Kitobni o'qish: «Ливонская война: Забытые победы Ивана Грозного 1558–1561 гг.»

Военная библиотека Warspot

© ООО «Яуза-каталог», 2020

© Wargaming World Limited, 2020

© Пенской В.В., 2020

Пролог
Случайная война

Фраза, вынесенная в заголовок этой части нашей книги, может показаться неожиданной и даже провокационной – как же так, спросите Вы, уважаемый читатель, почему «случайная»? Ведь известно же (со школьной и студенческой скамьи – школьные и иные учебники не дадут соврать!), что Ливонская война – это главная война Ивана Грозного, которую он вел четверть века, с 1558 по 1583 год, прорубая окно в Европу, и, проиграл, довел страну до «всеконечного» разорения и запустения. И ведь с этим не поспоришь – достаточно вспомнить, какую оценку дал деяниям первого русского царя неизвестный псковский книжник по итогам этой войны: «Царь Иван не на велико время чюжую [землю] вземъ, а помале и своеи не удержа, а людей вдвое погуби». Эта характеристика результатов Ливонской войны устоялась в отечественной исторической традиции и тем более в общественном мнении, став своего рода аксиомой и очевидным фактом, с которым принято не спорить, а принимать на веру как непреложную истину.

Однако происходящий в последние десятилетия пересмотр ранее казавшихся незыблемыми оценок тех или иных событий и личностей российской истории не мог не затронуть и Ливонскую войну. Главным «возмутителем» спокойствия в этом вопросе может считаться санкт-петербургский исследователь А.И. Филюшкин, давно и плодотворно разрабатывающий сюжеты, прямо или косвенно связанные с эпохой Ивана Грозного в целом и с историей Ливонской войны в частности и написавший ряд интереснейших работ. Помимо всего прочего, историк выдвинул примечательное и заслуживающее, на наш взгляд, дальнейшей разработки мнение о том, что конфликт в Ливонии был частью так называемых «Балтийских войн» 2-й половины XVI века.

Концепция эта весьма любопытна и перспективна с научной точки зрения, но, на наш взгляд, стоит все же четче разнести выделенные исследователем «балтийский» и «ливонский» вопросы. При всей теснейшей их взаимосвязи каждый вопрос обладал своей спецификой. «Балтийский» вопрос имел ярко выраженный морской характер и затрагивал в первую очередь интересы Дании и Швеции, боровшихся за право превратить Балтийское море в «Mare Nostrum» и использовать завоеванное доминирование на Балтике для реализации своих великодержавных планов. «Ливонский» же вопрос носил не менее ярко выраженный континентальный характер, затрагивая интересы в первую очередь Великого княжества Литовского (и опосредованно – Польши) и Русского государства. При этом есть все основания предположить, что, рассматривая с 20-х годов XVI века идею «инкорпорации» Ливонии в состав коронных владений по прусскому образцу, Ягеллоны предполагали тем самым, с одной стороны, компенсировать убытки от окончательно заглохнувшей к тому времени экспансии в южном и юго-западном направлениях, в сторону Черного моря и Балкан. С другой же стороны, в их планы, возможно, входило намерение, осознанное или нет, «встроиться» в складывающуюся европейскую систему разделения труда в качестве одного из основных поставщиков зерна на европейский рынок.

Но какое место занимала аннексия Ливонии во внешнеполитических замыслах московских государей? Действительно ли Иван Грозный вынашивал некие тайные планы похода «на германов» как первого шага выстраивания пресловутого Третьего Рима, о чем пишут, к примеру, историки А.Л. Янов и А.Л. Хорощкевич? Или же Ивана влекли к себе экономические перспективы, открывающиеся в случае установления полного контроля со стороны Москвы за «окном в Европу», каковым была для России Ливония (традиционная, устоявшаяся еще с XIX веке концепция)? Или же московский государь попался в хитрую ловушку, расставленную для него Сигизмундом II, как полагал упоминавшийся нами прежде А.И. Филюшкин? Или же дело в ином?

Чтобы ответить на эти вопросы, сперва немного углубимся в теорию. В свое время В.О. Ключевский в известной работе «Методологии русской истории» отметил, что русские историки «наклонны успокаиваться на первых результатах, схватывая наиболее доступное, лежащее наверху явлений». И характеризуя дальше русскую историческую науку, он с сожалением отмечал, что «нашу историческую литературу нельзя обвинить в недостатке трудолюбия – она много[е] обработала; но я не взведу на нее напраслины, если скажу, что она сама не знает, что делать с обработанным ею материалом; она даже не знает, хорошо ли она его обработала». Добавим к этим высказываниям цитату из работы современного отечественного историка Е.С. Корчминой, которая, хоть и была сказана по другому поводу, очень созвучна тому, что было сказано В.О. Ключевским: «Обобщения… предшествовали накоплению эмпирического материала. Между тем сформулированные тогда концепции порой продолжают восприниматься не как первое приближение к истине, а как нечто доказанное (выделено нами. – Прим. авт.). В результате изучение этой темы (в нашем случае истории Ливонской войны. – Прим. авт.) в последние десятилетия фактически остановилось, хотя в существующих работах по сути лишь поставлен круг тех вопросов, на которые ученым еще предстоит дать ответ…». Попытаемся отойти от аксиоматичного взгляда на русскую историю той эпохи и рискнем выстроить иную, чем предыдущие, концепцию, объясняющую действия России в пресловутом «ливонском вопросе».

Однако, прежде чем ответить на поставленный вопрос, вернемся к концепции «Балтийских войн» А.И. Филюшкина. Как бы то ни было, но «морская» составляющая «Балтийских войн», борьба между Швецией и Данией (и примкнувшему к ней Любеку) за господство на Балтике в данный момент имела, на наш взгляд, второстепенный характер по сравнению с «сухопутной», «ливонской» составляющей конфликта. Ни Дания (даже если бы она действовала вместе с Любеком и другими ганзейскими городами), ни тем более Швеция в середине XVI века не обладали ресурсами, которые могли бы сделать их, на худой конец, региональными сверхдержавами, способными влиять на события в регионе без вмешательства, прямого или косвенного, великих держав. Этого никак не скажешь о Русском государстве и Великом княжестве Литовском (за спиной которого маячила тень Польши). Для них схватка за Ливонию была одним из эпизодов забытой (в полном смысле этого слова) 200-летней войны, которая началась еще в 80-х годах XV века и продолжится еще 100 с лишком лет, пока не закончится «Вечным миром» 1686 года. Ставкой в этой войне было доминирование в Восточной Европе со всеми вытекающими отсюда последствиями как для выигравшего эту войну, так и для проигравшего. Потому-то значимость «ливонской», «сухопутной» составляющей этого конфликта, так или иначе затронувшего интересы многих стран, была, на наш взгляд, несравненно выше, чем «морского». И поскольку, так или иначе, но борьба разыгралась в первую очередь вокруг раздела Ливонии, то, учитывая положение, в котором оказалась Ливонская «конфедерация» к середине XVI века (а назвать это положение кроме как «больной человек» Северо-Восточной Европы нельзя), то, на наш взгляд, стоит именовать события 1555–1595 годов не иначе как «войнами за Ливонское наследство».

Осознавали ли в Москве всю значимость вмешательства в ливонские дела? Каковы были ее планы относительно этого «наследства»? Стремился ли Иван, отправляя свою рать в январе 1558 года в опустошительный набег в Восточную Ливонию, застолбить за собой самые лакомые его куски, опередив в этом потенциальных конкурентов?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо отмотать ленту времени на три четверти столетия назад и вернуться в 70-е гг. XV в., когда московский государь Иван III подчинил своей власти Новгород Великий и закрепил вассальное по отношению к Москве положение «заклятого друга» Новгорода Пскова. Тем самым молодое Русское государство стало непосредственным соседом Ливонской «конфедерации». И оба государственных образования встали перед серьезной проблемой выстраивания новой системы отношений с учетом изменившейся внешнеполитической ситуации. Кризис в отношениях между Ливонией и Русским государством на рубеже XV–XVI веков и последовавшая за ним война 1501–1503 годов на без малого полсотни лет определила характер отношений между ними. И подобно тому, как Псков и Новгород, по мнению отечественного историка М.Б. Бессудновой, играли роль своего рода «буфера» между Москвой и Европой, так и Ливония после 1503 года заняла ту же позицию, только с другой стороны. И эта ситуация Москву более чем устраивала.

В самом деле, слабая, раздираемая внутренними противоречиями Ливония давно уже не представляла какой-либо более или менее серьезной опасности для московских интересов в этом регионе. И сохранение независимой Ливонии именно такой, какой она была в начале XVI века (когда магистр В. фон Плеттенберг упустил последний реальный шанс реформировать Орден, а вместе с ним и саму «конфедерацию» в более сильное и прочное государственное образование), было как нельзя более на руку Москве. Независимая Ливония, с одной стороны, выступала препятствием для усиления влияния в регионе Польши и Великого княжества Литовского (не говоря уже о Швеции), а с другой – она играла для России роль своего рода «окна» в Европу. При посредничестве ливонского купечества Москва могла удовлетворять свои потребности в стратегическом сырье, сукне и прочих западных товарах и технологиях. Однако сказать, что ливонское направление занимало главное место во внешней политике Москвы, нельзя. На первом месте и у Ивана III, и его сына Василия III стоял вопрос «литовский», а на втором – «татарский». Именно здесь, на этих направлениях, решалась судьба России, и потому сюда было направлено внимание Москвы. А Ливония – а что Ливония? Ливонский вопрос решался по остаточному принципу. И косвенным свидетельством того, что для Москвы Ливония все эти годы была второстепенным театром приложения внешнеполитических усилий, может служить тот факт, что ведение дипломатических контактов с Ливонской «конфедерацией» было отдано на откуп новгородским и псковским наместникам, которые пользовались значительной автономией и свободой рук в своих действиях.

Правда, роль окна, а значит, и сохранение устраивавшего Москву положения в русско-ливонских отношениях Ливония могла выполнять только в том случае, если она будет занимать по отношению к России если не дружественную, то, на худой конец, сугубо нейтральную позицию, гарантируя тем самым московским купцам и дипломатам «путь чист» в обе стороны и бесперебойное поступление в Русскую землю тех самых стратегически важных товаров и сырья, а также технологий, военных и «двойного назначения». Учитывая же, что отношения между Москвой и Вильно оставались напряженными и этот «пусть чист» функционировал с перебоями, то значение Ливонии как канала связи с Западом для России тем более возрастало, и последняя автоматически должна была болезненно воспринимать любые попытки перекрыть этот канал. Желающих же сделать это было достаточно – и в самой Ливонии в том числе. Здесь еще в конце XV века туманные, иррациональные страхи, вызванные неожиданным появлением на восточной границе могущественного государства с неясными намерениями, вызвали к жизни концепцию «Rusche gefahr» («русской угрозы»). В ней определенные круги ливонского политикума нашли своего рода raison d’etre, оправдывающий существование в изменившихся условиях того же Ордена. Ну а механизмы создания препон для торговли с русскими землями в Ливонии отрабатывались задолго до того, как отношения Ливонской «конфедерации» и Русского государства обострились до предела.

До поры до времени напряженность в отношениях между Ливонией и Русским государством Москву особенно не трогала. Ее внешнеполитические интересы, как уже было отмечено выше, лежали в иной плоскости.

Нужда же в стратегических материалах и специалистах худо-бедно решалась при посредничестве той же Дании, с которой со времен Ивана III у Москвы сложились неплохие отношения, и «запретной» контрабандной торговли на русско-ливонском пограничье. Барыши от нее были таковы, что устоять перед соблазном нарушить запрет на поставки в Россию запрещенных товаров было невозможно.

Все переменилось в середине 40-х годов XVI века, когда Москва изменила свою политику на Востоке и перешла к экспансии в Поволжье. Активизация русской политики на восточном направлении и усиление давления Москвы на Казань стронули снежную лавину, которая, постепенно набирая скорость и массу, скоро привела к коренной перекройке политической карты Восточной Европы. Сопоставим некоторые факты. В 1546 году, когда в Москве вовсю готовились к наступлению на Казань, в русской столице объявился некто Ганс Шлитте, немец из городка Гослар с рекомендательными письмами от прусского герцога Альбрехта. О чем вел переговоры Шлитте с московскими дьяками и от чьего имени – доподлинно неизвестно, но результат их, напротив, известен очень хорошо. Осенью 1547 года Шлитте был уже в Аугсбурге и с легкостью получил аудиенцию у императора Карла V. Очарованный шустрым саксонцем (и, надо полагать, видом верительных грамот от самого московитского государя) и открывающимися перспективами в связи с готовностью Московита присоединиться к антитурецкой коалиции, император в январе 1548 года разрешает Шлитте набрать специалистов, в том числе и военных – оружейников, инженеров и прочих, а также восстановить торговлю оружием и стратегическими материалами с русскими (о миссии Шлитте подробнее будет сказано дальше).

Вряд ли об этих контактах не было известно в Стамбуле, равно как и о том, что иранский шах Тахмасп I (с которым Стамбул с 1548 года находился в состоянии войны) пытается завязать контакты с Москвой (а в 1552 году и вовсе присылает посольство к Ивану IV). И в Стамбуле принимают меры. В 1547 году был пролонгирован «вечный мир» с Польшей (у которой были общие с Портой враги – Москва и Вена), затем мы видим, что Порта осторожно пытается прощупать настроения среди ногаев (ранее такого не было). Наконец, весной 1551 года слишком самостоятельный и неуправляемый крымский хан Сахиб-Гирей был свергнут и задушен вместе со своим сыном и наследником, а на его место Стамбул поставил племянника покойного Девлет-Гирея I.

Новый хан получил недвусмысленные указания из Стамбула относительно приоритетного для Крыма направления политики. Примечательно, что весной 1551 года, сразу после переворота в Крыму, в Ногайской Орде объявился новый османский посол, Ахмед-чауш, и не один, а вместе с крымским и астраханским послами, причем крымский посол прибыл не с пустыми руками, а с «великими поминками», адресованными ногайскому бию. Обрадованный бий Юсуф поторопился отписать в Москву, что-де прежнего крымского «царя» не стало, а «на его место иной царь учинился. И тот царь с нами в дружбе и в братстве учинился». Брат же Юсуфа и его враг, нурадин Исмаил, добавил к этому, что Ахмед-чауш предложил Юсуфу и ему, Исмаилу, «содиначиться» с турками, крымцами, казанцами и астраханцами и воевать русские земли.

По всему выходит, что султан, озабоченный планами Москвы и в то же время связанный по рукам и ногам проблемами в отношениях с Ираном и Империей, не желая вступать в непосредственный конфликт с надменным Московитом, решил прибегнуть к стратегии «непрямых действий». Замысел Стамбула, похоже, заключался в том, чтобы вынудить Ивана IV отказаться от своих великодержавных планов, стравив его с татарскими юртами, ведомыми османским вассалом – Крымом. И начиная с 1552 года мы видим, что между Москвой и Крымом заполыхала в полную силу «горячая» война – война, раздуваемая с обеих сторон, война, которая по праву может быть названа «Войной двух царей» и которая продлится де-факто до самой смерти Девлет-Гирея I в 1577 году.

Борьба с Крымом потребовала от Москвы серьезного напряжения и мобилизации всех ресурсов. Ситуация, описанная имперским дипломатом С. Герберштейном (по его словам, Василий III «ежегодно по обычаю ставит караулы в местностях около Танаиса и Оки числом в двадцать тысяч для обуздания набегов и грабежей со стороны перекопских татар»), стала реальностью именно сейчас, во время «войны двух царей». И если бы дело ограничивалось только организацией «береговой» службы! Не стоит забывать, что необходимость обеспечения обороны «крымской» украины и вынесения передовых ее рубежей как можно дальше в Поле требовала постройки крепостей за Окой, и не одной – и мы видим, как в 50-60-х годах XVI века в степи один за другим ставятся города-крепости, населяемые служилыми людьми. Одновременно в несколько приемов реорганизуется сторожевая служба в Поле, а во второй половине 70-х годов XVI века в дополнение к ставшему «старшим» «береговому» разряду был образован из украинных служилых людей «младший» «украинный» разряд.

Все это проходило на фоне небывало возросшей военной активности Крымского ханства. Девлет-Гирей лично возглавил семь походов на Русь (1552, 1555, 1562, 1564, 1565, 1571 и 1572 г.), еще два планировавшихся им похода, в 1556 и 1559 годах, были отменены, а в 1569 году хан принял участие в незадавшейся османской экспедиции на Астрахань. Еще четыре похода (1558, 1563, 1570 и 1573 г.) осуществил его сын и наследник-калга Мухаммед-Гирей, а в 1568 году на «крымскую украйну» приходили другие «царевичи». Таким образом, за 26 лет правления Девлет-Гирей и его сыновья совершили или приняли участие в 13 походах против Русского государства. Такого доселе не было, ибо каждый «царев» приход означал развертывание «по вестем» и соответствующей царской рати на «берегу» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Стоит ли после всего этого еще раз говорить о том, что возможности Ивана Грозного по ведению политической (любыми средствами) игры на других направлениях были более чем ограничены. Образно говоря, большую часть своего царствования он был вынужден действовать одной только левой рукой, имея при этом еще и пушечное ядро на одной из ног. И можно ли в таком случае вести речь о том, что, воюя с Крымским ханством, Иван Грозный одновременно преднамеренно развязал еще и войну на другом конце своего государства с Ливонией? Кстати, любопытный факт – нанеся поражение шведскому королю Густаву I Васе в 1557 году, Иван продиктовал шведу достаточно мягкие условия мира.

И не стоит забывать о том, что и неразрешенный ни Иваном III, ни его сыном, отцом Ивана IV, Василием III «литовский» вопрос никуда не делся. Конечно, в 1549 году бояре присоветовали молодому Ивану отложить его в сторону, но только лишь на время. Стоит процитировать их ответ на царский вопрос – что делать, если «вотчина наша извечная Киев и Волынская земля, и Полтеск, и Витебск, и иные городы русские многие за королем». Годится ли в таком случае, продолжал царь, «с королем ныне мир вечный делати», если «вперед уже через крестное целование своих отчин искати нелзе», ибо «крестного целования никак нигде порушить» нельзя? Ответ бояр был таким – «вечного мира с королем не делати для доставанья своих старинных вотчин, а взять с королем перемирье на время». Перемирие же это, по их мнению, следовало бы заключить на возможно больший срок с тем расчетом, чтобы «дать людям опочинути и с иными недруги в то время управитися» (под этими другими недругами имелись в виду, конечно же, казанцы и стоявшие за их спиной крымцы). Общее же решение («царь указал и бояре приговорили») было таким: «Учнет Бог жаловати, вперед с крымским дело поделаетца, а с Казанью государь переведаетца ж», а до того «с королем за то крепко стояти и дела с ним никакова не делати». И это решение неуклонно претворялось в жизнь, несмотря на то, что с литовской стороны не было ни малейшего намека на готовность к компромиссу – напротив, позиция Вильно была неизменной, «Вечному миру» не бывать до тех пор, пока Москва не вернет Литве земли, захваченные в конце XV – начале XVI века. А это неизбежно должно было привести, рано или поздно, к новой войне (так, впрочем, и случилось впоследствии).

А теперь снова повторим вопрос – имея на руках большую войну с Крымом и назревающий конфликт с Литвой, мог ли Иван Грозный (кстати, вынужденный время от времени отвлекаться еще и на замирение завоеванной «подрайской» «казанской землицы») замышлять еще и войну против Ливонии? На наш взгляд, нет. Жаль, конечно, что в нашем распоряжении нет документов, которые позволили реконструировать ход мыслей как самого царя, так и его советников, но наблюдения за его политикой в ливонском вопросе оставляют четкое впечатление, что никакой сколько-нибудь серьезной, основательно продуманной, с далеко идущими целями программы действий на этом внешнеполитическом направлении ни у него, ни у Боярской думы, ни у Посольского приказа не было и Москва де-факто плыла по течению вслед за стремительно развивающимися событиями. В этом плане весьма показательна летняя кампания 1558 года, когда после неожиданного падения Нарвы в Москве, решив ковать железо, пока оно горячо, буквально метелкой по сусекам спешно собирали войска для продолжения столь удачно начавшейся кампании и бросали их в бой по частям по мере сосредоточения. А как иначе, если полки уже были расписаны по «берегу» в ожидании набега самого «царя»?

Косвенным подтверждением нежелания Ивана Грозного по полной ввязываться в ливонский конфликт может служить и история с вассальным ливонским «королевством». Казалось бы, после того, как летом 1558 года без особых усилий под руку Ивана попала практически вся Восточная Ливония – Нарва и Дерптское епископство, – что и кто мог помешать ему и дальше продолжить завоевания? Римская империя? Швеция? Дания? Польша с Литвой? Ганза? Никто из них не пришел на помощь гибнущей Ливонии, ограничившись по преимуществу моральной поддержкой и дипломатическим давлением на Москву. Однако Иван де-факто отдал своим победоносным полкам «стоп-приказ», ограничившись тем, что было взято в ходе летней кампании. Более того, после успешного зимнего похода 1559 года, когда еще раз наглядно было продемонстрировано военное бессилие Ливонии, он не стал развивать успех (как в предыдущем году), а пошел на подписание перемирия, поддавшись на уговоры датчан. И когда стало очевидно, что новый магистр и рижский архиепископ готовы перейти под покровительство Сигизмунда II, Иван, вместо того чтобы форсировать усилия по овладению тем же Ревелем и Ригой, начал искать выход из сложившейся ситуации на пути создания вассального «королевства», предлагая стать во главе его то бывшему магистру Фюрстенбергу, попавшему в плен после взятия Феллина летом 1560 года, то датскому принцу Магнусу. Это еще раз подтверждает тот факт, что, судя по всему, Москва до самого последнего момента придерживалась того мнения, что слабая, бессильная, но формально независимая Ливония для нее была выгоднее, чем Ливония, разделенная между русскими, поляками и шведами с датчанами.

Между тем никто и ничто не могло помешать Ивану завоевать Ливонию всю, целиком, «от моря до моря», и в том же 1558 году, и в следующем, и даже в 1560-м. Русское государство в конце 50-х – начале 60-х годов XVI века находилось на пике своей военной мощи, в чем могли наглядно убедиться и Казанское ханство, и Крымское, и Литва. Ливония ничего не могла противопоставить победоносным государевым полкам и царскому наряду, изрядно поднаторевшим в градоимстве и сражениях с государевыми недругами. Никак и ничем не могли (да и хотели ли?) помочь Ливонии и ее соседи – ни Империя, Ни Литва с Польшей, ни Швеция, ни тем более Дания. Чем могла закончиться история большого государева похода в Ливонию, поставь перед собою цель покорения этой земли московский царь, наглядно показывает кампания 1577 года, когда царские войска прошли через всю Ливонию как раскаленный нож через масло. А ведь ни в одном походе против ливонцев, что во время Ливонской войны, что позднее, Иван не выставлял в поле силы, подобные тем или хотя бы похожие на те, что отправлял он на Казань, на Полоцк или, к примеру, против крымского «царя».

Одним словом, ливонская проблема долгое время для Ивана Грозного была лишней, возникшей в самое неподходящее время, когда у Москвы не было ни времени, ни ресурсов, ни сколько-нибудь ясной программы действий на этом направлении. Более того, складывается впечатление, что активизация Сигизмундом II планов по инкорпорации Ливонии в состав своего государства напрямую была связана с его расчетами на то, что Москва, по уши занятая борьбой с Крымом, не сумеет помешать ему решить ливонский вопрос в нужном ключе. И когда в 1557 году, вмешавшись в войну коадъюторов, Сигизмунд вынудил Фюрстенберга подписать Позвольские соглашения, он тем самым застал Москву врасплох, вынудив ее по ходу дела перестраивать свою политику в ливонском вопросе.

Эта импровизированная, не подготовленная заранее политика (без четкого представления о том, какие силы могут быть задействованы, как изменится расстановка внешнеполитических сил в случае вмешательства России – впрочем, а стоит ли ожидать иного, если Посольский приказ явно не владел ситуацией в полной мере, довольствуясь той информацией, которая поступала из Новгорода и Пскова, а там видели лишь часть общей картины) оказалась неудачной. Избежать втягивания в полноценную войну не удалось, и локальный конфликт, который можно и должно было решить быстро, поставив потенциальных оппонентов перед фактом, превратился в полноценную войну сперва с Великим княжеством Литовским, а потом и со Швецией. И это притом, что на протяжении всего этого времени шла полномасштабная война с Крымом.

В итоге Москве пришлось вести боевые действия сразу на нескольких фронтах, в том числе и в Поволжье с постоянно бунтующими казанцами. Ценой больших усилий и жертв Ивану Грозному удалось одержать верх над Крымом, однако развить первоначальный успех, достигнутый в Ливонии к началу 60-х годов, ему не удалось. Да, судя по всему, он к этому и не стремился. Взяв Дерпт (как часть «наследия Ярослава») и Нарву, он решил на этом остановиться, сосредоточив свои усилия на более важном, первостепенном направлении – литовском, перейдя к обороне на южном, крымском. Ливония же окончательно отошла на второй план. Впрочем, таковым она была и для Сигизмунда II, а после него – для Стефана Батория. Исход очередного раунда русско-польско-литовского противостояния был определен в ходе Московской войны 1579–1582 годов, и не в Ливонии, а под Полоцком, Великими Луками и Псковом. Здесь по большому счету находился ключ к ливонскому наследству, и его судьба должна была разрешиться в противостоянии России и Речи Посполитой. Но это все будет позднее, а пока предстояло разыграть первый акт ливонской драмы…

Ливонский узел: наследство одряхлевшего ордена

В январе 1558 года началась Ливонская война между Русским государством и Ливонской «конфедерацией». В этот конфликт в скором времени оказались втянуты соседи несчастной Ливонии, и совместными действиями участники войны перекроили политическую карту Восточной Европы, заложив тем самым основы новых войн и противоречий. Любопытно то, что современники этой войны о ней и не знали – правда, это совершенно не мешало им воевать. Попробуем разобраться, что же произошло больше четырех с половиной столетий назад и какие события накрепко завязали «ливонский узел» в Восточной Европе.

Прусская присяга

В Вавельском королевском замке в Кракове выставлена на всеобщее обозрение картина знаменитого польского художника Яна Матейко ««Hołd pruski» – «Прусская дань», изображающая событие, произошедшее 10 апреля 1525 года. В этот день на главной площади Кракова бывший магистр Тевтонского ордена, а на тот момент герцог Пруссии надменный Альбрехт Гогенцоллерн, преклонил колена перед королем Польши и великим князем литовским Сигизмундом I Старым, принеся ему вассальную присягу.

Герцог Пруссии Альбрехт Гогенцоллерн

Прусский черный орел признал верховенство польского белого орла. Казалось, закончилась многовековая борьба между Польшей и Тевтонским орденом. Не помогли Альбрехту ни союз с московским государем Василием III, ни поддержка императора Священной Римской империи и римской курии – после поражения в 1410 году под Грюнвальдом величие и слава Тевтонского ордена больше не вернулись.

Последняя попытка отстоять независимость и суверенность Ордена, предпринятая великим магистром Альбрехтом в 1519–1521 годах (польская «Wojna pruska») не увенчалась успехом, и магистр решил спасти то, что осталось, пойдя по пути, начертанному отцом Реформации Мартином Лютером. «Приватизировав» прусские владения Ордена и объявив себя правителем новоявленного Прусского герцогства, Альбрехт Гогенцоллерн 8 апреля 1525 года подписал в Кракове мирный договор с Сигизмундом. Согласно условиям документа, польская корона признавала новый статус Пруссии и ее правителя, а взамен герцог приносил вассальную присягу. Эта церемония и состоялась спустя пару дней после подписания договора.

Я. Матейко. «Прусская присяга», фрагмент

Спустя чуть больше чем три с половиной столетия Ян Матейко напомнил полякам, государство которых к тому времени оказалось разделено между Австро-Венгрией (наследницей Священной Римской империи), Германией (наследницей Пруссии) и Россией (преемницей Московского государства), об этом событии.

Была ли Ливонская война?

Но какое отношение, спросите вы, имеет это событие, запечатленное кистью великого польского художника, к Ливонии и к «ливонскому узлу»? Да и, собственно говоря, что это за «ливонский узел»?

Для начала вспомним, что 460 лет назад, в январе 1558 года от Рождества Христова (а по московскому летоисчислению – в 7066 году от Сотворения Мира) русские полки, посланные мановением руки царя и великого князя Иоанна Васильевича, прозванного Грозным, вторглись в пределы Ливонии и подвергли опустошению земли Дерптского епископства и прилегающие к нему владения Ливонского ордена. По традиции считается, что это вторжение послужило началом так называемой Ливонской войны 1558–1583 годов. Война же эта под пером позднейших историков превратилась в чуть ли не решающее, центральное событие всего долгого царствования Ивана Грозного, неудача в котором имела роковые последствия и для самой династии московских Калитичей, и для Русского государства.

Впрочем, так ли это? И снова читатель удивится: разве можно сомневаться в том, что четвертьвековая Ливонская война имела столь значимые последствия? Ведь об этом все знают, этой войне посвящено множество научных трудов, она вписана в скрижали военной истории и на страницы учебников. Ан нет, все не так просто, как может показаться на первый взгляд, все далеко не так однозначно и прямолинейно.

Война за Ливонское наследство

Начнем с того, что в летописях и хрониках той поры нет такого понятия, как «Ливонская война». Точнее, оно есть, но в него вкладывается совершенно другой смысл – под нею подразумевают лишь события 1558–1561 годов. В те годы русские войска разгромили противостоявшие им силы Ливонской «конфедерации» (состоявшей из владений собственно Ливонского ордена, Рижского архиепископства и епископств Дерптского, Эзель-Викского и Курляндского), заняли часть ее территории (северо-восточную часть с Нарвой и территорию Дерптского епископства – «отчину» Ивана Грозного, ибо Дерпт вырос на месте основанного еще князем Ярославом Мудрым города Юрьева) и положили конец истории «старой» Ливонии.

Но этот военный конфликт был не первым и не последним в цепочке войн, которые полыхали в Восточной и Северо-Восточной Европе во второй половине XVI века. В 1555–1557 годах Русское государство воевало со Швецией, и, между прочим, шведский король Густав Васа развязал эту войну, рассчитывая на помощь и поддержку Ливонского ордена. Правда, ее он так и не получил. Мнившие себя хитрыми ливонцы в последний момент передумали, но если они и рассчитывали отсидеться в стороне, то глубоко заблуждались. Уже в 1556 году в самой Ливонии вспыхнула так называемая «война коадъюторов», ставшая результатом глубоких и застарелых противоречий в политической верхушке «конфедерации». Польский король Сигизмунд II, наследник Сигизмунда I, с подачи того самого прусского герцога Альбрехта увидел в ней прекрасную возможность подчинить себе еще и Ливонию и вмешался в этот конфликт, навязав ливонцам в 1557 году Позвольские соглашения.

Сигизмунд I Старый

Эти соглашения положили конец «войне коадъюторов» и явно сместили баланс сил и интересов в регионе в пользу Польши – и, естественно, Великого княжества Литовского, соединенного с Польшей личной унией. Фактически Сигизмунд сделал первый шаг на пути, который в конечном итоге привел к разделу Ливонии между ее соседями – Польшей (с 1569 года Речью Посполитой), Данией, Швецией и Россией. Этот шаг Сигизмунда ускорил вмешательство России в ливонские дела, результатом чего и стала, собственно, Ливонская война, о которой было сказано чуть выше. С другой стороны, вторжение России в Ливонию ускорило начало Полоцкой войны 1561–1570 годов между Русским государством и Великим княжеством Литовским. Эта война стала частью 200-летнего конфликта, в котором призом для победителя должно было стать доминирование в Восточной Европе и Прибалтике.

В 1563 году прорвался давно назревавший «нарыв» в отношениях между Швецией, с одной стороны, и Данией и Ганзой – союзом северогерманских городов. Вспыхнула так называемая Первая Северная война 1563–1570 годов. Не успела она закончиться, как снова обострились отношения между Москвой и Стокгольмом. Начиная с 1573 года в северной и северо-западной Ливонии (Эстляндии) практически непрерывно шли с переменным успехом боевые действия между русскими и шведскими войсками. Завершились они спустя десять лет, в 1583 году. Истощенная в многолетних войнах на нескольких фронтах, внешних и внутренних, Россия была вынуждена уступить захваченную шведами Нарву и ряд пограничных городов и волостей на северо-западе.

Этот русско-шведский конфликт развивался на фоне продолжавшегося противостояния Русского государства и возникшего в результате Люблинской унии государства Польско-Литовского, Речи Посполитой. Развязывая войну в 1561 году, Сигизмунд II, вероятно, рассчитывал, что ослабленная войной с крымскими татарами и серьезными внутренними проблемами Москва не сможет бороться на равных с Великим княжеством Литовским. Однако он сильно просчитался.

В начале 60-х годов XVI столетия Русское государство находилось на подъеме. Иван Грозный принял вызов, нанеся зимой 1562–1563 годов удар по Полоцку. Падение Полоцка продемонстрировало urbi et orbi мощь и величие Москвы, а Сигизмунд наглядно убедился в своем бессилии. Нет, конечно, со взятием Полоцка война не закончилась, и литовцам, действовавшим при помощи поляков, удалось даже одержать несколько тактических успехов – неимоверно раздутых польско-литовской пропагандой по установившемуся еще со времен Первой Смоленской 1512–1522 годов войны обычаю. Однако эти победы могли лишь чуть подсластить горечь неудач и скрасить понимание того, что в борьбе один на один у Вильно шансов против Москвы нет.

Хитрый же и коварный крымский хан Девлет-Гирей I, который был как будто союзником Сигизмунда, вовсе не торопился проливать кровь за своего литовского «брата». Он предпочитал вести свою игру и поднимать ставки в «крымском аукционе» – кто больше даст «поминков» за его участие или неучастие в русско-литовских разборках. В общем, потрясенное до основания здание литовской государственности дало трещину, которая грозила привести к разрушению всего строения. Литовские магнаты, скрепя сердце, были вынуждены пойти на заключение унии. А уния эта, по существу, поставила точку в существовании Великого княжества Литовского как субъекта восточноевропейской политики – Литва стала младшим партнером, а фактически вассалом-подручником Польши.

Ливония на карте из атласа Абрахама Ортелия. 1573 г.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Объединение двух государств на более прочной основе способствовало тому, что конфликт с Москвой, ранее бывший делом преимущественно Великого княжества Литовского, теперь стал делом и Польши. И надо же было такому случиться, что в ходе очередной королевской «элекции» магнатерия Речи Посполитой после долгих колебаний выбрала новым королем трансильванского князя Стефана Батория, энергичного и умелого военачальника. В 1578 году Баторий начал очередную в серии русско-польско-литовских конфликтов войну – Московскую (или Баториеву), которая продлилась до 1582 года и завершилась утратой Россией всех своих завоеваний в предыдущий период и в Ливонии, и в Великом княжестве Литовском.

Но на этом первый этап борьбы за Ливонское наследство (так, по нашему мнению, стоит называть всю эту цепочку взаимосвязанных конфликтов) не закончился. Пока два титана – Россия и Речь Посполитая – выясняли отношения, шведы прибрали к рукам Нарву и ряд пограничных русских уездов. Возмущенный этим Иван Грозный вознамерился взять реванш. Увы, ему этого сделать не довелось: в разгар подготовки к новой войне он умер. Дело царя продолжили его сын Федор и фактически правивший от его имени «лорд-протектор» и будущий государь Борис Годунов. В 1589 году началась, а в 1595 году закончилась очередная, третья и последняя в этом столетии, русско-шведская война. По ее итогам шведам удалось удержать Нарву в своих руках, но Россия вернула утраченные было по итогам Плюсского перемирия 1583 года земли.

Как завязывался ливонский узел

Подведем предварительный итог. Ливонская война 1558–1583 годов на самом деле изобретение историков Нового времени. Современники этой войны о ней и не знали. Зато они прекрасно знали о целой серии войн, продолжавшихся 40 лет, с 1555 по 1595 год. Они составили первый акт драмы, которую можно было бы по праву назвать войной (или, точнее, войнами) за Ливонское наследство. В этом сорокалетнем конфликте самым причудливым образом переплелись политические, экономические, культурные, религиозные противоречия, раздиравшие Европу (и Восточную в том числе) на рубеже позднего Средневековья и раннего Нового времени. Эти противоречия образовали настолько запутанный узел, отягощенный к тому же массой предрассудков всех мастей, что он не распутан и по сей день, продолжая оставаться предметом жарких научных дискуссий и споров.

Рига. Гравюра из Космографии С. Мюнстера 1568 г.

Завязываться этот узел начал еще в конце XII столетия, когда в Прибалтике появились сперва немецкие миссионеры, а затем немецкие купцы и колонисты. В 1201 году был основан город Рига, ставший резиденцией католического епископа и оплотом немецкой экспансии в Прибалтике. А для защиты католической веры и колонистов в следующем году был учрежден орден «Братьев Христова воинства» (Fratres Militiae Christi), который после поражения от литовцев в 1236 году стал провинцией Тевтонского ордена, сохранив внутреннюю автономию. Его-то мы и знаем под названием Ливонского ордена.

Успешная немецкая экспансия – меньше чем за четверть века немцы вытеснили из Прибалтики полоцких князей и новгородцев, после чего попытались было продвинуться дальше к востоку – была остановлена в начале 1240-х годов князем Александром Невским. Тем не менее сохранялась напряженность в отношениях между Ливонской «конфедерацией» (раздираемой изнутри противоречиями между Орденом, ливонским епископатом и бюргерством Риги, Ревеля и Дерпта, вошедших к концу XIII века в Ганзейский союз), с одной стороны, и Псковом и Новгородом – с другой. Однако на русско-ливонском пограничье надолго установилась некая «стабильность». Нельзя, конечно, сказать, что на «фронтире» было совсем уж мирно. Взаимные наезды и набеги, предпринимаемые местными военачальниками, «охочими» людьми и просто крестьянами, спорившими из-за богатых охотничьих и рыболовецких угодий, бортей, пастбищ и свободных земель, были обыденностью. Временами эта «малая» война перерастала в большую, как это было, к примеру, в 1406–1409 годах.

Впрочем, эти малые и большие конфликты не вели к коренному изменению ситуации ни на пограничье, ни внутри треугольника Псков-Ливония-Новгород. Несмотря на имевшиеся политические, экономические и культурные противоречия, стороны старались найти компромисс, который не вредил бы главному – взаимовыгодной торговле. И Ливония, и Псков с Новгородом богатели, выступая в роли посредников в торговле между Ганзой и Русью, а если и воевали, так для того, чтобы обеспечить себе более выгодные условия.

Претенденты на ливонское наследство

Во второй половине XV века ситуация начала изменяться. Орденские государства стали слабеть и приходить в упадок, и мы видели, чем это закончилось для сильнейшего из них – Прусского. На грани распада находилось и соединенное в результате Кальмарской унии датско-шведско-норвежское королевство. В начале XVI века оно окончательно развалилось, и этот распад, сопровождавшийся немалой кровью, заложил основы будущего датско-шведского противостояния на Балтике. Энергичный король Швеции Густав I Васа, освободившись от датской зависимости, положил, что называется, глаз на Ливонию – ну или хотя бы на ее северную часть. Король мечтал о том, что он сам, а не ливонские торгаши, станет посредником в торговле России с Западом и будет иметь с этого немалый доход от взимания пошлин – хороший источник для пополнения пустой шведской казны в преддверии неизбежной войны с датчанами и расплаты с ганзейцами, в свое время спонсировавшими борьбу Густава против датчан.

Густав I Васа. Король Швеции

Немаловажным фактором, сыгравшим свою далеко не последнюю роль в печальной судьбе старой Ливонии, стал упадок Ганзы. Теснимая конкурентами, прежде всего торговцами и мореходами из Нидерландов, она постепенно начала утрачивать свое господство на

Балтике – не только торговое, но прежде всего военно-политическое. Ослабление Ганзы было вызвано не в последнюю очередь тем, что центр экономической жизни Европы сместился на северо-запад, в бассейн Северного моря и прилегающих к нему регионов.

Это имело чрезвычайно важные последствия: с переносом центра из жаркого и солнечного Средиземноморья на холодный и туманный северо-запад Европы здесь стала формироваться новая «мир-экономика». Востоку Европы в ней отводилась роль сырьевого, аграрного придатка. Растущая экономика северо-западной Европы требовала все больше хлеба, мяса, шерсти, сала, льна, пеньки, смолы, леса, металлов, и торговля этими товарами начала приносить все большую выгоду. И совсем не случайно во второй половине XV – начале XVI века обострилось противостояние Польши и Тевтонского ордена.

Победив Орден и получив широкий доступ к Балтике, Польша постепенно превратилась в один из важнейших источников сельскохозяйственных товаров и сырья для северо-западной Европы. С началом XVI века экспансия польских Ягеллонов на Балканах постепенно угасла, и их помыслы стали обращаться на север. Подчинение Пруссии не только дало им в руки выход к Балтике, но и позволило включиться в формирующуюся новую экономическую систему на правах поставщика хлеба и других сельскохозяйственных товаров. Вслед за Польшей подтягивалось и Великое княжество Литовское, магнатерия которого, равно как и шляхта, также хотела вкусить своей доли «пирога».

Рижский архиепископ Вильгельм Гогенцоллерн

Ливония, с ее развитым сельским хозяйством, богатыми городами и отлаженной системой торговых связей, была неплохим прибавлением к Пруссии. Еще в 1526 году прусский герцог Альбрехт предложил было своему сюзерену, Сигизмунду I, поделить Ливонию с московитами. Тогда эта идея не нашла поддержки у польского короля – хотя сам по себе замысел прибрать к рукам Ливонию в Польше начал обсуждаться еще с 1422 года. Однако прусский герцог в этом акте был заинтересован уже хотя бы потому, что в таком случае он мог бы опереться на польском сейме на поддержку ливонского дворянства. Поэтому он раз за разом поднимал этот вопрос в переписке сперва с Сигизмундом Старым, а потом и с его сыном и преемником Сигизмундом II. Наконец, капля по капле, но вода подточила камень. Осенью 1552 года Альбрехт встретился с польским королем и договорился о том, что разработает соответствующий план «инкорпорации» Ливонии в состав польско-литовского государства.

Прошло еще три года, прежде чем подвернулся удобный случай. Брат Альбрехта Вильгельм, архиепископ рижский, согласился сделать своим заместителем и преемником-коадъютором юного Кристофа Мекленбургского, брата тамошнего герцога Иоанна Альбрехта. Орден был категорически против, но в поддержку Кристофа неожиданно выступил Сигизмунд II, «вспомнивший» о том, что еще в XIV веке король Польши Казимир Великий был пожалован императором Священной Римской империи Карлом IV титулом «протектора» Рижского архиепископства. Альбрехт Прусский, стоявший за спиной Сигизмунда, мог с удовлетворением потирать руки – Польша и Литва, неважно, порознь или вместе, втягивались в ливонские дела, а отсюда было уже недалеко и до воплощения старого замысла «инкорпорации».

Вспыхнувшая в 1556 году «война коадъюторов» ускорила развитие событий. Условия Позвольского мира и «секретных протоколов» к нему, чрезвычайно выгодные для Сигизмунда, усилили зависимость Ливонской «конфедерации» от польско-литовского государства. Однако, заключив Позвольские соглашения, Сигизмунд II и орденский магистр фон Фюрстенберг, сами того не желая, открыли «ящик Пандоры». Августовский «блицкриг» Сигизмунда, вынудивший Орден подчиниться одной только военной демонстрацией, показал всю слабость Ливонской «конфедерации». Это не могли не отметить в Москве, где вот уже несколько лет пристально наблюдали за развитием событий в этом, казалось бы, богом забытом уголке мира.

Ливонский узел: московский интерес

Предпосылки московского участия в борьбе за ливонское наследство имеют не менее долгую и не менее – если не более – яркую историю, чем участие в конфликте польско-литовской стороны. Рост напряженности на псковско-ливонском пограничье, а также экономические интересы московских торговцев на западном направлении обострили отношения между Ливонией и Московским государством. В 1501 году противники наконец взялись за оружие.

Хвост вертит собакой

Московские великие князья давно рассматривали и Псков, и Новгород как свои «отчины», но до поры до времени были вынуждены ограничиваться лишь тем, что тамошняя правящая элита формально признавала их суверенные права как великих князей. Слишком много было проблем у московских Калитичей, слишком тяжело и трудно «собирались» русские земли под их руку. Да и внутри московского дома все было не так гладко: междоусобица между Василием Васильевичем, внуком Дмитрия Донского, и его дядей Юрием (и его сыновьями Юрьевичами – Василием и Дмитрием), длившаяся четверть века, принесла немало бед и надолго приостановила процессы пресловутой «централизации».

Польский план Пскова, 1581 г.

Однако нет худа без добра. Противостояние между Василием и Юрьевичами позволило явственно увидеть, кто есть кто. Победивший в схватке Василий II, «перебрав людишек» и укрепив свою власть, обратил взор на северо-запад. В 1456 году он победил Новгород в молниеносной войне, а его сын довел начатое отцом дело до конца. В 1478 году Новгород признал Ивана III своим господином и отказался от внешних атрибутов независимости, сохранив внутреннюю автономию, а в определенной степени – и внешнеполитическую.

В схожем положении оказался и Псков. Правда, в отличие от Новгорода он, как верный союзник Москвы в борьбе с новгородцами, дольше сохранял (хотя бы внешне) свою независимость. Хитрые псковичи нашли способ, как обратить растущую зависимость от Москвы себе на пользу. На протяжении всего XV века напряженность на границе Пскова с его ливонскими соседями непрерывно нарастала. Псковские мужики, сплоченные и хорошо организованные, пользовались тем, что псковско-ливонская граница не была четко демаркирована, и явочным порядком осваивали спорные земли и угодья: рубили лес, ловили рыбу, пахали землю, оттесняя местных хуторян и мызников. За мужиками шел сам Псков, воздвигая на спорных территориях зримые знаки своего присутствия – крепости и церкви. Агрессивные действия псковичей и ответная реакция ливонцев не раз приводили к военным конфликтам, нападениям ливонских ратей на псковские земли и ответным походам псковичей на «немцев».

Именно тогда, в годы этих войн, сложилось понятие пресловутой «юрьевской дани», которую, впрочем, обе стороны конфликта трактовали по-разному. Долгое время эта борьба шла с переменным успехом, хотя чаще перевес оказывался на стороне псковичей. Перевес этот, правда, был довольно хрупок. Чтобы закрепить за собой доминирующее положение на псковско-ливонском «фронтире» и обеспечить себе возможность дальнейшей успешной колонизации и расширения своих владений, Псков решил привлечь к разрешению этих споров Москву.

Вторжение ливонских войск в Псковскую землю. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Москва не могла отказать в этом Пскову: его верность нуждалась в поощрении, и долг сюзерена обязывал вести себя соответствующим образом по отношению к своим верным вассалам. Московская поддержка обеспечила псковичам перевес в «состязании» за спорные угодья и земли с ливонцами. Так, прибытие в 1474 году многочисленной рати великого князя («князеи единых 22», не считая государева двора и служилых татар) под началом князя Данилы Холмского обусловило стремительное завершение конфликта между псковичами и ливонцами. Мир был заключен «на всей воли псковской».

Москва, Новгород и Ливония

Однако не только необходимость поддержать Псков обусловила вмешательство Москвы в ливонские дела. Свой интерес был и у Новгорода. Иван III, подозревая (судя по всему, не без оснований) новгородскую элиту в нелояльности, на всякий случай, от греха подальше переселил множество бояр и купцов новгородских поближе к себе, в московские земли, а на их место перевел своих детей боярских и московских купцов. Эта перемена вместе с изменением политического статуса Новгорода, ставшего теперь окончательно государевой «отчиной», совпала по времени с кризисом русско-ганзейской торговли, первые признаки которого обозначились еще в первой половине XV века.

А. Васнецов «Новгородский торг»

Московские купцы, сменившие новгородских на рынке, действовали более жестко и напористо. Не связанные почтением к прежней «старине», они требовали большего, чем вынужденно довольствовались новгородцы. Великий князь поддержал «своих» купцов, рассчитывая на их содействие (прежде всего финансовое) в требованиях пересмотра условий торговли с ганзейцами: например, соблюдения более жестких и четких требований к качеству поставляемых товаров и трактовке меры и веса. В те времена торговцы немало выигрывали за счет того, что в разных городах и регионах разница в одних и тех же мерах веса была порой весьма и весьма значительна. Ну а про поговорку «не обманешь – не продашь» и вовсе напоминать не стоит, ибо, к примеру, сами ганзейские «мудрецы» были обеспокоены тем, что попытки нажиться на продаже недоброкачественных товаров не лучшим образом сказываются на репутации Ганзы.

Новгородским купцам сложно было добиться выполнения этих требований – но не пришедшим им на смену москвичам, за спиной которых к тому же стоял великий князь. Московские «гости», не связанные «стариной», активно искали пути торговли с Западом в обход Ганзы, привечая конкурентов ганзейцев – тех же нидерландцев. Также активнее, чем их предшественники, они использовали новые формы и методы торговли, равно как и старались предложить своим иностранным контрагентам более широкий набор товаров. Традиционные мех и воск стали оттесняться на второй план кожей, пенькой, смолой, дегтем, льном и иными сельскохозяйственными товарами.

Любопытный момент. В начале 1490-х годов в ходе переговоров между Иваном III и императором Священной Римской империи Максимилианом I императорский посол Г. фон Турн предложил московиту от имени своего господина принять под покровительство оба ордена: и Тевтонский в Пруссии, и Ливонский. Правда, оба магистра отказались от такой возможности. Но сам факт того, что в Вене одно время рассматривали такую возможность, весьма примечателен.

Русский корабль в Белом море.

Гравюра из Записок о Московии С. Герберштейна

Одним словом, появление в конце XV столетия в Прибалтике нового игрока с большими амбициями и большими же возможностями, совпавшее по времени с изменениями в традиционных, складывавшихся веками политических, экономических и иных раскладах, обусловило неизбежность трансформации буферной, возникшей на стыке культур и цивилизаций, зоны, каковой являлись «старая» Ливония и ее ближайшие соседи. Естественно, что это не могло не привести к обострению политической обстановки и возникновению конфликтов более серьезных, нежели прежние войны. Молодое Русское государство могло предъявить своим «партнерам» более веские аргументы, чем Псков и Новгород, пусть даже и объединенные.

Русский купец.

Гравюра из «Записок о Московии» С. Герберштейна

В 1490-х годах в отношениях Москвы и Ливонии, а также других участников «балтийского» «концерта» постепенно нарастала напряженность. В 1494 году волевым решением Иван приказал закрыть Немецкий двор в Новгороде и арестовать находившихся там ганзейских купцов и их имущество. В ответ ганзейцы и ливонцы закрутили очередной виток торговых санкций против московита. Под запрет попадали не только оружие и доспех, порох и его компоненты, но и цветные металлы, проволока, лошади, конская сбруя и еще много чего из того, что сегодня назвали бы товарами «двойного назначения». Впрочем, запрет только сыграл на руку контрабандистам с обеих сторон.

Затем вспыхнула Русско-шведская война 14951497 годов. Наконец, в 1501 году началась война между Ливонской «конфедерацией» и Русским государством.

Первая кровь: русско-ливонская война 1501–1503 годов

Эта война, длившаяся до 1503 года, проходила одновременно с очередной русско-литовской войной. Во многом это предопределило ее достаточно благоприятный для Ливонской «конфедерации» исход. Иван III, для которого «литовский» «фронт» был главным, не мог уделить «ливонскому» «фронту» должного внимания, и боевые действия на нем шли с переменным успехом.

В кампанию 1501 года русское войско потерпело неудачу на реке Серице, в результате чего ливонская рать бомбардировала и взяла псковский «пригород» Остров. Однако не прошло и нескольких недель, как другая русская рать опустошила восточную и северовосточную Ливонию и разгромила ливонцев под Гельмедом. Главными событиями следующей кампании стали сентябрьский поход ливонского магистра В. фон Плеттенберга на Псков, оказавшийся неудачным, и последовавшее за ним сражение у озера Смолин, которое не принесло успеха ни одной из сторон. Правда, поле боя осталось за немцами, что по обычаям той эпохи означало их победу.

В итоге ни одна из сторон не сумела в полной мере удовлетворить свои претензии к «партнеру». Оппоненты удовольствовались компромиссным по своей сути договором, не разрешившим раз и навсегда накопившиеся к тому времени немалые проблемы. Этот договор установил и срок перемирия между сторонами – 6 лет.

Битва русских с ливонцами на р. Серице. Миниатюра из Лицевого летописного свода

В 1509 году перемирие было продлено еще на 14 лет. В текст нового соглашения вошло положение о разрыве заключенного в 1501 году литовско-ливонского договора, острием своим направленного против Москвы, и обязательство ливонских ландсгерров не заключать его и впредь.

Кстати, стоит отметить, что договор (точнее, три договора) заключался не от имени великого князя, а от имени Пскова и Новгорода. В Москве полагали, что великому князю «невместно» напрямую контактировать с ливонскими ландсгеррами – не по «чину» им такая честь. А вот с государевыми наместниками – в самый раз, благо и наместники были непростые, но весьма и весьма сановитые люди. По словам Ивана Грозного, «на нашей отчине, на великом Новегороде, сидят наши бояре и намесники извечных прироженных великих государей дети и внучата, а иные Ординских. царей дети, и иные Полские короны и великого княжства Литовского братья, а иные великих княжеств Тверского и Резанского и Суздалского и иных великих государств прироженцы и внучата, а не простые люди…».

Договор продлялся в 1521 (тогда ливонские послы даже приезжали в Москву, правда, не в самый удачный момент – как раз Мухаммед-Гирей I разбил русские полки под Коломной и подступил к русской столице, вызвав там немалую панику и хаос, так что послам пришлось спешно бежать к Твери вслед за великим князем), 1531 и 1535 годах. Все эти соглашения так или иначе, но продолжали традицию, заложенную договором 1503 года, между тем как ситуация в Прибалтике постепенно менялась.

Русское купечество, от крупного до мелкого, в последнее десятилетие правления Василия III со все возраставшей активностью проникало на ливонские и иные рынки. Создавалось впечатление, что предпринимательской горячкой и страстью к обогащению охвачены все, от мала до велика, да так, что даже митрополит Даниил с горечью порицал свою паству. «Всяк ленится учитися художеству, – печаловался он, – вси бегают рукоделия, вси щапять торговании, вси поношают земледелателем». И отнюдь не редкостью стали случаи, когда русские торговцы подвергались насилию в ливонских землях. Если бы дело ограничивалось изъятием под разными предлогами товаров, неисполнением обязательств или банальным грабежом – порой под угрозой находилась и сама жизнь купца. Ливонские же власти разводили руками: а что мы можем поделать, людей не хватает, законодательство несовершенно, преступник бежал в другой город или землю и т. д. И хотя далеко не всегда такое отношение было следствием некоего злого умысла со стороны ливонцев, тем не менее, горючий материал постепенно накапливался.

Приезд немецких послов к великому князю.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Не стоит забывать и о том, что режим торговых санкций и препоны в торговле с русскими определенными видами товаров то ослабевали, то усиливались вновь, полностью фактически не прекращаясь. А Россия, увы, в то время была все же бедной страной и нуждалась в поставках стратегического сырья из-за рубежа – тех же цветных металлов (меди, олова, свинца, а также золота и особенно серебра – месторождений такого рода не было тогда на Руси), серы и селитры, без которых нельзя изготовить порох (не говоря уже о поставках и самого пороха), оружия (и не столько доспехов, сколько оружия огнестрельного).

Конечно, частично эту проблему решала торговля контрабандная, одинаково выгодная торговцам по обе стороны границы. Но в Москве внимательно читали донесения наместников псковских и новгородских и записывали компромат в отдельный столбец – до поры до времени, когда настанет пора выкатить «немцам» солидный перечень всяческих «обид», чинимых православным подданным русского государя и государской же чести в ливонских землях.

Миссия Ганса Шлитте

Масла в огонь и без того не слишком ровных отношений между Русским государством и Ливонской «конфедерацией» подлил инцидент с саксонцем Гансом Шлитте. Пронырливый немецкий авантюрист (есть предположение, что он был тайным агентом богатейшего и могущественнейшего торгового и банкирского дома Фуггеров) заручился рекомендательными письмами от прусского герцога Альбрехта (весьма любопытно, как ему удалось заполучить рекомендации от пруссака), в 1546 году Шлитте объявился при дворе юного Ивана IV. Спустя год он уже добился аудиенции у императора Священной Римской империи Карла V и получил у того разрешение вербовать в Европе специалистов, в том числе и военных (в имперских архивах даже сохранился проект вербовки и отправки на московскую службу целого регимента немецких ландскнехтов), для дальнейшей отправки их в Россию. Также он настоял на снятии торгового эмбарго – надо полагать, император пошел на это в предвкушении присоединения Москвы к антиосманской коалиции, о чем как будто писал к императору московский великий князь.

Стоит вспомнить, что в 1545 году Москва начала войну с Казанью. Можно было предполагать, что не за горами и большая война с Крымом, который давно уже проявлял недовольство попытками Москвы восстановить свой контроль над Казанью. А за спиной Крыма маячила фигура Великого Турка. При такой мрачной перспективе иностранные «розмыслы», «литцы» и «градоемцы», не говоря уже о потоке стратегического сырья и оружия с Запада, Москве были бы ой как не лишни.

Увы, этот просвет в хмуром небе просуществовал недолго. Действия императора вызвали серьезнейшую обеспокоенность и в Ливонии, и в Польше с Великим княжеством Литовским. Орденский магистр И. фон дер Рекке и король Польши Сигизмунд II единодушно, в одних и тех же выражениях, заклинали императора отменить свое решение и приложили немалые усилия для этого. Кстати, вряд ли случайным было появление именно в это время знаменитых «Записок о Московии» С. Герберштейна. В отличие от большей части предыдущих писаний о таинственной Московии, «Записки» были выдержаны в явно неблагожелательном по отношению к Москве духе. А в Польше как раз в 1547–1548 годах обсуждался вопрос об «инкорпорации» Ливонии в состав Короны. В общем, миссия Шлитте закончилась неудачей (подробнее о ней будет сказано дальше).

Русские полки опустошают Ливонию.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Когда в 1550 году возобновились переговоры о продлении перемирия между Ливонией и Новгородом и Псковом, естественно, что Москва властно и в чрезвычайно резких выражениях вмешалась в их ход. «Благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии положил был гнев на честнаго князя Вифленского, и на арцыбископа, и на всю их землю», – услышали от посланцев великого князя изумленные ливонские послы, – поскольку последние не только в пограничных и торговых делах допускали «неисправления», но и «людей служилых и всяких мастеров из Литвы и из замория не пропущали». В довершение всего московиты потребовали от ливонских владетелей-ландсгерров «служилых людей и всяких мастеров всяких земель, отколе хто ни поедет, пропущати в благовернаго царя рускаго державу без всякого задержанья» и «исправленья» в прочих прегрешениях, в том числе и в невыплате некоей «дани и старых залогов». В противном случае ливонцам можно было не ждать продления перемирия – со всеми вытекающим отсюда печальными последствиями.

Переговоры 1554 года: ливонская «хитрость»

На «исправленье» «немцам» был дан год. Перепуганный магистр отправил императору «слезницу»-«суппликацию» с жалобами на угрозы московита и аргументами в пользу того, что нельзя идти этому варвару, новому турку, на уступки, иначе всем нам от него не будет покоя. Однако императору было не до ливонских проблем – своих хватало. Единственное, что он мог сделать, так это дать свое согласие на заключение польско-ливонского союза при условии, что он сохранит верховный сюзеренитет над своей имперской провинцией. Похоже, что это его согласие стало результатом зондажа со стороны герцога Альбрехта, который после встречи с Сигизмундом в 1552 году начал строить планы по «инкорпорации».

Московские воины. Гравюра из Записок о Московии С. Герберштейна

К счастью (или к несчастью?), в 1551 году Москва не стала напоминать ливонским ландсгеррам о своем обещании – увязшему в войне с казанцами Ивану IV было не до того. Обмен эмиссарами не привел к результату, и по факту с 1552 года Москва и Ливония оказались в состоянии необъявленной войны. Переговоры возобновились лишь в 1554 году, когда миновал казанский кризис. Ливонские послы были крайне неприятно удивлены той настойчивостью, с которой главные переговорщики с русской стороны, дьяк И. Висковатый и окольничий А. Адашев, требовали от них пресловутой «юрьевской» дани, угрожая, что в противном случае их государь сам за ней придет.

Выхода у послов не было: в Ливонии давно уже решили, что после казанцев у московита они следующие на очереди. Послы нехотя согласились включить в текст грамоты пункт о дани. Но здесь они попытались схитрить. Если в русском варианте документа было прописано, что ливонцы обязуются собрать дань за все годы и выплатить ее в 1557 году, то в ливонском этот пассаж звучал несколько иначе: ландсгерры должны провести «розыск» о дани. Это означало, что вопрос о выплатах откладывается.

Впрочем, Висковатый и Адашев то ли не стали обращать внимания на эту деталь, то ли решили, что ливонцы тем самым сами себе роют яму. Так вольно же им, пускай роют – через три года мы их и спросим, но уже по новым расценкам. Во всяком случае, именно так можно истолковать реакцию новгородского посланника Келаря Терпигорева, когда он получил от дерптского епископа ратификационную грамоту. «Вынув грамоту из-за пазухи, – писал ливонский хронист, – передал (Терпигорев) своему служителю, велев завернуть ее в шелковую ткань и положить в обитый сукном ящик, при чем сказал: «Смотри, береги и ухаживай за этим теленком, чтобы он вырос велик и разжирел!»

Так или иначе, но довольные своей «хитростью» ливонские послы (как же, обманули глупых московитов!) отъехали домой, а Висковатый с Адашевым отправились на доклад к Ивану. Великий князь в это время вместе со своими боярами как раз вынашивал планы подчинения Астрахани и заключения антикрымского договора с Ногайской Ордой. Выслушав своих переговорщиков, Иван, вероятно, сказал им что-то вроде «Быть по сему» и занялся более важными на тот момент делами.

До рокового 1557 года осталось совсем немного времени.

Запретная торговля

Говоря о ливонском вопросе, нельзя не коснуться торговой проблемы. Торговый путь через Литву для московских купцов работал с перебоями из-за регулярных русско-литовских войн, «окно в Европу» в невском устье хотя и существовало, однако же было скорее небольшой форточкой, и в итоге оставалась Ливония, через которую новгородские и псковские купцы по проторенным путям торговали с той же Ганзой. Но и здесь не все было гладко. В знаменитом отчете Ричарда Ченслера о путешествии в варварскую Московию в 1550-х годах есть любопытный пассаж: «Я могу сравнить русских с молодым конем, который не знает своей силы и позволяет малому ребенку управлять собою и вести себя на уздечке, несмотря на всю свою великую силу; а ведь если бы этот конь сознавал ее, то с ним не справился бы ни ребенок, ни взрослый человек…». Судя по всему, этот тезис имел весьма широкое хождение в тогдашней Европе – во всяком случае, в той ее части, которая более или менее тесно соприкасалась с молодым Русским государством. Непредсказуемый и опасный Московит сильно беспокоил своих западных соседей, прежде всего Ливонскую «конфедерацию» и Ганзейский союз. Первым инструментом, чтобы укоротить этого непонятного «другого», стала торговля, а точнее – запреты на нее.

«Другой» на Востоке

Московия, как писал современник Ченслера, французский гугенот Губерт Ланге, именно та держава, которой суждено расти в будущем в Европе. Очень многим это не нравилось. За несколько столетий там сложился собственный уютный мирок со своими скелетами в шкафу. А тут на Востоке появилась некая новая сила с неясными намерениями, но с большими претензиями. Достаточно вспомнить ответ Ивана III имперскому посланнику рыцарю Н. Поппелю на предложение принять королевскую корону от императора: «А что если нам говорил о королевстве, если нам любо от цесаря хотети, королем поставлену быти по своей земле, и мы Божиею милостию Государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детям и до века в том быти, как есмя ныне Государи на своей земле, а поставление, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим…».

Эта таинственность и неясность вкупе с претензиями пугали. И стоило ли в таком случае делиться с московитами тем сокровенным «знанием» в разных его формах, что сделало европейцев могущественными? Ответ напрашивался сам собой – тем более что для европейцев московиты хотя и были христианами (в 1620 году некий А. Притц защитил в университете Упсалы в присутствии короля Швеции Густава Адольфа диссертацию на тему «Являются ли Московиты христианами», дав утвердительный ответ на этот вопрос – да, являются), но христианами неправильными, схизматиками. И когда, к примеру, в 1215 году папа Иннокентий III, призывая христиан к новому крестовому походу, провел через IV Латеранский собор запрет на поставки в мусульманский Египет оружия, железа и дерева для постройки судов, то спустя 14 лет Григорий IX разразился целой серией писем, обращенных к епископам Риги, Любека и Линчепинга, с требованием воспрепятствовать торговле с русскими до тех пор, пока (надо полагать, что речь шла в данном случае о новгородцах) те не перестанут нападать на новообращенных в римскую веру финнов. Любопытно, что в список запрещенных к торговле товаров попали оружие, кони, суда и продовольствие.

Иван Грозный принимает английского посла Ричарда Ченслера

Таким образом, русских по факту уравняли в «правах» с врагами веры Христовой – сарацинами. Почему? Ответ на этот вопрос достаточно прост. По мнению папской курии, русские препятствовали евангелизации Финляндии и разоряли «поле Христово». И этот запрет должен был действовать до тех пор, пока русские не прекратят своих враждебных действий против новых христиан.

Модель политических и торговых отношений, заданная римской курией в момент обострения отношений между Русской землей и католической Respublica Christiana в 1220-1230-х годах, оказалась на редкость живучей. В XIV–XV веках Новгороду и Пскову неоднократно приходилось сталкиваться с разного рода ограничениями в торговле с Ганзой и Ливонией, которые накладывали «партнеры». Во многом это было связано с тем фактом, что влияние Ганзы и ее младших партнеров, ливонских городов, строилось на том, что ей удалось в значительной степени монополизировать торговлю с Новгородом и выстроить на этой монополии здание своего могущества на Балтике. Немецкий историк К. Фридланд так прямо и писал: «Ганза – это Новгород». Условия этой торговли диктовали ганзейцы, и, естественно, они были выгодны прежде всего для них, тогда как новгородцы были вынуждены мириться с явно неравноправным своим положением в сложившейся системе.

Охота и бортничество в новгородских лесах.

Резные панели скамьи из собора Святого Николая в Штральзунде, между 1360 и 1370-м годами

Само собой, все это не могло не порождать постоянных трений между Новгородом, Ганзой и ливонцами, которые регулярно приводили к торговым войнам и взаимным санкциям и эмбарго на торговлю вообще или отдельными товарами в частности. При этом Ганза и Ливония всегда рассматривали оружие и коней, а зачастую также цветные металлы и изделия из них как стратегический товар, и запрет на продажу их русским действовал практически непрерывно. Правда, он столь же непрерывно нарушался, так как контрабандная торговля сулила слишком большие барыши, чтобы от нее можно было так просто отказаться.

Новые времена, старые нравы

Ситуация в регионе начала меняться во второй половине XV века, в особенности в последней его четверти. В уютном европейском мирке, отношения внутри которого выстраивались столетиями, неожиданно появилась могущественная третья сила. Нетрудно догадаться, что речь идет о Русском государстве, о Московии, которая неожиданно, как чертик из табакерки, вдруг появилась на политическом горизонте Европы и сразу заявила о своих великодержавных претензиях и амбициях.

Для Ливонии и ганзейцев явление Москвы стало неприятным сюрпризом. Политический вес Московии, подкрепленный ее немалым военным потенциалом – в чем мог убедиться Ливонский орден в серии конфликтов 1460-х – начала 1480-х годов, в особенности зимой 1481 года, – предполагал, что если раньше они имели дело по отдельности с Псковом и Новгородом (которые, к тому же, далеко не всегда выступали единым фронтом против «немцев»), то теперь и ганзейцам, и ливонцам придется столкнуться с более серьезным противником совершенно другой весовой категории.

Это не могло не вызвать растущих опасений в правящей верхушке Ливонской «конфедерации». Начался поиск решений, способных снизить уровень внезапно возникшей пресловутой «Rusche gefahr», «русской угрозы» — мотив, который как раз в эти десятилетия родился в переписке ливонских ландсгерров и гебитигеров («окружных начальников») с внешнеполитическими партнерами Ливонской «конфедерации». При этом орденские должностные лица делали упор на позиционирование себя как истинных защитников христианской веры и христианского мира, тогда как русских они стремились – и не без успеха – представить перед императором, римской курией и другими участниками большой политической игры на северо-западе Европы как «неверных схизматиков» и чуть ли не язычников. Во всяком случае, пришедших на смену язычникам.

Ганзейские купцы и корабли. Миниатюра конца XV в.

Мотив этот звучал в переписке ливонских ландсгерров еще в первой половине XV века, но сейчас ливонские власти (и в особенности орденские – для них появление «врага на Востоке» было воистину даром судьбы, ведь теперь у них снова появлялся утраченный было с крещением туземцев смысл жизни!) начали использовать его все активнее и активнее. Но как избыть эту угрозу с Востока? Хорошо бы, конечно, добиться объявления папой нового крестового похода, как это уже было на заре немецкой колонизации Прибалтики. Такое намерение магистр Ордена Бернхард фон дер Борх высказал летом 1473 года. Но крестовый поход – мероприятие весьма затратное и трудноорганизуемое, а пока он то ли будет, то ли нет, нет ли какого иного способа ослабить Московита, не дать ему усилиться и стать смертельной угрозой для Ливонии?

Ответ на этот вопрос напрашивался сам собой. Уязвимые места русских немцам были хорошо известны. Например, та же нехватка, а точнее, практически полное отсутствие цветных металлов – а ведь их значение в условиях «пороховой революции» неизмеримо возросло: как без меди и олова лить пушки, а без свинца стрелять из аркебуз? И это не говоря уже о серебре! Способы давления на русских были не то чтобы отработаны (а контрабанда на что?), но известны. И вот в конце 1492 года по приказу Ивана III была возведена напротив Нарвы крепость Ивангород, а условия торговли «немцев» в Новгороде были ужесточены. В это же время в Ливонии всерьез задумались над тем, чтобы начать против московитов очередной виток торговой войны.

Эта торговая война в конечном итоге вылилась в первую попытку со стороны ливонских и ганзейских властей установить торговую блокаду Русского государства – не Новгорода и Пскова, как это не раз уже бывало прежде, но именно Русского государства.

Началось все с того, что ревельские ратманы объявили о своем желании наложить эмбарго на торговлю с русскими купцами и в самом Ревеле, и в орденской Нарве. В ответ на этот недружелюбный шаг наместники Ивана III в Новгороде усилили давление на немецких купцов, и столь излюбленная «немцами» торговая «старина» оказалась под угрозой. Ревельские ратманы, предчувствуя нехорошее, попытались заручиться поддержкой Ганзы, отправив зимой 1493–1494 годов своего посланника И. Геллинкхузена в Любек.

Ганзейские «мудрецы», выслушав «слезницу»-суп-пликацию ревельца, сочли опасения партнеров вполне обоснованными и решили по весне созвать очередной ганзетаг, чтобы, обсудив сложившееся положение, принять, как бы сейчас выразились, «консолидированное» решение об ответных мерах против русской угрозы.

Такой ганзетаг состоялся в мае 1494 года в Бремене. Делегаты от ганзейских городов решили, что послы, которые должны были быть отправлены из Ревеля в Москву, будут выступать от имени всех ганзейских городов. А чтобы их голос был лучше услышан в русской столице, собравшиеся в Бремене ганзейские «лутчие люди» одобрили ввод ограничений на торговлю с русскими городами вплоть до тех пор, пока ситуация не разрешится к лучшему. Судя по всему, именно тогда и был введен запрет на ввоз в Русскую землю цветных металлов и изделий из них, а также тех товаров, которые сегодня причислили бы к «товарам двойного назначения». То, что ввоз оружия и коней был под запретом, подразумевалось само собой.

Означенное посольство выехало летом 1494 года и осенью прибыло в Москву, где в начале октября его принял Иван III. Однако миссия не имела успеха. Видимо, пока делегаты шли, царь принял окончательное решение закрыть Немецкий двор в Новгороде, арестовать находившихся там немецких купцов, приказчиков и учеников и конфисковать товары в тамошнем пакгаузе.

Закрытие Немецкого двора в Новгороде по приказу Ивана III. Миниатюра из Лицевого свода

6 ноября 1494 года приставы великокняжеских наместников в Новгороде под предводительством присланных специально для этой цели из Москвы дьяков Василия Жука и Данилы Мамырева явились на новгородский Немецкий двор «поимати гостей немецких колыванцов, да и товар их, переписав, привести в Москву». За многие обиды и поругания, что чинили немцы послам великого князя, его людям и новгородским «гостям», велено было от имени великого князя немецких купцов и их помощников «в тюрму всадити», а «товар их спровадити к Москве, и дворы их в Новгороде старые и божници (…) отняти». Эти действия сопровождались концентрацией русских войск в приграничной зоне, что не осталось незамеченным на «той» стороне. Кризис вступил в решающую стадию.

Ответный ход

Действия Ивана III – непонятно почему, ведь не в первый же раз в ответ на утеснения, чинимые купцам, власти с обеих сторон прибегали к конфискациям товаров и арестам «гостей» – привели ливонские власти в замешательство. То, что позиция русского царя по отношению к Ливонии изменилась в худшую сторону, было очевидно уже в конце лета – начале осени 1494 года, когда с русско-ливонского пограничья начали поступать сведения о передвижениях русских войск. В начале сентября новый магистр Ливонского ордена Вальтер фон Плеттенберг отписывал своему начальнику, магистру Тевтонского ордена Иоганну фон Тифену, что русские намерены напасть на Ливонию и причинить вред христианству. Тифен высказал сожаление по этому поводу и в свою очередь сообщил об агрессивных намерениях русских в Рим, а также попытался привлечь к делу оказания помощи Ливонии и Ливонскому ордену главу имперского отделения Тевтонского ордена А. фон Грумбаха. Заслуживает внимания один пассаж из послания Тифена Грумбаху, в котором магистр отмечал, что из-за действий нескольких скверных немецких мастеров-оружейников, перебежавших на сторону

Московита, русские получили в свое распоряжение невиданные прежде военные машины и осадные приспособления, в том числе и колоссальных размеров пушку, в три раза превышавшую по размером все то, что было известно прежде (уж не о «Павлине» Паоло Де Боссо, отлитом на московском Пушечном дворе в 1488 году, идет речь?), и что по этой причине могущество московитов значительно выросло.

Этот фрагмент послания магистра любопытен подчеркиванием той роли, которую, по мнению Тифена, сыграли в усилении военной мощи русских переманенные на службу к великому князю в Москве некие немецкие оружейники. Отсюда напрашивались и соответствующий вывод, и предложения, как ослабить Московита и не дать ему возможности нанести вред всему христианству: надо не допускать к нему мастеров и материалы, которые могли бы усилить великого князя.

Действия ганзейских властей развивались примерно в этом же русле. Получив известие о закрытии Немецкого двора в Новгороде и аресте находившихся там немецких купцов, любекские ратманы весной 1495 года созвали съезд северогерманских ганзейских городов, на котором было принято решение приостановить всякую торговлю с русскими и рекомендовать сделать то же Данцигу и ливонским городам. Запрет на торговлю с Русской землей, введенный бременским ганзетагом 1494 года, был, таким образом, подтвержден. Этот запрет должен был действовать до тех пор, пока не будут выпущены на волю арестованные купцы и возвращены конфискованные товары.

Ганзейский корабль, XV в., гравюра

Обращает на себя внимание тот факт, что под запрет попала не только продажа русским соли, но и в первую очередь цветных металлов и изделий из них. Так, в августе 1495 года дерптские ратманы отписывали в Ревель, что дерптским купцам запрещено продавать русским медь, свинец, посуду, изготовленную из них, а также проволоку и прочие подобные товары, которые могли бы причинить вред христианству. Вне запрета оставалась продажа олова, и ратманы просили разъяснений на этот счет: можно ли им торговать или же олово тоже попадает под запрет?

Поскольку дело с освобождением арестованных купцов не двигалось с места, запрет на продажу цветных металлов и изделий из них держался и в последующие годы. В декабре 1498 года все те же дерптские ратманы сообщали в Ревель, что продажа русским меди, старой или новой, а также металлической посуды (надо полагать, той, что сделана была из меди), свинца, селитры, серы (без того и другого нельзя сделать порох), железной проволоки (которая, несомненно, необходима при изготовлении кольчатых доспехов), пушек, лат и кольчуг, лошадей и прочих военных материалов по-прежнему запрещена.

Нетрудно заметить, что на этот раз список запрещенных к торговле товаров «двойного назначения» (а не только оружия) расширился. Справедливости ради отметим, что олово, латунный лом, котлы, противни и латунная проволока под запрет не попали. Пожалуй, этот список можно полагать едва ли не самым полным перечнем запретных товаров, который включает в себя как те, что в принципе не могли быть проданы русским (кони и оружие), так и те, что продавались, но, что называется, со скрипом и при первых же признаках кризиса в отношениях между Русской землей, Ливонией и Ганзой попадали под эмбарго – цветные металлы, изделия из них, а также необходимые для изготовления пороха селитра и сера.

Дальнейшее охлаждение отношений между Москвой и Ливонией способствовало продолжению торговой войны и сохранению эмбарго. Летом 1498 года очередной ливонский ландтаг снова рассмотрел вопрос о торговле с русскими и вынес решение не продавать русским медь и изделия из меди, а также свинец. Осенью следующего года «лутчие» ливонские мужи, собравшись на собрание-штедтетаг, поразмыслили и порешили следующее. Медь в любом виде (даже медные котлы, старые или новые) и металлическая посуда (буквально «горшки, старые или новые»), свинец, железная проволока, кольчатые и вообще любые доспехи, само собой, пушки и огнестрельное оружие, а также арбалеты, не могут быть проданы русским. Естественно, сера и селитра также попали под запрет. Отдельным пунктом был прописан и запрет на вывоз коней.

В январе 1501 года на заседании ливонского ландтага, который собрался накануне объявления уже не торговой, а настоящей, «горячей» войны Московиту, в список перечисленных на прежних ландтагах запрещенных к продаже товаров дополнительно был внесен еще и порох.

Граница на замке?

Итак, в ходе торговой войны, вызванной обострением русско-ливонских и русскоганзейских отношений в первой половине 1490-х годов, список товаров, которые не могут ни в каком виде быть проданы русским, окончательно сформировался. Сюда попало как собственно оружие и кони (причем оружие любое, в том числе и доспехи, и огнестрельное), так и материалы и готовые изделия, которые могли быть использованы в оружейном производстве: медь и свинец в болванках, посуда из них, железная проволока, сера и селитра – то, что необходимо для производства огнестрельного оружия и боеприпасов для него, а также доспехов.

Казалось бы, эмбарго на эти стратегические товары, с учетом того, что западный канал их поставок являлся главным, должен был нанести Москве непоправимый урон и вынудить ее умерить свои амбиции. Но не тут-то было. Иван III, его бояре и дьяки приложили немало усилий для того, чтобы, как бы выразились сегодня, «диверсифицировать» торговлю этими товарами и материалами. Завязавшиеся в 1490-х годах дружественные отношения с Данией в немалой степени поспособствовали тому, что установленная решением ганзетагов и ливонских ландтагов блокада России оказалась дырявой. Не случайно ливонские мужи совета на ландтаге в июле 1498 года с сожалением отмечали, что если у Московита дела с датчанами пойдут хорошо, то он без проблем получит нужное ему количество меди. Очевидно, что датский канал – причем, стоит отметить, прямой, так как в конце XV века уже функционировала русская гавань в устье Невы, не говоря уж об Ивангороде, – позволял компенсировать сложности с поставками стратегического сырья и, что самое главное, оружия и мастеров с Запада. Тем самым главная цель, ради которой ливонские власти и Ганза вводили эмбарго на торговлю с Россией, не достигалась.

Однако не стоит забывать и о том, что при гарантированном высоком проценте прибыли нет такого преступления, на которое не пошел бы капитал. Так и в этом случае. Жадность и стремление к наживе не останавливали ливонских и ганзейских купцов в торговле запретными товарами с московитами. Торговая «старина», столь милая сердцу ганзейцев и их ливонских партнеров, в XV веке постепенно размывалась – и не только с русской стороны, но и со стороны самих немцев. Изменение характера торговли, расширение ассортимента продаваемых и покупаемых товаров способствовали развитию так называемой «необычной», то есть противоречившей «старине», торговле. Она осуществлялась полулегально, но во все возраставших масштабах (ибо приносила неплохой доход), вовлекая в свой оборот растущее число людей по обе стороны границы. Оборотной стороной «необычной» торговли стала торговля контрабандная, бороться с которой власти по обе стороны границы и не могли, а в определенном смысле не очень-то и хотели.

Свою роль в срыве блокады сыграли и противоречия внутри самой Ливонской «конфедерации» и Ганзы. Ревель, стремясь добиться освобождения своих оказавшихся в московском заточении бюргеров, прилагал большие усилия для того, чтобы усложнить ведение торговли с русскими. А его конкуренты – Рига, Дерпт и в особенности Нарва (орденский город, который не был членом Ганзы, а потому формально запреты на торговлю с русскими его не касались) – напротив, только рады были тому, что с рынка ушел их главный соперник. В итоге Ревель, чтобы не разориться окончательно, так как после введения эмбарго его торговые обороты сократились в разы, сам был вынужден принять участие в «необычной» торговле. В 1500 году, когда отношения между Москвой и Ливонией явно шли к войне, он даже выступил против намерения магистра запретить нарвскую торговлю с русскими.

Да и сами ганзейцы не клали себе охулки на руку: запреты запретами, но прибыль и барыши – дело святое. Вот и выходит, что в ходе русско-ливонской войны 1501–1503 годов в руки орденских войск попали образцы произведенного в Германии огнестрельного оружия, которые не могли иным образом оказаться в Русской земле, кроме как при посредничестве и участии ганзейских купцов. Одним словом, эмбарго и торговая блокада не дали тех результатов, на которые рассчитывали ганзейцы и ливонцы.

Нарвское плавание: «гнев на всю их землю…»

Торговая война на рубеже XV–XVI веков между Москвой, Ливонией и Ганзой разгорелась из-за стремления Москвы пересмотреть, помимо всего прочего, устоявшиеся веками условия торговли в Восточной Балтике. Этот конфликт стал первым эпизодом в наметившейся на Западе тенденции рассматривать Московию как потенциального нового «Турка», врага христианства и всего цивилизованного (то есть западноевропейского католического) мира. До поры до времени рост антирусских настроений сдерживался надеждами Рима и его партнеров на то, что Москва согласится признать верховенство папы и императора и войдет в состав антиосманской христианской лиги – а Великий Турок в конце XV – начале XVI века рассматривался в Европе как реальная и необоримая угроза.

В 1520-х годах окончательно стало ясно, что Московия вовсе не намерена таскать каштаны из огня ради папы и императора и ввязываться в конфликт с османами. Прежнее благожелательное и заинтересованное отношение к московитам стало стремительно меняться в худшую сторону. Эта перемена была на руку и Ягеллонам, и ливонцам: и те, и другие приложили в конце XV — начале XVI века немало усилий для надувания жупела «русской угрозы», Rusche Gefahr, рисуя перед изумленными европейцами картину тьмочисленных орд московитов и татар, с трудом сдерживаемых немногими героическими польско-литовскими и ливонскими рыцарями на передовых бастионах Европы. К счастью, доказывали они европейцам, московиты – варвары, темные и необразованные, и сила их прирастает медленно.

Для того чтобы так продолжалось и дальше, необходимо всячески препятствовать не только оттоку в Московию специалистов-технарей и тех знаний, которыми они могли бы поделиться с этими варварами-схизматиками, но и торговле с русскими. Идея торгового эмбарго казалась как нельзя более удачной. Вопрос заключался только в том, когда вспыхнет новая торговая война и что станет поводом для ее начала.

Торговый интерес

В 1503 году война между Ливонской «конфедерацией» и Русским государством, давно назревавшая и начавшаяся в 1501 году, наконец-то закончилась. В полный рост встал вопрос о нормализации торговых отношений между Русской землей и Ливонией, а также стоявшей за ее спиной Ганзой. Вопрос стоял тем более остро, что в годы войны торговля де-факто, несмотря на запреты, не прекращалась ни на один день – только теперь она, на радость шведам, осуществлялась через Выборг, который с преогромным удовольствием взял на себя роль посредника в этой коммерции.

Однако быстро вернуться к довоенному состоянию дел не получилось. Москва твердо стояла на своем: сперва расторжение литовско-ливонского союза, возмещение ущерба, понесенного русскими купцами из-за враждебных действий ливонских властей, и создание режима благоприятствования в торговле Руси с Ганзой и ливонцами – а уж потом все остальное. Ливонцы же и ганзейцы упирали на восстановление торговой «старины», что никак не устраивало Москву. В итоге переговоры зашли в тупик.

Карта Балтики. Олаус Магнус, 1539 г.

Москва отнюдь не торопилась идти на уступки. Что с того, что решения ливонских ландтагов и ганзетагов соблюдались, если все необходимое везли в русский Ивангород и в устье Невы шведские и датские «гости». И не только они: сами же ливонцы и ганзейцы все активнее и активнее принимали участие в этих перевозках. К тому же с завершением русско-литовской войны появилась возможность поставок стратегического сырья через Литву и Польшу. И это не говоря о том, что на русско-ливонском пограничье процветала контрабандная торговля. В общем, не сумев договориться, стороны молчаливо решили закрыть глаза на возобновление торговли явочным порядком.

Достичь взаимопонимания удалось лишь в 1509 году, когда после трудных переговоров были наконец подписаны три соглашения: между Новгородом и Ливонской «конфедерацией», между Псковом и опять же Ливонской «конфедерацией» и между Псковом и Дерптским епископством. В этих документах немалое место отводилось урегулированию торговых отношений и проблем, которые возникали в ходе разрешения торговых споров (кстати, в дерптско-псковском договоре снова упоминается пресловутая «юрьевская дань»).

Соглашения заложили основы русско-ливонских отношений на последующие без малого четыре десятка лет. Правда, судя по всему, запрет на вывоз определенных видов товаров – например, серы, меди, свинца, котлов – из Ливонии в Московию продолжал действовать. Однако это эмбарго только способствовало развитию контрабандной торговли и росту барышей выборгских купцов, с радостью выступавших в роли посредников в снабжении московитов этими важными товарами. В общем, несмотря на отдельные облачка, торговля и контрабанда процветали, принося немалые барыши партнерам по обе стороны границы.

В погоне за длинным рублем и талером все больше и больше людей как в русских, так и в ливонских градах и весях бросали традиционные промыслы и занятия и ударялись во все тяжкие, рассчитывая в одночасье разбогатеть. 1530-1540-е годы стали эпохой коммерческой лихорадки, временем больших возможностей и своего рода «золотым веком» и для Ливонии, и для русских городов Северо-Запада.