Kitobni o'qish: «Языковой вкус эпохи»

© Костомаров В. Г. (текст), 1999

© ООО Центр «Златоуст», 1999

* * *

От автора

Автор сердечно благодарит О. Вельдину, М. Горбаневского, И. Рыжову, С. Ермоленко и Л. Пустовит, И. Эрдеи, Ф. ван Дорен, М. Петера, Р. Н. Попова и Н. Н. Шанского, Н. Д. Бурвикову, опубликовавших рецензии на первое и второе издания книги, Н. А. Любимову, С. Г. Ильенко, В. М. Мокиенко и других коллег, организовавших в Санкт-Петербурге ее публичное обсуждение, а также Ю. А. Бельчикова, Н. И. Формановскую, О. Д. Митрофанову, О. А. Лаптеву, О. Б. Сиротинину, Н. П. Колесникова, Л. К. Граудину, Т. Л. Козловскую и многих других, передавших свои мнения и замечания лично автору. Сердечная благодарность А. М. Демину, В. А. Секлетову, Т. Г. Волковой и всем друзьям в Институте русского языка имени А. С. Пушкина.

Сделанные замечания и пожелания, по возможности, учтены, обновлен фактический материал, однако в целом это именно переиздание, а не новый труд. В нем не учтены появившиеся после 1994 года фундаментальные исследования темы – такие, как «Русский язык конца XX столетия (1985–1995)» под редакцией Е. А. Земской (М., 1996) или «Русский язык» под редакцией Е. Н. Ширяева (Opole, 1997). Оправданием может служить то, что важнейшие для автора идеи (понятие вкуса как социально-психологический фактор эволюции языка, соотношение разговорности и книжности в ней, роль масс-медиа и др.) остаются актуальными и все еще не разработанными.

В книге использованы следующие сокращения:

АиФ – Аргументы и факты

БВ – Биржевые ведомости

ВМ – Вечерняя Москва

ВЯ – Вопросы языкознания

ВКР – Вопросы культуры речи

Изв. – Известия

КП – Комсомольская правда

ЛГ – Литературная газета

МН – Московские новости

МК – Московский комсомолец

МП – Московская правда

НГ – Независимая газета

ОГ – Общая газета

Пр. – Правда

РВ – Российские вести

РГ – Российская газета

РР – Русская речь

РЯ – Русский язык в национальной школе (Русский язык в СССР, Русский язык в СНГ)

РЯЗР – Русский язык за рубежом

РЯШ – Русский язык в школе

СК – Советская культура

ФИ – Финансовые известия

ЧС – Частная собственность

Примечание. Если иное не оговорено в тексте, принят следующий порядок указания источника. При названии или его сокращении после запятой дается год и номер (без знака №), а также, когда нужно, страница (после с.). Во многих случаях приводится дата ежедневной газеты, причем первая цифра означает число, вторая – месяц, третья – две последние цифры года.

Введение: постановка проблемы

0.1. Наиболее общей характеристикой живых процессов, наблюдаемых в русском литературном языке наших дней, нельзя не признать демократизацию – в том ее понимании, которое обосновано в монографии В. К. Журавлева «Взаимодействие внешних и внутренних факторов развития языка» (М., Наука, 1982; его же. Актуальные задачи современной лингводидактики. В сб.: «Лингвистические и методические проблемы преподавания русского языка как неродного. Актуальные проблемы обучения общению». М., 1989). Наиболее ярко демократизируются такие сферы литературного общения, как массовая коммуникация, включая сюда письменный язык периодики.

Впрочем, точнее для характеристики этих весьма бурно развертывающихся процессов подходит термин либерализация, ибо они затрагивают не только народные пласты общенационального русского языка, но и образованные, оказавшиеся чуждыми литературному канону последних десятилетий. В целом литературно-языковая норма становится менее определенной и обязательной; литературный стандарт становится менее стандартным.

В известной мере повторяется ситуация 20-х годов, когда послереволюционный розовый оптимизм порождал желание глубоко преобразовать не только общественный строй и экономическое устройство, но и культуру, но и литературный языковой канон. Разумеется, современники весьма различно оценивали происходящее (см.: Л. И. Скворцов. О языке первых лет Октября. РР, 1987, 5; ср. С. О. Карцевский. Язык, война и революция. Берлин, 1923; А. М. Селищев. Язык революционной эпохи. М., 1928). Такая социальная ситуация хорошо согласуется с идеями А. А. Шахматова о расширении границ литературного языка, и именно так мыслили и действовали представители, как выражался С. И. Ожегов, новой советской интеллигенции. Методисты, в частности, утверждали, что традиционный предмет родной язык в русской школе есть по сути дела изучение языка иностранного, что требуется «расширять изучение стандартного языка… изучать диалекты, которыми наш стандартный язык окружен, от которых он питается» (М. Солонино. Об изучении языка революционной эпохи. «Русский язык в советской школе», 1929, 4, с. 47).

«Старая интеллигенция», по большей части в эмиграции, стояла за неприкосновенность литературного языка, возмущаясь наводнением его диалектизмами, жаргонизмами, иностранщиной, даже изменением правил правописания, особенно изгнанием буквы ять. Этот диаметрально противоположный подход победил и внутри страны, наметившись в 30-е и безусловно восторжествовав в 40-е годы. Связанная с авторитетом М. Горького дискуссия 1934 года наметила путь к массовому окультуриванию речи, требуя писать по-русски, а не по-вятски, не по-балахонски. Сознательная пролетарская языковая политика проходила под лозунгом преодоления разноязычия, прежде всего крестьянского – единый национальный язык всем трудящимся. Языковая вариативность сковывалась и в самом литературном языке.

В силу этих, по необходимости схематично и упрощенно изложенных событий истории, а также и ряда последующих, к 50-м годам мы пришли с весьма закостеневшей и строго насаждавшейся литературной нормой, вполне отвечавшей социально-политической ситуации тоталитарного государства. К концу первого послевоенного десятилетия против нее стали бороться – как своей практикой, так и теоретически – свободомыслящие писатели, и в первых их рядах был К. И. Чуковский. Возврат к живым ориентациям был, однако, болезненным. Россия в целом оказалась более склонна к консервативному, чем к новаторству.

Повторится ли история? Сейчас наше общество, вне всякого сомнения, встало на путь расширения границ литературного языка, изменения его состава, его норм. Более того, нормальные темпы языковой динамики резко повышены, что создает нежелательный разрыв в преемственности традиций, в целостности культуры. Даже будучи быстро приостановлены, такие процессы 20-х годов – с их созидательной установкой на либерализацию языка – оставили значительные следы в нашем образованном общении. И уже сейчас все громче раздаются голоса, выражающие опасения о состоянии русского литературного языка, к которому ведет следование по пути расширения литературно-языковых границ.

Даже те, кто приветствует торжествующий либерализм, кому он представляется вполне оправданным на фоне ухода общества от косного авторитарного единомыслия к свободе, к воле, к разнообразию, протестуют против безоглядности этого процесса, против крайностей в желательном течении событий. Соглашаясь с призывом А. С. Пушкина дать русскому языку «поболе воли, чтобы развивался он сообразно законам своим», они не хотят спокойно мириться с небрежностью, раскованностью в употреблении языка, с вседозволенностью в выборе средств выражения. Но в этих явлениях не видят неизбежных следствий оправдываемой установки, но лишь индивидуальные, пусть и частые до массовости проявления низкого культурного уровня населения, элементарного незнания норм литературного языка и законов стиля.

Несомненно, и это имеет место, усугубляя результаты сознательных действий вполне грамотных и культурных людей, прекрасно знающих нормы и законы стиля. Об этом говорят такие экспериментальные данные: московские школьники в 80 % речевых ситуаций, требующих использования формул речевого этикета, обходятся без них; около 50 % мальчиков обращаются друг к другу по прозвищам, из которых больше половины обидные; штампы, не передающие искренность чувства, при поздравлении родителей, учителей, друзей использует около 60 % учащихся. Автор этих подсчетов считает, что все более необходимо специально обучать детей в школе принятым правилам общения (Н. А. Халезова. О возможностях работы над речевым этикетом при изучении грамматического материала. РЯШ, 1992, 1, с. 23).

Многозначительно, что сейчас происходит очевидное падение уровня художественного вкуса, например, согласно социологическому исследованию, из городских школ выходит сейчас лишь 15 процентов ребят с развитым художественным вкусом, тогда как в начале 80-х годов их было около 50 процентов; в сельских школах соответственно 6 и 43 %. Предпочтение населения сосредотачиваются преимущественно на зарубежных пластах искусства, причем особо популярны камерные сюжеты, посвященные любви, семье, сексу, авантюре, а также легковесная музыка, сомнительного качества кинодетективы. (Ю. У. Фохт-Бабушкин. Художественная культура: проблемы изучения и управления. М.: Наука, 1986; его же. Художественная жизнь России. Доклад в РАО, 1995.)

Яркий огонь критики вызывают на себя средства массовой информации, в первую очередь телевидение. И дело тут не только в нарушениях литературно-языковой нормы, но именно в неуважении к слову, в попытках изменить «языковой знак» и через него национальную традиционную ментальность. Русская пословица «Что написано пером, то не вырубить топором» вроде бы теряет свою силу. Именно это заставляет многих подписаться под таким наблюдением первого вице-премьера Правительства Москвы В. Ресина: «В прессе свирепствует какая-то жуткая эпидемия недостоверности, искажения цифр, фактов, слов, ситуаций» (Нов., 24.1.98). В унисон звучат слова академика А. И. Воробьева по поводу некоторых медицинских интервью: «Речь идет о нашем общем грехопадении. Мы слишком много болтаем и слишком мало думаем о том, как отзовутся наши случайно брошенные фразы на судьбах других людей» (МК, 24.1.98).

На этом фоне понятно, почему разрушается традиционная фразеология (Не выразил возмущения ни один из власть предержащих – «Советская Россия», 29.11.97 – контаминация выражений держать власть и власть предержащие. Кратчайший путь в Рим – реклама сотового телефона в январе 1998 г., опровергающая известные выражения все дороги ведут в Рим, язык до Киева доведет и др.), нарушается привычная словосочетаемость (скрипя сердцем – ТВ РТР 9.11.97, в прогнозе погоды «Маяка» 29.12.97: наиболее холодно, наиболее тепло там-то вместо теплее всего). Отбрасываются принятые стилистические приличия (в речи ведущего радиостанции «Серебряный дождь» А. Гордона утром 4.8.97: дико извиняюсь, новый прикол, ну колись, выйдет компакт-диск, а для малоимущих рокеров кассета. Подиум авангардной модной тусовки открыт и для «прет-о-порте» – АиФ, 1996, 34), допускаются прямые ошибки (Можно пофорчать, что даже в первую сотню не вошли – «Можайское шоссе», 1997, 7, хотя в русском словаре существует лишь глагол фурчать. надеюсь, что возражений не последувает – радио Москвы, 16.5.97. Сколько сейчас время – ОРТ, 20.6.97. Отказался передать полномочия своему приёмнику – ОРТ, 15.8.97 в речи диктора З. Андреевой, путающей устройство для приема с продолжателем дела), высказывается безразличие к произношению (Ляжь в больницу – ОРТ, 24.6.97; вместе и поро́знь – ОРТ, 14.2.98. Налево от лифта́ – ОРТ в июне 1997 г. в ежедневной рекламе фильма с Ришаром – лишь при его показе 26.6.97 диктор поставил ударение правильно).

Внимательный читатель современных газет, слушатель радио и телезритель легко может сделать перечень подобных примеров поистине бесконечным. И дело, собственно, не в них как таковых, а именно в их массовости, в некотором вкусовом безразличии пишуших и говорящих, их часто сознательной нормативно-языковой недисциплинированности. Вряд ли ведь написала бы, если бы перечитала написанное и задумалась, журналистка такой пассаж: Ночной клуб «Софи». Классный свет, глубокий звук, данс-пол окружен колоннами. Эротическое шоу «Topless models» с консумацией (Центр-plus, 1997, 48).

Поэтому списывать все происходящее только на небрежность и малограмотность было бы наивно, особенно принимая во внимание весьма неплохой уровень образованности населения, достигнутый в бывшем СССР. Люди сегодня, несомненно, в целом грамотнее, чем раньше, однако норма тогда была однозначнее и соблюдалась строже. К тому же инициаторами более свободного обращения с языком выступают сейчас как раз достаточно грамотные люди – журналисты и иные профессионалы пера. Показательно уже то, что они «раскрепощением языка» называют то, в чем интеллигенция старшего поколения видит «варваризацию» или «вандализацию».

Чрезвычайно показательны взаимообвинения в «незнании русского языка», которыми обмениваются журналисты из «Курантов», «Московской правды» и «Московского комсомольца», т. е. тех изданий, которые сейчас свободно используют даже матерщину (см. хотя бы статью Я. Могутина – «Новый взгляд», 1993, 38). Правда, высказывается мнение и о том, что перед нами «разрушительный натиск образованщины» (Ю. Д. Апресян. Цит. по: Ю. Н. Караулов. О состоянии русского языка современности. М., 1991, с. 38). Анализ фактического материала убеждает в том, что перед нами, несомненно, сознательно формируемая тенденция, отражающая ход всего общественного развития.

Подчеркнутое, можно сказать карнавальное (см.: Н. Д. Бурвикова, В. Г. Костомаров. Карнавализация как характеристика современного состояния русского языка. В кн.: Функциональная семантика языка… М., 1997) пренебрежение нормой нетрудно увидеть, например, в распространении забавной моды употреблять варианты колеблющихся форм, как бы подчеркивая свое нежелание разбираться как правильно, а как ошибочно. Так, в передаче про олигархов, которые правят страной, звучало: Счастье не в де́ньгах или, как говорят артисты, деньга́х… Так вот, дело в деньга́х или, если хотите, в де́ньгах (Радио Москвы, 13.12.98). М. Леонидов, ведущий программы «Эти забавные животные», на слова участника не люблю тво́рог… или, как надо – творо́г? заметил: Это все равно. У нас передача не по русскому языку; в конце и сам сказал: Ну вот, Саша, мы до вас добра́лись. Или добрали́сь – это не имеет значения (ОРТ, 15.10.98). Соответственно и ученые нормализаторы все охотнее ставят пометку «допустимо» (творо́г, доп. тво́рог, су́деб и устар. суде́б, мышле́ние и мы́шление…).

Если вспомнить, что игра с формами де́вица – деви́ца, широко́ – широ́ко – признанный прием народной поэзии, если учесть, что вариативность в русском литературном языке последнего полустолетия была явно занижена, то нельзя не признать, что перед нами вполне законный индикатор времени шатких норм, сосуществования вариантов или их исторической смены.

Можно привести иные примеры, так сказать, спокойного отношения людей к своей неуверенности в языке, которой перестали стесняться. Диктор «Маяка» в полдень 31 декабря 1996 г. отнюдь не поклялся узнать как склоняются числительные, но без всякого смущения, даже с гордостью заявил: Вот видите – с этими, ну числимыми словами, у меня плохо. Такова сегодня мода. Все очевиднее обостряется вопрос об оценке того, с чем надо бороться и с чем нельзя не примириться.

В основе развернувшихся процессов лежат изменения в психологической установке масс, пользующихся русским языком, в их языковом вкусе и чутье языка. Эти социально и исторически осмысленные явления порой получают некое официальное одобрение (хотя бы примером речи политических авторитетов и речевой практикой масс-медиа), а порой и законодательное закрепление. Но самое главное – в общественной эстетике, в стремлении к тому, что понимается как красивое. «Красиво то, – по многозначительному замечанию Майи Плисецкой, – что модно» (Изв., 28.3.95).

Рассмотрим два показательных примера, которые помогут объективировать понятие вкуса (и моды) как категории, воздействующей на развитие языка, даже определяющей направление его динамики.

0.2. Ближайшей иллюстрацией могут служить обращения, в частности манера именовать людей по имени и фамилии в официальной обстановке, особенно распространившаяся на радио и телевидении. Не без воспоминания о набивших оскомину от бессмысленно-бесконечных полных титулований Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Брежнев Леонид Ильич складывается новая норма именования общественных и политических деятелей, точнее – на них переносится традиция называния артистов и писателей по имени и фамилии, которая, кстати сказать, соответствует и западноевропейской традиции: Борис Ельцин, Егор Гайдар, Михаил Горбачев, Павел Грачев, Виктор Черномырдин.

Это, разумеется, сразу же было замечено и осуждено ревнителями традиции и порядка: Стало модным писать о тех или иных наших руководителях и других лицах без упоминания слова «товарищ» (или хотя бы «тов.» или просто «т.»). Стали указывать только их имена, без отчества (М. Горбачев, Н. Рыжков) или вообще писать Михаил Горбачев, Николай Рыжков, Анатолий Собчак… Мы что, уже стали стыдиться обращения «товарищ»? Нам стал не дорог наш обычай называть человека по имени-отчеству или полными инициалами? Ведь в России по имени называли лишь царей и служителей церкви. Нынешним же журналистам нужно обязательно обезьянничать и перенимать от иностранцев то, что является традицией и привычно для них, но что не только режет слух нам, но и не делает нам чести (Миша, Толя, Коля и другие официальные лица. Изв., 2.1.91).

Высокие эмоции, десятилетиями культивировавшиеся в слове товарищ (их при нужде приходилось даже снимать: Я начал письмо обращением «Уважаемый товарищ…» Так принято. Но Вы, конечно, понимаете, что это всего лишь форма вежливости… Изв., 27.11.72), уже к середине эпохи перестройки обросли уничижительными окрасками. Видимо, поэтому внезапно и эпидемически распространились новые обращения – мужчина, женщина. Еще в начале 80-х годов публика охладела к этому гордому слову, которое нам дороже всех красивых слов. В истории этого слова повторилось, только с обратным знаком, то, что с ним произошло в 20-е годы, когда, по оценке эмиграции, «прекрасное слово товарищ стало бессодержательным обращением» (С. и А. Волконские. В защиту русского языка. Берлин, 1928, с. 20; подробнее см.: С. И. Виноградов. Слово в парламентской речи и культура общения. РР, 1993, № 2, с. 54).

Однако попытки избегать и заменять его еще долгое время вызывали осуждение. Вот типичное газетное напоминание о том, что «мы всегда и везде – товарищи»: «Мужчина, пройдите вперед!», «Женщина, передайте билет!» – такие обращения сплошь и рядом слышишь на улице, в метро, в магазине. Или еще – молодой парень обращается к пожилой продавщице: «Девушка, дайте полкило сахара»… Есть же у нас в русском языке прекрасное слово товарищ. Так почему же мы не говорим: товарищ продавец, товарищ водитель, товарищ, передайте, пожалуйста, билет? (Изв., 27.11.83)

Характерно такое замечание: Слово «товарищ», всегда означавшее наивысшее духовное единение, стало, напротив, знаком холодного отчуждения. Когда говорят «товарищ такой-то», то это стало означать, что человеком недовольны. Возвышенное ленинское «гражданин» теперь – это когда человек попался. На смену прежним критериям как-то ползуче, вегетативно, от одного к другому, распространились иные (ЛГ, 1988, 16).

Уже в конце 1991 года в обзоре писем приводилось мнение: Почему в Москве некоторые обращаются к аудитории словом «господа» вместо товарищи? Кто разрешил известинцам в рекламе «Московской товарной биржи» написать слово «господа»? Это газета наша, а не буржуйская. Комментарий газеты защищал свободу: «Вам нравится обращение “товарищ”? Обращайтесь!.. У одних аллергия к слову “господа”, а у других – к слову “товарищ”… Наше товарищество – понятие сугубо условное, как, впрочем, и слово “господа”. В Грузии, к примеру, слова “батоно” – господин и “калбатоно” – госпожа никогда из лексикона не исчезали, особенно к людям незнакомым. Это мера уважительности. И на банальный троллейбусный вопрос “Вы сейчас выходите?” там не отвечают “Да”, а, как правило, “Диах, батоно” – о да, господин! И если кто-то усматривает в этой икринке вежливости многовековый гнет, эксплуатацию, тиранию, то обращаться надо… к врачу» (Изв., 27.11.91).

Глубокий анализ семантико-функциональных причин неудовлетворенности общества словом товарищ, как, впрочем, и другими обращениями, вообще этикетными формулами советского периода дан в работах Н. И. Формановской (см. хотя бы ее книгу «Речевой этикет и культура общения». М., 1989). Нам сейчас важно подчеркнуть именно вкус нынешней публики, который тем влиятельнее, чем основательнее опирается на собственно лингвистические факторы. Отдельные отходы от общепринятого всегда, конечно, были и будут; так, например, в среде казачества не рекомендуется называть мужчин «мужиками», «товарищами» и «господами» – обидятся, а в ответ на заветное «станичник» расплывутся в гордой улыбке (АиФ, 1994, 18).

Слово господин, жившее только как обращение к иностранцам (и, конечно, как унизительное обращение к своим чужим; любопытно, что Кеннет Д. Каунда в одной речи употребил и Господин Председатель Президиума Верховного Совета, и Товарищ Председатель… – Изв., 23.11.74), стало быстро расширять сферу применения. На новые оценки воздействовала, несомненно, и практика разных республик, обретавших самостоятельность: домнуле Снегур (обязательное обращение к Президенту Молдовы и по-русски. Изв., 22.10.90), пан Кравчук (ср.: Из Устава изъято слово «товарищ», военнослужащим предлагается обращаться друг к другу с добавлением перед званием слова «пан»: пан капитан, пан солдат… В полках украинского казачества это была традиционная форма общения. – Изв., 23.5.92) и т. д. Разумеется, играла свою роль и общая переоценка дореволюционной жизни России. Отошли от обращений, соответствующих русскому товарищ, и в тех странах, где они были насаждены. Так, в Китае вышло из употребления tong zhi, в Чехии soudruh и т. д.

На этом фоне и учитывая общественную неудовлетворенность системой принятых обращений, о которой свидетельствует горячо дискутировавшийся давний призыв В. Солоухина восстановить слова сударь, сударыня, не могло быть и речи о «возвращении должного престижа славному слову “товарищ”, поскольку “все мы товарищи, если не по работе, то по труду”» (Изв., 10.3.85). Излюбленное пропагандой напоминание о том, что слова господин, госпожа «несут идеологическую окраску» и что для рабочих они «звучат как насмешка» (Изв., 1.10.91), потеряло всякую доказательность и стало вызывать обратную реакцию. Одними из первых публично и откровенно выступили в печати за возвращение этих слов в активное употребление Марк Захаров и Арсений Гулыга: Конечно, у нас нет «господ» в старом смысле слова – угнетателей, но и от единоутробных по классу «товарищей» (вроде Сталина) натерпелись мы бед пострашнее старорежимных (ЛГ, 1989, 48).

В дискуссиях принял участие и Владимир Солоухин; удовлетворенный известным распространением слов сударь и сударыня, он заметил, что «нельзя говорить “ко мне вчера заходил сударь Петров” или “у сударыни Ивановой случилась пропажа”. В этих случаях надо употреблять слова “господин” и “госпожа”… То же самое и с множественным числом. Не совсем правильно говорить: “Ну, судари, как дела?” Или обращаться к собранию: “Судари и сударыни!” – нельзя. Раньше говорили либо “господа!”, либо “милостивые государи и милостивые государыни”, либо “дамы и господа”. А если не нравится и не поворачивается язык, продолжайте талдычить “товарищи!”» (Изв., 18.10.91)

Это разрешение отнюдь не всеми воспринимается с охотой, и другой влиятельный поэт – Виктор Буков – пишет:

 
Меня сегодня назвали – сударь?
И потянули за рукав.
И звякнула в шкафу посуда,
И сахар с полочки упал,
Меня назвали господином,
А я ответил: – Непохож!
И все слова в кругу едином
Смутились, слыша эту ложь.
А я – по-прежнему – товарищ!
Как в те далекие года.
Вы понапрасну так старались
Меня зачислить в господа!
 

(Пр., 19.1.94).

Разнообразие отношений к этим словам порождает иронию: Ребята (нельзя говорить в переходный период – товарищи или господа, это может быть оценено плохо той и другой стороной), давайте создадим… деполитизированное государство (АиФ, 1991, 42). И без особого намека на шутку журналисты вопрошают: Как живете, господа-товарищи? (АиФ, 1993, 19). Неужели таким путем мы идем к правовому государству, дорогие господа-товарищи? (Изв., 19.5.93). Нет, господин или товарищ обыватель, твои надежды на выживание призрачны (Пр., 16.7.93). Центральное радио высказалось определеннее: Хорошо, что мы перестали быть товарищами и стали просто людьми (14.3.93, 11.30).

Любопытно, что «просторечно-подобострастное обращение господин-товарищ» появилось вскоре после 1917 года и некоторое время находилось в широком обращении (Карцевский С. О. Язык, война и революция. Берлин, 1923, с. 18). Сегодня в этом возродившемся выражении стала ощущаться и некоторая дифференциация: господа принимается как обращение, а за словом товарищи закрепляется некоторое социально-номинативное значение (простые люди? трудящиеся? может быть, «совки»?). Орфографически это подтверждается отказом от дефисного написания господа-товарищи. Это особенно ясно в контекстах противопоставления: Вспомнят ли о господах товарищах господа министры?… Хорошо живем господа товарищи… Господа министры – люди разные и по своим воззрениям, и по уровню доходов. Господа товарищи (слово «товарищ» пишу без всякого унижения – к ним относится подавляющая масса населения) – тоже люди разные… Как живет, о чем думает господин товарищ?… Рядовых наших господ товарищей сейчас глубоко возмущает та разборка, которая происходит в высших эшелонах власти (РВ, 6.8.93). Одним словом, как заметил юморист, беда не в том, что мы стали господами, а в том, что перестали быть товарищами!

0.3. Другой яркой иллюстрацией происходящих в языке процессов, позволяющей судить о той моде, которая за них ответственна, может служить эпидемия географических переименований. Масштабы ее таковы, что не представляется возможным дать исчерпывающие списки. В отличие от большинства языковых явлений (даже и от рассмотренных сдвигов в системе обращений, складывающихся, строго говоря, стихийно) она является следствием прямого и сознательного воздействия на язык, получающего очевидную законодательную форму.

Например, решением Моссовета № 149 от 5 ноября 1990 г. возвращены с 1 января 1991 г. следующие исторические наименования площадей, улиц, переулков Москвы: Тверской заставы площадь (Белорусского вокзала пл.), Маросейка улица (Богдана Хмельницкого ул.), Новопесчаная улица (Вальтера Ульбрихта ул.), Песчаная 2-я улица (Георгиу-Дежа ул.), Тверская-Ямская 1-я улица (Горького ул. – от пл. Маяковского до Белорусского вокзала), Никольская улица (Двадцать пятого Октября ул.), Лубянская площадь (Дзержинского пл.), Лубянка Большая улица (Дзержинского ул.), Коровий вал улица (Добрынинская ул.), Воздвиженка улица, Новый Арбат улица (Калинина пр.), Басманная Старая улица (Карла Маркса ул.), Мясницкая улица (Кирова ул.), Сухаревская площадь (Колхозная Большая и Колхозная Малая пл.), Пречистенка улица (Кропоткинская ул.), Ильинка улица (Куйбышева ул.), Моховая улица, Охотный ряд улица, Театральная площадь (Маркса пр.), Патриаршие пруды (Пионерские пруды), Патриарший Малый переулок (Пионерский Малый пер.), Манежная площадь (Пятидесятилетия Октября пл.), Варварка улица (Разина ул.), Театральная площадь (Свердлова пл.), Аминьевское шоссе (Суслова ул.), Осенний бульвар (Устинова Маршала ул.), Знаменка улица (Фрунзе ул.), Новинский бульвар (Чайковского ул.), Земляной вал улица (Чкалова ул.).

Тем же решением переименованы станции Московского метрополитена: Тверская (Горьковская. Это уже вторично – по переименованию улицы), Лубянка (Дзержинская), Александровский сад (Калининская), Чистые пруды (Кировская), Сухаревская (Колхозная), Царицыно (Ленино), Китай-город (пл. Ногина), Театральная (пл. Свердлова), Охотный ряд (пр. Маркса), Ново-Алексеевская (Щербаковская).

Еще раньше в Москве были переименованы: Остоженка улица (Метростроевская ул.), станции метро Чистые пруды и Красные ворота (Кировская и Лермонтовская) и др. 1993 год объявлен годом возрождения исторического центра столицы и очищения топонимического облика ее центральной заповедной части; весной исконные названия были возвращены еще 74 улицам, набережным, переулкам. Бодряческий тон сообщений об этом дает материал для суждения о модных мотивах нынешних языковых изменений:

Окончательно исчезает «с лица» Москвы большевистское прошлое. Например, Советская площадь – теперь площадь Тверская… Переулку основоположника соцреализма М. Горького возвращено название Хитровский переулок. Теперь мы сможем лучше представить местонахождение печально известной Хитровки – района знаменитых трущоб… Улица Ульяновская была переименована в 1919 году при жизни вождя. Скромный человек, Владимир Ильич не возражал… Бывшая Николаевская, удостоившаяся вдруг такой чести, называлась так потому, что здесь с 1642 года стояла церковь св. Николая Чудотворца на Ямах (АиФ, 1993, 20).

Теми же мотивами проникнуто интервью председателя комиссии Моссовета по наименованиям: За годы советской власти столица потеряла более тысячи исконных наименований, которые наши предки сохраняли в течение столетий. Доходило порой просто до абсурда: Четвертая улица 8-го марта, улица Газопровод, Нижняя трикотажная (почему – не Нижнего белья?). Неужели приятнее проходить по Пионерским прудам, вздрагивая от призрака Павлика Морозова, нежели чем по Патриаршим?… Некоторым знаменитостям придется потесниться. Александр Сергеевич Пушкин наверняка ни за что не согласился бы, чтобы раритет мирового класса, имеющая шестисотлетнюю историю улица Дмитровка носила непременно его имя. То же – относительно Чехова и Станиславского… (Изв., 5.6.93).

Лес рубят – щепки летят: в пылу азарта и в голову не приходит, что вряд ли так уж желательно для отечественной культуры восстанавливать память о ночлежках Хитрованки да еще и за счет забвения известного писателя. Старые новые названия появились на месте Лермонтовской площади, улицы Чайковского, улицы Чкалова, хотя поэт, композитор и даже пилот ничем вроде не провинились, а их вклад в отечественную культуру достоин увековечения в топонимике города.

Страсть к переименованию привела сразу и к совсем бессмысленным сменам (Савельевский переулок теперь Пожарский, Астаховский – Певческий, Неглинный – Звонарский и т. д.), о которых фельетонист Э. Графов писал: «Прежде всего по первому разряду похоронили Маркса и Энгельса. Теперь их улица будет мстительно называться Староваганьковский переулок… Уязвили и Большевистский переулок. Быть ему теперь Гусятниковым. А Комсомольский переулок с подковыркой обозвали Златоустинским. Что касается переулка имени знатного большевика Стопани, то он стал и вовсе Огородной слободой. Видимо, и Моссовету сарказм не чужд. Не спорю, видимо, Николоямская улица звучит куда как красивее, чем Ульяновская. Но уверяю вас, имелся в виду совсем не тот Ульянов, о котором вы подумали… Да и улицу Станкевича, в общем-то, вполне можно обозвать Вознесенским переулком. Да только это не тот Станкевич, который Станкевич, а совсем другой. Так что зря изволили волноваться. А зачем проезд Серова переименовывать в Лубянский проезд? Человек многотрудно возглавлял КГБ. Уж он-то вполне заслужил увековечить свое имя на Лубянке. Впрочем, это, кажется, не тот Серов, а который геройский летчик. Но все равно не стоило из большевистских веков извлекать слово “Лубянка”. Никто ведь не говорил – забрали на площадь Дзержинского. Говорили – забрали на Лубянку… Не надо ошалевать переименованиями» (Изв., 25.5.93).

Выражая естественное несогласие с переувлечением переименованиями группа писателей и театральных деятелей (О. Ефремов, М. Ульянов, Ю. Соломин, Е. Гоголева, Э. Быстрицкая, Ю. Борисова, Г. Бакланов, А. Приставкин, В. Коршунов, В. Лакшин, И. Смоктуновский) направили председателю Моссовета протест по поводу лишения Москвы таких названий улиц, как Пушкинская, Чехова, Станиславского, Ермоловой, Федотовой, Немировича-Данченко, Садовских, Остужева, Южина, Вахтангова, Москвина, Качалова, Хмелева, Грибоедова, Собинова, Веснина, Жолтовского, Щукина.

Они пишут о подписанном им постановлении: «Казалось бы, что этот документ призван сыграть благую роль и очистить культурный облик столицы от конъюнктурно-идеологических искажений многих десятилетий. Но уже при первом же чтении становится ясно, что мы имеем дело с бюрократическим циркуляром, реализация которого станет актом вандализма и приведет к непоправимым культурным потерям… Вместо разумной культурной политики мы имеем дело с очередной кампанией из числа тех, что так хорошо знакомы нам по недавнему прошлому… Льва узнают по когтю. Осла – по ушам. А вчерашних коммунистов – по маразматическому антикоммунизму. Вычеркнуть из нашего обихода Белинского, Герцена, Грановского могут только непросвещенные люди, воспитанные на ленинских статьях, где постоянно кого-нибудь будили. То, что большевики не могли уничтожить, они пытались присвоить. И в этом была своя логика. Здравый смысл подсказывает асимметричный ответ потому, что эти выдающиеся люди принадлежат всей российской культуре… А Моссовет изгоняет великих русских и не только русских (вместе с ними и поляка Мицкевича, и грузина Палиашвили) из центра Москвы. Необходимо прекратить издевательство над культурой, ибо топонимика – ее неотъемлемая часть» (Сегодня, 1.6.93).

Процесс восстановления старых названий, изменения и уточнения затронул всю российскую топонимику, в частности названия многих городов: Владикавказ (Орджоникидзе), Вятка (Киров), Екатеринбург (Свердловск), Набережные Челны (Брежнев), Нижний Новгород (Горький), Рыбинск (Андропов), Самара (Куйбышев), Санкт-Петербург (Ленинград, Петроград), Сергиев посад (Загорск), Тверь (Калинин), Шарыпово (Черненко) и т. д. (см.: Моисеев А. И. Именные мемориальные названия русских городов. РЯЗР, 1992, 2). Процесс захватил и нерусские города – украинские: Змиев (Готвальд), Луганск (Ворошиловград), Мариуполь (Жданов); азербайджанские: Бейлаган (Ждановск), Гянджа (Кировабад); грузинские: Багдади (Маяковский), Мартвили (Гегечкори), Озургети (Махарадзе); эстонские: Куряссаари (Кингисепп) и т. д.

Начавшись с наивной «эстонизации» русского написания Таллинн (ранее с одним н на конце), этот процесс пошел по линии вытравления не только нежелательных имен, но и вообще русифицированных форм национальных топонимов и заменой ими русских названий. Например, постановление Верховного Совета Республики Казахстан подвергло переименованию либо «упорядочению транскрибирования на русском языке» сразу десятки топонимов: города Чимкент и Джезказган стали Шымкентом и Жезказганом, села Сергеевка, Пугачево, Дирижабль, Маралиха стали аулами Кайнар, Ушбулак, Кызылсу, Маралды (Изв., 17.9.92), ср. также Ашгабат (Ашхабад), Тыва (правда, с непоследовательным решением сохранить тувинский, тувинец – РВ, 28.12.93), Хальм Тангч (Калмыкия), Мари-эл, Саха (Якутия).

Изменили традиционную в русском обиходе форму на более близкую к национально-языковой такие названия, как Беларусь (беларуский, беларус), Кыргызстан (кыргыз, кыргызский), Молдова (молдованин, молдовский), Башкыртостан. Впрочем, и в этой сфере основной задачей было, несомненно, устранение нежелательных имен: Бишкек (Фрунзе), Луганск (Ворошиловград), Мариуполь (Жданов) и т. д.

С радостным озорством корреспондент в заметке «Киевские улицы меняют названия» сообщает: Столица Украины стремительно избавляется от атрибутов социалистической эпохи. Власти города утвердили новые названия киевских улиц, парков и станций метро… Больше всего перемен связано с удалением с карты города названий улиц, пропагандировавших имена вождей и деятелей революции. Ощутимые «потери» у Владимира Ильича: улица Ленина переименована в улицу Богдана Хмельницкого, бульвар Ленина – в Чоколовский бульвар. Досталось и славным чекистам. Улица под их названием отныне носит имя гетмана Украины Пилипа Орлика. Другие названия получили улицы Октябрьской революции, Розы Люксембург, Карла Либкнехта, Менжинского, Пархоменко, Корнейчука… (Изв., 17.2.93).

В сущности, ничего нового или необычного в этом процессе нет: вспомним хотя бы Заир, Зимбабве, Киншаса на месте Бельгийского Конго, Родезии, Леопольдвиля, совсем недавнее и менее понятное Кот д’Ивуар вместо Берега Слоновой Кости. Понятны обоснованные политическими и идеологическими соображениями смены названий в бывших государствах СЭВ. Обращают на себя внимание лишь темпы и масштабы процесса, столь, как и все в России, великие, что захватывается и то, что вроде бы не заслуживает переименования. В кампании переименований чувствуется что-то тоталитарное, необольшевистское; любопытным образом и другие республики бывшего СССР действуют так, будто они получили распоряжение из общего центра.

К тому, что уже сказано о топонимике Москвы, можно добавить следующие любопытные и даже забавные факты. Хотя на флоте переименование кораблей считается дурной приметой, сейчас фамилии Кирова, Фрунзе, Калинина и других советских деятелей, как и названия столиц бывших союзных республик Баку, Тбилиси и другие заменены в собственных именах тяжелых авианесущих, противолодочных и ракетных крейсеров на имена российских адмиралов Ушакова, Нахимова, Сенявина, а также Петра Великого. Ряд атомных подводных лодок получил наименования хищников: Барс, Леопард, Тигр, другая часть подлодок – имена российских городов: Архангельск, Воронеж, Курск. Полностью переименованы корабли «Комсомольской эскадры» – сторожевик Ленинградский комсомолец, тральщик Новгородский комсомолец и т. д. (АиФ, 1993, 22).

Для общего настроения, для определяющего вкуса момента показательно, что в старом здании Московского университета на Моховой улице (бывший проспект Маркса!) главная аудитория вновь называется Богословской – «она всегда так называлась, пока не была переименована в Ленинскую» (Изв., 17.2. 93).

Процесс переименований вообще неравномерен, эмоционально-конъюнктурен, идет с перехватами и весьма быстрым движением вспять. Приведем два характерных сообщения: В Чечении, как она сама себя теперь называет, все сложилось иначе (Изв., 21.9.92). Не Сухуми, а Сухум. Сессия Верховного Совета Абхазии… восстановила названия столицы Абхазии города Сухум и шахтерского города Ткуарчал (со второй половины тридцатых годов они именовались на грузинский лад – Сухуми и Ткуарчали). Поселок городского типа Гантиади получил исторический топоним Цандрыпш, села Леселидзе и Хенвани – соответственно Аечрыпш и Амзара (Изв., 15.12.92).

Стремление приблизить фонетически и/или орфографически название к оригинальным написанию и звучанию естественно и извечно, развертываясь по мере роста грамотности, культуры и взаимоуважения народов. Нельзя было, например, не одобрить послереволюционные изменения принятых русских форм Тифлис, Вильно, Ковно и пр. на Тбилиси, Вильнюс, Каунас (ср. также коми вместо зыряне – буквально «оттесненные»; нынешнее принятие формы кыргыз в этом плане вполне оправдано, ибо киргиз имеет для киргизского уха неприятные созвучия).

Основательным следует признать пусть часто наивнолингвистическое восприятие той или иной формы затрагиваемым иноязычным населением. И нет ничего страшного в чуть ли не законодательном насаждении формы украи́нский из двух сосуществующих акцентологических вариантов, хотя и не хотелось бы выправлять классическое пушкинское «Тиха укра́инская ночь». Нетрудно согласиться и с непривычным для русских в Украине – пусть так, если кому-то чудится, что на Украине унизительно напоминает на краю, на окраине. Так в свое время китайцы просили различать на Тайване (на острове) и в Тайване (в не признаваемом КНР государстве).

Но нельзя не узреть тут и удивительной лингвистической наивности. В момент развала СССР были понятны политико-публицистические наскоки на форму с на. Она приписывалась злокозненному смешению слов Украiна (от украяти «отрезать от целого») и окраiна – с ссылкой на перепечатанную, например, в альманахе «Хроника-2000» (вып. 2, Киев, 1992) работу С. Шелухина 1921 года «Назва Украiни», где прямо обвиняются в этом поляки и русские (последних автор считает не столько славянами, сколько финско-монгольским племенем). Но вскоре появились и объективные, спокойно-разумные голоса лингвистов, а не политиков, призывающие не видеть в ней великорусской злокозненности и вспомнить, что ею не брезговали великие патриоты Украины, прежде всего Т. Шевченко.

Во всяком случае, киевские рецензенты первого издания данной книги, по-моему, необоснованно увидели в сохраняемой и сейчас оценке русского (так! о том, как лучше по-украински, я и не думал судить) словоупотребления некую мою бестактность. Русский и украинский языки близкородственные, но каждый со своими законами и традициями. Статья же В. Задорожного в журнале «Украiнска мова i лiтература в школi» (1993, № 5–6), на которую они ссылаются, рассматривает украинские конструкции на Украiнi – в Украiнi. Кстати, мне больше импонирует статья Н. Сидяченко на ту же тему в сборнике Института украинского языка АН Украины «Культура слова» (1994, 45). И все же, и все же! Украинцы официально, хотя и не очень публично обратились к Госдепартаменту США с представлением употреблять форму in Ukraine вместо принятой в английском языке in the Ukraine – с той же, в сущности, мотивацией (отсутствие артикля вроде бы усиливает представление о том, что перед нами собственное имя).

Принимая как данность пафос самоопределения, мы не должны уродовать свой язык; надо понимать, что «одно дело – суверенитет – факт их истории, а другое – название – факт нашего языка» (МН, 1994, 1). И в самом деле, добившись «эстонизации» русского названия своей столицы, эстонский парламент ведь сохранил нерусское ударение в своем названии столицы России – Moskva – не говоря уж о том, что не сменил названия Petseri, Pihkva, Irboska, Kaasan, Saraatov на Печера, Псков, Изборск, Казань, Саратов.

Беда даже не в том, что новые формы нарушают длительную языковую привычку, а в том, что они могут оказаться непривычными, труднопроизносимыми и даже неприятными для русского языкового слуха. После к, г, х, скажем, не пишется и не произносится ы, отчего не звучит и не «смотрится» орфограмма Кыргызстан и под. Довольно бессмысленно, ибо русский произнести так не может, писать по-русски две согласные на конце слова Таллинн, как-то малограмотно выглядит в русском тексте Беларусь, беларус, беларуский. Сходные процессы наблюдаются в собственных именах людей: имя бывшего президента Азербайджана пишется Абульфаз Эльчибей (традиционное русское написание Абульфас; теперь же возникают сложности не только с произношением звонкого звука на конце слова, но и меняется произношение формы родительного и других падежей).

На пути естественного стремления «выправить неточности» иноязычного названия стоит традиция, и чем она древнее и устойчивее, тем сильнее ее сопротивление. Вряд ли поэтому русские станут когда-либо говорить Пари или, путая город с античным героем, Парис вместо Париж, Рома или Ром вместо Рим. Вряд ли, впрочем, даже обиженные ролью СССР в истории немцы потребуют, чтобы мы называли их страну не Германией, а Дойчландом! Кажется, и в России перестали безоговорочно принимать зарубежные покушения на русские языковые традиции.

В марте 1994 года на радио и TV принято решение, поддержанное Институтом русского языка РАН, последовательно вернуться к прежним наименованиям: «Никакой язык не может диктовать русскому языку свои правила произношения и написания имен собственных, так как это унижает и искажает его» (Пр., 18.3.94). «Люди, даже далекие от проблем лингвистики, недоумевали, зная, что в любом языке заимствованное слово всегда подчиняется новым грамматическим и звуковым законам и практически никогда не сохраняется в первоначальном виде. Ведь у англичан Россия – Раша, у французов – Рюси, у немцев – Русланд, у молдаван – Русия, у ингушей – Росси. Носители русского языка в той же степени вправе традиционно произносить и писать Ашхабад, Алма-Ата, Чувашия. Этот вопрос не имеет никакого отношения к проблемам суверенизации и уважения национального достоинства» (МП, 15.3.94).

Нельзя, однако, не считаться и с торжествующей модой, с настроением людей. Нельзя не считаться и с сегодняшним вкусом на изменение, на отказ от привычного или, по крайней мере, на вариативность: даже такие новшества, противоречащие русской языковой системе, скорее будут восприняты, нежели отторгнуты. Во всяком случае, смешно было бы конфликтовать с эстонцами из-за буквы, уподобясь чехам и словакам, у которых расхождения по поводу дефиса в названии страны стали одной из причин развода. Следует принять во внимание и громадную русскую диаспору, которая вынуждена подчиняться законам страны проживания; этот означает, что в русском языке неизбежно появится масса вариативных топонимов. Порой приходится мириться и с самым наивным политическим и национальным мышлением: есть вещи выше неприкосновенной чистоты литературно-языкового канона.

0.4. Приведенные примеры позволяют высказать некоторые теоретические соображения относительно вкуса как категории речевой культуры (см.: В. Г. Костомаров. Вопросы культуры речи в подготовке преподавателей-русистов. В кн.: «Теория и практика преподавания русского языка и литературы. Роль преподавателя в процессе обучения». М., Русский язык, 1979).

Вкус вообще – это способность к оценке, понимание правильного и красивого; это пристрастия и склонности, которые определяют культуру человека в мысли и труде, в поведении, в том числе речевом. Под вкусом можно понимать систему идейных, психологических, эстетических и иных установок человека или общественной группы в отношении языка и речи на этом языке. Эти установки определяют то или иное ценностное отношение человека к языку, способность интуитивно оценивать правильность, уместность, эстетичность речевого выражения.

Вкус – сложный сплав социальных требований и оценок, а также индивидуальности носителя языка, его художественных задатков, воспитания, образованности (отчего и фраза «О вкусах не спорят»). Однако и эта индивидуальность формируется в ходе усвоения общественных знаний, норм, правил, традиций. Поэтому вкус всегда имеет конкретно-социальную и конкретно-историческую основу; поэтому же, проявляясь индивидуально, вкус отражает в своем развитии динамику общественного сознания и объединяет членов данного общества на данном этапе его истории (недаром говорят о вкусах общества и эпохи).

Важнейшее условие вкуса – социальное по природе, усваиваемое каждым носителем языка так называемое чувство, или чутье языка, являющееся результатом речевого и общесоциального опыта, усвоения знаний языка и знаний о языке, бессознательной по большей части оценки его тенденций, путей прогресса. Выражаясь словами Л. В. Щербы, «чувство это у нормального члена общества социально обосновано, являясь функцией языковой системы» (Л. В. Щерба. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании. В кн.: «Языковая система и речевая деятельность», Л., 1974, с. 32). Самое же чутье языка есть своеобразная система бессознательных оценок, отображающая системность языка в речи и общественные языковые идеалы.

Чутье языка образует основу для глобальной оценки, принятия или неприятия определенных тенденций развития, определенных пластов лексики, для оценки уместности тех или иных стилистических и вообще функционально-стилевых разновидностей языка при сложившихся условиях и для данных целей. В этом смысле оно очень зависимо от системных и нормативных особенностей языка, от его «духа» и «своеволий», его происхождения, истории и идеалов прогресса, приемлемых и желательных источников обогащения, самобытности его строя и состава. Так, скажем, флективность, формальная выраженность связей в предложении делает русское языковое чутье гораздо более нетерпимым к нагромождению одинаковых форм, чем английское или французское, отчего, например, идущие подряд конструкции с of или de позволительнее, нежели русские родительные падежи (за пределами ограниченных специальных сфер; см. работы О. Д. Митрофановой о «научном языке»).

Русская речь оказывается в силу специфики русской грамматики гибкой и многообразной в плане интонации и порядка слов, что в свою очередь делает более многообразными возможности выразительного актуального членения высказываний. Для нее слабо характерна омонимия, отчего, между прочим, русские любят выискивать ее, спотыкаются об нее, хотя, разумеется, двусмыслица легко обычно гасится текстом.

На вкус воздействует самый состав русского языка, как и его строй. Так, каждый новый взгляд на историческое соотношение старославянской книжности и исконной восточно-славянской народно-речевой стихии существенно видоизменяет наши стилистические представления. Славянизмы, с одной стороны, органически входят в состав литературного языка, с другой – уже много десятилетий воспринимаются как тяжеловесные и напыщенные, нередко смешные архаизмы. С изменением целевых установок в употреблении языка и появлением новых его функций, вызванных к жизни изменившимся отношением к православной церкви, к религии вообще, резко меняется и отношение к старо(церковно)славянизмам.

То и дело дают о себе знать фольклорная поэтика, диалектные противопоставления севера и юга, средневековое «плетение словес», восходящая к московским приказам деловая речь и городское койне – просторечие, наплывы то немецкой, то французской, а сегодня американской иностранщины – самые различные явления разных этапов истории русского языка.

Живы и во многом воспитывают сегодняшний вкус споры «шишковистов» и «карамзинистов», «славянофилов» и «западников», не говоря уже о синтетической деятельности основоположника современного литературного языка А. С. Пушкина и других классиков XIX века. В чутье языка отражена культурно-национальная память, растворены пласты разных наследий, разных поэтико-речевых концепций. Важную роль в формировании русского языкового чутья и вкуса играло и играет соотношение книжной и внекнижной речи, принимавшее часто характер соперничества литературного и «народного» языка.

В советский период высокие темпы развития и круто сменившиеся вкусы накопили значительный запас разнородных изменений и деформаций, подвергающихся сегодня, с началом постсоветской эпохи, проверке и переоценке. Соответственно сейчас следует ожидать (и фактический материал последующих глав это подтверждает) поиска «свежего» языкового материала, перераспределения стилистических пластов, нового синтеза средств выражения.

Таким образом, вкус – это, в сущности, меняющийся идеал пользования языком соответственно характеру эпохи. «Общие нормы языкового вкуса», совпадая или не совпадая с языком писателя, попадают, по словам Г. О. Винокура, «на мост, ведущий от языка, как чего-то внеличного, общего, надындивидуального, к самой личности пишущего» (Г. О. Винокур. Об изучении языка литературных произведений. «Избранные работы по русскому языку». М., 1959, с. 278).

Вкус нередко теряет историческую обоснованность и следует конъюнктурным, случайным устремлениям. Он становится тогда дурным вкусом. Он теряет тогда даже природно опосредованную связь с мыслительно-содержательным аспектом общения и с естественными эстетическими ограничительными рамками. Иными словами, вкус предстает крайностями моды. Речь в этом случае выходит из диапазона между «недостижимым идеалом» и «еще не ошибкой», теряет оценочно-вкусовые качества «хорошей речи» (см.: Б. Н. Головин. Основы теории речевой культуры. Горький, 1977; Н. А. Пленкин. Критерии хорошей речи. «Русский язык в школе», 1978, 6). Заметим, забегая вперед, что для нашего времени особенно актуально такое качество «хорошей речи», как свежесть, т. е. стремление к обновлению примелькавшихся средств и приемов выражения.

При всем естественном желании объективировать понятие вкуса как культурно-речевой категории нельзя, конечно, отказать ему и в субъективной индивидуальности. Не развивая сейчас этой мысли, приведем лишь любопытные размышления видного современного поэта и писателя: «Нельзя к цветку в виде дополнения подвесить шуруп. Нельзя к нитке жемчуга на женской шее присоединить в виде подвесок канцелярские скрепки. Нельзя к слову дворец присоединить слово бракосочетаний. Объяснить, почему этого нельзя делать, тоже нельзя. Дело сводится к языковому слуху, ко вкусу, к чувству языка, а в конечном счете к уровню культуры» (В. Солоухин. Осенние листья).

Качества «хорошей речи» относительны, иной раз даже внутренне противоречивы – и не только в силу своего общего субъективно-вкусового характера и тесной зависимости от конкретного смысла, выражаемого в отдельном случае, от условий и целей данного коммуникативного акта, но прежде всего из-за строгой детерминированности любой речи наличными в литературном языке нормами. Впрочем, в сегодняшней обстановке эти нормативные средства выражения и сложившиеся приемы их применения при типовых содержаниях, в сходных по содержанию, целям и условиям высказываниях оказываются сплошь и рядом не соответствующими новому вкусу и решительно пересматриваются.

Самые представления о правильности, вырабатываемые в ходе практики общения, сознательно воспитуемые и детерминирующие любой претендующий на высокую культуру речевой акт и речь в целом, ставятся сегодня под сомнение, теряют свой категорически общеобязательный характер. Даже в такой подверженной у нас традиционно абсолютному законодательству сфере, как орфография появляются варианты (в этом, кстати, можно видеть одно из свидетельств влияния англо-американского языка, допускающего значительно более высокий уровень вариативности на всех уровнях).

Меняющиеся представления о правильном и эффективном использовании языка, доводимые порой до абсурда, можно обозначить словом мода. Иными словами, мода есть крайнее проявление вкуса, более индивидуальное, быстро преходящее, бросающееся в глаза и обычно вызывающее раздражение у старшей и консервативной части общества. Речевая мода, видимо, более прямолинейно связана с модой в других областях жизни, нежели языковой вкус – с общим вкусом эпохи. Так, на фоне диктуемого сегодняшними вкусовыми устремлениями преобразования системы обращений и топонимики, мы видим многочисленные «крики моды».

При смене мод новая всегда вызывает осуждение. И в языке о новой моде можно судить по возражениям, которые раздаются против распространяющихся явлений. Приведем характерную цитату: Послушаем сегодняшнее радио. Особенно «прямой эфир», «авторский канал». Право же, создается впечатление, что иные радиожурналисты тщательно готовятся, чтобы поиздеваться над русским языком, над его сложившимися веками нормами и мелодикой… Нерусские, глубоко ложные интонации. Проглатывание частей фраз, слов и звуков. Не обращение к многомиллионной аудитории, а какой-то «дружеский междусобойчик»… Это впечатление усугубляется еще и обращением друг к другу участников «радиопикника». Почему-то они оказываются друг с другом на «ты» и по имени, а не на «вы» и по имени-отчеству, как это принято у русских в официальной обстановке… Удручает лексикон радио, отчасти телевидения. Мало участникам «междусобойчика» сплошного просторечия. Они при случае ввернут и явно «нелитературные слова». И глазом не моргнут. Это им, видимо, кажется верхом демократичности. Скажите, кого из любящих русский язык и русскую культуру не шокирует нашествие английских словечек и интонаций в их североамериканском исполнении, которыми чаще всего без всякой нужды заменяют русские? Это какое-то бедствие для русской речевой культуры, подобное колорадскому жуку для картошки (М. И. Исаев. Наше речевое пространство. РЯ, 1992, 7–9, с. 5).

Нетрудно привести и другие высказывания, принадлежащие разным авторам, в том числе и высшим авторитетам, связывающие торжествующую языковую моду с мещанским бескультурьем, рядящимся в образованность, и с самоуверенной ленью нашей мысли. Однако дело значительно сложнее ибо включает проблему вкуса, подверженности моде, вообще психологической «установки». Поэтому интересно взглянуть на существо того вкуса, который сегодня складывается в нашем обществе, который наглядно и броско проявляется в крайностях моды нынешнего дня и который будет обильно проиллюстрирован в главах предлагаемой читателю книги.

Мода существует в языке точно так же, как в одежде, обуви, парфюмерии. «Союзпарфюмерпром» дает, например, такую справку о периодическом изменении модных направлений запахов духов: «В 30–40-е годы были модны духи восточно-шипрового направления (Подарочные, Пиковая дама), в 50-е – сладковатые, восточного направления (Каменный цветок, В память о Москве, Красный мак), в 60-е – с горьковато-зеленоватой нотой (Триумф, Торжество), в 70-е – цветочные, цветочно-фантазийные (Желаю счастья, Милой женщине, Русские узоры, Новая заря). Но несмотря на капризы моды, есть духи, пользующиеся постоянным спросом, и среди них – Красная Москва (ВМ, 18.7.80).

Торжествующая у нас мода, всегда согласующаяся с модой зарубежной, сейчас особенно сильно подражает американо-европейской. А для нее показателен такой, скажем, факт. Заменяющая признанную в мире топ-модель Наоми Кэмпбелл 19-летняя Тайра Бэнкс находится «где-то посередине между музыкальной комедией и трагедией греческого типа», что персонифицирует дух времени. По мнению специалистов по властительницам моды, это и нужно сегодняшнему миру, уставшему от суперискушенности и утонченности, блеска и роскоши одежды, отрешенности от жизни и стремящегося к непосредственности, к «моменту истины» (За рубежом, 1993, 29, с. 7). На 90-е годы предполагается мода на индивидуальность, непохожесть, нестандартность, соответственно и на продолжение смешения несоразмерного, какофонию, вплоть до увлечения абсурдом.

В основе вкуса, в частности и языкового, сегодня лежит лишь самое общее стремление к свободе выражения, причем вопросы «чего свобода» и «для чего она» не ставятся. Простейший способ самоутверждения – показать, что «мне все позволено», отчего среди течений сегодняшней моды торжествует grunge fashion – «стиль гранж» – одеваться как можно хуже (точнее, создавать такую видимость: джинсы с заплатками стоят куда дороже обычных!). Эту общественную настроенность отлично ощущают артисты; популярный клоун и мим В. Полунин утверждает, что сегодня зрители откликаются на неприятное, сварливое, агрессивное, но внутри беззащитное и униженное.

Развивая эти достаточно смелые, но, кажется, выдерживающие критику параллели, можно сослаться и на законы, которым подчиняется вкус и особенно мода в неязыковых сферах. Хотя главное в них – чувство гармонии, они развиваются по спирали, причем расстояние между витками, когда происходит некое возвращение к предшествующему опыту, определяется числами Фибоначчи (в одежде это 11–13-летние циклы). Мода предполагает желание, пусть не осознанное до конца, а у значительной части населения и вполне осознанное, пойти ей наперекор. В борьбе моды и антимоды и развивается эволюционная спираль.

В языке идут весьма сходные процессы. Исследуя конкретный материал, мы убедимся в том, что, скажем, сегодняшняя ориентация на разговорность сопровождается (если не порождается ею, когда она превращается в крайности моды – см. 2.2.) ориентацией на книжность (которая в свою очередь порождает модные крайности – см. 7.6.). Иными словами, языковой вкус формируется в достаточно драматичном столкновении разных потоков (на месте однонаправленности ориентаций советского периода), что, разумеется, отражает общий хаос и поиск новых ценностей в условиях демократизации и свободы, граничащей с вседозволенностью.

На культурно-речевой вкус, его изменения оказывают влияние объективные социальные функции языка в данную эпоху. Важную роль сыграло, например, то обстоятельство, что русский язык был средством межнационального общения и сотрудничества народов СССР и стал общепринятым мировым языком. Не вдаваясь в эту проблему, приведем слова М. Горького, выражавшего культурно-речевые заботы более полувека тому назад: Эти рассказы почти невозможно перевести на какой-либо европейский язык, а как раз именно теперь надобно бы писать так, чтобы европеец понимал нас… Мы все фокусничаем, «фасон давим»… Создается какая-то литература «для себя», очень «семейная» и «отреченная». Погоня за новыми словечками, неумеренное употребление местных словарей, местных языкоблудий на меня лично наводит тоску. Прошу простить, но в этом стремлении украсить рассказ нелитературными словечками, кроме засорения языка хламом, чувствуется мещанская эстетика: желание изукрасить икону фольгой, бумажными цветочками и «виноградами» (Переписка Горького с Груздевым. М., 1966, с. 30–31).

0.5. В бывшем СССР был порожден некий «вирус распада империи» – то ли идеолого-политическим противодействием тоталитарному единомыслию, то ли нежизнеспособностью идеи национально разнородного и культурно многообразного единого государства, имперски руководимого из центра, то ли общечеловеческим стремлением в ХХ веке к мелким странам, но не обособленным и разрозненным, как в «доимперскую» эпоху, а мирно уживающимся и активно сотрудничающим в едином экономико-технологическом пространстве, несмотря на культурную самостоятельность и различия в политическом строе. Во всяком случае, катаклизмы, наблюдаемые в Бельгии, Ирландии, Канаде, а теперь в республиках прежнего Союза, в Югославии, Чехословакии, свидетельствуют об активности названного вируса в сегодняшних этнически сложных странах.

Можно было бы, отвлекаясь от темы, заметить, что плодотворность этого вируса для прогресса человечества достаточно сомнительна на фоне явно развивающейся в мире интернационализации или, по крайней мере, универсализации, унификации. Культуры на глазах меняются, причем все больше за счет утраты специфического исторического наследия, как бы патриотически-националистически настроенные деятели ни старались его оживить, прославить, возвысить: в России мало что остается от царской эпохи, в Великобритании – от викторианской. Значительная часть молодежи отрицает сейчас актуальность многих идеалов родителей, находя смысл существования не в обеспечении будущего, а в активной жизни в данный момент и видя успех не в материальных благах, наличие которых воспринимается как данность, а в развитии личности, раскрытии и реализации индивидуальных способностей и притязаний. Пытаясь бежать общества, где акцент сделан на труде во имя материального благополучия, молодежь увлекается идеями индивидуализма, буддизмом, индуизмом и другими учениями, делающими упор на созерцание, на внутреннюю умиротворенность, на сокровенное знание.

Применяя образ всеразрушающего вируса к объяснению торжествующей моды и приводимых ею в действие процессов в русском языке, можно, прежде всего, ожидать значительного ускорения постоянно и обычно весьма незаметно действующего в речи стремления к обновлению применяемого репертуара средств выражения (смены стандартов и особенно экспрессем в языке масс-медиа, где это возвышается до конструктивного принципа).

Далее, с учетом особенностей ситуации в российском обществе, можно ожидать стремления уйти, если к тому есть малейшая возможность, от всего того, что было вчера и что воспринимается как примета эпохи, с которой расстаемся. Тоталитаризм и авторитарность создавали видимость некой нравственной однозначности и чистоты, в которой нетерпимыми признавались любые отклонения от нормы – будь то гомосексуализм или формальное искусство, эстетизм или упаднические стихи. И если в той атмосфере даже естественные колебания нормы казались нежелательными, то теперь люди склонны к подчеркнутой вариативности, если не к разрушению нормы вообще. Да и то сказать, норму, которой нет, нельзя нарушить!

Традиционные устои общества, весь прежний строй жизни большинством населения воспринимаются как устаревшие – не только идеология, общественное устройство, но все, включая одежду, питание, бытовое поведение. И, разумеется, манеру общения, речь и даже самый язык. Постиндустриальная эпоха, в которую вместе со всем миром входит Россия, требует скорости, эффективности и непостоянства, точнее – перемены, непрерывного изменения. Новая парадигма общества и личности во главу угла ставит тезис, что не все в человеке детерминировано социально (вспомним классическое «среда заела»!), важными признаются иррациональные и даже апокалипсические представления, судьба, случайность, духовность. Гипотетическая возможность стать богаче пропагандируется куда решительнее, чем культивировавшаяся в наших душах целых 70 лет жажда социального равенства.

Провозглашенная в стране демократия естественно сопрягается со свободой действий, свободой личной инициативы и предпринимательства, призванных обеспечить стремительный творческий расцвет и зрелость страны. Наряду с закономерными следствиями этого, положительными сдвигами в установках и настроениях, продиктованных прежде всего экономикой свободного рынка, перестройка общественной психологии сопровождается негативными перехлестами. Возник, например, как справедливо отмечала недавно лондонская «Санди таймс», целый класс граждан, которые, по-видимому, воспринимают демократию как возможность делать все что угодно. Результат выражается в словечке «беспредел», которое сегодня особенно часто звучит по всей России (За рубежом, 1993, 29, с. 9).

Таков фон, на котором складывается сегодняшняя мода и общественный вкус в языковых делах. Для общения людей, для использования русского языка сейчас характерна главная установка нынешних дней на свободу, сопрягаемую у нас со стихийным потаканием, с разгулом своей воли (что хочу, то и ворочу), с небрежностью, раскованностью и забвением того, что без подчинения она есть хаос. В то же время даже убежденные ревнители чистоты и неприкосновенности языковой традиции не могут не видеть, что в эпоху насаждения единомыслия масс-медиа (пропагандисты, агитаторы, организаторы) унифицировали и мумифицировали русский язык. Обдуманное и умеренное стремление вернуться к живому общению (как и вернуться в русло мировой цивилизации, что сопряжено с заимствованиями) в самом деле необходимо. Беда лишь в том, что вкус сегодня не знает края.

В моде упомянутый стиль «гранж» – желание пофрондировать, соригинальничать, как-то «переставить мебель», чтобы изменить приевшуюся обстановку, просто даже похулиганить. Журналисты, особенно в молодежных газетах, хотят «раздразнить, раздразнить всех» и сознательно культивируют «огрубевший русский язык», который «подкупает своей реалистичностью» и «раздвигает круг читателей». «Будь проще! Раскованный народ пошел, блин! Расслабляйтесь, господа-товарищи!» – таков девиз «Нового взгляда» (1993, 39). Раскрепощенность времен «шоковой капитализации» и «дикого рынка» есть разгул индивидуализма: «Чувства одиночества не было: одни верили и любили (вождя, идеологию, соратников), и это объединяло, другие ненавидели, и это тоже объединяло. Теперь каждый по себе. Наше общество – одинокий, эпатирующий от тоски ребенок» (Новый взгляд, 1993, 39). На вкус эпохи хаоса и смены ценностей воздействует также распространяющаяся масс-культура с ее эротизацией. Принятое подвергается коррозии известным вирусом разрушения, активизирующим, естественно, и защитные силы, бурное изобретательство.

Торжествующий языковой вкус с его стремлением к свежей выразительности, к обновлению во что бы то ни стало влечет за собой резкий рост вариативности средств выражения, заставляет опробовать самые различные способы и приемы вербально-коммуникативного творчества.

Это действие обнаруживается на всех ярусах и уровнях, особенно сильно в словообразовании и фразообразовании, в семантических сдвигах и перестройках и, что бросается в глаза ярче остального, в заимствованиях – внутренних (из просторечия, жаргонов, диалектов) и внешних (преимущественно из американского варианта английского языка). Наиболее рельефно новый языковой вкус иллюстрируется стилистическими явлениями.

Соответственно этому строится композиция книги, главы которой посвящаются анализу проявлений сегодняшнего речевого вкуса в общении. Примеры собраны преимущественно из газетной публицистики, которая при всей своей специфике, безусловно, отражает общеязыковые тенденции.

Здесь уместно сказать, что новый, ранее неизвестный в литературном языке материал вызывает естественный интерес иностранцев, владеющих русским языком, изучающих и преподающих его. В отличие от русских в России, которые, скорее, горячо обсуждают и обычно критикуют новшества, зарубежных коллег больше волнует значение и стилистика новых явлений. Поэтому ходовым товаром стали посвященные им заметки, словарики, книги. Например, «Mitteilungen fur Lehrer slawischer Fremdsprachen», издающиеся в Вене, из номера в номер печатают уже несколько лет объяснения того, что есть в наших газетах, но чего нет в наших словарях: принтер, дисковод, дисплей, саммит, имидж, ваучер, лизинг, брокер, баксы, рэкет, полтинник (в значении 50, а затем 50 тысяч рублей), челнок, общак, фотомодель, прикид, фанат, тусовка, кайф, лох, совок, качок и т. д.

Весьма серьезно отнеслись к сдвигам в русском литературном стандарте польские русисты, стремящиеся научно осмыслить их социальные и собственно языковые причины. Материалы ряда соответствующих конференций опубликованы; см. в частности: Jezyki slowianskie wobec wspolczesnych przemian w krajach Europy Srodkowej i Wschodniej (Opole, 1993; IV Опольские встречи проходили в 1992 г.), Literatura i slovo wczoraj i dzis (Warszawa, 1993; конференция, посвященная языку и литературе эпохи тоталитаризма, проходила в 1992 г. в Варшаве), Historia i terazniejszoso Rosji w swietle faktow jezykowych (Krakow, 1993; Всепольская лингвистическая конференция проходила в 1993 г. в Кракове), Новые российские реалии и их отражение в современном русском языке (Olsztyn, 1994; международная конференция проходила в 1994 г. в Варшаве); ср. также многочисленные публикации по данной теме в журнале «Przeglad rusycystyczny» (№№ 61–68 за 1993–1994).

Введение в рассмотрение фактического материала закончим таким принципиальным замечанием. За вкусом к беспредельной свободе выражения, за фамильярной развязностью тона, который в моде, часто скрывается духовный нигилизм, утрата исторической памяти и уважения к отечеству. Возникло примечательное явление – агрессивная некомпетентность, черпающая знания из масс-медиа, ныне крайне противоречивых, но безапелляционных в своем подчинении интересам сторон в междоусобной политической борьбе за власть. Демократизирующееся в ускоренные сроки общество допускает неистовую либерализацию, доходящую до разнузданного отрицания, с апатией и равнодушием, с которыми трудно примириться. Безучастны те, кто бы мог и должен был воздействовать на эти процессы; более того, журналисты и иные служители слова и профессионалы пера любуются разгулом стихии, даже раздувают его. Увы, не только в языке и речи!

1. Стилистика

1.1. Проще всего судить о направлении складывающегося вкуса по его влиянию на стилистику, где его проявления сплошь и рядом приобретают форму крайностей моды. Стиль сегодняшнего общения характеризуется размытостью границ между разными коммуникативными сферами, нивелировкой типов речи, в том числе и официальной. Своеобразными скрепами служат проникающие повсюду «фразы дня», различные выверты, намеки, скрытые и прямые, перефразированные и цитируемые ссылки в текущем потоке информации, требующие постоянного пополнения «фонового знания», без чего затруднено понимание ее даже после перерыва в несколько дней.

В ход идут разного качества и приличия словесные игры, шутки, каламбуры, шутливые или даже издевательские расшифровки и подмены по созвучию, присловья, пустоговорки, «покупки», макаронизмы, окказиональные образования, новые типы сочетания слов, необычные стилистические объединения и т. д. Все это серьезно деформирует существующие стилистические градации и стилевые соотношения. Особенно раскрепощенными стали полемические тексты в области политики, межпартийной борьбы, дискуссий о власти.

В пылу изобретательства нередко снимаются этические и эстетические табу. Так, популярны стали привлекающие внимание необычностью и остроумием внутренней формы разного рода наложения, вроде стервис (стерва + сервис) или стервецкая водка (стерва + «Стрелецкая»), экстазм (Непрерывный абсурд, переходящий в экстазм (студенческое словечко: экстаз + маразм)… Применяется для оценки социальных дисциплин, прямых трансляций с политических заседаний и т. д. – РВ, 21.8.93), апофегей (апофеоз + апогей: Наш «апофегей» заключается в том, что люди, которые после упорной борьбы положили, наконец, руки на рычаги власти, гораздо лучше знают, как отстранить от этих рычагов своих противников – МП, 21.12.91), стагфляция (стагнация + инфляция, т. е. падение производства и инфляция – РВ, 24.11.93), мэриози (Депутатский корпус… был превращен в бессильную декорацию «сильной исполнительной власти» в лице наших мэриози – ЛГ, 25.3.93; ср. тут же мафиекратия), фальшивоманатчик (от названия денежной единицы манат: В Азербайджане появились «фальшивоманатчики» – Изв., 23.11.93), Гурмановости (Клуб гурманов, МК, 19.4.94), «Семидесяхнутые» Афганом (ЛГ, 1994, 40). Ср., примеры из молодежного жаргона таскотека (таски «прекрасно»), тискотека, драконат (дракон + деканат) и т. д. (РР, 1993, 6, с. 43).

Ранее такие образования – «бленды» – встречались лишь как индивидуальные, обычно поэтические, окказионализмы: апрелесть у Северянина, чарльстонущий у Сельвинского, спортсмедный у Цветаевой (см.: Александрова О. И. О неповторимом в области поэтического словотворчества. «Вопросы теории, истории и методики преподавания русского языка», Куйбышев, 1972, с. 116; ср. также: Костюков В. М. Гибридные слова – средство комического. РР, 1987, 6).

Популярная сейчас настроенность на изобретательство, на поиск невиданного лучше всего ощутима в словопроизводстве; это метко отмечено в заметке о словечке кое-каки (РР, 1993, 1). Возможными оказываются самые причудливые образования: Герой нашего времени – пофигист, которого ничто не трогает (АиФ, 1993, 4). Быки, бычки, сволочи, импотенты и пофигисты. У президента и правительства есть все (Сегодня, 18.6.93). Преобладают в МГУ не жириновцы, не демократы, не коммунисты, а «пофигисты» (АиФ, 1994,4).

К группе книжно-интеллигентских каламбурных образований можно отнести ряд слов, рожденных от перестройки вроде контр-перестройка, катастройка (изобретение А. Зиновьева): Надежды рухнули, испарились в буднях катастройки (МП, 17.12.91). Президент Фредерик де Клерк, начавший «Претория-стройку», получил в ЮАР прозвище южноафриканского Горбачева (Изв., 28.9.92). Кстати, как и слово перестройка, образования по аналогии встречаются и в других языках: Salinastroika appeared to be working (по президенту Мексики Карлосу Салинасу. Harper’s magazine, 1995, April, p. 69). Ср. также: Нам предлагают новое издание «гайдарономики», принципы которой были отвергнуты российским парламентом (слова А. Руцкого; ср. широко использовавшееся нашей прессой заимствование рейганомика. РВ, 29.7.93).

Возникающие в пылу полемики затейливые образования льются бурным и мутным потоком из политических коридоров и из повседневной речи, настроенной на волну насмешливой шутки: минеральный секретарь (генеральный – во время войны с винопитием весной 1985 года), выжимание человечества, бывшевики (т. е. большевики), съездюки (или – съездокоммунисты. Изв., 5.6.93), волчеризация и чубайсер (т. е. ваучер. АиФ, 1993, 1), державники (сторонники имперской концепции и глобалистских амбиций: критика державников и атаки национал-патриотической оппозиции – Изв., 30.11.92), дерьмократы, порнократы, партократы, «Московский сексомолец» (т. е. «Московский комсомолец», РВ, 25.9.93), застойщики (…приклеивают ярлык «диктатора» или «застойщика». Пр., 24.2.90), прихватизация и прихватизатор, экспанСионистская политика, палата мордов, мЭрзкое правление, скверная пустота (где раньше был сквер – Изв., 23.7.92), Чумейко (вместо Шумейко), хасбуламент (т. е. парламент России в 1993 г. РВ, 29.7.93), ель-цинизм (нынешний «ель-цинизм» не в «горбачевизм» ли корнями уходит? Пр., 30.7.93), Кошмаровский (о гипнотизере Кашпировском), аперитивные совещания, дом бардачного типа (барачного), пивонеры (юные любители пива – ВМ, 18.8.94). Ср. также: Из рублевой зоны мы перешли в тысячерублевую, Береги природу, мать твою, не лезь в Бутырку (Пр., 11.5.94) и подобные «юморины».

Такие словесные выверты встречаются в самых различных контекстах на страницах прессы и экранах телевидения: На последнем заседании «бывшевики» вставанием проголосовали за выделение значительных выходных пособий (МП, 17.12.92). А как «секс-меньшевики» узнают друг друга в Москве (Куранты, 1993, 33). В последнее время широко распространился термин «прихватизация». Обществу навязывается мысль о том, что на разгосударствлении наживаются властные органы и структуры, а рядового человека все равно обманут (Из обращения А. Б. Чубайса. Изв., 28.9.92). С большим интересом слежу за начавшейся в России (наконец-то!) приватизацией. Много шума о «прихватизации», «волчеризации» и пр. Смешно слышать (Изв., 20.10.92). После осуществления парламентской «прихватизации» газета уже не сможет опубликовать ответ (Изв., 22.10.92). Задуманная «прихватизация» служебных квартир окончательно разоблачит парламент в глазах общественного мнения (Куранты, 23.1.93). В Москве есть много лакомых кусков для «прихватизаторов». Автостоянки – один из них (Куранты, 1993, 19). Бывший президент СССР назвал ваучеры «обманом»… Предстоящую ваучеризацию он иронично назвал «волчеризацией» и предположил, что она нужна нынешней власти, дабы оттянуть время, отвлечь людей от неудач в экономике (Изв., 30.10.92). Телевидение, которое народ прозвал тельавидением (Изв., 25.9.92. Ср. ТельАвидение – МК, 26.11.92). Объективно «памятники» являются провокаторами (о членах общества «Память». СК, 19.3.88). «Памятники» по своему обыкновению хотели именно скандала и всячески провоцировали его (Изв., 14.10.92). Украинцу, белорусу или любому другому «СеНеГальцу», подпадающему под расплывчатое определение «русскоязычного», можно искренне посочувствовать (житель СНГ. Федерация, 1992, 46). Бес паники (рубрика в ВМ, 1998).

Во многих случаях словесные игры не преследуют цель создать «речевую маску», лишены содержательного или изобразительного замысла и существуют ради балагурства. Так, в фразе Президент потерпел победу, парламент потерпел триумф (ВМ, 7.12.92) нарушение привычной словосочетаемости вряд ли создает какой-либо подтекст, но лишь слабый комический эффект.

Едва ли есть особый смысл в таких примерах использования «выдуманных» слов: Из поездов высаживают «продавантов» (раньше, помнится, их называли «покупантами») (Изв., 23.3.93. Существует мнение, что это результат телескопии: покупатель + оккупант = покупант). Кучка испитых деградантов берет власть в свои дрожащие, непослушные, шаловливые ручонки (об августовских событиях 1991 года. Новый взгляд, 1993, 30). Сочинение коллективных писем в защиту «страдалицы», большая часть подписантов под коими… реальной картины в театре просто не представляют (МП, 1993, 34). В студию, распихивая ряды его друзей, набежало много профессиональных митингантов, у которых опять появился повод для самовыражения (Изв., 4.3.95). В записках В. Аксенова «В поисках грустного беби» (New York, 1990) находим: подписанты, погружанты («изучающие язык методом погружения»), отъезжанты. Ср.: Стойких «знаменосцев» и «транспарантщиков» у здания Верховного Суда России – около сотни (Изв., 16.4.93). Подобные словоупотребления – реакция на скованную осторожно-чистую сверхправильную речь времен тоталитаризма. В них проявляется ведущая черта сегодняшней стилистической моды – и о серьезном – несерьезно!

Другой общей стилистической чертой современной речи выступает всеохватное стремление к обновлению. Активизировалось, например, своеобразное уточнение многих терминов: грузовой поезд, грузовой вагон вместо товарного (по аналогии с грузовой автомобиль), лица южной внешности (вместо маловнятного милицейского обозначения лица кавказской национальности) и т. п. Невозможно найти какие-либо причины, кроме простого стремления к смене привычного (и, видимо, приевшегося) в случаях вроде предпочтения формулы до встречи традиционной до свидания или слов вести, новости вместо известия, последние сообщения.

Во многих случаях обновительным примером для масс-медиа служат иноязычные образцы. Так, самым прочным образом входят в наш речевой обиход, все более насыщаемый рекламой и конкуренцией, пригласительно-просительные формулы Вы смотрите «Красный квадрат». Оставайтесь с нами… Мы вернемся после рекламы, будьте с нами…, со всей очевидностью отражающие Stay with us… We’ll be back after the following message. Телевизионная программа 2×2 использует на месте привычного международные известия сочетание мировые новости – явную кальку world news с прямой ссылкой на ITN – Independent Television News. Интересно прилагательное-новообразование в названии передачи, появившейся в марте 1993 года на Российском канале ТВ – Новостная программа АВС (ср. также рекламные тексты вроде посвященного новым телевизорам Toshiba – Драматическое видение).

Уже стало привычным построенное на американский лад обращение С вами «Авторадио». Пусть безопасен будет ваш путь! (в духе традиции следовало бы ожидать Вы слушаете «Авторадио». Желаем счастливого пути!). В речи телеведущих звучит и такой скопированный с американского словоупотребления обращенный к себе вопрос-связка – Что мы делаем? (русские формулы Что делать? Что нам делать? и даже Что сейчас мне надо сделать?, действительно, коммуникативно отягощены, и значения “сейчас мы перейдем к… пора включить… теперь по программе будет…” не выражают). Введена и западная практика своеобразной «подписи» корреспондента в конце радио- или телевизионного репортажа (который, кстати заметить, называют теперь сообщением под влиянием английского message или даже клипом): Иван Павлов, «Российская газета», специально для программы «Вести» (раньше только на письме и то редко применялась лишь формула ваш корреспондент сообщает).

Известные русские формулы звонить по телефону… телефон для справок… совершенно заменились калькированным выражением контактный телефон. Здесь мы имеем перед собой не просто семантический перевод английского словосочетания, распространяющийся в силу следования моде. Перед нами очевидное изменение этикетного репертуара, каким бы смешным оно многим ни казалось: Ищу автора термина «контактный телефон» и одновременно прошу назвать хотя бы один «неконтактный телефон» (АиФ, 1993, 1).

Наблюдающееся всестороннее обновление привычного репертуара языковых средств, сложившегося в литературной речи образованных людей, сейчас приобрело не только высокую активность, но и совершенно определенную одностороннюю направленность. Этот обновительный процесс определяется именно складывающимся под влиянием торжествующей моды общественным вкусом, свойственным, разумеется, в разной мере разным социальным слоям. Среди молодежи, более всего подверженной текущей моде, он ведет к крайностям, к замене литературного канона жаргоном, ставя традиционную языковую норму под самую серьезную угрозу. Но и в целом общество склонно сегодня выбирать не привычно центральное, а периферийное – незапятнанное, так сказать, минимально связанное, не ассоциируемое с недавним прошлым. Из двух возможностей обязательно выбирается то, что реже, непривычнее, что было как бы забыто.

«Смех ради смеха», как и всеохватное стремление к обновлению, приобретают особое значение в фактически отсутствовавшей в языке советской эпохи, а сейчас бурно развивающейся сфере рекламы. Здесь главное – любой ценой обратить на себя внимание, заставить запомнить (лингвистический анализ рекламы дан в серии статей и отдельной книжке Н. Н. Кохтева). И речевая изобретательность, языковая шутка оказывается важнейшим способом поразить, рассмешить, создать непринужденную обстановку и тем оставить след в памяти.

Соответственно активно опробуются – часто с утратой чувства такта и меры – возможности языка для создания остроумных выражений, при- или завлекающих уже своей формой: Связь без брака – только за валюту (реклама телефонной компании. Коммерсант, 1993, 4). Все дороги ведут в РЭМ. Фирма Сэлдом решила сделать рекламу – не простую, а очень простую. Вот такую… (на экране возникает одна лишь надпись «Сэлдом»). Даже черепаха, посланная факсом, приходит во-время. ВАЗ для Вас. И дворняга, и бульдог обожают «Alfa-dog». Совершенная форма удоVOLVствия (Коммерсант, 29.10.98). Рекламные фразы то и дело порождают шутки, например призывы покупать дорогие консервы для домашних животных фирмы Whiskas (Ваша киска купила бы Whisкas), вдохновили карикатуриста на изображение красавицы, при виде которой молодой человек думает: Для такой киски купил бы я виски!..

В этой сфере складывается принципиально новая фразеология, опирающаяся не только на языковые средства и возможности, но и на изображение и иные факторы. Являясь частью массовой коммуникации, реклама подчиняется ее коммуникативным закономерностям (О вне- и внутриязыковых способах передачи информации см.: В. Г. Костомаров. Стилистика и паралингвистика. В кн. «Слово и труд»; Киев, Наукова думка, 1976), в особенности преследующим манипуляционные цели. Им вообще подчиняется конструирование дискурса на радио и телевидении, газетного текста, публичной речи. Из многочисленных работ на эту тему укажем новейшее исследование Н. В. Костенко «Ценности и символы в массовой коммуникации» (Киев, Наукова думка, 1993), в котором читаем: «Стратегия овладевания особым языком, точнее, особым фрагментом лингвистической оснащенности культуры, публики, социального индивида предусматривает вычленение отдельных вербальных и невербальных элементов, а также регламента их организации в общении» (стр. 43).

Наряду с несомненными находками, тут наблюдается немало издержек, вызывающих общественные возражения. Так, многих, особенно живущих за чертой бедности, оскорбляют невинные вопросы вроде А вы носите вещи фирмы Ле Мо-о-онти? Изо дня в день телезрители слышат озвученные фальшивыми кукольными голосами Экора-а-амбус, Шива-а-аки, Пока еще есть на складе. Пока еще за рубли… Многих возмутила девчушка-шалунья, которую взрослые научили врать, что у нее будет вот такой миллион! И она будет вот такой миллионершей!.. Ее, впрочем, вскоре сменил мальчуган, восторженно сообщающий: Я стал миллионером – вот повезло! Разумеется, дело тут не в языке, а в общественной торгово-мещанской настроенности, выражаемой призывом рекламы «Лотто» – Играйте и выигрывайте! В то же время, как показывает опыт той же Америки, рекламные изыски оказывают сильное влияние на общий литературно-языковой обиход, и даже если не видеть в них угрозы для литературного стандарта, то во всяком случае нельзя недооценивать их роль в формировании языкового вкуса общества.

У рекламодателей, по мнению одного журналиста (заметка «Вот такой миллион! или Реклама – двигатель агрессии» – Изв., 3.11.92), нет еще вкуса к рекламе: Безвкусная реклама не может быть двигателем прогресса. А вот двигателем агрессии – сколько угодно. В «полемических заметках об издержках нынешней рекламы» другой журналист пишет: «Сырников Аверс Компани» Скромно. И семье, наверно, приятно… «Кретищенко Сникерс Банк», «Селедкин Компас Центр», «Ананасов Бройлер инкорпорейтед». Это не пародия, такие фирмы есть. В порыве ярмарочного бахвальства один из деятелей рекламного бизнеса зарифмовал рабочий девиз: «Бизнес без рекламы – как дитя без мамы». Если это так, то за дитя можно только помолиться… Наша реклама – едкий на вкус коктейль из больного воображения и отсутствия вкуса… Видимо, наша реклама собирается пройти весь путь развития фантазии и честно начала с пещерного уровня. Рекламная же невнятность ему обратно пропорциональна. Многие до сих пор гадают, есть ли разница между «Сникерсом», «Тампаксом» и «Памперсами». История про маленького мальчика, который просит у родителей купить ему «Тампакс» – из рекламы он понял, что с ним хорошо плавать в бассейне, – очень точно описывает ситуацию («Сникерс», «Тампакс» и райское наслаждение. РВ, 3.8.93).

1.2. Общественный языковой вкус сейчас таков, что диктует иные принципы выбора средств выражения вообще, а не только сознательное обновление тех, которые представляются общественному, а порой и индивидуальному авторитетному сознанию и вкусу как-то скомпрометированными или просто почему-либо не вполне адекватными. Из ряда синонимических, параллельных, соотносительных единиц выбирается как раз не то, что выбиралось в непосредственно предшествующую эпоху. Молодой да ранний супротив «благочинного общества»… Какие промеж вас отношения… – подобные примеры можно выписать из любого номера любой газеты наших дней.

И речь идет отнюдь не только о том, что приобрело содержательно иной вес или противоположную оценку, но именно о нейтральных языковых пластах. Показательна такая фраза: Это была настоящая, как принято говорить в парламенте, «шоковая терапия». И, как принято говорить в тусовке, «крыша поехала» (День, 22–28.3.92).

Кстати, это выражение, жаргонное по происхождению, стало очень популярным в образованной речи: У нас с этой демократией и перестройкой совсем «крыша поехала» (АиФ, 1993, 18). Если нормального человека посадить в психушку, то у него тоже «крыша поедет» (Куранты, 1993, 18). Что делать, если крыша поехала (речь идет о бедах психиатрической больницы, АиФ, 1994, 21). Воспользоваться услугами центра могут не только те, у кого «поехала крыша». Ведь все мы по-своему ненормальны (опять двойной подтекст. Поиск, 1994, 44). Кажется, что некоторые «поехали крышей» (АиФ, 1994, 20). Господа, у вас не едет крыша? (ЛГ, 1995, 7). У бедной гражданки просто поехала крыша (АиФ, 1995, 24). Характерно, что новейшие примеры дают написание без кавычек.

Журналисты сейчас, снимая «вето» на применение каких-либо средств языка, не избегают ни того, ни другого, но имеют явное пристрастие к тому, что раньше не допускалось. В некоторых печатных изданиях (благо цензура практически отсутствует) открыты все шлюзы для широких потоков из сфер, для которых литературный язык был ранее закрыт и которые образованному речевому обиходу чужды по своему существу. Это видно, например, из выбора слов интервьюером и сотрудником министерства в таком диалоге: А что у вас за контры с Роскомгидрометом? – Конфликт с этим ведомством начался у нас еще в 1990 году. Мы не поделили с ними программу борьбы с градом. С тех пор мы ведем с ними тихую, мирную бумажную войну (Радикал, 1992, 39).

В начале 60-х годов, в ходе полемики вокруг языка и возможной реформы орфографии, резко отвергалось слово загодя как недопустимый в литературной речи синоним заранее, заблаговременно. Сегодня же телезрителей не удивляет название программы «Намедни». Если раньше дикторша телевидения страшилась отойти от написанного и утвержденного текста, то теперь ей ничего не стоит вдруг спохватиться и с милой улыбкой заявить от себя: ох, время поджимает, надо кончать или неожиданно, без какой-либо связи с содержанием передачи и с грустным сожалением, отнюдь не празднично сообщить, что у нее сегодня день рождения. Особенно раздражают такие высказывания диктора, если он, путая себя с обозревателем, т. е. смешивая изложение новостей с их комментированием, дает оценку политических событий или государственных деятелей. И надо утратить чувство такта, чтобы начать утреннюю передачу скороговоркой: Здравствуйте, как вы себя чувствуете – спасибо – я лично хорошо («Маяк», 6.00, 14.4.95).

Прочитав метеосводку об ожидаемом антициклоне, идущем с Пиренейского полуострова и несущем дождливую погоду, диктор «Маяка» утром 30 октября 1992 года раздраженно добавил от себя: И чего ему не сидится в своей Испании! Разумеется, в принципе трудно что-либо возразить против настроя на «оживляж», на разговорно-человеческие интонации, но это требует меры. Без какой-либо деликатности диктор «Маяка» (8.30, 26.7.90), представляя певицу, радостно сообщил: Она – моя ровесница, а немного погодя, огласив сводку погоды, раздраженно бросил: Опять неприятная погода, ну просто не можем мы без дождя! Подобное навязывание своего мнения вряд ли можно приветствовать, ибо оно не считается с чувствами тех радиослушателей, кто, скажем, солидаризируется с мнением газеты «Известия», где чуть ли не накануне (23.7.90) читали: Я люблю вас, мои дожди!..

Показательна атака критика на телепрограмму «Времечко», начинающаяся с расшифровки ее символа – «гибрид таракана и игуанодонта» и заставки «Времечко собирать камушки (мол сами понимаете, что мы также сами над собой шутим)»: Программа заимела свободную для нее и нужную нишу – информацию с долей абсурда, что снимает со зрителя стресс… Передача застыла между правдой и пародией… Само название дает повод для массы разнообразных шуток и каламбуров… (АиФ, 1994. 24 – под заголовком «Времечко – впередик»).

С лингвистической точки зрения эти факты, иллюстрирующие характер общественного вкуса эпохи, заслуживают упоминания постольку, поскольку они свидетельствуют об игнорировании существующих стилевых соотношений. Они могут вести к глубоким нарушениям стилистической совместимости разных средств, традиционных приемов их отбора и композиции и в конечном счете к значительным сдвигам в лексической и грамматической сочетаемости языковых единиц. Внелитературные слова и конструкции оказываются в непосредственном соседстве с собственно нормативными, по большей части соседстве противоестественном, поскольку обращение к ним не оправдано каким-либо изобразительным мотивом или характерологическим замыслом.

Речь идет, в сущности, о подчеркнутой гетерогенности отдельных текстов, всего дискурса в массовой коммуникации, причем победу в этой стилевой и стилистической «раскрепощенности» одерживает общая сниженность. Устно-бытовая речь, просторечие, а в значительной мере и жаргоны врываются в письменно-книжные жанры прессы, в радио- и телевизионные передачи. Именно в стилистике происходит расшатывание литературно-языковой нормы, всего образованного стандарта. И причину именно такого поворота процессов либерализации литературного языка нельзя не увидеть в специфике понимания свободы (воли, вседозволенности). Такое понимание свободы, отразившееся в семантико-грамматических характеристиках самого этого слова (см. 7.2), иллюстрируют выписки из статьи критика А. Вартанова «Свобода, блин!..», резко возражающего против слома «всех преград благопристойности в изображении», как и против права «произносить в эфире все, что вздумается, будто в казарме мотодивизии или же в курилке стройбата»:

«К немногим достоинствам советского телевидения традиционно относилась благопристойность. Свирепая политическая цензура дополнялась некоторыми другими ограничениями неидеологического свойства, которые предполагались как бы сами собой. В частности, считалось необходимым избегать скабрезностей и любых попахивающих пошлостью намеков. Люди в эфире должны были быть велеречивы и тщательно выбриты… Сегодня каждый третий позволяет себе непристойности разного рода. И ничего – сходит. Гарантированные Законом о печати свободы заменили собой приличия, которые, как известно, никакими законами не регламентируются… Настала пора разрушить барьеры ненужного ханжества в слове?… Кроме шуточек типа «он курит, и мы его курвой зовем», не раз проезжались на тему, как бы это приличнее выразить, женских гениталий. Свобода, блин! Публика в зале гоготала… Удручала разудалая свобода – что хочу, то и ворочу, – которая не ограничивалась одними только вольностями в словах. В последнее время на ТВ все чаще синонимом суверенного права творческой личности на самовыражение становится потеря чувства меры, вкуса, самоконтроля, наконец… Привыкшие в недалеком прошлом к жесткому прессингу телецензуры, теперь, внезапно освобожденные от него, иные авторы не всегда умеют распорядиться вдруг свалившейся на них свободой» (Изв., 6.3.93).

Журналисты не замечают и того неуважения к описываемому событию или упоминаемому лицу, которое неизбежно возникает от привлечения неподходящего стилистически средства выражения. Вероятно, читая фразу Речь между тем шла о тех самых материалах, которые готовил сам же Лейк – в бытность свою, до ухода в историки, директором отдела планирования в Картеровском госдепе, можно заподозрить журналиста в желании как-то принизить «ушедшего в историки» дипломата. Но таких подозрений в скрытом замысле не вызывает сообщение в соседней заметке: СОИ, заявил министр обороны США Лес Эспин, приказала долго жить (Изв., 15.5.93). Ведь совершенно очевидно, что американский министр насмешки не заслуживает и что это явно не цитата из него. Автор хотел лишь достичь стилистического эффекта свободной речи.

Информация о парламентских слушаниях о выполнении в России Конвенции ООН о ликвидации всех форм дискриминации женщин получает заголовок Дамский «междусобойчик» в Доме Советов (Изв., 26.5.93). Чего тут больше: неуважения к женщинам или стилистической глухоты? Явно изменил журналисту вкус и тогда, когда он взял для заголовка слова С. Шахрая «Вляпались в Чечню» (ВМ, 17.2.95). Все дело, конечно, в крайностях моды, диктующей желание отличиться во что бы то ни стало, обо всем сказать шутливо, «простецки»… В моде тот способ выражаться, который называют языком трамвайной перебранки. И. Овчинникова, развивая эту мысль, пишет:

«Есть издания, которые по-другому не могут, потому что привычка обзывать идейного противника власовцем или отщепенцем въелась в плоть и в кровь, усвоена на уроках, преподанных учителем, который и сподвижников, ничтоже сумняшеся, именовал политическими проститутками, коли впадал в гнев, а то и целые сословия пригвождал к позорному столбу, пользуясь словами в приличном обществе не принятыми. Тут ничего не попишешь. Но и газета, явно почитающая себя голосом интеллигенции, оппонента припечатывает эпитетом «вонючий», сообщает, что он «гадит» и, наконец, элегантно отпускает восвояси: «хрен с ним»… Далеко ли ушел Александр Иванов в «Курантах» от тех, на кого нацелил свое язвительное перо, если капает с него отнюдь не яд, а скорее грязная водица: «хамская невежественность большевистского отребья», «уголовники, ничтожества»… Слабость, как известно, всегда предпочитает сильные формы. Когда есть неотразимые доводы, нет необходимости облекать их в бранные слова… Не знаешь, право, смеяться или плакать, когда Михаил Чулаки со страниц издания, которое очень хочется считать своим, призывает отказаться от стыдливых многоточий и, отбросив предрассудки, пользоваться словами, которые доселе потому и писали только на заборах, что полагали их непечатными… Могут, конечно, возразить: вот уж нашли первостатейную заботу. Все это слова, слова, слова, и не более того. Да то-то и оно, что более. Выбор слов никогда не случаен – за такой раскрепощенностью в их употреблении кроется вседозволенность… Нет-нет, все это отнюдь не безобидно. И только кажется, что брань на вороту не виснет. Виснет! Отпустим узду еще чуть-чуть и превратим политические бои в кулачные. Стоит только сказать себе: долой стыд! – и совесть действительно обернется химерой… Сегодня бесстыдные слова – завтра бесстыдные поступки» (Долой стыд! – Изв., 2.4.91).

Характеризуя сегодняшний стилистический вкус, следует сказать, что не просто насыщение речи сомнительными словами и оборотами рисуется его сутью, но общая раскрепощенность, не просто снятие запретов, но принципиальный допуск любых кажущихся в данном случае подходящими средств выражения. Иными словами, он характеризуется принципиальной ставкой на смешение, совмещение, сочленение любых единиц языка, на крайнюю неоднородность языковой формы общения, на гетерогенность каждого отдельного текста.

Процессам демократизации речи, как и всей наблюдаемой сейчас «смене стиля», изменению самой манеры общения, известный стимул был, несомненно, дан речью М. С. Горбачева, воспринятой сначала как безоговорочный образец для подражания (см.: Капанадзе Л. Грамматика гласности. РГ, 12.3.92). В ней сплелись далеко не всегда, конечно, гармонично, по меньшей мере, четыре струи:

(1) вполне литературная, даже часто излишне строгая книжная с избытком иностранных слов – муссируется, реагирование, вельможность, приватизация, конверсия, разгосударствление, раскрестьянивание;

(2) раскованная обиходно-разговорная – разбираловка на площади, жареные факты, я был ошарашен, политическая камедь;

(3) партийно-жаргонная, управленческая – вызвать на ковер, влепить строгача, тут нам подбрасывают, давайте опреде́лимся, сейчас обменяемся и примем решение, прибавить в работе, это наш позитив;

(4) народная с южно-диалектным оттенком – ложьте сюда, там купон, там таможня, там бартер – тревога у людей получается, правда? раздрай.

Последнее слово, ранее в литературной речи неизвестное, получило сейчас распространение: «межреспубликанского раздрая» внутри России нет (в речи Б. Н. Ельцина! АиФ, 1993, 16), Царил полный раздрай, мелкие партии и движения пожирали друг друга (Изв., 14.1.95), Показали наличие «раздрайных» свойств душевного состояния (об упадке духа в армии. Пр., 10.3.95).

Многомерность языка стала принципом публичной речи, передвинувшейся от монотонности официоза к полифонии личностной разноголосицы; на месте продуманной точности запрограммированных и обкатанных формулировок воцарилась манера неподготовленных разговорных фраз с поиском нужного слова, естественными оговорками, повторами, ошибками. Живее стала стилистика газетной полосы и особенно телепередач.

В то же время неразборчивость в отборе и композиции средств выражения, естественная при безудержной ставке на поиск свежего, оригинального, вызывает самые серьезные опасения. Благодушия тут нет даже у сомнительной славы кумира золотой молодежи Богдана Титомира, который высказал такое мнение: «Я считаю, что язык – это нация. Но сейчас, даже если еще 85 организаций “Памяти” появятся, они не способны спасти язык. Что это за язык – файфы, грины, герлы… Страна, где 80 процентов молодежи говорит на англизированном сленге и хочет уехать на Запад, – страна обреченная. И все же, не дай Бог, если я прав…» (АиФ, 1993, 4).

Конечно, при полной неструктурированности сегодняшнего общества неэлитарные группы оказываются наверху, навязывая свои речевые навыки, в частности жаргон и матерщину, всему обществу. Так в свое время московские баре-нувориши красовались не только подчеркнутым просторечием, но и полузнаниями из французского языка и из старой книжности (составной частью нынешнего стиля служат английские слова и газетная «книжность»). Когда законы не соблюдаются или совсем ниспровергнуты, даже на преступления кое-кто смотрит как на осуществление свободы личности. В искусстве процветают низшие формы, в которых культивируется безобразие, а непристойность, кощунство и цинизм кажутся публике завидным идеалом вседозволенности. Люди без глубоких и чистых корней образуют замкнутую псевдоэлиту, достаточно богатую и властную, чтобы небезуспешно, несмотря на широкое противодействие здравой части общества, распространять свои корпоративные вкусы.

Немалую поддержку это находит у окололитературной и околоартистической, особенно телевизионно-«киношной», богемствующей публики, жаждущей любых проявлений «свободы». К сожалению, повинны тут и истинные актеры, литераторы – вообще «творческая интеллигенция», укрепившая за собой не только «свободу профессии», но и особую вольность речи и вообще поведения. Нынешний языковой вкус предстает в форме модничанья и манерности. Мода на детабуизацию запретных «непечатных» выражений свойственна к тому же английскому, который служит сейчас главным поставщиком моды, и другим влиятельным иностранным языкам современности.

Здесь следует, впрочем, указать и на особые свойства кино, телевидения и видео, воссоздающих обстановку речевых актов, но в то же время отличных от бытового межперсонального общения. О специфике радийной и телевизионной речи, смешении в ней разговорности и книжности имеется уже много работ, укажем для нас сейчас наиболее существенные наблюдения О. А. Лаптевой о нарастании «словесного вала», его эмоционального и ментального воздействия через масс-медиа на общественное сознание и языковой вкус. Сегодня этот вал несет «свежий русский язык»: «На арене русского языка сейчас разворачиваются драматические события. Разговорная речь отвоевывает все новые позиции» (Живая русская речь с телеэкрана. Разговорный пласт телевизионной речи в номинативном аспекте. Сегед, 1990, с. 2).

Важно заметить, что, как всякая крайность, общая либерализация порождает и свою противоположность. В самой среде «новых русских» на глазах выкристаллизовывается стремление укоренить в семье подчеркнуто литературную речь даже с уклоном в архаику, уберечь детей от языковых вольностей, привнесенных в общий обиход самими же «новыми русскими» (см. первую, насколько нам известно, попытку проанализировать эту своеобразную «диалектику»: Г. С. Куликова, Т. А. Милехина. Как говорят бизнесмены. Сб. «Вопросы стилистики», вып. 25, Саратов, 1993). Этим, кстати, объясняется расцветающее у пришедших к власти людей желание оградить свое потомство от школы всеобуча, не жалеть средств на отправку их учиться за границей и на создание платных элитарных учебных заведений дома.

1.3. Достаточно своеобразно отношение говорящих и пишущих к тому стилистическому усреднению текстов, к утрате ими своего многообразия, которое было свойственно предшествующей эпохе. На месте нивелировки речи, к которой причастны в первую очередь масс-медиа, сейчас наблюдается прорыв в литературный язык разговорной стихии и жаргонов, а также иностранных слов и выражений. Любопытно, что это влияние также осуществляется через каналы масс-медиа, резко меняющих – каждый по отдельности (теперь у каждой газеты, например, «свое лицо») и все вместе – свою стилистическую природу, свою общую тональность. Это, несомненно, связано с преодолением деформированного сознания, понятий и качеств жизни, выхолощенных реалиями тоталитарного общества.

Новые стилистические градации требуют прежде всего отхода от высокого языка при изложении серьезных материй, по крайней мере введения в речь личностного человеческого момента, некоторого облегчения, упрощения тех средств выражения, с которыми предшествующая эпоха жестко увязывала важные темы, доводя анахронически до абсурда ломоносовское «коими о высоких материях говорить пристойно». Верховный пример был задан нашими парламентами, далеко ушедшими от ранее принятой стилистики общения, если не вообще от того, что считается во всем мире «парламентским» (см: С. И. Виноградов. Слово в парламентской речи и культура общения. РР, 1993, 2, с. 54).

Элемент игры, раскованности, панибратства проникает в изложение трагических событий, свидетельствуя о несостоятельности автора, о его дурном индивидуальном вкусе и плохих манерах, но и о торжествующей стилистической тенденции. Психологическая установка и вкус порождают в текущей газетной хронике удивительные «крики» моды, позволяющие репортеру не замечать поразительной безвкусицы и бестактности. Вот пример, который не стоило бы и приводить, если бы он иллюстрировал только утрату чувства меры и такта данного репортера: За полтора часа до убийства отца сынок перочинным ножом уже успел тяжело ранить собутыльника, с которым коротал рождественский вечерок. Тем же ножичком он и порешил родного папульку (Зарезал… папу. Куранты, 1993, 5).

Потуги на юмор, красование вседозволенностью, дурного пошиба позерство сплошь и рядом поразительно несуразны: употребляемые слова и выражения несообразны с содержанием, которое и само по себе сомнительно, противоречат элементарному такту в соединении несовместимых стилистических пластов и, естественно, на большинство читателей действуют отвращающе. Расхристанно написана, например, заметка «Не будет вам рашен-казашен. Поголовная русификация древней Европы», базарно-развязный тон которой рисует автора – хочет она того или нет – как не умеющего вести себя, хотя и небесталанного, человека. Вот эта заметка с некоторыми купюрами.

Старина Европа дышит тяжко, несмотря на лоск и глянец, лавочное изобилие и демократические прибамбасы. Рэмбо, Мадонна, «Плейбой», шарм раскрепощенного, прущего напролом невежды – словом, задавил крутой, белозубый, напористый, меру не знающий АМЕРИКАНЕЦ. А почему бы европейцам, «терминаторами» запуганным, не начать думать по-русски?… – возник шальной вопрос у группы това… пардон, господ известных. И вот при Международном университете (коего президент – Я., опальный экс-министр образования) открывается на днях спеццентр по заброске в снедаемую американофобией Европу-мать российских эмиссаров. Изменять психокультурологическую ориентацию начнут с внедрения нашенской психологии в Школах русского языка, поэзии и литературы, раскиданных от Северной Италии до Южной Швеции. Договора уже подписаны. Помогать в Школах «им» «нас» постигать будет известный языковой спец К… Спеццентр (официально: Европейский центр русской культуры) посеет от польских границ до берегов Ла-Манша свои филиалы. И станет «насаживать» русский дух на всю катушку. Но не пошло и жлобски: под голых девок и варьете, пляшущих рашен-казашен, а неизвестным англичанам Пушкиным, непознанным французами Гоголем, мистическими и непостижимыми в русском полете и размахе мысли Соловьевым и Бердяевым. И русифицированная Европа сдастся великой России без боя, душою (МК, 16.9.92).

Нет сомнения, что некоторым молодым людям этот текст понравится, более того – такие тексты формируют их вкус и стилистическое чутье, нанося, увы, явный вред тому русскому языку, который создали и прославили русские классики. Можно лишь надеяться, что не вся молодежь заражена вирусом дурной моды, и здравый смысл подскажет, что пользоваться стилем приведенной заметки столь же неприлично, как и ходить по улицам в колготках без юбки. Ведь не пристало выступать под личиной «раскрепощенного, прущего напролом невежды», ибо нет в этом истинного шарма, но лишь дешевое фрондерство, которым не удивить ни Европу-мать, ни собственную многострадальную Россию.

Проблема психологической установки и вкуса, конформизма и подверженности моде иллюстрируется поистине бесконечными примерами несостоятельного, с точки зрения русских стилистических законов, выбора и композиции языковых средств выражения. Но и удачным, не лишенным таланта и блеска текстам свойственны сейчас те же дерзость и эпатаж, не считающиеся ни с традициями, ни с приличиями. В умной, но богемно-размашистой статье «Похвала маргиналу, или Искусство как тусовка. Некрореалистические прикиды в толпе библиотечного народа» о выставках модных сегодня художников читаем:

Дело в том, что новая тусовка существенно отличается от привычной «старой», подпольной… Сегодня исход в маргиналы осуществляется согласно свободному волеизъявлению, и потому сохраняется свободная коммуникация с социумом. Спонсоры и благотворители из одной любви к экстравагантному и необычному поддерживают новых маргиналов. Всего за два-три года тусовка сумела наладить вполне институализированную структуру… Тусовка перестает быть сборищем праздношатающихся элементов в стильных прикидах, а преобразуется в ассоциацию профессионалов, из конъюнктурных соображений поддерживающих свой имидж… Одна только пикантная деталь, короткое слово «АЗ» для англоязычных звучит довольно грубо (ass) и перекликается с именем учредителя новой галереи – студией АРТ-БЛЯ и с гомоэстетикой… (Сегодня, 4.6.93).

В последней выписке особенно ясно заметно типичное для современной стилистики совмещение или смешение полярных языковых начал – сугубой книжности и разговорности, граничащей с жаргонно-просторечной вседозволенностью. В дальнейшем изложении мы встретимся с многочисленными проявлениями этой двойственной ориентации складывающегося сейчас языкового вкуса. Так, происходит одновременное возрождение книжно-славянской лексики, в частности всего церковно-сакрального массива, и широкое вовлечение в общелитературный обиход разговорно-просторечных слов. В словообразовании одновременно активизируются подчеркнуто иноземно-книжные и подчеркнуто разговорные, даже внелитературные модели. Все это создает языковую базу для стилистических смешений на коротких отрезках текста, для серьезной перестройки соотношения стилей.

Рассматриваемые процессы, каковы бы ни были их издержки и крайности, следует признать благотворными. Ведь не подлежит сомнению и отмечалась многими исследователями излишняя по сегодняшним мировым меркам рутинность нашей книжно-письменной традиции, которая веками не позволяла перегружать текст разного рода отклонениями от традиционной литературной нормы. Даже художественные стили складывались в постоянной и острой борьбе книжности и «народности» языка, причем вторая всегда преодолевала значительные препятствия и наталкивалась на общественные возражения. Обычно в любой письменный текст, как и в официальные устные высказывания, проникали лишь отдельные «народные» факты – лексические и фразеологические, очень редко фонетико-морфологические.

1.4. Новый стилистический вкус и его крайность – мода на ультралевую демократизацию и либерализацию ярче всего сказываются в интересе к жаргону, просторечию, разговорным интонациям. Относящиеся к ним средства выражения не только иллюстрируют, но и в свою очередь стимулируют «языковое чутье» современников.

Из-за общей «боязни громких слов» и торжествующей вкусовой установки на стилистическую сниженность меняется, например, структура монолога, как, впрочем, и публичного официального диалога. Весьма противоречиво, однако, эта установка наталкивается на увлеченность иностранными словами, а также на стремление вернуть в живой обиход церковную терминологию, вообще старославянизмы.

Наиболее общей чертой становится разностильность, смешение или смещение стилевых пропорций, причем наиболее яркой приметой выступает соединение обиходно-сниженных элементов, вплоть до вульгарных, с сохраняющимся наследием предшествующей эпохи – с канцеляризмами. В более мягкой форме это качество сегодняшнего языкового чувства проявляется в отказе от подчеркнуто книжных конструкций, в частности предпочтении глаголов глагольно-именным оборотам, служившим неотъемлемой принадлежностью деловой, научной, вообще официальной речи: Минувшую «женскую» неделю на телевидении обозрела критик Маргарита Кваснецкая (Изв., 13.3.93), Кирпич-то мы гарантировать не будем (Пр., 8.6.94).

Но все же отказ от табу на использование любых средств языка ярче всего проявляется во вкусе к грубоватой фамильярности. В моде, так сказать, те доктора наук, что в пятьдесят лет продолжают носить джинсы и которых окружающие зовут уменьшительными именами. Да и в целом общество становится все терпимее к разложению жанрово-стилевой системы, особенно к объединению на коротких отрезках текста «несовместимых» по окраске элементов. Стилистическая неловкость, возникающая при столкновении книжных и иностранных слов с подчеркнуто русскими, просторечными, возмущает интеллигентов старшего поколения, которым режет слух, например, реклама вроде Элтон Джон (Дайана Росс или иная эстрадная звезда) в Кремле. Стилистическая же тенденция к смешению разных стилевых пластов начинает допускать столкновение самых разных книжных и разговорных, иностранных и просторечных, даже жаргонных слов. Некий артист, скажем, пишет: Себя мы пока не рекламируем – не хочу до поры до времени «светиться», а потом как устрою презентацию! (АиФ, 1994, 5). Ср.: Стоит человеку чуть-чуть засветиться, преуспеть, как он оказывается под колпаком воровского контингента (Экстра-М, 1994, 9).

Показательно, что для обозначения парламента и других важных органов было выбрано слово дума, и не менее показательно, что ее руководителя назвали спикер: Моссовет имеет постоянно действующий орган – городскую думу, которая избрала своего спикера (Изв., 12.11.91). Ср., также: муниципальная милиция (не городская!), губернатор области (не губернии), мэр поселка и т. п. Эта лингвистическая эклектика свидетельствует не только об идеологической всеядности нашего времени, но и о сложном взаимодействии иностранщины и собственной древности в тенденции языкового вкуса наших дней к книжности.

Разумеется, многое из предшествующего употребления остается, причем именно в общем узусе, а не только в речи определенных общественных групп. Так сохраняется, несмотря на все призывы к личностному высказыванию, социально-групповой способ индивидуализации речи: по-прежнему Мы считаем и Думается частотнее, чем Я считаю, Я думаю. В диалоге важны не столько отражение устно-разговорных форм речи и способы их совмещения с книжно-литературными конструкциями, сколько характер соотношения реплик, их связи (см.: Р. Р. Гельгардт. Рассуждение о диалогах и монологах. Калинин, 1971). Система сопоставлений и противопоставлений реплик, т. е. композиционно-стилистическая структура диалога сейчас претерпевает серьезные преобразования. Авторы стремятся не рассказать, а показать.

Впрочем, в ораторской речи сегодня сплошь и рядом совсем снимаются те запреты, которые отличали ее от речи бытовой, в норме не фиксируемой и потому допускающей менее ответственный и обдуманный отбор и композицию средств выражения. Разумеется, это органично увязано с изменением стиля и самой тематики публичных выступлений, все более напоминающих даже на самом высшем уровне царство кухонных интриг. Характерно, в частности, растущее многообразие диалогов и уменьшение доли монологов, четко выражающих позицию и развернуто аргументирующих ее: их, видимо, не хотят слушать да и боятся произносить.

Здесь полезно затронуть тему отражения бурных живых процессов современного русского языка художественной литературой – в «языке художественных произведений», в «художественной, поэтической речи» – раздельно в языке автора и в языке персонажей. Взаимоотношения этих «языков» с литературным стандартом и с общенациональным языком в целом достаточно сложны и, несмотря на громадное число конкретных исследований и разные концепции, отнюдь не приведены к однозначной ясности.

Несомненна двуплановость художественной речи – ее соотнесенность со словесной системой вообще, материальное ее совпадение с элементами общего языка, с одной стороны, и с другой, ее направленность по своему поэтическому смыслу и содержанию к «символической структуре литературно-художественного произведения» (В. В. Виноградов. О теории художественной речи. М., 1971, с. 6). В противопоставленности коммуникативно обязательного синтаксиса и синтаксиса художественно значимого, несущего в данном тексте эстетическую функцию, – основа поэтической речи и фактор динамической напряженности художественного произведения. Здесь надо идти от сложных структур к «стилистическим единицам», а не как в общем языке, где социально-лингвистический анализ идет от слова и словосочетания к сложным объединениям (В. В. Виноградов. К построению теории поэтического языка. Учение о системах речи литературных произведений. Сб. «Поэтика», III, Л., 1927, с. 8).

Как бы ни решались теоретические вопросы, очевидно, что в поэзии и художественной прозе наших дней активно развивается обнаружившее себя уже в предыдущие десятилетия (см. сборники «Языковые процессы современной русской художественной литературы» – Проза. М., Наука, 1977 и Поэзия. М., Наука, 1978) стремление максимально приблизиться к персонажу или рассказчику, не тождественному автору. Порождаются тенденции к взаимопроникновению голосов автора и персонажей, к их синтезу как двух планов, дополняющих друг друга или противоречащих друг другу (у Г. Владимова в «Большой руде»: В звенящей тишине мерно падали тяжелые капли. Он не знал, что это его кровь, он думал, что из пробитого трубопровода каплет на разогретый чугун солярка), к росту роли ретроспективного повествования и временных смещений, к новым приемам словесного изображения «видения» в бессоюзной структуре (у А. Битова в «Саде»: Вдруг сзади кто-то напрыгнул, засмеялся – Ася), к размыванию границ между прямой и несобственно прямой речью персонажей, вообще к расширению репертуара средств передачи речи персонажей.

Сегодня значительно усилился процесс, отмеченный исследователями применительно к прозе 40–50-х годов: «В современную художественную литературу мощным потоком влилась чуть ли не на правах основного выразительного средства сниженно-разговорная стилистическая струя, бытовая скороговорка, сдобренная иронией или скепсисом, словоупотребление, свойственное молодежному жаргону» (Языковые процессы… Проза, с. 139). В сегодняшней беллетристике привычные пропорции диалектных, жаргонных, просторечных и иных внелитературных слов, ярких выражений эмоционального отношения выросли еще резче, даже в собственно авторском повествовании: крутояр, кулеш, распростать, сторожкий, стылый, пособить, бухнуться, завопить, отдуваться, на́ тебе, запустить руку, да и есть ли она….

Выразительная роль высоких стилистических слоев языка снижалась в послевоенной литературе; этот процесс закрепила молодежная проза 60-х годов. Причины здесь, вне всякого сомнения, «в смене языковой моды среди всего коллектива носителей, отражением чего выступают уже новые тенденции в литературно-художественном творчестве» (там же, с. 140). Нельзя, впрочем, не отметить сразу же, что в настоящее время вопрос о высоких словах и выражениях решается не столь просто: наряду с демократизацией укрепляется известное «вокнижение» языка, правда, совсем на иных основаниях, нежели в военные и предвоенные 30-е годы.

Отражение нынешней беллетристикой вкуса эпохи, в том числе и языкового вкуса, сейчас для нас важно не само по себе, хотя это – интереснейшая исследовательская тема, но как важное свидетельство характера, направленности текущих процессов, как убедительное доказательство объективности самих этих процессов и значительной их глубины, позволяющей видеть в них не только поверхностно-речевую моду, но именно языковые сдвиги, перестановки, перестройки.

На современный язык большое влияние оказало словоупотребление так называемых «андерграунда» и «магнитофонной культуры». Последняя, существуя подобно собственно блатным «дворовым» песням и рассказам преимущественно в устной форме (в исполнении авторов, начиная с популярнейших Б. Окуджавы, А. Галича, В. Высоцкого, позднее – А. Пугачевой, В. Цоя, Б. Гребенщикова и др., М. Жванецкого, и в их магнитофонных записях), несет с собой все многообразие некодифицированной разговорной речи и городского просторечия, однако уже как-то облагороженного, художественно обработанного и от того особенно привлекательного. Кстати, именно строки из этих произведений оказались важнейшим источником фразообразования в субстандартных сферах общения, а сейчас эти фразы врываются в литературный обиход.

Социальные причины тут требуют исследования, но очевидно, что сначала интимность, человечность, а потом политические мотивы играли свою роль, как и сначала запретность, а затем антиафганские настроения. Интересно и смыкание этого творчества с жаргоном наркоманов. В России, можно сказать, был как-то повторен опыт американской молодежи, увлеченной сначала рок-н-роллом и «травкой», а затем борьбой против вьетнамской войны. Все эти переходы и настроения прекрасно отражены в фильмах (скажем, от Hair до Forrest Gump), которые дают и богатейший материал о языковом вкусе в США – нашем сегодняшнем образце.