Kitobni o'qish: «Дело государево. Очерки русской военно-дипломатической истории времен Ивана Грозного. 2-я половина 40-х – начало 60-х гг. XVI в.»

Серия «Новейшие исследования по истории России»

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты:

д. и.н., профессор В.Н. Глазьев,

д. и.н., доцент Д.А. Ляпин

© Пенской В.В., 2026

© «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2026

Вместо введения

Рассуждая в 1717 г. о том, кто более принес пользы Отечеству, Петр I или его отец, Алексей Михайлович, князь Яков Долгорукий, боярин, сенатор и генерал-пленипотенциар-кригскомиссар, выделил три главных государевых дела. Первое из них – внутренняя расправа и правосудие, второе – война и третье – флот и дипломатия. Памятуя об известной фразе прусского военного теоретика К. фон Клаузевица о том, что война есть продолжение политики другими средствами¹, объединим второе и третье государевы дела в одно и рассмотрим в этом кратком очерке вопросы, связанные с внешнеполитической деятельностью, дипломатией и войной Ивана Грозного. Однако предварительно коснемся вкратце такой важной проблемы, как историография вопроса, – что писали о внешней политике и войнах первого русского царя историки русские и зарубежные.

Война и дипломатия как одни из важнейших составляющих политической, «внешней», истории всегда привлекали повышенное внимание и исследователей, и читающей публики. Традиционная история вообще предстает перед нами, как правило, в виде череды войн и дипломатических интриг. Яркие и запоминающиеся, они оттесняют на второй план историю «внутреннюю», которая, на первый взгляд, не столь интересная и запоминающаяся. Правда, в случае с Иваном Грозным это правило срабатывает не в полной мере уже хотя бы потому, что титаническая фигура первого русского царя, равного одинаково и в гении, и в злодействе, выделяется «лица необщим выраженьем» и во «внешней», и во «внутренней» истории – одна его загадочная опричнина заслоняет собой едва ли не все его деяния. Однако эта исследовательская аберрация, имеющая давние корни, не должна закрывать от нас понимание того факта, что внешняя политика всеми средствами, и дипломатией, и войной, занимала в деятельности Ивана одно из первых, если не первое место.

Увы, этого не случилось, если взглянуть на историю изучения внешнеполитической деятельности Ивана Грозного. «Внутренняя» история, рассматриваемая сквозь «очки», которые предложил историкам князь Андрей Курбский (замечательный образ, предложенный А.И. Филюшкиным!), если не заслонила собой «внешнюю», то, во всяком случае, оттеснила ее на второй план. Больше того, при рассмотрении проблем, связанных с внешней политикой Русского государства при Иване Грозном, налицо еще одно смещение исследовательских акцентов. А.Л. Хорошкевич, автор единственного на данный момент фундаментального исследования по внешней политике Ивана IV, отмечала в этой связи, что сама фигура первого русского царя и его опричнина оттесняли «на третий и более дальние планы… его международные начинания, иерархия которых зависела не столько от хронологии событий (Казанская война и завоевание Казани, а затем и Астрахани, Ливонская война, русско-турецкая война), сколько от точки зрения исследователей (заметим, кстати, что в этом перечне выпал четвертьвековой конфликт, настоящая «война двух царей», между Иваном и его крымским «братом» Девлет-Гиреем I. – В. П.)…»². Так что стоит ли удивляться тому, что пресловутая Ливонская война, «изобретенная» позднейшими историками Нового времени, перекрывает собой все остальные внешнеполитические события той бурной эпохи, даже войну Казанскую, при рассмотрении которой основной упор делается на последней ее «главе» – «третьей Казани» 1552 г.!

Учитывая все это, перейдем к краткому анализу литературы, которая так или иначе касается внешней политики Ивана Грозного. В соответствии с озвученным выше тезисом А.Л. Хорошкевич всю ее можно разделить более или менее четко на две основные и неравноценные (по объему и количеству) группы. В первую входят работы, касающиеся как самого Ивана Грозного, так и истории его правления, а во вторую – исследования, затрагивающие его внешнюю политику во всех ее проявлениях. Классические работы дореволюционных историков, как, к примеру, С.М. Соловьев или С.Ф. Платонов, мы трогать не будем – о них уже было сказано прежде, равно как и столь же классические труды по истории эпохи Ивана Грозного А.А. Зимина или Р.Г. Скрынникова тоже. Внешняя политика Ивана IV и его войны как часть этой политики в этих исследованиях присутствуют, но, в точном соответствии с наблюдением А.Л. Хорошкевич, они выступают, как правило, не более чем фоном, историков интересовали другие проблемы и другие вопросы, связанные с эпохой и личностью первого русского царя. Была надежда, что во 2-й половине 80-х – начале 90-х гг. вслед за «Дипломатией Петра Великого» Н.Н. Молчанова, «Дипломатией Людовика XIV» Ю.В. Борисова, «Дипломатией Симона Боливара» А.Н. Глинкина и рядом других аналогичных книг выйдет и исследование по дипломатии Ивана Грозного, но этого, однако, не произошло.

Аналогичным образом обстоят дела и с западной историографией. В результате сегодня сложилась ситуация, когда полноценного, комплексного, охватывающего все стороны внешнеполитической деятельности, в том числе и военной, Ивана Грозного исследования нет. А что есть? Есть написанная на английском языке (к сожалению, так и не переведенная на русский язык – а если бы этот перевод был, то, пожалуй, это исследование было бы более полезным, чем двухтомник В.А. Волкова «Войско грозного царя»³, который носит ярко выраженный описательный и, прямо скажем, некритический по отношению и к источникам, и к предшественникам характер) известным петербургским историком А.И. Филюшкиным работа по военной истории царствования Ивана⁴. Есть упомянутое выше исследование А.Л. Хорошкевич (к сожалению, автор довел его лишь до 1570 г. и остановился – продолжения не последовало). Есть свежий общий обзор, выдержанный в анналистической манере, внешней политики Русского государства эпохи Ивана Грозного, принадлежащий перу В.В. Разуваева⁵. И естественно, нельзя не упомянуть хоть и небольшой, но ценный очерк внешнеполитической деятельности первого русского царя в многотомной «Истории внешней политики России», написанный известным специалистом по русско-крымским отношениям А.В. Виноградовым (хотя и не со всеми тезисами автора очерка можно согласиться)⁶.

Главный недостаток очерка А.В. Виноградова – его небольшой объем, продиктованный требованиями редакции тома. Ограниченный в размерах текста, автор вынужден был не вдаваться в детали, сосредоточившись на общем обзоре важнейших действий Ивана Грозного и его дипломатов. Отметим также и некоторую традиционность оценок историка, который полагал Ливонскую войну главным внешнеполитическим событием эпохи Ивана IV и в рамках этой парадигмы рассматривал деятельность первого русского царя в военно-дипломатической области. Сложнее дать однозначную оценку работе А.Л. Хорошкевич. Хотя с того момента, когда книга увидела свет, прошло уже два десятка лет, ничего подобного по временному и географическому охвату и количеству привлеченных к написанию труда источников ни отечественная, ни тем более западная историография не смогли создать, и в этом ее несомненное достоинство. Но недостатки, присущие этому исследованию, не менее значительны, чем достоинства, и самый главный недостаток – явная и очевидная (автор и не пытается ее скрывать) пристрастность, причем ярко выраженного негативного свойства, весьма далекая порой от объективности. Анализируя внешнеполитическую деятельность Ивана Грозного, историк целиком и полностью находится в рамках «тираноборческого», «либерального» «дискурса», с давних пор утвердившегося в отечественной историографии, и это, естественно, не могло не сказаться на ее выводах и оценках⁷. При этом стоит заметить, что, освещая вопросы внешней политики Ивана Грозного, исследователь концентрирует свое внимание на «европейской» ее составляющей. «Азиатская» же, «татарская» прежде всего, остается на втором плане. Такой подход, на наш взгляд, мало того, что однобокий, так он, неверно расставляя приоритеты в русской внешней политике времен Ивана Грозного, еще и не позволяет верно интерпретировать мотивы принятия тех или иных решений царем и Боярской думой. По этой причине, характеризуя внешнюю политику конца 40-х – середины 60-х гг. XVI в., мы предполагаем уделить основное внимание именно восточному ее направлению, благо западное неплохо охарактеризовано А.Л. Хорошкевич.

Говоря о современной историографии вопроса, нельзя не упомянуть и о соответствующем разделе в многотомной академической «Истории России». 1-я часть 4-го ее тома, посвященная России в XVI в., вышла в минувшем году, и немалая часть 6-й главы ее посвящена как раз интересующей нас проблеме⁸. Правда, сам по себе характер издания определил и его результат – перед нами довольно подробный очерк русской внешней политики, позволяющий составить общее представление о ее основных направлениях, успехах и неудачах на протяжении столетия. Однако если о дипломатии в этом коллективном обзоре говорится более или менее подробно, то сугубо военный аспект внешнеполитической деятельности Москвы рассматривается по старой традиции как раз наоборот, мимоходом. К тому же составные части очерка, написанные разными авторами, различаются не только по объему, но по качеству.

Завершая наш краткий историографический обзор, не забудем и про отдельные издания, которые рассматривают некоторые аспекты дипломатической и военной истории эпохи Ивана Грозного, в том числе и подготовленные в свое время автором этих строк⁹. Нельзя не вспомнить в этой связи отлично фундированное исследование А.В. Виноградова о русско-крымских отношениях в 50–70-х гг. XVI в. (увы, эта работа, которая фактически открыла новую страницу в изучении русско-крымских отношений, вышла скромнейшим тиражом и за пределами узкого круга интересующихся этим вопросом осталась практически неизвестна)¹⁰, или исследования А.И. Филюшкина, связанные с действиями России и ее соперников на северо-западном направлении в 50-х – начале 80-х гг. XVI в.¹¹ Его же статья о характере пресловутой Ливонской войны¹², на наш взгляд, носила программный характер и может по праву считаться началом нового этапа в изучении истории русской внешней политики на западном и северо-западном направлениях в эпоху Ивана Грозного.

В целом же, если попробовать подвести общие итоги изучения внешнеполитической деятельности Ивана Грозного к настоящему времени, то можно с уверенностью сказать, что, несмотря на все трудности и проблемы субъективного и объективного характера, все же исследования по этой проблеме значительно продвинулись вперед. И дело даже не столько в том, что были сделаны какие-то новые открытия, кардинально поменявшие наши представления об этой странице отечественной истории. Накопленный в результате работы нескольких поколений российских (и отчасти зарубежных) историков фактический багаж позволяет составить более или менее полное представление о ней. Нет, скорее нужно вести речь о том, что в последние десятилетия пусть и с трудом, но сквозь упомянутый выше долгое время доминировавший и в науке, и в общественном мнении «либеральный» «дискурс» постепенно пробиваются новые тенденции, связанные с переоценкой внешней политики времен Ивана Грозного и ее результатов. Реинтерпретация свидетельств источников с учетом новых «вопросников» (А.Я. Гуревич) и отказ от слепого следования схеме «двух Иванов» не могли не дать новых, кажущихся необычными, однако представляющихся более объективными и приближенными к истине результатов. О них и пойдет дальше речь.

Очерк I
Казанская эпопея 1545–1552 гг.

1. «Казанщина» Ивана IV: начало

В предыдущей части нашей биографии Ивана Грозного («Иван Грозный. Начало пути») мы уже отмечали, что воссевший на казанском «царском» седалище крымский «царевич» Сафа-Гирей, злейший враг Василия III, перенес свою враждебность с отца на его сына. В результате «казанская» «украина» стала ареной «малой» войны, регулярных набегов казанцев и подвластных им народов на владения великого князя Московского. Однако сам по себе Сафа-Гирей, опиравшийся на свой немногочисленный двор, вряд ли смог бы стать серьезной политической фигурой и участником «Большой игры», если бы за его спиной не стояла «младоказанская» «партия»¹³, которая рассчитывала использовать амбициозного и энергичного СафаГирея в своих интересах.

Интерес же этот состоял, судя по всему, в том, чтобы подвергнуть дальнейшему пересмотру установившуюся во времена Ивана III и несколько скорректированную в пользу Казани при Василии III систему отношений между двумя государствами. Эту «партию», которую можно смело назвать «партией войны», не устраивало вассальное положение Казани по отношению к Русскому государству, даже в смягченном его варианте. И надо полагать, программа-максимум «младоказанцев» состояла в том, чтобы Москва признала свое подчиненное положение от Казани и (почему бы и нет?) платила казанским «князьям» и мурзам богатые и регулярные «поминки» (кстати, в татарский текст шерти 1539 г. дядя Сафа-Гирея Сахиб-Гирей вписал обязательство Москвы ежегодно выплачивать «поминки» не только в Крым, но и в Казань)¹⁴. Последние же можно было бы трактовать как «реинкарнацию» старого «доброго» ордынского «выхода». А чтобы Москва стала посговорчивее и услышала казанское послание, Сафа-Гирей и его сторонники сделали ставку на «малую» войну. Непрерывные и болезненные набеги на пограничье должны были, по замыслу казанского «царя» и его «думных людей», ускорить принятие Москвой казанских условий замирения – ведь худой мир лучше доброй ссоры!

Выбранная стратегия «тысячи порезов» казалась беспроигрышной. С одной стороны, за спиной у казанцев маячила тень Крыма (а там наконец-то прочно уселся на ханском седалище воинственный и крайне недружелюбно настроенный по отношению к русским дядя Сафа-Гирея Сахиб-Гирей I), и потому можно было не опасаться большой военной экспедиции русских. С другой стороны, в Казани принимали в расчет политическую нестабильность на русском политическом олимпе, которая как будто препятствовала проведению последовательного внешнеполитического курса. В итоге выгоды новой внешнеполитической программы, казалось, перекрывали возможные его негативные последствия. Казанская «партия войны» решила рискнуть и пойти на обострение отношений с Москвой. «Партия мира», «староказанцы», очевидно, не могли предложить эффективную, а главное, эффектную альтернативу предложенному «младоказанской» «партией» новому внешнеполитическому курсу. В итоге политику в отношениях с Москвой теперь определяли Сафа-Гирей и его сторонники.

Развязанная Сафа-Гиреем и «младоказанцами» «малая» война на русско-казанском пограничье надолго стала еще одним предметом головной боли у московских бояр, управлявших государством за малолетством Ивана IV, и в определенной степени способствовала постепенному смещению фокуса внимания московского правительства с западного, литовского, направления на восточное, казанское и, в перспективе, крымское. И здесь самое время вспомнить о достаточно широко распространенной в отечественной (и не только в ней) историографии точке зрения относительно складывания к середине XVI в. (или несколько позднее – тут мнения сторонников такого взгляда на эволюцию русской внешней политики начала царствования Ивана Грозного несколько расходятся) в сознании русской политической элиты двух внешнеполитических концепций. А.Л. Хорошкевич, поддерживая эту точку зрения (которая, как справедливо отмечал, к примеру, И.В. Курукин, восходит к сочинениям князя А.М. Курбского и самого Ивана Грозного)¹⁵, писала по этому поводу, что первая, «боярская», концепция предполагала решение крымского и казанского вопроса. Вторая же, царская, заключалась, по ее мнению, в том, что «Иван IV требовал от подданных рвения в служении себе, в том числе и в ратных делах» (не поясняя, правда, в каких именно и против каких «государских недругов»)¹⁶. Какова была программа Ивана – об этом писали другие историки, например А.А. Зимин. Он полагал, что царь был сторонником экспансии на западном направлении, прежде всего ливонском¹⁷.

Однако далеко не все историки приняли такую точку зрения, слишком прямолинейную и не учитывающую тонкие нюансы внешнеполитических отношений в треугольнике Москва—Вильно—Бахчисарай. Так, Б.Н. Флоря еще в 1979 г. писал о том, что «в настоящее время никто из советских исследователей… не разделяет общепринятого когда-то тезиса о наличии у русских политиков середины XVI в. двух противоположных внешнеполитических концепций (южной и западной), за которыми стояли различные социальные силы»¹⁸. В самом деле, если отвлечься от литературной первоосновы теории о наличии двух внешнеполитических «линий» и взглянуть на факты непредвзятым взглядом, то окажется, что, собственно говоря, особого выбора перед московскими боярами, которые де-факто определяли цели и задачи внешней политики Русского государства в годы малолетства и юности Ивана IV, и не было. Здесь, кстати, необходимо еще раз подчеркнуть – по нашему глубокому убеждению, молодого государя долгое время никто всерьез не готовил к самостоятельному управлению страной и тем более к активному участию в такой сложной и требующей немалой практической сметки, знаний и опыта, не говоря уже об интуиции, сфере государственной деятельности, как внешняя политика. По этой причине, по большому счету, за все успехи и просчеты во внешней политике Русского государства и в эпоху пресловутого «боярского правления», да и позже, несла ответственность в первую очередь русская политическая элита, подсказывавшая юному и неопытному государю те или иные шаги во внешнеполитической сфере.

Но вернемся к проблеме выбора. С того самого момента, когда русско-крымский союз, позволивший Ивану III успешно завершить процесс собирания земель и перейти к экспансии на западном направлении, перестал функционировать, растущая холодность в русско-крымских отношениях не могла не заставить московское правительство самым серьезным образом ответить на крымский вызов. В конце концов, с тех пор, как Иван III отодвинул западные рубежи Русского государства под Смоленск (а его сын Василий III сумел взять этот город), Литва не могла создать реальной угрозы Москве. А вот крымские татары, как показал опыт 1521 г., – вполне, поскольку от Оки под Серпуховом до Москвы было всего лишь 2–3 конных перехода, и ошибка, допущенная в развертывании русских полков на «берегу», могла обойтись очень дорого.

Одним словом, не разрешив более или менее удовлетворительно «татарский» вопрос, думать о возобновлении экспансии на западном направлении и о возвращении если не всего, то большей части пресловутого «Ярославова наследия» было невозможно. Войну на два фронта (а то и три, поскольку, утратив контроль над Казанью, Москва могла ожидать удара и с этой стороны) Русское государство потянуть не могло – для этого у него не было ни людских, ни материальных, ни финансовоэкономических условий. Так что у бояр, а затем и у самого Ивана Грозного выбор был между плохим и очень плохим – война и с Литвой, и с Крымом была неизбежна. Вопрос стоял только в том, когда, в какой очередности Вильно и Бахчисарай перейдут от войны холодной в отношениях с Москвой к войне горячей и удастся ли не допустить их соединенного выступления?

Казань в этих внешнеполитических раскладах была наименее прочным звеном в потенциальном антимосковском альянсе. Выбить ее из этой цепи было намного (как казалось по первости) проще, нежели Вильно или Бахчисарай. Разрешив же в благоприятном для себя ключе казанский вопрос, можно было вернуться к вопросам крымскому или литовскому – какой из них на тот момент окажется более актуальным. Поэтому выбор Казани как мишени для первого удара восстанавливающей силы после долгой внутренней смуты России был если и не ожидаем, то наиболее вероятен, тем более что сценарий подчинения этого татарского юрта был более или менее отработан при Иване III и Василии III и знаком московским боярам. Нужно было лишь подкорректировать его применительно к изменившимся с тех пор условиям.

Однако перейти к активным действиям на казанском направлении московскому правительству удалось далеко не сразу. «Дворские бури», ставшие обыденностью для московской политической жизни конца 30-х – начала 40-х гг. XVI в., отнюдь не способствовали организации надежной обороны казанской «украины» и отпора регулярно набегавшим на пограничье казанцам. Кроме того, в русско-казанские отношения властно вмешался крымский «царь» Сахиб-Гирей, для которого воцарение в Казани племянника было на руку, ибо тем самым приближалось исполнение хрустальной мечты дома Гиреев – возрождение Золотой Орды под крымской эгидой.

В результате намечавшаяся весной 1538 г. большая военная экспедиция против Казани не состоялась, равно как и готовившийся весной 1541 г. поход (набег?) на казанцев. Собравшаяся тогда было во Владимире 3-полковая судовая рать во главе с князем И.В. Шуйским вместе с небольшой конной ратью под началом князя И.А. Булгакова Куракина со товарищи должна была «по казанским вестям» идти в Нижний Новгород, но из-за вторжения Сахиб-Гирея эта экспедиция была отменена (представляется, однако, что это предприятие должно было все же носить сугубо оборонительный характер, будучи подготовленным на тот случай, если вдруг Сафа-Гирей попробует использовать вторжение своего дяди для организации набега на государеву «казанскую» «украину» по образцу 1521 г.)¹⁹. Последовавшее за этим «стояние» во Владимире князя И.В. Шуйского с большой 5-полковой ратью закончилось, как мы уже знаем, дворцовым переворотом, так что даже если это войско и собиралось идти на Казань²⁰, то и этот поход не был осуществлен. Отменен был, вероятно по причине продолжающейся борьбы за власть среди московского боярства, и сентябрьский 1542 г. поход русских ратей на «казанские места» из Мурома и Галича²¹.

Сафа-Гирей же, чувствовавший себя на казанском столе вполне уверенно, и после 1541 г. продолжал гнуть свою линию в отношениях с Москвой. Несмотря на неудачу «многошумящего» похода его дяди на русскую столицу, Сафа-Гирей продолжил «малую» войну на русско-казанском пограничье. И сам казанский «царь» во главе своего двора, и казанские «князья» и черемисские старшины со своими людьми раз за разом совершали рейды на приграничные русские уезды, порой проникая далеко вглубь Русской земли. Главными объектами военной активности казанцев, если судить по летописным записям, стали Нижний Новгород и в особенности Муром с уездами. Под ударом оказывались периодически юго-восточные и восточные волости Владимирского уезда, окрестности Галича и даже Устюга²². Больше того, московская пассивность в деле организации отпора казанской «малой» войне только ободряла Сафа-Гирея и «младоказанцев» и как будто намекала на правильность выбранной стратегии. Складывается впечатление, что по очкам Сафа-Гирей явно переигрывал московских бояр, и это вселяло и в «царя», и в «младоказанцев» надежды на то, что их план в конце концов сработает – нужно только усилить военное давление на Москву. Они, судя по всему, всерьез рассчитывали со временем «дожать» московских бояр и продиктовать им свои условия мира. При этом, активизируя «малую» войну, Сафа-Гирей и его «партия» время от времени предпринимали зондаж на предмет заключения такого соглашения с русскими, которое устраивало бы «младоказанскую» «партию» и самого казанского «царя». Сложилась даже своего рода традиция чередования набегов и дипломатического зондажа – согласно сообщениям русских источников, «неодинова Казанцы так делают: зиме подуруют, а к весне бьют челом»²³.

Однако, завороженные открывающимися перспективами, Сафа-Гирей и «младоказанцы» не обратили внимания (или сделали вид, что не заметили) на категоричность позиции Москвы. Московские бояре, не обращая внимания на регулярные набеги казанцев, раз за разом отвечали на выдвигаемые СафаГиреем и его советниками требования поминков отказом: «А в прежних летах того не бывало, чтобы поминки казанскому царю посылывали прежние государи великие князи»²⁴. Не собирались они и проявлять инициативу в отправке «больших» послов и первыми просить «царя» о мире, поскольку это означало бы признание ими своего поражения и приниженного положения по отношению к казанскому хану.

Почему московские бояре не только упорно отказывались принимать требования казанского «царя», но при этом сами от имени своего государя «на казанские места воевод своих не посылывали»?²⁵ Безусловно, свою роль здесь сыграли и внешнеполитические обстоятельства (хотя поход Сахиб-Гирея на русскую столицу и завершился крахом, не брать в расчет крымский фактор в русско-казанских отношениях было бы большой и серьезной ошибкой), и политические неурядицы в Москве. Однако, на наш взгляд, московскому долготерпению можно подыскать и еще одно объяснение – несколько парадоксальное на первый взгляд. Казалось бы, когда русский книжник (правда, post factum) рисовал едва ли не апокалиптическую картину казанского разорения и ставил казанского «царя» даже хуже Батыя (последний, по его словам, «единою Рускую землю прошел и, яко молнина стрела и яко темная главня, попаля и пожигая и грады разрушая, пленяще христьянство, мечем губя», тогда как казанцы и черемиса «не так губяше Русь, всегда из земли Руския не изхождаху: овогда с царем своим, овогда же воеводами воюющее Русь, посекающе, аки сады, Руские люди и кровь их, аки воду, проливающе»)²⁶, то как ему, современнику и очевидцу тех событий, не поверить? Но вот характерный, – в набеге татар на Устюг в 1542 г. приняло участие, если верить летописцу, 4000 татар и черемисов. И чего же добилось это внушительное по тем временам воинство? Летопись сообщает, что неприятели спалили две церкви и 73 дома в слободе Дымкове под Устюгом²⁷.

Согласимся с тем, что для 4-тысячного отряда налетчиков назвать такой успех значимым было бы несколько преждевременно и, очевидно, численность неприятельского загона стоит сильно урезать. Но если набег отряда, насчитывавшего несколько сотен всадников, попал в летопись как серьезное по последствиям событие, то, следовательно, остальные были меньшего масштаба. Соответственно, разрушения, наносимые действиями этих малых групп (той же ветлужской и кокшайской черемисы, которая «живет в пустынях лестных, ни сеют, ни орют, но ловом звериным и рыбным, и воиною питаются и живут аки дикии»)²⁸, отнюдь не носили апокалиптического характера и не требовали организации масштабного и дорогостоящего удара возмездия. С ними худо-бедно справлялись местные warlord'ы и сообщества – как это было, к примеру, в том же 1542 г., когда разоривших Дымковскую слободу татар и черемисов разбили под Котельничем вятчане; или зимой 1544/45 г. Тогда повоевавших вотчины князей Пожарских на Владимирщине «князей» Чуру Нарыкова и Омонака наголову побили гороховецкие мужики, причем сам Омонак был взят в плен. Во всяком случае, в переписке между московским и виленским дворами в годы детства и юности Ивана IV рефреном, раз за разом, повторялся один и тот же тезис – на порубежье, там, где «государя нашего земля сошлася с Казанскою землею, Мордва и Черемиса; и Черемиса с Мордвою с рубежа промеж себя бранят и грабятся; великого князя Мордва у них поимут, а Черемиса у Мордвы емлют»²⁹. Выходит, что некая критическая масса, которая переполнила бы чашу московского терпения, все никак не набралась, и предпринимать масштабную, дорогостоящую и к тому же могущую завершиться столь же масштабной неудачей военную экспедицию на Казань не стоило. Заметим, что подобная ситуация – «ни мира, ни войны» – в это время имела место и на русско-литовском пограничье, но эти взаимные «зацепки» и «обиды» не вели к немедленному объявлению войны.

Сдержанность Москвы в отношениях с Казанью категорически не устраивала Сафа-Гирея и «младоказанцев» – подвижек с ее стороны в нужном им направлении не было. Условия, выдвигавшиеся сторонами, были взаимоисключающими, компромисс был невозможен в принципе, и продолжение войны оказывалось неизбежным – коса нашла на камень, ситуация чем дальше, тем больше заходила в тупик. Отказаться от требований поминок, равно как и от продолжения набегов Сафа-Гирей не мог – взяв власть в ханстве саблей, хан удерживал ее саблей же, и, чтобы сохранить лояльность казанской элиты, он должен был удовлетворять ее растущие аппетиты или за счет регулярных «поминков» со стороны Москвы, или продолжая набеги, что позволяло «канализировать» энергию и недовольство казанских «князей» и мурз вовне. В противном случае можно было ожидать возобновления распрей внутри казанской элиты со всеми вытекающими отсюда последствиями для самого «царя».

Такое положение дел не могло продолжаться долго. Рано или поздно, как показывал опыт русско-казанских сношений, Москва должна была ударить кулаком по столу, и Сафа-Гирею оставалось только повышать ставки в расчете на то, что воля московских бояр сломается раньше, чем они будут готовы решиться на организацию большого похода на Казань. Пока же, в ожидании смягчения московской позиции, ему оставалось только делать хорошую мину при плохой игре, сообщая польскому королю и великому князю Литовскому Сигизмунду I Старому, что-де «князь великий Московский присылал до нас послов и гонцов своих, просячи и жедаючи мене, а быху з ним валки не мел и мир быху з ним принял». Однако, продолжал далее гордый «царь», он «того не хотел и миру з ним не принял»³⁰.

Гром грянул раньше, чем ожидал Сафа-Гирей. В апреле 1545 г. «послал князь велики воевод своих князя Семена Ивановича Микулинского Пункова с таварыщи х Казани лехким делом в струзех (выделено нами. – В. П.)». Рать князя Микулинского была усилена вятской силой под началом князя В.С. Серебряного с товарищами³¹. Войско это было небольшим – около тысячи ратных людей великого князя и примерно вполовину меньше вятчан (под Микулинским «ходили» трое воевод, а товарищем князя Серебряного был вятский наместник князь Ю.Г. Мещерский)³², так что этот набег явно носил разведывательный характер.

Набег князя Микулинского неожиданно увенчался громким успехом. В Казани за последние годы привыкли к тому, что русские только обороняются, и только в своих пределах, а какихлибо военных экспедиций к самому сердцу Казанского «царства» из-за сотрясающих московский двор «дворских бурь» они предпринять не в силах, а тут оказалось, что в «малую» войну можно играть и вдвоем. Стремительный рейд русской судовой рати для казанцев стал полной неожиданностью. Соединившись под татарской столицей на Пятидесятницу (которая в 1545 г. пришлась на 10 мая) с прошедшей огнем и мечом по казанским владениям вдоль Камы вятской «силой», государевы ратные люди и вятчане «изгоном» атаковали казанцев, не подозревавших о надвигавшейся опасности, «людеи Казанских многих побили и кабаки царевы пожгли»³³. Если верить автору «Казанской истории», то русские за малым делом не взяли в полон самого «царя», который на момент нападения находился за городом и развлекался соколиной и псовой охотой³⁴.

Однако не только и не столько материальный ущерб и потери убитыми и плененными стали результатом этой экспедиции – намного более важным ее следствием стало то, что после отхода русских «начаша рознь быти в Казани, царя почял на князеи неверку держати: „Вы, де, приводили воевод великого князя“, и учял их убивати»³⁵. Неожиданный русский набег показал казанской элите, что у Москвы длинные руки и что дорогу к Казани там не забыли. Сафа-Гирей оказался в двусмысленном положении – вся его стратегия строилась на том, что инициативой владеет он и ответного хода с русской стороны не будет. Теперь же оказалось, что это не так, и, больше того, сам казанский «царь» оказался не готов к такому развитию событий и не сумел отразить вторжение неверных. В результате противоречия между «старо»– и «младоказанской» «партиями», пригашенные как будто успешными (в прошлом) действиями Сафа-Гирея, немедля всплыли наверх. Хан попытался прибегнуть к репрессиям, но этим только усугубил свое и «младоказанцев» положение. Трон под Сафа-Гиреем зашатался.

29 июля 1545 г. в Москву приехал из Казани сын боярский галичанин Василий Бортенев с грамотой от казанских «князей» Чюры Нарыкова и Кадыша. В этом письме татарские аристократы предлагали Ивану IV (а точнее, его боярам), чтобы он «послал х Казани рать, а они царя и трицати человек Крымских выдадут, которые у них с царем в городе»³⁶. И похоже, московские бояре приняли предложение казанских «князей». Осенью 1545 г. московское правительство приступило к подготовке масштабной военной экспедиции против басурман, о чем свидетельствует, к примеру, присланная в Новгород грамота о наборе для казанского похода конных и пеших пищальников³⁷. Думные чины решили возобновить традицию разрешения казанского вопроса, заложенную при Иване III и Василии III³⁸.

Однако походу на Казань по весне 1546 г. не суждено было состояться, и на то были веские причины. Скрыть масштабные военные приготовления было сложно, и известия о том, что в Москве готовятся к большому походу против Казани, ускорили созревание «комплота» против Сафа-Гирея. Не дожидаясь, пока московские бояре, действуя от имени малолетнего Ивана IV, решатся наконец поддержать «староказанцев» и двинут московские полки на Казань, противники Сафа-Гирея решили взять свою судьбу в собственные руки. В начале 1546 г. в Казани произошел очередной дворцовый переворот. Сафа-Гирей бежал из города с семьей и немногими уцелевшими из его свиты, а казанские «лутчие люди» во главе с влиятельнейшими «князьями» Кадышем и Нарыковым прислали Ивану IV гонца с грамотой. В ней они сообщали о произошедших в городе событиях и просили, «чтобы их государь пожаловал, гнев свои Казанскои земле отложил и пожаловал бы их, дал им на Казань Шигалея царя, и послал бы в Казань своего сына боярского привести сеита и уланов и князеи и всю землю Казанскую к правде»³⁹.

Казалось, казанский кризис разрешился во вполне благоприятном для Москвы ключе. Сафа-Гирей бежал, а на его место казанцы просили уже бывшего в 1519–1521 гг. их ханом касимовского «царя» Шах-Али (Шигалея). «Свой» казанский «царь» – разве не на это рассчитывали все эти годы в Москве? Само собой, эта идея была поддержана. После коротких переговоров 7 апреля 1546 г. Шах-Али отправился со своим двором и русским эскортом во главе с князьями Д.Ф. Бельским и Д.Ф. Палецким, которые должны были «посадить» касимовского «царя» на казанский стол (между прочим, тот факт, что Шах-Али сопровождал не кто-нибудь, а именно князь Д.Ф. Бельский, знатнейший аристократ и родственник Ивана IV, сам по себе говорил о том значении, которое придавали в Москве этой миссии). 13 июня того же года состоялась торжественная церемония «интронизации» Шах-Али⁴⁰.

Однако московское торжество продолжалось недолго. Шах-Али не пользовался популярностью среди казанских «лутчих людей», да и сами русские относились к нему с презрением. Имперский дипломат С. Герберштейн так характеризовал касимовского «царя»: «Глубокая ненависть, которую испытывали к нему подданные, усугублялась его безобразным хилым телосложением: у него было огромное брюхо, редкая бородка и женоподобное лицо – свидетельство того, что он совершенно не способен воевать…»⁴¹ Русский же книжник добавлял «красок» к этому непривлекательному «портрету» очередного казанского «царя», с едва скрываемым пренебрежением сообщая своим читателям, что Шигалей «велие тело имяше и не могы скоро на конех ездити; разумичен же царь преизлише, но нехрабр сый на ратех и дружине своей неподатлив…»⁴².

Судя по всему, кандидатуру Шах-Али продавил, пользуясь своим политическим весом, «князь» Чюра Нарыков. Татарский аристократ, видимо, рассчитывал таким образом не допустить большой войны с Москвой⁴³, а заодно и управлять Казанью из-за спины нового «царя». Однако влияния «князя» оказалось в конечном итоге недостаточно для того, чтобы стабилизировать политическую ситуацию в городе. Пробыв на казанском «столе» месяц, Шах-Али не выдержал напряжения и бежал из Казани, напоследок казнив два десятка своих противников и прихватив с собой еще восьмерых, закованных в цепи.

Бегство Шах-Али привело к волнениям и погромам в Казани, в ходе которых пострадали в первую очередь сторонники замирения с Москвой. Сам «князь» Нарыков, пытавшийся покинуть город и отъехать в Москву, был перехвачен по дороге и убит. Оставшись без царя в голове, казанцы вновь оказались перед дилеммой – кого пригласить на ставший внезапно вакантным трон. Как писал русский книжник, они «не ведаху, откуду добыти царя себе, не хотя же от Казанских цареи, ни единого же знаемых поставити себе царя; ови же хотяше в Крым посылати по царевича какого, ови же за Турского заложитися хотяше, да брежет их и пришлет им своего царя; ови же заложитися хотяше за Московского царя, но боятся отмщения от него о старом преступлении; ови же старого согнанного царя Сапкирея из Нагаи – призвати его»⁴⁴.

Сафа-Гирей, у которого оставалось в Казани немало доброхотов, сориентировался в ситуации быстрее других. После неудачной попытки опереться на астраханскую помощь в возвращении казанского стола он обретался в Ногайской Орде, у своего тестя, нурадина Юсуфа (дочь Юсуфа Сююмбике в свое время была выдана замуж за Джан-Али, а после его смерти попала в гарем Сафа-Гирея). Юсуф был настроен по отношению к Сафа-Гирею враждебно, однако бывший «царь» сумел выкрутиться. С одной стороны, негоже убивать своего тестя, пусть и непутевого, а с другой – Сафа-Гирей наобещал Юсуфу и его мирзам золотые горы. Сам Юсуф писал потом Ивану IV, что бывший казанский «царь» явился к нему и предложил ему послать с ним на Казань «сына своего да и рать свою мне пожалуй: дай. По твоему деи жалованью только Казань возьму, и яз деи в твоей воле учиню». При этом СафаГирей клятвенно пообещал Юсуфу, что по взятии своей столицы он не будет заниматься репрессиями: «убью деи человека или дву, а боле деи того не убью. А опричь деи того, никому никоторого убытка не учиню»⁴⁵. Дети Юсуфа, Юнус и Али, дополнили слова своего отца. По их словам, Сафа-Гирей говорил их отцу, что «в Казани деи тех людей много, которые нас хотят, только деи с Мангытскою силою поиду, и они деи меня возмут». А как только я снова сяду на казанском столе, продолжал свои речи Сафа-Гирей, так сразу «яз деи Юсуфу князю да и вам дам Горную сторону, да и Арскую. А жон деи и детей своих у вас возмем на окуп». И на том, завершали свое письмо Ивану Юсуфовичи, «нам Сафагирей Царь в головах и все Крымцы рота и правду дали»⁴⁶.

Против таких щедрых предложений Юсуф не устоял, тем более что договор, заключенный между ним и Сафа-Гиреем, включал еще и обещание казанского «царя» после возвращения ему престола дать Юнусу «мангитские доходы» и место «первого министра»-беклербека и верховного военачальника («на мангытском месте Князем»), которое по традиции принадлежало потомкам могущественного Едигея (к которым относился и Юсуф, и его дети)⁴⁷.

С ногайским войском и с Юсуфовичами Сафа-Гирей вернул себе «царское» седалище. Правда, не все прошло гладко – казанцы далеко не сразу признали его своим «царем». Юнус и Али отписывали Ивану IV, что Сафа-Гирей восемь дней приступал к городу и без особого результата, вопреки его обещаниям, из города «добрые к нам Казанские люди не приехали, приехали к нам худые люди»⁴⁸. Однако отсутствие твердой власти и раздоры среди казанской элиты в конечном итоге решили исход противостояния – ворота Казани открылись, и Сафа-Гирей со своими ногайскими союзниками въехал в город. Не все татарские «князья» были довольны таким исходом дела – один из них, Хосров, даже попробовал было изгнать Сафа-Гирея, но был разбит ногаями и бежал⁴⁹.

Появление еще одного «игрока» на казанской «шахматной доске» не было случайным. Ногайский фактор во внутриказанской политической жизни присутствовал как минимум с 80-х гг. XV в., когда в борьбе за власть в Казани столкнулись два брата, Али и Мухаммед-Эмин, и если «партию», поддерживавшую первого претендента, можно было назвать «проногайской», то второй опирался на «партию» «промосковскую»⁵⁰. Участвуя в казанской интриге, Едигеевичи исходили из того, что казанский «юрт не их – магметкиреев (Мухаммед-Гирея I, крымского «царя». – В. П.) царев юрт был, обеим нам поровну было»⁵¹. И, вмешиваясь во внутриказанские разборки, ногайские бии и мирзы преследовали вполне прагматичные цели – если не через посажение «своего» «царя» на казанском седалище, то через установление прочных брачно-семейных отношений добиться закрепления поста казанского беклербека за потомками Едигея. Результатом этого должно было стать регулярное получение соответствующих не столько политических, сколько вполне осязаемых финансовых и материальных выгод (хотя бы и через выплату причитавшихся беклербеку «взимков»).

Однако не только желание заполучить вожделенный пост беклербека двигало, судя по всему, Юсуфом и его старшим братом, бием Шейх-Мамаем. Интрига вокруг Казани разворачивалась на фоне не менее занимательных интриг в Степи. Сахиб-Гирей I, хотя и потерпел обидную неудачу на Оке в 1541 г., от своих имперских планов отказываться намерен не был, и пребывание в Казани племянника вполне отвечало его интересам. И похоже, что возвращение Сафа-Гирея состоялось не без участия, хотя и непрямого, «царственного» дяди.

Бурными весна и лето 1546 г. выдались не только в Казани, но и в Астрахани, и астраханская интрига оказалась тесно связана с казанской. Выше мы уже отмечали, что Сафа-Гирей сперва попробовал опереться на помощь астраханского «царя» Ак-Кубека (в свое время сумевшего утвердиться на астраханском царском седалище при поддержке ногаев)⁵², который дал ему несколько сот своих воинов. Воспользовавшись этим, другой Чингизид, Ямгурчи, который, по словам влиятельного ногайского мирзы Белек-Пулада, главы клана Кошумовичей, с черкесами «в своистве учинился». Новые родственники, продолжал мирза, «ему (Ямгурчи. – В. П.) братство учинили, юрт его, взяв, дали» – царевич «изгоном» обрушился на Астрахань и вынудил Ак-Кубека бежать⁵³.

Итак. Ямгурчи захватил власть в Астрахани⁵⁴, однако горячие горские джигиты при взятии города изрядно накуролесили и пограбили купцов, которые ехали из Казани в Крым⁵⁵. Их жалобу на грабежи и насилия со стороны нового астраханского «царя» Сахиб-Гирей использовал как предлог для организации похода на Астрахань. Упустить такую возможность наложить свою руку на нее он не мог, если только он не планировал совершить поход на нее и раньше (слишком быстрой была его реакция на известия из Астрахани). Во всяком случае, СафаГирей был дружен с прежним астраханским «царем», Абд арРахманом, а вот насчет «дружбы» Ак-Кубека с казанским «царем» есть сомнения, и отправку астраханцем своего войска с казанцем можно трактовать как попытку Ак-Кубека избежать нападения со стороны могущественного крымского «царя».

Поход Сахиб-Гирея был успешен, Астрахань пала, и хотя сам «царь» решил в ней не оставаться, тем не менее, судя по всему, эффект от его экспедиции произвел внушительное впечатление на ногаев. Позднее, сообщая Ивану IV о своем астраханском походе, Сахиб-Гирей писал, что «коли есмя Астрахан взяли, ино нагайские князи Ших-Мамай князь в головах и все мирзы нам послушны учинились: кого мы велим им воевати и им того воевати»⁵⁶. Так что, похоже, особого выбора у Юсуфа не было, не дать войско Сафа-Гирею он не мог.

Но не только ногаев впечатлили решительные действия Сахиб-Гирея. Масштабная мобилизация в Крыму (о которой красочно рассказывает придворный хронист Сахиб-Гирея Реммалходжа)⁵⁷ вызвала нешуточные опасения в Москве. По весне в русскую столицу пришли вести, что Сахиб-Гирей собирается с ратью на государеву «украину», и быть ему вскорости к Коломне. Угроза крымского нашествия вынудила московских бояр бросить все силы на оборону «берега», так что Иван 6 мая отъехал из Москвы в Николо-Угрешский монастырь, из которого он отправился затем под Коломну, где под Голутвиным монастырем был разбит полевой лагерь русского войска, выступившего в апреле на «берег» для отражения предполагаемого вторжения крымцев⁵⁸.

Под Коломной Иван со своим двором простоял до конца лета⁵⁹, и обстановка в русском лагере была крайне нервозной. Намерения Сахиб-Гирея были неясны, из Казани поступали вести одна хуже другой, а тут еще челобитье новгородских пищальников, которое привело к кровавому столкновению челобитчиков с дворянами из окружения великого князя. Стоит ли после всего этого удивляться тому, что розыск, проведенный по этому казусу, привел к тому, что голов лишились сразу три князя – Иван Кубенский, Федор да Василий Воронцовы?

Одним словом, вызванный угрозой крымского вторжения «поход большой великого князя Ивана Васильевича всеа Русии на свое дело впервые на Коломну (выделено нами. – В. П.)»⁶⁰ стал главной причиной, по которой Москва не смогла помешать Сафа-Гирею вернуть себе власть в Казани. Бояре Ивана IV, помнившие о недавнем приходе «царя» под Ростиславль, не стали рисковать, и войско, которое могло бы отбыть под Казань, вместо этого простояло все лето на Оке. Когда же к осени кризис разрешился сам собой, в русской столице смогли перевести дух и подвести итоги бурных весны и лета.

Итоги же эти были неутешительны. Кризис 1546 г. показал, что Крым окончательно оправился от последствий своей «замятни» и в восточноевропейской «Большой игре» явно перехватил инициативу. Сафа-Гирей снова воссел на казанском «царском» седалище. При этом его возвращение сопровождалось масштабными репрессиями против казанской знати и фактическим разгромом «староказанской» «партии», остатки которой были вынуждены бежать – кто к ногаям, а кто в Москву⁶¹. Астрахань оказалась под контролем Сахиб-Гирея, положение в Ногайской Орде оставалось неясным, и можно было предполагать, что крымское влияние там может вырасти (и как будто к концу года это предположение подтвердилось). Казалось, что спустя немногим менее четверти века призрак Золотой Орды снова замаячил на горизонте – в Бахчисарае прекрасно понимали все значение Казани для реализации крымского имперского проекта. С установлением контроля за Казанью и Астраханью подчинить своему влиянию «самовольную» Ногайскую Орду представлялось для крымского «царя» и его мурз несложным делом.

Начинать борьбу за Казань Москве в сложившихся условиях приходилось с начала, причем в ситуации, существенно ухудшившейся против прежней. С разгромом Сафа-Гиреем «староказанской» «партии» возможности Москвы по политическому маневру на казанской «шахматной доске» оказались существенно ограничены. Без ultima ratio regum обойтись никак не получалось, и в русской столице вернулись к идее организации большого похода на Казань.

Окончательное решение пойти на Казань было принято, очевидно, между 18 августа (когда Иван вернулся в столицу из-под Коломны) и 15 сентября (когда юный великий князь отъехал в Троице-Сергиев монастырь) 1546 г. Поход должен был начаться весной 1547 г., и подготовка к нему велась с размахом, о чем косвенно свидетельствуют русские летописи (так, например, составитель Русского Хронографа отмечал, что «тое же зимы (т. е. 1546/47 гг. – В. П.) царь и великий князь велел дань имати с сохи по 12 рублев, и оттого крестьяном тегота была великая»)⁶².

Скрыть масштабные военные приготовления было невозможно, и, очевидно, слухи о готовящейся экспедиции достигли казанской «подрайской землицы». 6 декабря 1546 г. в Москву явились посланцы от старшин горней черемисы с челобитьем Ивану IV, «чтобы государь пожаловал, послал рать на Казань, а они с воеводами служити государю хотят»⁶³. «Лутчие» черемисские люди явно не хотели оказаться на пути русской рати и попытались заранее поменять господина (В.Д. Димитриев полагал также, что свою роль могло сыграть и обещание СафаГирея передать Горную сторону под управление ногайским «князь ям»)⁶⁴. Практически одновременно в русскую столицу явились люди от казанского «князя» Кадыша с посланием, в котором говорилось, что «князь» и его «партия» «царя казанского Сафа-Кирея в городе в Казани осадили, только у него его людей 70 человек. И князь великий прислал бы к ним своих людей. А велит им князь велики поймав царя к себе прислати, и оне пришлют. А велит его в Казани убити, и они его убьют»⁶⁵.

Очевидно, не доверяя ни черемисе, ни казанцам, московские бояре, опасаясь к тому же вмешательства крымского «царя»⁶⁶, не стали бросаться очертя голову в казанский омут и на ходу менять свои планы – импровизация никогда не была их сильной стороной. Вместо этого бояре зимой «послали воевод Казанских мест воевати луговые стороны, к городу не ходити», так что князь А.Б. Горбатый и его «лейтенант» князь С.И. Микулинский, герой похода 1545 г., со товарищи, во главе 5-полковой рати огнем и мечом прошлись по луговой стороне и повернули назад, не дойдя до Казани 30 верст⁶⁷.

Этот поход, как и экспедиция 1545 г., носил явно разведывательный характер, и за ней по весне 1547 г. должен был последовать большой поход судовой и конной ратей во главе с самим царем на Казань. Однако в наступившем 1547 г. полая вода быстро спала из-за рано наступившей жары, и экспедиция была отложена⁶⁸. Затем в Москве начались пожары, сопровождавшиеся волнениями (о чем мы писали в предыдущей книге), лето выдалось неурожайным⁶⁹, так что и Ивану, и боярам стало не до войны с Казанью. Только осенью 1547 г., когда ситуация в столице и в стране стабилизировалась, к вопросу об организации казанского похода снова вернулись.

Увы, задуманная с размахом военная экспедиция к Казани по воле переменчивой погоды не принесла желаемого успеха. Зима в том году выдалась на редкость теплая и бесснежная, так что Иван со своим двором, нарядом и обозом, выступив поход в декабре 1547 г., преодолевая большие трудности («наряд, пушки и пищали, попровадиша в Володимер после крещения си великою нуждею, понеже быша дожди многие, а снегов не было»)⁷⁰, к исходу первой декады февраля нового, 1548 г. миновал Нижний Новгород и застрял на острове Работка ниже по течению от города. Главные же силы русской рати так и не смогли добраться до места встречи с царем на месте впадения реки Большой Цивиль в Волгу, примерно в 120 верстах от Казани. «Прииде теплота велика и мокрота многая и весь лед покры вода на Волзе, и пушки и пищали многие проваляшеся в воду, многая бо вода речная на лед наступи, и никакоже по леду никому невозможно поступити, и многие люди в продушинах потопиша, занеже под водою продушин не знати»⁷¹. Иван был вынужден отказаться от продолжения похода и ограничиться отправкой к Казани части своего воинства во главе с «царем» Шах-Али и князем Д.Ф. Бельским с «лехким нарядом». 24 февраля государевы полки подступили к Казани, отразили вылазку, устроенную Сафа-Гиреем, после чего обложили город и неделю опустошали его окрестности⁷², а затем благополучно повернули назад – Сафа-Гирей не решился их преследовать.

Обрадованные русской неудачей казанцы поспешили показать, что они готовы к продолжению конфликта. Сперва в октябре 1548 г. «приходили Казанские люди на Галицкие места воевати многие люди, а больших у них был Арак-богатырь», а затем в марте 1549 г. под Муром пришел со своим «двором» в 140 (sic! Еще раз к вопросу о размахе и разрушительности казанских набегов на русское пограничье!) человек «князь» Мамазер. Правда, на этот раз удача явно изменила татарам – прежде «страшливые» московские воеводы стали действовать более агрессивно и напористо, добиваясь успеха там, где их нерешительные предшественники терпели одну неудачу за другой. Оба татарских отряда были разбиты, а их предводители сложили свои головы на поле брани⁷³.

Несчастья казанцев на этом не заверщились – в конце марта 1549 г. внезапно скончался Сафа-Гирей. Рассказывая о его смерти, составитель «Казанского летописца» не смог удержаться и не добавить в свой текст нравоучительные нотки. «Оле Божиих судеб! – восклицал он, – его же (Сафа-Гирея. – В. П.) меч и копие не уби – а многажды на ратех смертные раны возложившее нань», а тут у себя во дворце «тои же пьянь, лице свое и руце умывая, напрасно запенься ногами своима и главою о умывалнои теремец», упал и так «зле окаянъную свою душу изверже»⁷⁴. Так нелепо и неожиданно для всех завершилась бурная жизнь крымского «царевича» и три жды казанского «царя».