Kitobni o'qish: «Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558—1561 гг.»

© Пенской В.В., 2017

© «Центрполиграф», 2017

* * *

От автора

Идея написать эту книгу родилась случайно и на первых порах не входила в наши планы. Занимаясь изучением истории русского военного дела в «классический» «московский» его период (2-я половина XV – начало XVII в.), в первую очередь мы интересовались историей русско-крымских конфликтов, поскольку с середины XVI в. на несколько десятилетий именно Крым становится если не самым главным, то, во всяком случае, наиболее опасным врагом Русского государства. Да и то сказать – даже на пике своих успехов Стефан Баторий, король молодой Речи Посполитой, мог только мечтать о походе на Москву и ее разорении, тогда как крымский хан Девлет-Гирей дважды подступал к Москве, в 1571 и 1572 гг., и даже спалил ее в мае 1571 г. Ливония же была для Ивана Грозного и его бояр даже не второстепенным неприятелем, и уж точно не рассматривалась как объект приложения основных внешнеполитических и военных усилий. Однако в 2012 г., случайно заинтересовавшись историей Ливонской войны (благодаря А. Томсинову, за что мы ему признательны), мы обратили внимание, что при всем том внимании, которое уделялось и уделяется истории этого конфликта в отечственной исторической и околоисторической литературе, именно военный аспект его практически не разработан. В лучшем случае в книгах можно отыскать лишь самый общий абрис военных усилий России в этой войне (отметим сразу, что мы исходим из того, что Ливонская война – это прежде всего конфликт между Русским государством и Ливонской конфедерацией в 1558–1561 гг., которая, в свою очередь, выступала частью более крупного конфликта, в который так или иначе оказались втянуты не только Россия и Ливония, но Великое княжество Литовское и Польша, в 1569 г. объединившиеся в новое государство, известное под названием Речь Посполитая, а также Дания, Швеция и Ганзейский союз).

В итоге мы решили для начала хотя бы для себя разобраться в военных перипетиях именно Ливонской войны как важнейшего военного конфликта на начальном этапе Войны за ливонское наследство (так, по нашему мнению, было бы правильнее назвать серию войн на Балтике и прилегающих к ней землях Северо-Восточной Европы в 1555–1595 гг.). Как результат, на свет появилась серия статей об отдельных эпизодах этой войны, которые затем (благодаря любезному предложению К. Козюренка и К. Нагорного) превратились в краткий популярный очерк истории этой войны, опубликованный в одном из выпусков сетевого военно-исторического журнала «История военного дела: исследования и источники». А затем при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект № 14-41-93017) этот краткий очерк был существенно переработан, дополнен и расширен, в результате чего на свет и появилась эта книга.

Безусловно, автор прекрасно понимает, что для того, чтобы закрыть эту тему, усилий одного исследователя недостаточно – множество участников конфликта, втянутых в него или непосредственно (как Россия или Польша), или косвенно (та же Священная Римская империя или Англия), колоссальный объем отложившихся документов и иных материалов, включая дипломатическую переписку, воспоминания участников, исторические хроники и прочая, и прочая, и прочая, делает эту работу совершенно неподъемной. Здесь не обойтись без создания международной исследовательской группы, в которую вошли бы историки стран, так или иначе связанных с этой войной. Однако это дело далекого будущего, но автор полагает, что его скромный вклад в разработку этой проблемы не останется незамеченнысм и будет способствовать (вместе с исследованиями А. Филюшкина) росту интереса к этой и связанной с нею проблеме (и если это произойдет, то автор будет считать свою первостепенную задачу выполненной). И кто знает, может быть, полная и всеобъемлющая история и Ливонской войны, и Войны за ливонское наследство все же будет написана, и случится это скорее, чем можно надеяться.

В завершение, прежде чем предложить читателям перевернуть эту страницу и начать чтение истории Ливонской войны, хотелось бы отметить, что, работая над ней, мы постарались по максимуму использовать опубликованные материалы и источники как с русской, так и с другой, в первую очередь ливонской и польско-литовской, стороны. Это стало возможным благодаря проделанной кампанией Google колоссальной работе по оцифровке и размещению в свободном доступе огромного массива литературы, прежде всего сборников документов, по заинтересовавшей нас теме. Отдельно мы выражаем признательность А. Баранову, который оказал нам помощь и содействие в поиске опубликованных и размещенных в Сети материалов по истории конфликта. И конечно же мы не можем искренне не поблагодарить нашу супругу, Т. Пенскую, неизменно поддерживавшую и поддерживающую нас в наших научных изысканиях и обеспечивающую нам надежный тыл.

Пролог

1. Главная война Ивана Васильевича?

Странный вопрос – скажете вы, уважаемый читатель, это же ясно как божий день! Речь дальше пойдет о Ливонской войне, которая, как известно всем со школьной скамьи, длилась четверть века – с 1558 г., когда полки Ивана Грозного вторглись в Ливонию, и до 1583 г., когда было подписано Плюсское перемирие между Россией и Швецией.

Этот военный конфликт считается одним из ключевых событий русской истории как оказавший огромное воздействие на развитие и Русского государства, и русского общества. И в этом, на первый взгляд, нет никакого преувеличения. «Правление Ивана (Грозного. – В. П.) раскрыло в драматической и даже страшной форме всю парадоксальность попыток создать мировую империю на незащищенной и неблагодатной земле северо-востока Европейской равнины. В военном плане Московия становилась ведущей державой. В экономическом – была весьма многообещающей благодаря своим богатым людским и территориальным ресурсам (хотя это утверждение по отношению к России XVI и даже XVII вв. довольно сомнительно. – В. П.). Однако уровень ее технического развития оказался слишком примитивен для мобилизации всех этих ресурсов, а расслаивающаяся, ограниченная и патримониальная природа унаследованной Русью социальной структуры препятствовала объединению ее сил…» – писал британский историк Дж. Хоскинг¹. С этим утверждением можно поспорить, однако представляется, что главное подмечено им достаточно точно – молодое Московское царство надорвалось в попытке поднять оказавшийся неподъемным для себя имперский груз. Борьба за ливонское наследство, в которую втянулся Иван Грозный в 1558 г., ускорила возобновление застарелого, начатого еще дедом Ивана, тоже Иваном, но Иваном III, конфликта с Великим княжеством Литовским, которое рассматривало Ливонию как сферу исключительно своих интересов. И все это происходило на фоне резко обострившегося в начале 50-х гг. противостояния с Крымским ханством как составной части борьбы на этот раз уже за ордынское наследство. В итоге многолетняя война на несколько фронтов ускорила наступление в России всеобъемлющего политического, социального и экономического кризиса². Его последствия полностью преодолеть так и не удалось, и в начале XVII в. произошел взрыв, поставивший страну на грань гибели.

Казалось бы, при таком раскладе история Ливонской войны должна была стать предметом пристального внимания историков, и не только российских. Однако, увы, есть все основания согласиться с мнением петербургского историка А.И. Филюшкина, который с горечью писал, что «среди войн, которые вела России на протяжении своего существования», выделяется тем, что она, как это ни парадоксально, «одна из самых незнаменитых»³. Полноценного исследования по истории Ливонской войны в отечественной, да и в зарубежной историографии, по существу, нет до сих пор. Исследованию подвергались отдельные страницы ее истории⁴, но попыток составить отдельные фрагменты мозаики в целостное повествование, в котором тщательному разбору и анализу были бы подвергнуты если и не все, то хотя бы самые важные аспекты этого события, практически не было. Если вести речь об отечественной исторической науке, то единственной отечественной работой, в которой была сделана такая попытка, является вышедшая более полустолетия назад книга В.Л. Королюка «Ливонская война» (и то она, к сожалению, является скорее научно-популярной, нежели сугубо научной, академической работой). Образно говоря, титаническая фигура Ивана Грозного вобрала в себя все внимание историков, не оставив им ни времени, ни сил для столь же основательного изучения других сюжетов из истории той эпохи (хотя даже опубликованных источников, как русских, так и зарубежных, достаточно для того, чтобы подготовить обзорную работу по той же военной истории конфликта в Ливонии). Добавив к этому определенный «консерватизм» исторической мысли⁵ и «шаблонность» мышления историков⁶, и на выходе мы получим то, что имеем, – общее невнимание (как это ни парадоксально звучит) историков к Ливонской войне (в особенности к военной составляющей ее истории) и набор «образов», или, если хотите, мифов, причем весьма устойчивых, определяющих ее образ в массовом историческом сознании, но при этом имеющих весьма опосредованное отношение к минувшей исторической реальности.

Прежде всего, коснемся первого из этих устойчивых «образов» – собственно самой Ливонской войны 1558–1583 гг. По нашему глубокому убеждению, под этим общепринятым термином скрывается целая цепочка военных конфликтов, которые хотя и были связаны друг с другом, тем не менее четко различались современниками и лишь позднее уже потомками были объединены под одним именем⁷. Причины, вызвавшие к жизни эту войну, охарактеризовал уже упоминавшийся нами выше А.И. Филюшкин, один из немногих современных отечественных историков, серьезно занимающихся историей войны за Ливонию. Он отмечал, что «в середине XVI века сошлись несколько факторов, из-за которых передел балтийского мира стал неизбежен». Это и упадок немецких рыцарских орденов, обосновавшихся за несколько столетий до этого в Прибалтике и Пруссии; и стремительное ослабление некогда могущественного союза северогерманских городов – Ганзы; и освобождение из-под власти Дании Швеции с Норвегией; и стремление объединенных личной унией Польши и Литвы распространить свою власть и влияние на орденские владения и получить выход к морю; и желание России поставить под свой контроль отлаженную веками систему посреднической торговли, которую вели прибалтийские города, обеспечив тем самым себе беспрепятственный доступ на рынки Северной Европы и к западноевропейским технологиям (и к военным, и, как это принято сегодня говорить, «двойного назначения»). «Все эти желания и чаяния всех стран Балтийского региона предполагали одно и то же: Ливонский орден должен прекратить существование и послужить во благо других государств своими территориями, городами, деньгами и прочими ресурсами и богатствами», – завершал свою мысль историк⁸. Одним словом, речь шла о том, кто наложит руку на ливонское наследство и заполнит тот политический вакуум, который неизбежно должен был образоваться в результате смерти, не важно, естественной или насильственной, Ливонской конфедерации (назовем ее так, поскольку, помимо ордена, здесь важную роль играл рижский архиепископ и епископ Дерпта). А в том, что эта смерть рано или поздно должна была наступить, вряд ли стоило сомневаться. К середине XVI в. ослабевшая, раздираемая внутренними противоречиями и смутой Ливония, этот «больной человек Северо-Восточной Европы», уже не могла противостоять желанию более могущественных соседей полакомиться ею и была обречена. Но интересы держав, которым предстояло сойтись в смертельной схватке, имели разную направленность. Главным следствием упадка Ливонии стало то, что в северовосточной части Европы во весь рост встали два вопроса, которые вскоре станут причиной неоднократных войн в этом регионе, – «балтийский» и «ливонский». Соглашаясь в этом с мнением, высказанным А.И. Филюшкиным, все же отметим, что при всей тесной взаимосвязи этих вопросов они имели свою специфику. «Балтийский» вопрос имел «морской» характер и затрагивал в первую очередь интересы Дании и Швеции (а также союза северогерманских торговых городов, Ганзы⁹, имевшей на Балтике свой интерес), которые боролись за право установить собственный контроль за Балтийским морем и в полной мере использовать полученную монополию на владение Mare Balticum для реализации своих великодержавных планов. «Ливонской» же вопрос был преимущественно «континентальным» и касался в первую очередь Русского государства и Великого княжества Литовского. При этом создается впечатление, что последнего даже в большей степени, нежели первого – король Польши и великий князь Литовский Сигизмунд II пытался за счет поглощения Ливонии возместить убытки от окончательно заглохнувшей к тому времени попытки развить экспансию в южном направлении, в сторону Черного моря. Ивану же Грозному и его боярам в 1-й половине 1550-х гг. было не до Ливонии, ибо на волне послеказанской эйфории они были захвачены идеей окончательного разрешения татарского вопроса посредством подчинения Крыма воле Москвы. И схватка между Москвой и Вильно из-за Ливонии по большому счету стала продолжением начавшейся еще при Иване III и Казимире IV 200-летней русско-польско-литовской войны, победитель в которой получал поистине царский приз – доминирование в Восточной Европе. Потому-то и ставки в этой борьбе для русского и литовского монархов выше, нежели чем для датского и шведского, равно как и значимость русско-литовской борьба за Ливонию представляется для судеб Восточной и Северо-Восточной Европы более весомой, чем последствия датско-шведской морской войны (так называемой Семилетней, 1563–1570 гг.)¹⁰.

В свете всего сказанного выше нам представляется, что логичным было бы расширить рамки привычной нам Ливонской войны, определив началом ее 1555 г., когда вспыхнул скоротечный военный конфликт между Русским государством и Швецией, а концом – опять-таки Русско-шведскую войну 1591–1595 гг. И поскольку боевые действия на море занимали во всех этих конфликтах в целом не самое главное место, то предложенное для них А.И. Филюшкиным название «Балтийские войны»¹¹ представляется не совсем точно отражающим их подлинную сущность. «Балтийская», «морская» составляющая разгоревшегося во 2-й половине XVI в. в Северо-Восточной Европе конфликта все же уступала по своей значимости «сухопутной», «ливонской» ее компоненте. И потому, на наш взгляд, термин «Война за ливонское наследство» подходит для характеристики этой серии войн как нельзя лучше. Более того, цепочка войн, растянувшаяся на 40 лет (с 1555 по 1595 г.), по существу, стала лишь первым этапом борьбы за это наследство, растянувшейся в итоге на без малого два с половиною столетия (если считать, что итог ее был подведен Третьим разделом Речи Посполитой и окончательным переходом Курляндского герцогства под власть Российской империи в 1795 г.). И при таком раскладе выходит, что собственно Ливонской войной можно смело назвать боевые действия в Ливонии в 1558–1561 гг. В эти четыре года Москва сокрушила Ливонскую конфедерацию и недвусмысленно заявила о своих претензиях на немалую часть ливонского наследства.

По своему размаху, по количеству вовлеченных в нее сил и средств Ливонская война 1558–1561 гг., третья (после Русско-шведской войны и войны коадъюторов¹²) в ходе Войны за ливонское наследство), отнюдь не впечатляет. Этого не скажешь о ее последствиях, которые повлекли за собой коренное изменение ситуации в СевероВосточной Европе.

Эти-то последствия (о них будет сказано подробнее впоследствии) вкупе с послезнанием о том, как развивались события после решения Ивана Грозного отправить свои войска вразумить неразумных ливонцев и породили другой историографический «образ» о том, что именно Ливонская война (конечно, в ее прежнем смысле) была главной войной Ивана Васильевича. Но так ли это на самом деле? Для ответа на этот вопрос необходимо сделать довольно далекий экскурс в историю внешней политики Русского государства, начав со времен Ивана III, когда, говоря словами немодного ныне классика, «изумленная Европа, в начале правления Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных границах огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита»¹³. Именно тогда, при Иване III, были завязаны те узелки, которые попытался саблей разрубить его внук. И узелки эти – татарский и литовский (с которым, как оказалось, самым теснейшим образом был связан и ливонский вопрос).

Сам Иван III, заручившись поддержкой крымского хана Менгли-Гирея I, фактического основателя Крымского ханства, и подчинив своей воле ханство Казанское (не последнюю роль в этом сыграло то обстоятельство, что среди самих татарских «юртов», возникших на месте распавшейся Золотой Орды, не было единства – и Крым, и Казань с подозрением взирали на попытки Большой Орды восстановить прежнее единство, и московский великий князь умело этими распрями воспользовался), сосредоточил свои основные внешнеполитические усилия на расширении своих владений за счет земель, ранее вошедших в состав Великого княжества Литовского. Действуя напористо и вместе с тем хитро и изобретательно, применяя, где было возможно, дипломатию, а где нужно – то и прямое насилие, к концу своего правления он сумел отобрать у Ягеллонов немалый кусок прежних приобретений великих литовских князей¹⁴. Его сын и преемник Василий III попытался было продолжить политику своего отца и отвоевал в ходе начавшейся в 1512 г. 1-й Смоленской войны Смоленск (город пал после третьей подряд осады летом 1514 г.). Однако этот успех оказался для него на этом, западном направлении экспансии и последним. Война закончилась в 1522 г. перемирием, Василий сумел удержать за собой Смоленск, ставший камнем преткновения во всех последующих попытках окончательного русско-литовского урегулирования, но добиться большего не смог. И не последнюю роль в этом сыграла позиция крымских Гиреев.

Почему распался русско-крымский союз, казавшийся столь прочным? Увы, он покоился на довольно шатких основаниях. И Менгли-Гирей, и его преемники, вынашивая идею объединить под своею рукою все татарские юрты и самим воссесть на опустевший было золотоордынский трон, с большой опаской наблюдали за тем, как растет могущество Москвы. И как только отпал мотив, объединявший Крым и Москву (а мотив этот – совместное отражение угрозы со стороны Большой Орды), то и русско-крымский союз прекратил свое существование. Крымские Гиреи сочли для себя более выгодным выступить в роли «третьей силы» в русско-литовском противостоянии, ловить рыбку в мутной воде и, открыв «крымский аукцион», разменивать свою благосклонность и готовность поддержать то одну, то другую сторону в обмен на щедрые «поминки» с той или другой стороны. Гордые и год от года наращивавшие свою мощь московиты не отличались особой щедростью. Так, Иван Грозный отписывал по этому поводу своему «партнеру», крымскому «царю», что он «дружбы у царя не выкупает, а похочет с ним царь миритися по любви, и царь и великий князь с ним миру хочет по прежним обычаем…»¹⁵. Этого не скажешь о Ягеллонах. Московский «доброхот» Аппак-мурза еще в 1519 г. жаловался Василию III, что ему трудно отстаивать его, великого князя, интересы, поскольку «от короля (Сигизмунда I. – В. П.) черленое золото, белое серебро льется» рекой (и потому хорошо бы прислать в Крым «доброго своего боярина» с «добрыми поминками с прибавкою», чтобы можно было подкупить татарских вельмож)¹⁶. В результате на протяжении большей части XVI столетия Крым явно или неявно поддерживал Вильно.

Понятно, что воевать с Литвой столь же успешно, как это делал Иван III, его преемники, вынужденные постоянно оглядываться налево, в крымскую сторону, уже не могли. Как-никак, а шагать столь же широко, как прежде, имея на ногах многопудовое крымское ядро, стало невозможно. Игнорировать же татарскую угрозу, как показали события 1521 г., было невозможно – попытавшись переинтриговать Мухаммед-Гирея I, сына и преемника Менгли-Гирея, Василий III дождался хана на Оке под Коломной. В скоротечной битве татары разгромили государевы полки и опустошили окрестности русской столицы. Отдельные крымские разъезды подошли к самой Москве и «в Воробьеве (а село Воробьево находилось всего лишь в 7 км от Кремля, на Воробьевых горах, в районе нынешнего МГУ. – В. П.), в великого князя селе, были и мед на погребех великого князя пили»¹⁷. Растерявшийся и упавший духом Василий III бежал из Москвы, а оставленный «на хозяйстве» в столице его зять, крещеный татарский царевич Петр, был вынужден дать Мухаммед-Гирею грамоту. Согласно этой грамоте московский государь обязывался стать данником крымского «царя». И пусть грамота эта была вскоре утеряна, об этом успехе никогда не забывали и в Крыму, и преемники Мухаммед-Гирея на крымском троне не раз пытались повторить его.

И если бы только ханы! В 1523 г. Мухаммед-Гирей, захвативший было Астрахань, был убит там ногаями. После этого ногаи устроили погром в Крыму, и ханство надолго погрузилось в пучину анархии и политического хаоса. И все бы ничего – разве плохо, если твой недоброжелатель озабочен своими внутренними проблемами и ему не до того, чтобы вставлять тебе палки в колеса? Однако эта затянувшаяся крымская «замятня» привела к тому, что в определенном смысле повторилась ситуация времен великой ордынской «замятни», когда политическая нестабильность внутри Орды спровоцировала рост нестабильности и на русско-ордынском пограничье. Так и сейчас – несдерживаемые больше из Кыркора, многочисленные крымские «царевичи, и сеиты, и уланы, и князья», кликнув не менее многочисленных татарских «казаков», на свой страх и риск отправлялись «за зипунами» на государеву украину. Началась практически непрерывная «малая» война. И эта пограничная, «украинная» «малая» война с летучими отрядами крымцев, которые, по выражению английского дипломата Дж. Флетчера, «кружась около границы подобно тому, как летают дикие гуси, захватывая по дороге все и стремясь туда, где видят добычу…»¹⁸, не прекращалась на протяжении многих последующих десятилетий. Для нескольких поколений русских служилых людей «береговая» служба стала столь же неизбежной, как и восход или заход Солнца. Каждый год ранней весной сотни и тысячи детей боярских с послужильцами заступали на государеву службу «на берегу», вдоль Оки (а с конца века за Окой), для противодействия возможным набегам татарских людоловов, и оставались там до поздней осени. В этой татарской, по словам русского философа Г.П. Федотова, «школе» «выковался особый тип русского человека – московский тип, исторически самый крепкий и устойчивый из всех сменяющихся образов русского национального лица… Что поражает в нем прежде всего… это его крепость, выносливость, необычайная сила сопротивляемости…»¹⁹.

Урегулировать отношения с Крымом, добиться от преемников Менгли-Гирея если не восстановления прежнего союза, то хотя бы благожелательного нейтралитета и избавиться от этого бремени, ложившегося все более и более тяжким грузом на плечи и служилых людей, и кресть ян, и посадских, оказалось фактически невозможно. С одной стороны, у Москвы долгое время не было возможности надавить на крымских ханов чем-то большим, чем просто словами. Дикое Поле, поистине безбрежная степь оказалась для крымских татар крепостью понадежнее, чем самые мощные валы и стены. Если государева рать могла относительно легко достичь Казани и Астрахани по рекам, перебросив под их стены водой артиллерию, пехоту и все необходимые припасы – как писал американский историк У. Мак-Нил, «московские цари устанавливали свою власть повсюду, куда судоходные реки позволяли доставить тяжелые пушки…»²⁰, то с Крымом такой вариант не проходил. В итоге в борьбе с крымскими татарами русские не могли реализовать с таким же успехом, как в случаях с двумя другими татарскими юртами, Казанью и Астраханью, свое технологическое и техническое превосходство «пороховой империи»²¹.

С другой стороны, крымская элита (по крайней мере, достаточно сильная и влиятельная часть ее) не была заинтересована в сохранении долговременных мирных отношений с Русским государством в силу отсутствия (в отличие, к примеру, от Казани или Ногайской Орды) прочных экономических связей с Москвой. Можно, конечно, было взять на содержание часть татарских «солтанов и вланов, князеи и полковых князеи, и их братью, и их детеи мурз», но содержание «московской партии» при ханском дворе стоило дорого, очень дорого. К тому же, как уже отмечалось выше, в скуповатой Москве к вопросам престижа относились очень щепетильно, не желая давать регулярной выплатой богатых «поминков» повод крымским «царям» полагать русских государей своими данниками (а именно так и ставили вопрос татарские династы²²).

Наконец, великодержавные претензии ханов по-прежнему не находили понимания в Москве. Как, к примеру, должны были реагировать в русской столице на послание хана Сахиб-Гирея I, брата Мухаммед-Гирея? Недовольный промедлением «московского» в сношениях с ним, «Великие орды великим царем силы находцем и победителем», он писал юному Ивану IV в мае 1538 г., что вот-вот выступит из Крыма с войском в поход на Москву. И если великий князь хочет спасти себя и свою страну от разорения, продолжал крымский «царь», то пускай немедленно «своего большего посла с своею казною наборзе бы еси его к Путивлю послал. А перед ним бы еси часа того послал к нам сказати, чтоб в малых днех у нас были». «И будеш по моему слову, – продолжал хан, – ино вельми добро, и мы с тобою, по тебе посмотря, мир учиним». Ну а если Иван, не прислушавшись к голосу разума, по-прежнему будет упорствовать, то тогда, грозил Сахиб-Гирей, «и ты посмотрит, что мы тебе учиним… более ста тысяч рати у меня есть и возму, шед, из твоей земли по одной голове, сколько твоей земле убытка будет и сколько моей казне прибытка будет, и сколько мне поминков посылаешь, смети того, убыток свои которой более будет, то ли что своею волею пошлеш казну и что сколько войною такою возмут, гораздо собе о том помысли. И только твою землю и твое государство возму, ино все мои люди сыти будут»²³.

К счастью для Москвы, Сахиб-Гирей, который, с его воинственностью и угрозами мог бы стать для Москвы серьезной головной болью (тем более что ему удалось навести порядок в Крыму и восстановить тамошнюю «вертикаль власти»), ею не стал. Судя по всему, московское направление крымской политики для него не являлось первостепенным. Увлеченный, как и его брат Мухаммед, внешнеполитическими прожектами, Сахиб-Гирей упустил из виду пробуждение московского медведя.

В Москве же тем временем произошли серьезные перемены. Со смертью воинственного Мухаммед-Гирея угроза нового разрушительного «крымского смерча» стала не столь актуальной – крымским царевичам было не под силу поднять на Русскую землю весь крымский юрт²⁴. «Малая» же война при всей ее болезненности не носила для Москвы фатального характера, и Василий III вместе с боярами решил все же не менять ориентиры во внешней политике. Западное, «литовское» направление оставалось главным, а восточное и южное, «татарские», по отношению к первому второстепенными. Действия Москвы здесь были продиктованы стремлением не допустить формирования под крымской эгидой единого татарского «фронта» с антимосковской направленностью. Если бы такая коалиция возникла, то Василию пришлось бы отказаться от своих планов продолжить экспансию на западе (между тем, как полагает М.М. Кром, в начале 1530-х гг. Россия и Литва находились на грани войны, и действия Василия III в эти годы как будто подтверждают эту версию²⁵). Потому-то все усилия Москвы были нацелены на то, чтобы не допустить возникновения такого союза. Для этого она активно вмешивалась в крымскую «замятню», поддерживая Саадет-Гирея, преемника Мухаммед-Гирея, но одновременно не забывая «прикармливать» и его соперника Ислам-Гирея. Одновременно русские дипломаты искусно играли на противоречиях между «московской» и «крымской» «партиями» в Казани (и не останавливаясь перед военными демонстрациями, которые должны были привести на казанский стол «московского» хана), привечали ногайских мирз (памятуя о старинной вражде ногаев и крымцев), сколачивая и здесь «московскую» «партию». Таким образом, можно с достаточно высокой степенью уверенности говорить о том, что в целом московская стратегия на этом направлении оставалась оборонительной, и глобальных задач по окончательному решению татарского вопроса в Москве не ставили – но до поры до времени. Эта пора наступила в начале 40-х гг. XVI в. Бурные политические пертурбации и скоротечные перемены на московском политическом Олимпе, последовавшие за безвременной кончиной матери Ивана IV Елены Глинской, железной рукой управлявшей государством за малолетнего сына, привели к смене внешнеполитического вектора. Сперва в январе 1542 г. в результате классического дворцового переворота пал могущественный боярин князь И.Ф. Бельский, а вместе с ним и его конфидент митрополит Иоасаф. Спустя пару месяцев, в марте того же года, на незанятую митрополичью кафедру был возведен новгородский архиепископ Макарий, а освободившуюся в связи с его поставлением на митрополию новгородскую кафедру занял игумен новгородского Хутынского монастыря Феодосий²⁶. Затем, согласно разрядным записям, «лета 7051-го году в сентебре (т. е. осенью 1542 г. – В. П.) приговорил князь великий итить в козанские места из Мурома воеводам по полком»²⁷. Правда, этот поход, по неясным причинам, не состоялся, но спустя два с половиною года, в апреле 1545 г., «послал князь великий Иван Васильевич всеа Русии впервые х Козани в судех полою водою воевод своих по полком князя Семена Ивановича Пункова Микулинского с товарыщи из Нижнева Новагорода по полком»²⁸. Этой экспедицией было положено начало долгой, растянувшейся на семь с лишним лет очередной, которой уже по счету, Казанской войне. Закончилась она в октябре 1552 г. кровавым взятием Казани и покорением Казанского юрта (не сразу «подрайская землица» признала власть московского государя и его наместников, не сразу – только лишь после долгого и упорного сопротивления). Но вот что любопытно во всей этой «казанской истории» – митрополит Макарий и новгородский архиепископ Феодосий играют в ней далеко не последнюю роль. Именно они выступают (в особенности Макарий²⁹) апологетами наступательной войны против казанских татар и всячески поддерживают воинственные настроения молодого Ивана IV и его воинов, изрядно приунывших после двух первых безуспешных крупномасштабных походов на Казань³⁰. Впору говорить о том, что Макарий и второе после него лицо в русской церковной иерархии (Феодосий Новгородский) – лидеры «партии войны» при московском дворе, одни из главных закоперщиков и инициаторов наступления на Казань!

Понятно, конечно, что при всем влиянии Макария на русский внешнеполитический курс 40-х гг. XVI в. он не мог в одиночку направить энергию юного Ивана на борьбу с казанцами. Однако осмелимся высказать предположение, что появление Макария на политической авансцене переломило ситуацию в пользу «партии войны», после чего обострение конфликта с Казанью и переход его в «горячую» стадию стал неизбежным. Активизация же русской внешней политики в Поволжье, наступление на Казань, затем на Астрахань и попытки Москвы закрепиться на Северном Кавказе вызвали серьезное беспокойство не только в самом Крыму, но что более важно – в Стамбуле. Сопоставим несколько событий – активизацию русской экспансии в Поволжье, два похода во главе с самим царем против Казани, предпринятых в конце 40-х гг. XVI в., вмешательство Москвы в ногайские дела (а сближению Москвы и ногаев способствовал общий взаимный интерес – борьба с растущим влиянием Крыма), дворцовый переворот в Крыму, в результате которого Сахиб-Гирей I, явно переставший обращать должное внимание на поволжские дела и вообще проявлявший излишнюю, по мнению Стамбула, самостоятельность, был убит и заменен Девлет-Гиреем I, и султанское послание последнему, датируемое февралем 1552 г.³¹, в котором султан фактически давал новому хану карт-бланш на любые действия для защиты интересов ислама (читай, османских) в Восточной Европе. Добавим к этому тот факт, что на 2-ю половину 40-х гг. XVI в. приходится активизация контактов Москвы с Империей – знаменитая миссия немецкого авантюриста Г. Шлитте (о ней подробнее мы скажем ниже). И что самое любопытное, Шлитте, выступая в роли неофициального эмиссара Ивана IV³², зондирует в Вене почву на предмет заключения союза между Империей и Русским государством, острием своим направленного против Османской империи. И наконец, Москва свертывает свою активность на западном, литовском направлении. Заключенное в 1537 г. по итогам Стародубской войны 1535–1537 гг. перемирие продлевалось в 1542, 1549, 1554 и 1556 гг., и это несмотря на то, что определенная напряженность в отношениях между двумя государствами продолжала сохраняться. Более того, в начале 50-х гг., по мере эскалации конфликта на южном направлении, в Москве постепенно кристаллизуется идея заключения русско-литовского антикрымского союза, ради которого Иван IV был готов пойти на серьезные уступки Вильно³³.

Вряд ли все это было простым совпадением! Поневоле возникает предположение, что все эти события явно из одного ряда и теснейшим образом взаимосвязаны. Агрессивная, экспансионистская политика Москвы в Поволжье и прилегающих к нему регионах неизбежно вела, в случае успеха (а он был весьма вероятен при условии, что московской правящей верхушке удастся договориться о совместных действиях с литовской, тем более что среди литовских панов было немало сторонников союза с Москвой, острием своим нацеленного против татар), к серьезному изменению расстановки сил в Восточной Европе. Усиление же позиций Москвы было не в интересах Стамбула, тем более что там были осведомлены о давних планах Рима и Вены привлечь Русское государство к антиосманской коалиции. И, не желая ввязываться в восточноевропейские политические проблемы (поскольку у падишаха хватало головной боли и на Балканах, и в бассейне Средиземного моря), Сулейман I решил, оставляя за собой свободу рук и не желая преждевременно портить отношения с Москвой, сковать ее по рукам и ногам посредством Крыма.

Намерения султана совпали с позицией «партии» вой ны при крымском дворе, ядро которой составили давние литовские «доброхоты» (активно субсидируемые из Вильно) и беглецы из Казани и Астрахани. Эта партия оказывала растущее давление на Девлет-Гирея, человека осторожного и не склонного к опрометчивым шагам, стремившегося не доводить дело до полного разрыва с Москвой и по возможности разрешить противоречия путем переговоров. Но, памятуя о печальной судьбе своего предшественника и недовольный неуступчивостью своего московского партнера (который на волне послеказанской эйфории замыслил ни много ни мало, а посадить на крымском столе «своего» хана), он не слишком упорствовал в своем миролюбии (тем более, что военный успех мог сделать Ивана Грозного более отзывчивым к предложениям из Бахчисарая).

Эти (и, возможно, ряд других) соображений в немалой степени способствовали тому, что с 1552 г. Девлет-Гирей вступает с Иваном Васильевичем в период долгой конфронтации. «Война двух царей» продолжалась фактически четверть века, до самой смерти Девлет-Гирея в 1577 г., и потребовала от обеих сторон колоссальных усилий и жертв³⁴. Здесь, на степном пограничье, на крымской «украине», на «берегу» – оборонительном рубеже по Оке, – решалась и решилась в конечном итоге летом 1572 г. у подмосковного села Молоди судьба Восточной Европы³⁵. И именно эта война была для Ивана Грозного главной, первостепенной! В конце концов, даже на пике своих успехов в 1580–1581 гг. король Речи Посполитой Стефан Баторий мог только мечтать о походе на Москву, а вот Девлет-Гирей дважды сделал это, причем в свой первый приход, в 1571 г., сумел сжечь русскую столицу дотла. И кто знает, как бы повернулись события дальше, как изменилась бы расстановка сил на восточноевропейской (и не только на ней) шахматной доске, если князь М.И. Воротынский проиграл бы битву при Молодях?

2. Ливонский «узелок»

История про то, как Иван Грозный боролся с татарами, конечно, интересна и поучительна, скажете вы, уважаемый читатель, но речь-то идет о войне в Ливонии? И зачем в таком случае столь длинное вступление про совсем другую войну? Что ж, попробуем ответить на этот вполне логичный вопрос. Зададим для начала встречный вопрос – а какое, собственно говоря, место во внешнеполитической «доктрине» Москвы (если этот современный термин можно применить к тем раскладам, основываясь на которые в русской столице принимали те или иные шаги на международной арене) занимала Ливония и проблемы отношений с ней? И ответ будет очевидным – до поры до времени даже и не второстепенное. Любопытный факт – долгое время Москва вообще не имела непосредственных отношений с Ливонской конфедерацией.

Дипломатические связи с ней поддерживали, договоры и соглашения заключали новгородский и псковский наместники. По меткому замечанию А.И. Филюшкина, для «надменных московитов» Ливония была второстепенным государством, недостойным преклонить колена перед государем, и самое большее, на что она могла рассчитывать, – так это на сношения с государевыми наместниками Новгорода Великого и Пскова³⁶. И в том не было никакого «сорома» для ливонцев и приравненных к ним шведов, поскольку, по словам Ивана Грозного, «на нашей отчине, на великом Новегороде, сидят наши бояре и намесники извечных прироженных великих государей дети и внучата, а иные Ординских царей дети, и иные Полские короны и великого княжства Литовского братья, а иные великих княжеств Тверского и Резанского и Суздалского и иных великих государств прироженцы и внучата, а не простые люди…»³⁷. И после того, как весной 1503 г. было подписано перемирие, поставившее точку в короткой войне между Ливонией и Русским государством и установившее новую, устраивающую Москву реальность на «немецкой украине», северо-западный рубеж надолго перестает привлекать пристальное внимание Москвы. Ее в намного большей степени заботили проблемы «большой» политики, связанной с Литвой и татарами, ну а для того, чтобы решать возникающие в отношениях с Ливонией вопросы, достаточно было и посаженных наместниками в Новгороде и Пскове «прироженных великих государей детей и внучат».

Тем временем, пока внимание Москвы было занято литовскими да татарскими делами, на ливонском рубеже начали постепенно накапливаться проблемы. Магистр В. фон Плеттенберг более или менее успешно воевал с полками Ивана III, однако прекрасно осознавал при этом, что его успехи были не столько его заслугой, сколько тем, что внимание могущественного соседа Ливонии было отвлечено на борьбу с Литвой. Поэтому, когда после смерти Ивана король Польши и великий князь литовский Сигизмунд I, соблазнившись предложением казанского хана Мухаммед-Эмина вместе с крымским ханом Менгли-Гиреем выступить против московита, предложил магистру принять участие в антимосковской коалиции, Плеттенберг под благовидными предлогами отказался от такой чести³⁸. Однако Ливонская конфедерация была рыхлым, децентрализованным государственным образованием, и магистр, несмотря на весь свой авторитет и влияние, не мог полностью контролировать действия остальных членов ее. И вот постепенно, шаг за шагом, начали накапливаться взаимные претензии новгородцев, псковичей, ивангородцев и ливонцев (прежде всего ревельцев и нарвитян) относительно всяческих утеснений в торговле, которые претерпевали купцы с обеих сторон. И тут уже не важно, кто начал притеснять купцов первым – русская ли сторона, ливонская ли, важно другое – на русско-ливонском пограничье началась торговая война. Для Москвы она была тем более болезненной, если принять во внимание ее зависимость от поставок из-за рубежа целого ряда товаров, которые можно назвать стратегическими, – прежде всего драгоценных и цветных металлов (которых на Руси не было). Ливонские же города, стремясь сохранить столь выгодное для них положение посредников в торговле России с Западом, и ливонские же ландсгерры (преследуя свой политический интерес)³⁹ препятствовали вывозу этих товаров в Московию, и под их давлением ливонский ландтаг неоднократно налагал запреты на вывоз серебра, свинца, меди и олова (да и не только этих товаров) в Россию⁴⁰. Стремясь обойти эти препоны, русские купцы ищут обходные пути. Так, например, серьезное недовольство ратманов Дерпта, Ревеля и Нарвы вызвала попытка купцов из Пскова, Ивангорода и Новгорода отказаться от использования традиционных сухопутных торговых маршрутов и перейти к перевозке товаров морем, в том числе и используя зафрахтованные шведские шкуты⁴¹. Как серьезную угрозу своим торговым интересам ливонские купцы рассматривали попытки третьей стороны вмешаться в процесс товарообмена и тем самым сбить цены. Потому-то с большой тревогой добрые нарвские бюргеры писали летом 1531 г. в Ревель о том, что некий амстердамский «купец» прибыл в Ивангород и, бросив якорь в гавани, разгрузился, имея на борту груз свинца, вина и сельди. И что вызвало особое беспокойство нарвских ратманов, так это то, что голландцы нашли русскую гавань достаточно удобной, посему и намеревались в будущем году явиться сюда в большем, чем ныне, количестве. Примечательно, что у шхипера голландского «купца» был императорский паспорт и разрешение на торговлю с русскими (впрочем, это и неудивительно, ибо император Карл V покровительствовал нидерландцам)⁴².

Проблемы, которые испытывали русские купцы в торговле с Западом при ненадежном посредничестве ливонцев, не могли, как уже было отмечено выше, не вызвать беспокойства в Москве. В конце концов, если, предположим, торговля воском или салом, закупки вина и сельдей были делом в большей или меньшей степени новгородцев или псковичей, то этого никак не скажешь о более или менее регулярных поставках драгоценных и цветных металлов из-за рубежа. Нет серебра – невозможно чеканить монету, нет свинца, меди и олова – как можно лить пушки и из чего делать пули для пищалей? А ведь обладание огнестрельным оружием, тяжелым ли, легким ли, давало несомненные преимущества русским перед теми же татарами, да и в войне с Литвой без огнестрельного оружия никак нельзя было обойтись. Стремясь обойти возникавшие время от времени препоны, московские власти не только пытаются урегулировать возникающие споры путем переговоров, но и пытаются наладить альтернативные пути получения нужных стратегических товаров. И вот весной 1536 г. нарвские ратманы пишут в Ревель, что московский великий князь повелел некоему итальянскому градодельцу поставить крепость в самом узком месте Наровы с тем, чтобы взять под контроль вход в реку⁴³. Крепость была выстроена⁴⁴, и ее неожиданное (хотя так ли уж неожиданно оно было – складывается впечатление, что эта крепость была построена в связи с продлением перемирия между Псковом и Новгородом с одной стороны и Ливонской конфедерацией с другой в рамках предпринятого правительством Елены Глинской плана строительства крепостей и укрепленных городов по всей России. – В. П.) появление вызвало серьезную обес покоенность не только в Ливонии, но и в ганзейских городах, прежде всего в Любеке⁴⁵. И еще один любопытный факт – судя по всему, еще в 90-х гг. XV в. действовал небольшой русский порт в устье Невы (и позднее он еще будет «всплывать» в ходе Ливонской войны)⁴⁶.

Дальше – больше. Спустя 10 лет после описанных событий, тогда, когда в Москве вовсю готовились к наступлению на Казань, в русской столице объявился некто Ганс Шлитте, немец из городка Гослар (кстати, Гослар был славен рудниками в горе Раммельсберг, где добывали серебро, свинец, медь и другие металлы) с рекомендательными письмами от прусского герцога Альбрехта (sic!)⁴⁷. О чем вел переговоры вел Шлитте с московскими дьяками и от чьего имени – доподлинно неизвестно⁴⁸, но результат их, напротив, известен очень хорошо. Осенью 1547 г. Шлитте уже в Аугсбурге и с легкостью получает аудиенцию у императора Карла V (того самого, который выдал паспорт и соответствующее разрешение на торговлю с русскими амстердамскому шхиперу, прибывшему с грузом в Ивангород в 1531 г.). Очарованный шустрым саксонцем (и, надо полагать, видом верительных грамот от самого московитского государя) и открывающимися перспективами в связи с присоединением московита к антитурецкой коалиции (sic!), император в январе 1548 г. разрешает Шлитте набрать специалистов, в том числе и военных – оружейников, инженеров и пр., а также восстановить торговлю оружием и стратегическими материалами с русскими (кстати, вряд ли было совпадением, что вскоре после отъезда Шлитте Сигизмунд Герберштейн публикует свои «Записки о Московии», мгновенно ставшими бестселлером и главным источником сведений о таинственной и загадочной Московии).

Решение Карла вызвало немалое беспокойство и в Ливонии, и в Польше с Великим княжеством Литовским. Орденский магистр И. фон дер Рекке и король Польши Сигизмунд II чуть ли не единодушно, в одних и тех же выражениях, выступили против такого императорского решения. Магистр, задействовав все свои связи и возможности, приложил немалые усилия, чтобы добиться отмены императорского разрешения, и сумел достичь своей цели⁴⁹. Естественно, что, узнав о действиях магистра, Иван IV был рассержен, и весьма серьезно. Ведь запрет на поставки оружия и стратегических материалов (а тут еще и вести пришли, что нанятые Шлитте специалисты, столь нужные Москве в разгар войны, не могут попасть в Россию, перехватываемые в северогерманских и ливонских городах) фактически означал, что магистр поддержал мятежных (с точки зрения Москвы) казанцев в их войне с русскими! Стоит ли удивляться после этого, что когда в 1550 г. в Псков и Новгород прибыли послы дерптского епископа Й. фон дер Рекке и самого магистра, то Москва, вмешавшись в ход переговоров (традиционно, как уже было отмечено выше, являвшихся прерогативой наместников Пскова и Новгорода Великого), в чрезвычайно резких выражениях («благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии положил был гнев на честнаго князя Вифленского, и на арцыбископа, и на всю их землю», поскольку последние не только в пограничных и торговых делах допускали «неисправления», но и «людей служилых и всяких мастеров из Литвы и из замория не пропущали») потребовала от ливонских владетелей-ландсгерров «служилых людей и всяких мастеров всяких земель, отколе хто ни поедет, пропущати в благовернаго царя рускаго державу без всякого задержанья…» (кстати, это к вопросу о целях вмешательства Москвы в борьбу за раздел ливонского наследства. – В. П.)⁵⁰.

Напуганный магистр кинулся искать помощи и поддержки у Карла, отправив к нему своего посланника Ф. фон дер Брюггена с «суппликацией». В ней он жаловался на угрозы, раздававшиеся из Москвы, и утверждал, что он не может пойти на удовлетворение требований московита, ибо и без того его могущество и сила чрезвычайно велики и таким образом наводят страх на всех граничащих с ним королей и великих князей христианского имени. И если московит захватит Ливонию и закрепится на берегах Балтики, то все другие близлежащие пограничные земли, такие как Литва, Польша, Пруссия и Швеция, также быстро попадут под его власть. И чтобы избежать этого печального развития событий, довольно будет не снабжать московита оружием и всякими военными материалами, поскольку, если он не будет получать военных товаров, у него не будет навыков и опыта их применения⁵¹. Надо ли говорить о том, что эти действия магистра только подлили масла в огонь тлеющего конфликта?

Во всех этих перипетиях вокруг свобод торговли есть и еще одна деталь, на которую стоит обратить внимание, ибо она, возможно, может пролить дополнительный свет на причины вмешательства Москвы в борьбу за наследство «больного человека» Северо-Восточной Европы. Речь идет о новгородском «следе» во всех этих событиях. Не секрет, что в событиях января 1542 г. в Москве важную, если не решающую, роль сыграли новгородские дети боярские (во всяком случае, их элита, «выборные» дети боярские, способные «конно, людно и оружно» выступить «одвуконь» в поход в «дальноконные» грады). Недовольные тем высоким положением, который занял при дворе князь Иван Бельский (по словам летописца, «его государь князь великии (Иван IV. – В. П.) у себя в приближении держал и в первосоветниках»⁵²), братья князья М.И. и И.И. Кубенские и князь Д.Ф. Палецкий «обослались» с князем И.В. Шуйским, стоявшим с полками во Владимире «бережения для от казанских людеи», и договорились с ним о совместных действиях по свержению всесильного «первосоветника»⁵³. Шуйский же «в Володимере многих детеи боярских к целованию привел, что им быти в их совете», и на том «совете», помимо «княжат и дворян и детей боярских многих» были «наугородцы Великого Новагорода все городом». Выборные новгородские дети боярские сыграли, судя по всему, заглавную роль в перевороте и «отметились» в свержении Иоасафа, явившись к нему на Троицкое подворье «с неподобными речьми, «с великим срамом понашаста его и едва не убиша»⁵⁴. И это участие новгородцев в этих драматических собы тиях вряд ли можно считать случайным – связи клана Шуйских с Новгородом и Псковом были давними и достаточно прочными, и это могло способствовать тому, что «сила новгородская» вопреки установившемуся еще при Иване III правилу приняла участие в отражении казанской угрозы⁵⁵. И хотя нет прямых доказательств участия новгородских детей боярских в возведении на митрополичью кафедру Макария, однако этого полностью исключить нельзя. Уж кому-кому, но им-то хорошо были известны личные и деловые качества архиепископа, зарекомендовавшего себя на новгородской кафедре с самой лучшей стороны. И, способствуя его возведению на митрополию, новгородские служилые люди могли рассчитывать, что Макарий не позабудет о них и о Новгороде и будет ходатаем за них перед лицом государя.

Но и это еще не все! Несколько лет назад А.И. Филюшкин подметил, что «если положить на карту зоны территориальных споров России и Литвы в конце XV – середине XVI в., то мы видим, как они смещаются вдоль литовско-русской границы с юга на север, от Верховских и Северских земель к Смоленску. Территория, где русские и литовские дворяне еще не делили земли с помощью оружия, по сути оставалась только одна – Полоцкая земля. Именно здесь лежал ареал будущего конфликта вокруг проблемы государственной принадлежности Велижа, Заволочья, Себежа, Великих Лук, Полоцкой земли и пограничных с ней районов». И, продолжая свою мысль далее, историк отмечал, что «с 1542–1543 гг. (что это, случайность, совпадение или нечто другое? – В. П.) литовским дворянами и новгородскими детьми боярскими велись самовольные, не инспирированные верховными властями взаимные захваты полоцких и себежских земель…»⁵⁶. Взаимные пограничные «задоры» чинились не только на полоцком рубеже, но и на русско-ливонской границе⁵⁷, и на границе русско-шведской (которые в итоге стали причиной Русско-шведской войны 1555–1557 гг.). И похоже, что одной из главных, если не самой важной, причин этих «задоров» и захватов с русской стороны стал растущий земельный голод, который испытывали в эти десятилетия новгородские служилые люди – их стало больше, а земли – нет, поместья мельчали и дробились, и «подниматься» на государеву службу становилось все труднее и труднее⁵⁸. Игнорировать же проблемы, связанные с имущественным положением «силы новгородской», в Москве не могли – как-никак, но «сила новгородская» составляла по меньшей мере ¹/₆ всех детей боярских и дворян Русской земли середины XVI в., и пускать дело на самотек могло обойтись достаточно дорого (зачем ходить далеко за примерами – новгородские дети боярские не только поддержали дворцовый переворот 1542 г., но многие из них приняли активное участие в мятеже удельного князя Андрея Старицкого, брата Василия III, против Елены Глинской пятью годами ранее)⁵⁹. И экспансия на западном направлении могла дать «силе новгородской» столь желаемые ею и добычу, и земли под поместную раздачу. А тот факт, что Макарий, бывший в свое время новгородским архиепископом, теперь стал митрополитом всея Руси, а князья Шуйские сохранили свое влияние при дворе⁶⁰, только играл на руку новгородцам – у них была своя, и весьма влиятельная, «партия» при дворе Ивана IV! Но, говоря о новгородских детях боярских, мы не должны забывать и о новгородском купечестве и церкви. Несмотря на все политические перемены, связанные с изменением статуса Новгорода в конце XV в., город по-прежнему оставался важнейшим торговым центром Русского государства, наряду со Псковом монопольно владея правом торговли с Западом – через Ливонию и Ганзу. Новгородские «гости» играли и важную роль в управлении Новгородом и его землями (так, выходец из богатой купеческой семьи Сырковых, бывших московских сведенцев Ивана III, Ф. Сырков, в 50–60-х гг. был, по словам немецкого авантюриста А. Шлихтинга, «главным новгородским секретарем», то есть фактически возглавлял новгородскую администрацию – наместники приходили и уходили, а такие люди, как Сырков и его подчиненные подьячие, оставались). Добавим к этому еще и активное участие во внешней торговле Новгорода с Западом дома святой Софии (новгородской архиепископии – тот же Макарий самолично общался с иностранными купцами, например, с крупными оптовыми торговцами из Ревеля О. Элерсом и Г. Болеманом⁶¹). И с учетом всего этого можно говорить о том, что и в самом Новгороде, и в Москве имелась достаточно влиятельная (если не сказать больше) группировка (причем группировку эту составляли самые разные социальные слои новгородского общества), заинтересованная в том, чтобы Русское государство вело на северо-западном направлении более активную политику. И отмеченный нами рост напряженности в отношениях Новгорода и Пскова с Ливонской конфедерацией, связанный с торговой войной, не мог не внести свою лепту, и немалую, в подготовку Ливонской войны. Другое дело, что до поры до времени Иван Грозный и его ближайшее окружение, увлеченные своего рода «крестовым походом» против агарян – казанцев, а потом и крымцев, не обращали должного внимания на ливонские дела, но только до поры до времени!

3. Лед тронулся…

Медленный ход событий вокруг Ливонии в начале 50-х гг. XVI в. начал постепенно ускоряться и в конечном итоге привел к сходу лавины, которая погребла под собой Ливонскую конфедерацию и повлекла самые серьезные перемены в политическом ландшафте Восточной Европы. Как уже было отмечено выше, ситуация к середине XVI столетия в регионе сложилась таким образом, что любая попытка изменить сложившийся к этому времени баланс сил вызвала бы обрушение ставшей неустойчивой политической конструкции. Но и пускать на самотек события означало, что тот из участников будущего конфликта, кто окажется чрезмерно осторожным и нерешительным, рисковал остаться ни с чем, опоздав к разделу наследства. Вопрос был только в том, кто и когда сделает первый шаг. Традиционно считается, что таким «пионером» стал Иван Грозный, отправивший зимой 1558 г. свои рати разорять Восточную Ливонию.

Осмелимся, однако, предположить, что Москва была менее других заинтересована в том, чтобы первой начать делить ливонское наследство. Анализируя русскую политику относительно Ливонии со времен Ивана III, поневоле приходишь к выводу, что для Москвы Ливония, слабая и раздробленная, неспособная сплотиться внутри и выступить как единая сила, была нужна в роли буфера и своего рода канала, посредством которого русские могли бы осуществлять политические и экономические связи с Западом – в особенности если Ливония занимала бы по отношению к России если не дружественную, то хотя бы благожелательную позицию, гарантируя московским купцам и дипломатам «путь чист» в обе стороны и бесперебойное поступление в «варварскую» Московию стратегически важных товаров и сырья. Одним словом, для Москвы иметь у себя под боком слабую, разрываемую внутренними противоречиями, но формально независимую Ливонию было не в пример выгоднее. И еще раз подчеркнем, что во 2-й половине 50-х гг. XVI в. основной внешнеполитический интерес Москвы лежал в ином направлении, в южном и юго-восточном, и лишняя война Ивану IV была не нужна (если для реализации своего крымского замысла царь был готов замириться с Литвой – старым стратегическим противником, то что тогда говорить о какой-то там Ливонии?).

Свой интерес, и немалый, был у шведского короля Густава I Васы, остро нуждавшегося в деньгах и людях для очередного раунда противостояния с датчанами (а в том, что он состоится, Густав не сомневался). Две идеи прочно засели в сознании шведского короля – одна из них заключалась в установлении блокады Русского государства, а вторая – в замыкании торговли с Россией на Швеции. И чтобы достичь этих целей, контроль за выходом из Финского залива для Стокгольма представлялся весьма желательным. Но, потерпев неудачу в попытке сколотить антирусскую коалицию, а затем столь же неудачно повоевав с Иваном Грозным, Густав на время отказался от своих планов.

Не был заинтересован в нарушении status quo и престарелый король Дании Кристиан III, чего не скажешь о короле Польши и великом князе Литовском Сигизмунде II Августе. Интерес Ягеллонов к ливонскому вопросу имел давнюю предысторию. Еще в 1526 г. герцог Прусский Альбрехт Гогенцоллерн, только что «приватизировавший» владения Тевтонского ордена в Пруссии и принесший вассальную присягу польскому королю, предложил своему сеньору, великому князю Литовскому и королю Польскому Сигизмунду I (отцу Сигизмунда II) поделить Ливонию между Москвой и Краковом⁶². Как отмечал белорусский исследователь О. Дзярнович, в последующую четверть века Альбрехт постоянно поднимал этот вопрос в переписке с Ягеллонами – и с отцом, и с сыном⁶³. Характеризуя личность последнего, русский историк Г.В. Форстен писал, что «при всей своей женственности, при свойственной ему лени и умственной неповоротливости он нередко был способен на весьма удачную дипломатическую уловку, составлял любопытные проекты, проявлял и лукавство, и жестокость…»⁶⁴. Идея Альбрехта пришлась ему по душе, и осенью 1552 г. Сигизмунд II и Альбрехт тайно встретились сперва в Крупишках, а затем в Брайтенштайне и обсудили перспективы «инкорпорации» Ливонии в состав Короны. Рассуждая о московской угрозе захвата Ливонии, они договорились, что герцог разработает план этой самой «инкорпорации» по образцу и подобию аналогичного прусского акта 1525 г.⁶⁵. Отметим, что московит, коим пугали друг друга конфиденты, в это время все еще осаждал Казань, отразив перед этим вторжение крымского хана Девлет-Гирея, и, вынашивая идею «интеграции» Астраханского ханства, договаривался об этом с ногаями. Зададимся вопросом – до Ливонии ли было Ивану в это время? И не стремился ли Сигизмунд использовать занятость своего заклятого московского друга татарскими делами для того, чтобы по-быстрому провернуть ливонское дело?

Однако вернемся к Ливонии и Сигизмунду с Альбрехтом. Прусский герцог, сообразив, что король вынашивает планы, не совсем совпадающие с его намерениями, не слишком торопился с реализацией достигнутого осенью 1552 г. соглашения, но в конце концов в 1555 г. предложил Сигизмунду великолепную, как ему казалось, идею. Суть ее заключалась в том, что вакантное место коадъютора при родственнике Альбрехта рижском архиепископе Вильгельме должен был занять «многообещающий юноша» Кристоф Мекленбургский. Его назначение неизбежно должно было вызвать противоречия между орденом (который возглавлял престарелый магистр Г. фон Гален) и рижским архиепископом, и вот тогда Сигизмунд должен был вмешаться в конфликт, защитив интересы рижского своего родственника.

Королю после некоторых колебаний этот план понравился, тем более что идея назначения Кристофа уже была неплохо проработана королевскими и герцогскими дипломатами при европейских дворах. Москва же, как пола гали в Кенигсберге и Кракове, не станет вмешиваться в ливонские разборки, занятая разрешением «татарского» вопроса и войной с Густавом Васой (и не ошиблись в этом). Воодушевленный королевской поддержкой, в конце 1555 г.

Альбрехт начал действовать. В январе 1556 г. рижский капитул избрал Кристофа коадъютором. Гален отказался признать этот выбор и содействовал тому, чтобы его заместителем-коадъютором был избран В. фон Фюрстенберг, враг рижского архиепископа и противник сближения с Польшей. В результате летом того же года в Ливонии вспыхнула война, в которой Вильгельм и Кристоф потерпели поражение. Сигизмунд, как и ожидалось, получил повод вмешаться и летом следующего года придвинул свои войска к границам Ливонии со своей стороны, а Альбрехт – со своей. Фюрстенберг, наследовавший умершему к тому времени Галену, был вынужден пойти на заключение соглашения с Сигизмундом в городке Позволь⁶⁶.

Среди статей Позвольского договора была и та, что в особенности задевала интересы Москвы, – согласие ордена на союз с Польшей, нацеленный против Русского государства⁶⁷. И здесь уже не так уж и важно, полагали ли в Москве факт заключения этого договора тем самым casus belli, что открыл путь к войне, или нет. Позвольские соглашения и открытое вмешательство Польши и Литвы в ливонские дела наложились на возникшие к этому времени осложнения в отношениях между Иваном IV и ливонцами.

Для Москвы точкой отсчета можно считать уже упоминавшиеся выше переговоры 1550 г. вокруг условий продления перемирия между Новгородом и Псковом с одной стороны и Ливонской конфедерацией с другой. Обративший свой гнев на ливонцев Иван IV не велел своим псковским и новгородским наместникам, посредством которых он общался с ливонцами, «дати перемирья» последним. Поспешно прибывшее посольство получило от Ивана годовую отсрочку на «исправленье», но ни в 1551 г., ни в последующие годы «исправленья» не последовало. Москва же, занятая казанской проблемой, не настаивала на своем требовании и вспомнила об этом лишь в 1554 г., когда начались переговоры о возобновлении русско-ливонского перемирия.

На этих переговорах Москва четко озвучила три основных требования, которые должны были удовлетворить ливонцы. Первое – русские обвиняли ливонских ландсгерров в том, что они «из заморья людей служилых и всяких мастеров» не пропускали во владения Ивана IV⁶⁸. Второе было четко зафиксировано в обоих, новгородском и псковском, договорах соответственно с магистром и дерптским епископом. В соглашениях был ясно и недвусмысленно прописан перечень товаров, которые имели первостепенную важность для московитов и пропуск которых в Московию имел бы особое значение (хотя бы потому, что этих товаров в ней самой или не было вовсе, или производилось мало и невысокого качества). Так, в псковском договоре было прописано условие предоставить купцам и гостям «горою и водою путь чист», «приехати и отъехати безо всякие зацепки, и у заморцов золото и серебро, и медь, и олово, и свинец, и сукна, и иные тавары, опричь одных пансырей (выделено нами. – В. П.)…»⁶⁹. Таким образом, выходит, что «пансыри» для Ивана были менее важны, нежели сукно и цветные металлы! И еще любопытно, что список стратегических товаров, которые нежелательно пропускать в Московию, из «суппликации» фон дер Рекке⁷⁰, чуть ли не дословно совпадает со списком Ивана Грозного!

И наконец, требование третье, которое и сыграет спустя четыре года роковую роль. Москва затребовала от дерптского епископа так называемую «юрьевскую дань». Происхождение этой дани и по сей день остается предметом научных дискуссий⁷¹, но на переговорах 1554 г. неожиданно для ливонцев выяснилось, что московиты считают ее выплату давней обязанностью «вифлянских немцев». Более того, окольничий А. Адашев и дьяк Посольского приказа И. Висковатый, представлявшие интересы русского царя на переговорах, не только затребовали выплаты дани, но и заявили о необходимости выплатить недоимки, накопившиеся за минувшие десятилетия. Когда ливонские послы услышали об этом, у них, по словам ливонского же хрониста Ф. Ниенштедта (который, кстати, участвовал в подготовке поездки этого посольства в Москву), «чуть глаза изо лба не выскочили и они решительно не знали, как тут быть: условливаться и сговариваться о дани они не имели никакого наказа и не смели также просить о сбавке»⁷². Да и как тут просить о сбавке, не говоря уже об отказе платить вовсе, если Адашев и Висковатый более чем прозрачно намекнули, что, ежели договориться о выплатах не получится, их государь сам придет и возьмет то, что причитается ему по праву и «по старине».

Деваться было некуда, и послам пришлось согласиться с требованием настырных московитских дипломатов, хорошо подготовившихся к переговорам (в отличие от ливонцев). В текст договоров, заключенных между ливонцами и наместниками Новгорода и Пскова, были внесены ставшие затем роковыми положения об обязательствах Ливонии выплачивать Ивану IV «дань свою Юрьевскую, и старые залоги со всее Юрьевские (Дерптское епископство. – В. П.) со всякие головы по гривне по немецкой», и, собрав требуемую дань «как изстари бывало», прислать по истечении трехлетнего срока⁷³.

В тексте договоров, подписанных в июне 1554 г., были и другие статьи, касавшиеся и свободы торговли, и обязательства ливонских ландсгерров «не приставати никакими делы» к Польше или Великому княжеству Литовскому. Но именно вопрос о «юрьевской» дани стал тем камнем преткновения, из-за которого в конечном итоге все и началось. Три года, отведенные Адашевым и Висковатым для «исправленья» ливонцев, истекли в 1557 г., и под конец года в Москву прибыло новое ливонское посольство, желавшее продлить перемирие на очередной срок.

Эти переговоры проходили в весьма напряженной обстановке. Накануне прибытия ливонской делегации в Москве решили, чтобы партнеры по переговорам были более сговорчивыми, провести внушительную военную демонстрацию на границах Ливонской конфедерации. Заодно была заготовлена и «разметная» грамота, в которой, среди прочих причин, вызвавших войну, снова звучал мотив «неисправленья» «германов» в торговых вопросах и вопросах свободного пропуска в Московию военных и мастеровых людей. Кстати, о мастерах – любопытное указание содержится в наказе Ивана новгородским дьякам, датированном февралем 1556 г., то есть временем Русско-шведской войны, – какие специалисты требовались в первую очередь. Царь требовал от дьяков, чтобы те сыскивали у детей боярских, возвращающихся с фронта, «немецких полоняников», которые «умеют делати руду серебряную, и серебряное дело, и золотное, и медяное, и оловянное и всякое», велев тем детям боярским ехать с этими полоняниками на Москву, где их, детей боярских, за таких специалистов, если они «годны будут к нашему делу», пожалуют «нашим государским жалованьем»⁷⁴.

В ходе самих переговоров Иван демонстративно поигрывал «мышцей бранной» и, надо полагать, вряд ли случайно некий англичанин оказался на ежегодном смотре московской артиллерии и стрельцов. Правда, ливонские послы на самом смотре не присутствовали, но были осведомлены о нем. Как писал член посольства Т. Хернер, расставшись с Адашевым и Висковатым, он и другие члены посольства, возвращаясь на выделенное им московское подворье, обратили внимание, что «перед царским дворцом сидело на конях множество военачальников Г. Вел. Князя. Вслед за нами отправился в поле на коне Вел. Князь, сопровождаемый огромной толпой стрельцов; наш же пристав не позволил нам смотреть на Вел. Князя и его толпу, но понуждал (нас) ехать прямо на подворье. После сего через час времени Вел. Князь приказал открыть пальбу из больших и малых орудий, которая продолжалась целый день»⁷⁵.

Гром пушек, которому незадачливые ливонские послы внимали на протяжении целого дня, вкупе с известиями о том, что на границе Ливонии собралось огромное московское войско (по словам Висковатого – ни много ни мало, а целых 200 тыс.⁷⁶), был более чем недвусмысленным намеком о тех печальных перспективах, которые ожидали в очень скором будущем скупых ливонцев, отказывавшихся платить по предъявленному счету. А платить по предъявленному счету ливонцы не собирались, мотивируя это тем, что они интерпретировали данные предыдущими послами обязательства как необходимость не заплатить требуемую сумму, а произвести розыск относительно этой дани и ее происхождения. Узнав о том, что «бездельные» ливонские послы денег так и не привезли, а собираются лишь торговаться о размерах выплат, Иван, по словам имперского дипломата И. Гофмана, «разгневался на них и в великой ярости стал рвать на себе одежду и сказал обоим посольствам (орденскому и дерптскому. – В. П.), не считают ли они его за дурака…»⁷⁷.

Предугадать последующие шаги русского царя было нетрудно. Ливонские послы, пытаясь избежать срыва переговоров со всеми вытекающими отсюда последствиями, согласились, чтобы «купцы государя великого князя получали разрешение доставлять в Ливонию любые товары без исключения – воск, сало и т. д. – и покупать панцири, а также торговать с иноземцами по старине (то есть послы, пытаясь снять угрозу войны, пошли на то, чтобы согласиться с идеей свободной торговли оружием, чего прежде Иван от них, в общем, и не требовал. – В. П.)…»⁷⁸. Но этой уступки было уже недостаточно. Адашев и Висковатый, снова, как и три года назад, представлявшие интересы русского царя, в категорической форме настаивали на выполнении условий соглашения 1554 г. И когда стало ясно, что ни «маистр», ни «бискупы», ни прочие «люди Ливонские земли» «исправляться» вовсе не собираются (и тут снова всплывает тема Позвольских соглашений! На наш взгляд, требование Ивана возместить ему финансовый ущерб, понесенный из-за необходимости снарядить рать против непонятливых «германов», косвенно свидетельствует в пользу того, что и о Позволе он слышал, и имел представление о деталях переговоров, которые там велись!), то в Москве решили показать, что царская угроза вовсе не была пустым звуком. Не хотят ливонцы платить по-хорошему, будут платить по-плохому. Предусмотрительно собранная поздней осенью 1557 г. на русско-ливонском рубеже русская рать очень скоро отправилась принуждать непонятливых немцев к миру.

Невыплата обещанной дани стала тем поводом, воспользовавшись которым Иван Грозный отдал в январе 1558 г. приказ своим ратям перейти русско-ливонскую границу. И тут уже не важно, какие цели преследовал царь, выдвигая такое требование и настаивая на его безусловном выполнении. Хотел ли он пополнить за счет ливонцев свою изрядно опустевшую в результате непрекращавшейся уже на протяжении более чем десяти лет «татарщины» казну и удоволить своих стратилатов, поиздержавшихся в ходе этой затянувшейся войны? Или же Иван вынашивал план включения Ливонии в сферу своего влияния с тем, чтобы затем эксплуатировать ее посредством выкачивания дани и использования ее торговой инфраструктуры? Увы, сохранившиеся материалы московского Посольского приказа не позволяют дать однозначный ответ на эти и другие вопросы о действительных целях Ивана Грозного в ливонском вопросе. Одно ясно точно – русский царь на первых порах (во всяком случае, до весны 1558 г. совершенно определенным образом) вовсе не собирался воевать с ливонцами всерьез и надолго и уж тем более прибирать к своим рукам немалый кусок ливонской земли – у него и без того хватало забот. Все это будет потом, а пока – пока Ливонская война началась.

Очерк I. Первые залпы войны. Кампания 1558 г.

1. Зимний поход 1558 г.

Сбор рати «на маистра Ливонского и на всю землю Ливонскую», как уже было отмечено выше, начался еще поздней осенью 1557 г., когда Иван Грозный отправил в Новгород воевод во главе с князем М.В. Глинским и Д.Р. Юрьевым, «людей с воеводами со всеми ноугороцкими и псковскими всеми и из московских городов выбором многих», а также бывшего казанского царя Шигалея и двух «царевичей» Кайбулу и Тохтамыша крымского с татарами, черемисой и даже «черкасских князей Ивана Маашика з братиею» – воистину нашествие «двунадесят язык»!⁷⁹ Надо полагать, отправляя все это разномастное воинство в набег, Иван намеревался, помимо всего прочего, продемонстрировать ливонцам (и не только им) еще и свою мощь и величие.

Интересно сравнить то, как описывали эту рать сами ливонцы, с теми сведениями, что сохранились в русских документах. Сведения, которые содержатся в ливонских и иных хрониках (например, И. Реннер писал о почти 65 тыс. московитов, вторгшихся в Ливонию⁸⁰), брать в расчет не стоит, поскольку они носят явно пропагандистский характер, чего не скажешь о данных, фигурирующих в переписке орденских должностных лиц. Согласно донесениям с мест и показаниям пленных они оценивали численность царского войска примерно в 21 (или 33) тыс. людей, в том числе 1 тыс. schutzen (стрельцов), большей частью на конях. Тяжелой артиллерии у русских не было, лишь 3 дюжины «telhakenn» или «röre» (гаковниц, легких орудий, фальконетов?), вооружение конных воинов составляли копья, луки и сабли, а в качестве защиты многие имели кольчуги⁸¹.

Согласно же русским разрядам, войско, собравшееся в поход против ливонцев из Пскова, состояло из пяти полков (Большого, Передового, Правой и Левой рук и Сторожевого) под началом 10 воевод, под которыми «ходили» 38 сотенных голов (соответственно 13, 8, 7 и по 5), а также упоминавшихся выше татар, черемис и «пятигорских черкас». В войско были включены по меньшей мере два стрелецких прибора – Тимофея Тетерина и Григория Кафтырева⁸². Эти сведения, при сравнении их с данными Полоцкого разряда 1562/1563 гг., позволяют примерно представить, какой была численность царской рати. Так, в том же Полоцком походе участвовало почти 400 выборных дворян и около 3,3 тыс. новгородских и псковских детей боярских и «земцев»⁸³, что практически один в один совпадает с числом «сотенных» голов в рати М.В. Глинского и Д.Р. Юрьева! И если считать, что каждый из них привел в среднем одного послужильца и одного кошевого, то только «русский» компонент конной рати составлял порядка 7–7,5 тыс. бойцов и до 3,5–4 тыс. обозников-кошевых. Кстати, выборные дети боярские могли выставить и больше – достаточно посмотреть результаты смотра 1556/1557 г., зафиксированные в так называемой «Боярской книге». К примеру, Русин Данилов сын Игнатьев был «в Неметцком походе 64 (т. е. в 1556 г. против шведов. – В. П.) сам в доспесе; людей его 4, в них в доспесе, в тегиляе», Степан Федоров сын Нагаев «в Неметцком походе людей его 4 (ч), в них 1 в доспесе, а 3 в тегиляех», Ждан Андреев сын Вешняков – «в Неметцком походе людей его 7, в них 5 в доспесех, 2 в тегиляех», Федор Левонтьев сын Соловцов – «в Неметцком походе людей его 4, в них 3 в доспесех, а (1) в тегиляе; да с Федором же 2 сына его – Иванко в доспесе да Данилко в тегиляе»⁸⁴.

К московским, новгородским и псковским детям боярским и дворянам необходимо добавить 3 тыс. татар (под Полоцком около 4 тыс. чел.), и это число, названное русским пленным, отнюдь не представляется преувеличенным. Остались еще 1 тыс. стрельцов (2 названных выше прибора) и, возможно, некоторое количество казаков. В итоге мы выходим на примерную численность русской рати в 12–14 тыс. «сабель» и «пищалей» и еще около 4–5 тыс. в обозе – в сумме до 18 или около того тысяч людей во всем царском войске. Одним словом, если ливонцы и преувеличили численность московского войска, то ненамного⁸⁵.

Задача, которая была поставлена царем перед воеводами, посланными наказать ливонцев за их «неисправленье» (согласно показаниям пленных), была проста – «brennen, morden, rauben» (попросту говоря, жечь, убивать, грабить). Об этом же пишет, к примеру, и Б. Рюссов, автор «Ливонской хроники»: «Московит (т. е. Иван Грозный. – В. П.) начал эту войну не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев; он хотел только доказать им, что он не шутит, и хотел заставить их сдержать обещание, и запретил также своему военному начальнику осаждать какую-либо крепость». Да и князь А.М. Курбский также прямо указывал на то, что он и его воины получили приказ «не градов и мест добывати, но землю их (ливонцев. – В. П.) воевати»⁸⁶. И если к этому добавить сведения о составе и структуре московской рати, то на фоне всего этого несколько странно звучит мнение, высказанное А.И. Хорошкевич, которая писала, что, «задуманный с огромным размахом, поход разбился о подводные камни внутриполитических разногласий, которые сопровождали Ливонскую войну на протяжении почти всего ее хода»⁸⁷. Нет, речь шла именно о «продолжении политики иными средствами», о, говоря словами Б.Н. Флори, «военной демонстрации», «которая должна была принудить Орден отказаться от своей политики саботажа»⁸⁸.

Отпуская свою рать «в зажитье» в богатые ливонские земли, царь рассчитывал одним выстрелом убить двух зайцев – дать своим небогатым и свирепым детям боярским, и тем более новым подданным, татарам, прекрасную возможность разжиться «животами» и пленниками, а непонятливым ливонцам наглядно продемонстрировать, что худой мир лучше доброй ссоры и что лучше заплатить требуемую с них сумму, чем терпеть разорение и опустошение. А в том, что царские ратники отнюдь не намерены церемониться с государевыми ворогами, могли убедиться псковичи еще в конце 1557 г., когда поход еще только-только начинался. Как писал псковский летописец, «князь Михайло (Глинский. – В. П.) людьми своими, едоучи дорогою, сильно грабил своих, и на рубежи люди его деревни Псковъские земли грабили и животы секли, да и дворы жгли христианьския»⁸⁹. И если уж на своей земле царские «воинники» вели себя как во вражеской, то как бы они действовали «за рубежом», когда их никто и ничто не сдерживало? Справедливости ради отметим, что поведение немецких ландскнехтов в той же Ливонии было примерно таким же, как детей боярских и уж тем более татар на Псковщине⁹⁰.

Но вернемся же обратно к описанию зимнего 1558 г. похода русских войск в Ливонию. Русско-татарский огненный смерч пронесся преимущественно по землям Дерптского епископства, краем задев владения собственно ордена и рижского архиепископа, и носил, по словам И.А. Филюшкина, «специфический характер», поскольку воины Ивана Грозного «не брали городов и замков (да и сложно было это сделать, не имея «grosen geschutze», тяжелой артиллерии. – В. П.), но картинно осаждали их, жгли и грабили посады, разоряя округу». За время 2-недельного рейда, по словам историка, было сожжено и разграблено около 4 тыс. дворов, сел и мыз⁹¹. Ливонские власти не смогли противопоставить русским ничего равнозначного – конфедерация, несмотря на очевидную угрозу войны, не сумела быстро отмобилизовать более или менее равнозначные русским силы. Согласно тому же Реннеру, счет пеших и конных воинов в гарнизонах ливонских городов и замков шел на десятки, в лучшем случае (как в Дерпте) на сотни бойцов⁹². Естественно, что при таком соотношении сил вступать в «прямое дело» с бесчинствующим московитами было бессмысленно, и не случайно тот же Курбский писал (а в походе он был первым воеводой Сторожевого полка), что за все время, пока они «воевали» «землю Ифлянскую», неприятель «нигде-же опрошася нам битвою»⁹³. В лучшем случае небольшие ливонские отряды, осмеливавшиеся покинуть свои замки и города, побивали отдельные мелкие русские и татарские «загоны», брали немногих пленных и поспешно укрывались обратно за стенами и башнями, не решаясь вступать в бой с главными силами московской рати. Там же, где они пытались сделать это, их ожидал сокрушительный разгром, как это было под Дерптом или 4 февраля под городком Фалькенау (русские называли его Муков)⁹⁴.

Но это все было потом, а пока, перейдя в четырех местах русско-ливонскую границу под Псковом 22 января 1558 г.⁹⁵, царское воинство разделилось. Главные силы во главе с князем Глинским и «царем» Шах-Али двинулись на Дерпт-Юрьев на северо-запад, обходя Чудское озеро, а часть сил была отряжена на запад и юго-запад. Этой «лехкой» ратью командовали князья В.И. Барбашин и Ю.П. Репнин, а также Д.Ф. Адашев. Помимо татар, «черкас пятигорских» и некоторого числа русских детей боярских, в нее вошли также стрельцы стрелецкого головы Т. Тетерина и казаки, которые, надо полагать, должны были поддерживать огнем действия легкой иррегулярной конницы на тот случай, если неприятель попытается контратаковать.

Действия этой рати, надо сказать, были весьма успешны. Подвергнув опустошению владения ордена и рижского архиепископа, они приковали к себе внимание магистра и архиепископа и не позволили им оказать помощь епископу Дерпта, на земли которого обрушился главный удар. Летописец, опираясь на воеводские «отписки», потом писал, что «князь Василеи и князь Юрьи и Данило воевали десять ден», и «у Нового городка (Нейгаузен. – В. П.) и у Керекепи (Кирумпэ. – В. П.) и у городка Ялыста (Мариенбург, под которым русские объявились 23 января⁹⁶. – В. П.) да у городка у Курслова (Зоммерпален. – В. П.) да у Бабия городка (Улцен. – В. П.) посады пожгли и людеи побили многих и полону бесчислено множество поимали». За 10 дней «лехкая» рать Барбашина, Репнина и Адашева опустошила местность «подле Литовскои рубеж, вдоль на полтораста верст, а поперег на сто верст» – можно только удивляться той скорости, с которой действовали русские и татары!⁹⁷

Завершив свою опустошительную работу в этом районе, русско-татарская рать повернула к северу, на соединение с главными силами под Дерптом, и «сошлися с царем и с воеводами под Юрьевом дал бог здорово». Суровая зима для них – по словам псковского книжника, «зима была тогды гола без снегоу с Рожества христова, и ход был конем ноужно грудовато»⁹⁸ – вовсе не была помехой. Собравшись воедино под Юрьевом-Дерптом, русские полки в течение трех дней беспощадно опустошали его окрестности, после чего переправились через Эмбах и двинулись дальше к северу, «направо к морю». Держа главные силы в кулаке на случай появления крупных сил неприятеля, Глинский, Юрьев и Шах-Али медленно катились огненным валом в северном направлении. Как писал летописец, воеводы «воину послали по Ризской дороге и по Колыванской и воевали до Риги за пятьдесят верст, а до Колывани за тридцать» (11 января русские отряды добрались до Везенберга. – В. П.)⁹⁹. Рассылаемые же воеводами во все стороны мобильные отряды делали то, что им было приказано, – brennen, morden, rauben und todschlagenn. Примером действий одного из таких отрядов может служить экспедиция под Лаис. Получив от пленников известия о том, что под ним «большая збеж», воеводы «под Лаюс город посылали голов стрелецких Тимофея Тетерина да Григория Кафтырева, а с ними их сотцкие с стрельцы, да голов с детми боярскими Михаила Чеглокова да Семенку Вешнякова да Федора Ускова и Татар и Черкас и Мордву». Из этого перечня видно, что под Лаис отправился примерно 4-тыс. русский отряд (около 1 тыс. стрельцов, 500–600 русских детей боярских и до 3 тыс. татар, мордвы и «пятигорских черкас»). Стрельцы Тетерина и Кафтырева были, надо полагать, посажены на конь, чтобы не отставать от легкой русско-татарской конницы, и шли, как это было во время той же 3-й Казани, в авангарде «лехкой» рати с тем, чтобы поддержать огнем конницу, если вдруг она наткнется на противодействие ливонцев. Однако и на этот раз противник не рискнул вступить в «прямое дело». 5 февраля 1558 г. «головы под город пришли, – писал летописец, – а посад пожгли и побили многих людеи, убили болши трех тысяч, а поимали множество полону и жеребцов и всякие рухледи»¹⁰⁰. Можно только представлять, какая трагедия, разыгравшаяся под стенами Лаиса, скрывается за этими сухими летописными строками, явно заимствованными из официального воеводского отчета о проделанной работе! Война в те времена – дело чрезвычайно жестокое и беспощадное, и по отношению к мирному населению – совсем не рыцарское.

В середине февраля 1558 г. русское войско пересекло границу южнее Нарвы, переправившись через Нарову по Козьему броду «выше города Ругодива», «и люди царя и государя дал бог все с воеводами вышли здорова, – писал летописец, – а государевых людеи убили под Курсловом в воротех Ивана Ивановича Клепика Шеина да в загонех и ыных местех пяти сынов боярских да стрелцов десять человек да трех татаринов да боярских человек с пятнадцать, а иные люди дал бог здорово». С вестью-сеунчом об успешном окончании похода в Москву поспешили гонцы: от больших воевод и от «царя» – два татарина, «князь Канбаров Мангит да Семев-мурза Кият», а от Глинского и Юрьева – князь В.И. Барбашин и стрелецкий голова Т. Тетерин. 20 февраля гонцы были приняты царем, и он конечно же не оставил прибывших без награды. Набег закончился, как казалось на первый взгляд, полным успехом – «неразумные» ливонцы, осознавая свою неспособность противиться требованиям московита силой, решились заплатить требуемую с них дань¹⁰¹.