумений, мы объявляем во всеобщее сведение, что шеф жандармов генерал-адъютант Мезенцев действительно убит нами, революционерами-социалистами».

Ковальский был расстрелян по решению суда за вооруженное сопротивление полиции 2 октября 1878 года, а утром 4 октября в центре Санкт-Петербурга зарезали генерала Мезенцева. Такая оперативность «революционеров» не имела ничего общего с местью, так как устранение шефа жандармов, по многим данным, долго и тщательно готовилось. Грубая маскировка политического убийства под месть революционеров была такой же заготовкой, как и само убийство. Российский политический сыск из рук императора получил 4 октября 1878 года анонимное указание места собраний социалистов-революционеров и имя убийцы. Первые аресты и обыски прошли в Петербурге в ночь с 12-е на 13-е по трем выявленным адресам и дали обильный материал для расследования. В деле оказался замешанным кружок молодежи без определенных занятий, именовавший себя «Земля и воля». Сейчас трудно охватить весь массив разнообразной «научной литературы», посвященной этой мизерной организации, нищей материально и духовно. Был, однако, автор Осип Аптекман, член этого кружка, оставивший честные и искренние воспоминания, не лишенные некоторой наивности, но от этого не потерявшие достоверности. Главная ценность мемуаров Аптекмана – это описание численности кружка и характеристики отдельных его деятелей [1].

По данным Аптекмана, кружок составился во второй половине 1876 года, и в первый список вошли 25 человек, которые образовали «основную группу». Актив кружка, одновременно являвшийся его «руководством», представляли: Марк Натансон, Ольга Шлейснер (Натансон), Алексей Оболешев и Андриан Михайлов. К основному составу в следующем 1877 году, в разное время, примкнули еще около 20 в Петербурге и несколько человек по разным городам юга России и центральной ее части, образовав филиалы. Вся «Земля и воля» на начало 1878 года насчитывала 61 человек с филиалами, к которым, по словам Аптекмана, примыкало до 150 человек молодежи и рабочих. Организация, едва насчитывавшая 200 членов и чуть ли не наполовину сосредоточенная в Петербурге, до сих пор составляет главный предмет изучения «освободительной борьбы в России XIX века», изучаемый на академическом уровне. «Земля и воля» была однородна по составу: в нее входила сплошь недоучившаяся молодежь с кругозором обозленных неудавшейся жизнью людей. «Литература», с которой они знакомились на своих собраниях, была вся «противоправительственного свойства», то есть примитивным творчеством их же собратьев в виде различных брошюр и прокламаций на злобу дня. Расходы «Земли и воли» во второй половине 1878 года не превышали 500 рублей в месяц, и кружок едва сводил концы с концами [2]. Нельзя не отметить, что постепенно в среде этого сборища, помимо идей «просвещения народа» и критики правительства, стали мелькать дерзкие мысли сопротивления властям, но все это носило чисто эмоциональный характер и выливалось лишь в отдельные всплески. Сам по себе кружок «Земля и воля» не являлся уникальным, а скорее характерным сообществом молодых людей, потерявших финансовую поддержку своих родителей, бросивших учебу и пытавшихся обрести хотя бы какой-то смысл своего существования. Власть относилась к такого рода обществам и кружкам с подозрением и не всегда адекватно. В течение 1877 года прошли два больших политических процесса: «Процесс 50» и «Процесс 193», где «Особое присутствие Правительствующего сената» рассматривало обвинение против молодежных кружков и обществ под углом зрения «организации тайного сообщества с целью ниспровержения существующего строя». Такой подход судебной власти к молодым людям, потерявшим жизненные ориентиры, был неправомерен и несоизмеримо жесток. Нарождавшаяся русская адвокатура проявила на обоих процессах свои лучшие качества, доказывая судьям отсутствие в кружках молодежи организационного начала, революционных программ и элементарного руководства. Так, присяжный поверенный Г.В. Бардовский в своей защитительной речи прямо указывал на отсутствие в кружках элементов организации:

«Если представитель обвинительной власти обвиняет подсудимых в том, что они создали тайное общество, то он должен доказать, что это общество существовало с правильным уставом и с правильным распределением барышей между участниками и кто был учредителем этого общества» [3].

Адвокат полагал, что тайное общество без устава и стартового капитала, с последующей «дележкой барышей», не имеет никакого смысла.

В этом же духе высказывался на процессах другой известный адвокат В.Д. Спасович:

«Для доказательства реального существования преступной группы обвинение должно указать на “главнокомандующего” и его “штаб”, обнаружить ту “руку”, которая непосредственно направляла “революционные силы” подсудимых, что, в свою очередь, невозможно увидеть в настоящем деле» [4].

Приговоры судов тем не менее были чрезмерно суровы: осужденные за чтение запрещенной литературы и принадлежность к кружку молодые люди получали высылку в Сибирь на поселение и каторжные работы на срок от 5 до 10 лет. Тривиальный молодежный «бунт» возводился в крайнюю степень уголовных деяний.

Кружок «Земля и воля», или, как его называли сами участники, «общество», отличался от прочих большей организованностью и соблюдением правил элементарной конспирации. Общество имело свою программу и устав, типографию и паспортное бюро, фабриковавшее «виды на жительство»; в обществе шла подготовка к выпуску своей газеты.

В этот устроенный мирок «теоретиков и практиков хождения в народ» в мае 1878 года, как комета, ворвался вернувшийся из Европы, после четырех лет эмиграции, Сергей Кравчинский. Личность Кравчинского никогда не подвергалась сколько-нибудь серьезному анализу, ни российскими дореволюционными историками, ни тем более их советскими коллегами. Все годы, проведенные в Европе, «революционер» Кравчинский находился в постоянном поиске приключений, через участие в разного рода беспорядках и конфликтах с властями. В Италии он попал в тюрьму и ждал казни, но был амнистирован. Такой послужной список просто исключает какое-то другое толкование жизненного пути отставного поручика Кравчинского, кроме революционного. И вот такая яркая личность появляется в Санкт-Петербурге сходу вливается в кружок «Земля и воля», причем в его руководящий состав. Он по-джентльменски одет, носит цилиндр, у него тугой кошелек и прекрасные документы, с которыми он свободно фланирует по Невскому, посещает театры и нелегальные квартиры, где производит фурор среди девушек, начитавшихся брошюр «противоправительственного содержания». Какого рода надежными документами располагал Кравчинский, дает некоторое представление агентурная записка, полученная в Третьем отделении от московского коллеги капитана ГЖУ Дудкина:

«В ответ на сообщение капитану Московского ГЖУ Дудкину о том, что имеется сведение о возвращении из-за границы известного Кравчинского и чтобы иметь через нашего Московского агента дознать от любовницы Кравчинского Татьяны Лебедевой, не имеет ли она об этом известия, капитан Дудкин сообщает, что относительно Кравчинского еще ничего не известно, но что Лебедева с нашим агентом находится в столь хороших отношениях, что намерена даже переехать к нему на квартиру в качестве кухарки. К этому капитан Дудкин присовокупляет, что 20 февраля (1879 г.) агент был у Лебедевой и при нем был известный Гольдсмит, бывший редактор журнала “Слово”, причем разговор шел об убийстве Мезенцева; Лебедева и Гольдсмит, оказалось, убийцу хорошо знают; из разговора выяснилось только, что имя его Сергей и что он живет без всякого опасения в Санкт-Петербурге, так как его трудно заподозрить. Если будет так болтать, сказала Лебедева, то он сам себя выдаст. Сережка не из таких, не даром же я ему дал часть денег на покупку лошади, успокаивал Гольдсмит. Агент надеется выведать от Лебедевой более подробные и точные сведения об убийстве генерала Мезенцева и князя Кропоткина» [5].

Надо согласиться с Татьяной Лебедевой, что трудно заподозрить в чем-то криминальном человека, живущего в Петербурге с настоящим иностранным паспортом или, что еще лучше, под дипломатическим прикрытием. Других документов, не подлежавших проверке, в то время просто не существовало. Где только выдавали такие надежные документы Сергею Кравчинскому – не в итальянской же тюрьме!

Сразу по прибытии в Петербург Кравчинский изложил свое кредо изумленным пропагандистам-народникам, которое состояло в том, что пропаганда – это не бессмысленное чтение брошюр, а действие, и действие кардинальное, например убийство какого-нибудь сатрапа. При этом он выразил готовность лично исполнить акт возмездия. В качестве жертвы Кравчинский предложил шефа жандармов генерала Мезенцева как ответственного за преследование «революционеров» по занимаемой должности. Такой подход к делу пропаганды встретил неоднозначную реакцию народников, но нашлись и сторонники… Двое из основного кружка вызвались помочь Кравчинскому – это были Александр Михайлов и Александр Баранников, проходившие по списку Аптекмана, соответственно, пятым и пятнадцатым. Этим двум молодым гангстерам было тесно в роли распространителей прокламаций, и живое дело, да еще в компании с человеком из Европы, показалось им интересным. Действовать начали без раскачки: Михайлов, живший под фамилией Соханского, установил место жительства генерала Мезенцева и маршрут его ежедневных прогулок; Баранников, живший под фамилией Тюрикова, на деньги Кравчинского приобрел выездную лошадь с коляской и одежду извозчика. Извозчиком пригласили Андриана Михайлова, который должен был выезжать на лошади по требованию Тюрикова и после поездки возвращать лошадь в тетерсаль (стоянка для лошадей с экипажами). Кравчинский с самого начала операции больше всего заботился о быстром исчезновении с места преступления. Маршрут отхода начали отрабатывать уже в начале июля 1878 года, ежедневно выезжая на центральные улицы Петербурга втроем: Кравчинский и Тюриков с извозчиком Андрианом Михайловым.

Уверенность, с которой жил и действовал в Петербурге Кравчинский, поражала даже близких к нему людей. Восторженная почитательница его многочисленных достоинств Ольга Любатович так описала Кравчинского среди участников общества «Земля и воля»:

«Итак, я очутилась в Петербурге 4-го августа, как раз в день убийства Мезенцева… Софья Лешерн… приняла меня сердечно… и предложила временный приют у себя. Приют этот была скромная комнатка Александры Малиновской, молодой девушки художницы, гостившей в то время где-то на даче и временно передавшей ключ от своего жилища Софье Лешерн. Здесь в этой комнатке близ Забалканского проспекта в Измайловском полку в тот же вечер собралось человек 15-ть совсем незнакомого мне народа. Но которых влекла туда общность борьбы, надежд и страданья. Тут-то впервые я встретила моего названного брата Сергея Кравчинского… Было уже несколько человек в сборе, когда он вошел в комнату; его крупная мужественная фигура и оригинальная голова невольно привлекли мое внимание; он был одет джентльменом, в руках держал высокий цилиндр, а наполеоновская бородка придавала ему вид иностранца. В комнате, кроме меня, еще были две-три женщины, но он прямо подошел ко мне и свободным товарищеским жестом протянул мне руку».

Понятно, что общество собралось для чествования главного героя дня – убийцы генерала Мезенцева. На огонек заглянули, кроме Кравчинского, главные действующие лица: Александр Михайлов и Андриан Михайлов. Когда все собрались, наступил момент для главного сообщения:

«Вечер закончился подробным рассказом события 4-го августа. День моей встречи с Кравчинским был днем похорон Мезенцева… Мне не говорили еще в то время, кто нанес Мезенцеву смертельный удар, мне врезалось только в память, с какой особой настойчивостью Кравчинский старался остановить мое внимание на том, что убийца встретил врага лицом к лицу, один против двух и нанес удар спереди, а не сзади» [6].

Живописная картинка, оставленная нам Ольгой Любатович, добавляет к убийству Мезенцева существенный штрих – в кружке «Земля и воля» об убийстве и убийце знали все. Несмотря на свою видимую доступность, Кравчинский строго конспирировался от своих друзей из «Земли и воли»: никто не знал, где он живет и по каким документам. Это в конечном счете его и спасло.

Эйфория от безнаказанности убийства породила настоящий культ Кравчинского в «Земле и воле», отодвинув на задний план остальных амбициозных деятелей, рассчитывавших на лидерство. Это обстоятельство особенно проявилось в раздраженном письме Александра Михайлова, направленного руководству кружка 20 сентября 1878 года. Первопричиной письма стало кооптирование Кравчинского в члены кружка без процедуры голосования, предусмотренной уставом. Кроме того, Кравчинский принял на себя роль главного редактора готовившейся газеты «Земля и воля», также без общего согласия основных членов кружка. Характерен тон письма Михайлова – возмущенный и решительный:

«В 1876 году в декабре-месяце мы, соединяясь, положили начало кружка. Необходимо было, чтобы работою руководили везде одни и те же принципы; чтобы кружок и его члены преследовали одни и те же организаторские цели; чтобы, наконец, выбором и принятием новых товарищей повсюду руководили одни и те же взгляды на члена организации как на правоспособного деятеля… В настоящее время выяснилось отсутствие у нас единства взглядов на практические задачи данного времени. Это печально, но при разнообразии специальностей и при свободном выборе их выносимо. Но если у нас не будет единства взглядов на наши взаимные отношения – это будет невыносимо и пагубно. Я первый постараюсь разрушить такой шаткий и бессильный союз, в надежде на создание лучшего, при более подходящем составе» [7].

Письмо содержит целый ряд требований в части приема новых членов, редакционной политики газеты и т. д., высказанных в категорическом тоне. Неизвестно, обсуждалось ли письмо Михайлова в кружке и принимались ли по этому письму какие-то решения. Письменная форма обращения к своим товарищам, да еще в ультимативной форме – необычное явление для нелегальной организации, действующей в условиях конспирации. Михайлов через некоторое время отправился с каким-то поручением от кружка в Ростов-на-Дону, а после его отъезда начались повальные аресты в Петербурге. В кружке никто и ничего не знал, что причина арестов – тоже письмо, но анонимное, и направленное самому императору. Два письма: одно – за подписью Михайлова, с обещанием своим товарищам разрушить «шаткий и бессильный союз», а другое, без подписи, уже выполняющее обещание, никогда не рассматривались историками вместе, как эпистолярные усилия одного и того же лица. Письмо Михайлова хранилось в архиве «Земли и воли», а письма анонима – в архиве секретной агентуры Третьего отделения – вот и все, что их разделяло, кроме почерка. Письма написаны в конце сентября 1878 года, а уже в середине октября все главные фигуранты писем: Ольга Натансон, Алексей Оболешев, Андриан Михайлов и многие другие – оказались в Петропавловской крепости.

Полицейской облавы счастливо избежал только Сергей Кравчинский – первопричина возникшего эпистолярия.

После первой волны арестов и обысков император получил 21 октября 1878 года следующее послание анонима:

«По последним известиям убийца генерала Мезенцова Кравченский не проживает у Малиновской, но только бывает там нередко вместе с другими сотоварищами, делающими ему различные овации. Держат они себя довольно свободно; даже говорят, что Кравченский представляет от себя какие-то статьи в редакцию какой-то газеты. Почему надо думать, что он носит не свою фамилию» [8].

Это письмо, с пометкой царя, подшито к делу «По обвинению в государственном преступлении Малиновской…» и проходит по описи как «Агентурная записка». Письмо написано сразу после первых арестов и несет в себе явное сожаление, что «Кравченский» не попался, и сообщает о нем некую новую информацию, как направление поиска: для представления статьи в редакцию легальной газеты нужны совершенно надежные документы. Вся игра в «письма Государю» приняла окончательно форму доноса на конкретное лицо с целью его нейтрализации.

На Кравчинского в Петербурге началась настоящая охота, и, понимая, что кольцо сжимается, он покинул столицу и выехал в Европу уже в первых числах ноября. Дело было сделано – кружок «Земля и воля» перестал существовать. Осип Аптекман в своих воспоминаниях констатировал:

«Удар был почти роковой, крушение полное. Оставшиеся на свободе члены организации не имели ни денег, паспортов, у них не было даже возможности снестись с провинциальными организациями, так как они не знали их места пребывания. Такая дезорганизация грозила, разумеется, новыми провалами».

Операция по ликвидации «Земли и воли» была проведена хирургически точно: в тюрьме исчезла руководящая группа кружка, а за границей скрылся ее новоявленный лидер Сергей Кравчинский.

Формирование нового общества, с тем же названием, но при непременном условии «создания лучшего, при более подходящем составе», началось практически без паузы. На передний план выдвинулся «вернувшийся из Ростова» Александр Михайлов по кличке «Дворник». Мы не станем описывать возвращение Михайлова из Ростова 30 октября 1878 г., его попадание в полицейскую засаду на квартире одного из членов кружка и счастливый побег от схватившей его полиции. Этот эпизод не имеет никаких документальных подтверждений, кроме рассказа самого Михайлова. Однако остается фактом – возвращение Михайлова в Петербург остановило повальные аресты и полностью изменило картину развала «Земли и воли». Новый лидер умелой рукой наводил порядок. Откуда-то появились деньги и кассовые книги, которые по инерции продолжали вести, зафиксировали рост расходов кружка с 1 500 рублей в декабре 1878 года до 17 500 рублей в марте 1879 года. Дальше записи расходов не велись, так как цифры расходов стали слишком красноречивыми. Вновь сложившуюся ситуацию, хотя и с большой осторожностью, описал Л.А. Тихомиров, ставший впоследствии одним из руководителей нового кружка и правой рукой Александра Михайлова:

«Я прибыл в СПБ. 1878 г., поздней осенью. Не помню ни месяца, ни числа, но когда я переваливал в Новороссийске Небержайское ущелье, в горах выпал первый снег. Приехал я в СПБ. без всего: не было паспорта, не было денег, и я совершенно не знал, кто и где из товарищей или знакомых… За несколько месяцев, что я пребывал на Кавказе, в революционном мире произошли многие важные события».

Так как вновь прибывший знал о событиях в Петербурге только из газет, то наиболее интересным является его описание встречи с Александром Михайловым:

«Приехав в Петербург, я еще не был членом никакого кружка. Александр Михайлов встретил меня с радостью, как и я его. Мы друг другу сразу понравились, и не мудрено, потому что, в сущности, по характерам и способностям совершенно дополняли друг друга. Скоро он, переговоривши со своими, принял меня в кружок “Земля и воля”… Спросив меня о желании вступить в кружок, Михайлов привел меня на одну квартиру – чужую: своих квартир мне еще не должно было открывать… Александр Михайлов совершал церемонию с серьезностью и торжественностью, которые меня очень забавляли. Он привел с собой свидетеля, не помню кого, который должен был слушать мои ответы. Сначала Михайлов прочел мне программу кружка – о целях его. Эти цели были довольно чепухисты и сводились к созданию строя, который бы осуществлял идеалы народа относительно общности земель, федерации и т. п. Обыкновенная народническая чепуха. Я согласился с этими целями, хотя, в сущности, у меня уже начинали складываться несколько иные понятия. Но, во всяком случае, в общем я ничего не мог возразить и принял программу. После этого Михайлов предложил мне вопрос о принципах действия: признаю ли я принцип «цель оправдывает средства», централизацию и дисциплину и еще что-то, чуть ли не террор, как средство, дезорганизующее правительство. Тогда Михайлов объявил мне, что я принят в кружок, если приму самый устав. Уставу я заранее подчинился, и Михайлов его, спрашивая за каждым параграфом, принимаю ли я. После этого Михайлов сообщил мне имена всех членов кружка, дал отчет о состоянии его дел, о его средствах и, наконец, сообщил шифры, условные знаки и квартиры. Однако же я все-таки узнал не все. Согласно духу устава, Михайлов, фактически уже почти бывший главным начальником, вводил систематически самую строгую конспирацию. Каждый член, говорил он, должен знать подробно лишь то, чем занимается, а не все, – остальное должен лишь иметь возможность узнать, если понадобится» [9].

Александр Михайлов, которого Тихомиров воспринял как главного начальника, поставил дело вербовки новых членов кружка на совершенно другую основу: полная конспирация, дисциплина и объединяющий лозунг «цель оправдывает средства». «Народническую чепуху» вроде общности земель и какой-то федерации оставили в программе исключительно для декора, а точнее, как флаг, который ни к чему не обязывал, так как цель определял главный начальник, а точнее «Хозяин», как его за глаза стали называть в обновленной «Земле и воле». Под новый флаг, после разгрома старого кружка, встали несколько новых членов, которых Михайлов отбирал по принципу профессиональной специализации, причем отдельные группы формировались как самостоятельные и не зависящие друг от друга.

В причинах провала первого состава «Земли и воли» никто не разбирался, и так как об анонимных письмах царю никто не знал, то случившиеся аресты отнесли к досадной случайности. В тех условиях малочисленные народники, разобщенные и напуганные арестами, были далеки от мысли искать предателя в своих рядах.

Первый исследователь темы арестов осени 1878 года Н.С. Тютчев, обнаруживший в секретном архиве Третьего отделения анонимные письма Александру II, прошел мимо очевидного вопроса: почему следователями не был установлен автор писем, ведь круг подозреваемых был довольно узок. Ответ только один: анонимный автор писем не только информировал императора и его спецслужбу, но и предлагал себя в качестве секретного агента. Он это место получил и, по совместительству, возглавил остатки «Земли и воли» для выполнения специального задания, на которое и нацелил своих новых сторонников. В личном формуляре генерала Черевина есть любопытная запись:

«Шефом жандармов с Высочайшего Государя Императора соизволения поручено управление Третьим отделением С.Е.И.В. Канцелярии, которое исполнял с 16 ноября 1878 года по 3 января 1879 года» [10].

Запись означает, что по докладу Шефа жандармов Дрентельна генералу Черевину поручили все оперативное управление Третьим отделением вместо ушедшего в отставку тайного советника Шульца. Передавая дела именно Черевину, Шульц передал ему, с рук на руки, и всю действующую агентуру и дела по недавно арестованным деятелям «Земли и воли». Опытный Шульц разъяснил коллеге, что самый удобный способ завести свою личную агентуру – это завербовать погрязшего в уликах арестанта. В этом качестве в октябре 1878 года у Черевина был большой выбор. Именно в этот промежуток времени судьба свела этих двух людей: Александра Михайлова, инспирировавшего анонимные письма императору, и самого могущественного на тот момент человека в Петербурге – генерала Черевина.

Через руки Черевина шли все материалы допросов и агентурные записки; по его указанию людей помещали в Петропавловскую крепость или выпускали на свободу. Петр Александрович только приступил к исполнению своих обязанностей, и ему позарез требовались личные секретные агенты, способные «освещать» революционную среду изнутри. Как попал в руки Черевина Михайлов? С фамилией Михайлов полицию познакомил арестованный писарь одного из полицейских участков Александр Жданов. Он попался на краже служебных циркуляров. В докладе начальника ГЖУ Санкт-Петербурга от 1 ноября 1878 года приводится живописный рассказ Жданова о том, как со своим приятелем Березневским он торговал секретными полицейским документами:

«С Березневским познакомился лет пять назад по совместной службе в 3-ем участке Московской части. Затем, будучи без места, перед масленицей 1877, в одном из трактиров С.Петербурга встретился с Березневским, откуда по приглашению Березневского поехал к нему на квартиру, где тот сказал Жданову: не можешь ли, когда поступишь на место, доставать секретные приказы. Спустя несколько минут после этого разговора в квартиру взошел мужчина лет 29, роста выше среднего, блондин. Березневский, указав на Жданова, сказал: если нужны приказы, то вот он будет доставать. После этого пришедший господин вынул 10 рублей и сказал: вот вам на расходы, – а когда он ушел, то Березневский сказал, что его фамилия Михайлов. Поступив вскоре вместе с Березневским в 1-ый участок Московской части, Жданов на квартиру Березневскому стал носить секретные приказы, где их прочитывал упомянутый Михайлов и возвращал обратно» [11].

Писарь Жданов был арестован 28 октября 1878 года и сразу во всем покаялся. Указал он и человека, кому последнее время носил секретные приказы, оказавшегося неким Трощанским. Таким образом, 31 октября, когда Михайлов был схвачен на квартире Трощанского, полиция уже знала его приметы и роль во всем деле. Упустить Михайлова никак не могли – для важных арестов выделялись многочисленные полицейские чины крепкого сложения. Такой прокол вызвал бы обширную переписку, которой в деле нет и в помине. Сказку про свой счастливый побег от полиции из квартиры Трощанского Михайлов рассказал своим товарищам по кружку, точно зная, что проверить ее невозможно. Странно, что историки до сих пор тиражируют очевидную ложь Михайлова. Далее Михайлов был немедленно опознан Ждановым и выйти на свободу мог только одним путем: объявив свое авторство анонимных писем лично генералу Черевину, что легко устанавливалось неправильным написанием во всех письмах фамилии «Кравченский». Такую подробность мог знать только автор. Все остальное было делом техники. Сколько дней потребовалось Черевину для того, чтобы обменяться со своим новым агентом взаимными гарантиями? Дня два, от силы три, а потом Михайлов был выпущен как ошибочно арестованный. Его короткого отсутствия в суматохе никто не заметил…

Тайна вербовки – самая трудно раскрываемая тайна. Как правило, она оставляет только косвенные следы. Вербовка Михайлова оставила очевидный след: вдруг после страшного разгрома аресты в Петербурге прекратились, а кружок «Земля и воля», как ни в чем не бывало, возобновил свою деятельность, но уже с новым лидером во главе. Александр Михайлов, разобравшись с нерадивым руководством «Земли и воли» и отправив за границу ее новоявленного вождя Сергея Кравчинского, перехватил лидерство в группе. Появление у нового лидера «Земли и воли» твердого финансового обеспечения стало еще одним косвенным подтверждением перерождения вчерашнего верстальщика брошюр и разъездного распространителя нелегальной печатной продукции в безоговорочного руководителя растерявшихся народников.

Михайлов, в полном смысле слова, держал кассу: никто не знал, из каких источников она пополняется, но у Михайлова на все важные дела деньги были всегда. Он объяснял это пожертвованиями каких-то мифических персонажей, и такое объяснение всех устраивало, так как дела не стояли и прежняя деятельность продолжалась. Никто не заметил, как Михайлов стал непременным участником обсуждения всех вопросов кружка, с правом решающего голоса. Его санкция требовалась на все: выпуск газеты, наем квартир, оформление видов на жительство и выдачу пособий. Одобрение или сомнение Михайлова означало выделение или отказ в выделении денег на запланированное мероприятие. Делал он это вполне демократично, всякий раз подробно разъясняя, чем вызвано то или иное решение. К такому порядку привыкли, он всех устраивал, потому что решение сразу подкрепляли деньги. Постепенно понятие «Хозяин» укрепилось в головах остальных членов кружка и стало непременным атрибутом организации. Именно такой процесс застал в «Земле и воле» прибывший в Петербург глубокой осенью 1878 года Лев Тихомиров.

Активное сотрудничество Александра Михайлова с генералом Черевиным омрачало опасение, которое испытывали оба партнера, о возможном случайном аресте того или иного члена вновь формируемого кружка. Для обеспечения безопасности работы нелегальной группы была нужна оперативная информация из первых рук. Черевин посоветовал внедрить одного из членов кружка в агентурную часть Третьего отделения и объяснил, как это можно сделать с помощью специальной съемной квартиры, где шла постоянная вербовка агентуры. Михайлов лихорадочно искал кандидата на необычное трудоустройство, пока случайная встреча в студенческой квартире с чиновником из Крыма Николаем Клеточниковым, искавшим, где бы пристроиться в Петербурге, не оказалась из ряда вон удачной.

Николай Васильевич Клеточников представлял собой идеальную личность для внедрения куда угодно: тридцатилетний интеллигент, благообразного вида, в очках и с рекомендательными письмами от приличных людей из провинции. После нескольких встреч в трактирах и портерных они стали приятелями, и Михайлов, представлявшийся Петром Ивановичем, обещал подобрать для Николая Васильевича хорошее место. В задушевной беседе за рюмкой вина Петр Иванович поведал Клеточникову, под большим секретом, что он по убеждениям социалист и стремится к облегчению участи народа: «путем развития и объяснения, как ему выйти из бедственного положения, к полному самоуправлению; что прежние движения не удавались, потому что действовали в разброд, что теперь… нужен центральный кружок, что для устройства этого кружка нужно обезопасить себя от шпионов, узнать, кто они и где собираются, что мне как лицу, ни в чем не заподозренному в глазах правительства, это сделать легче…» [12]. Петр Иванович предложил Клеточникову поселиться в одной из квартир, где по его сведениям находился притон шпионов. Доверчивый Клеточников не устоял: