Kitobni o'qish: «Литературные заметки»

Еще об Илье Эренбурге и других

В газете «Новое русское слово» появилась недавно статья Бориса Парамонова, в которой рассматривается вопрос, не был ли причастен Эренбург к разгрому Еврейского антифашистского комитета. Как известно, в годы Великой отечественной войны этот комитет сделал очень многое для антигитлеровской пропаганды, особенно в США. А после войны его члены по приказу Сталина были арестованы в 1949 г. и расстреляны в 1952 г.

Существуют воспоминания одного израильского журналиста, сидевшего в послевоенных сталинских лагерях и слышавшего там, будто Эренбург выступал главным свидетелем обвинения на процессе Еврейского антифашистского комитета. Однако этим воспоминаниям Борис Парамонов справедливо противопоставляет слова единственного выжившего члена комитета – академика Лины Штерн. Как она утверждала, «на суде не было вообще никаких свидетелей». И это звучит вполне правдоподобно. В сталинские времена закрытые политические процессы происходили иногда не только без свидетелей, но порой и без самих обвиняемых – просто по материалам дела. А вот имелись ли свидетельские показания Эренбурга в деле Еврейского антифашистского комитета – об этом можно будет сказать с уверенностью, только перелистав все тома следствия страницу за страницей. Я не встречал в литературе каких-либо упоминаний, что такая попытка предпринималась.

Перечитав немало у Эренбурга и про Эрнбурга, рискну, однако, высказать кое-какие предположения. Сам Илья Григорьевич добровольно к лубянским «мясникам» со своими показаниями не пошел бы; все-таки был от природы порядочным, интеллегентным человеком. А вот если бы «предложили», боюсь, мог и повторить то, что хотелось услышать следователям.

Представляю, как возмутятся, прочитав сказанное выше, многочисленные поклонники Эренбурга. Поэтому постараюсь привести некоторые обоснования.

В своих воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» Эренбург подробно описывает приметы московской жизни после его возвращения из Испании в декабре 1937 г.: «Полночи она [дочь Эренбурга] и Лапин рассказывали нам о событиях; лавина имен, и за каждым одно слово – ‘взяли’… В кругу моих знакомых никто не был уверен в завтрашнем дне; у многих были наготове чемоданчики с двумя сменами теплого белья… Я понимал, что людям приписывают злодеяния, которых они не совершали, да и не могли совершить» (кн. 4, гл. 26). Казалось бы, автор прозрел: система, которой он служил верой и правдой столько лет, обернулась кровавой мясорубкой.

Но на следующей же странице воспоминаний – и от своего имени, и от имени всего замученного народа – Эренбург неожиданно прокламирует следующее: «Я знал, что ни я, ни мои друзья, ни весь наш народ никогда не отступятся от Октября»… И эти далекие от правды, «верноподданые» слова написаны уже в «вегетерианские» шестидесятые годы, когда их отсутствие в тексте не грозило автору ни расстрелом, ни арестом. Что это – полный распад мышления? Но ведь в наблюдательности, умении остро анализировать, когда дело касалось германского фашизма, да и западных демократий, Эренбургу не откажешь. Или это – самообман от отчаяния: страшно признать, что всю жизнь служил злу? Или же, наконец, это – просто циничная уверенность в том, что читатель забывчив и все съест?

Боюсь, Эренбург иногда рассчитывал именно на такую короткую память читателя. Приведу следующий пример. В той же четвертой книге воспоминаний глава 21 посвящена Хемингуэю, встречам с ним Эренбурга в Испании. Впервые они увиделись и познакомились в мадридском отеле «Гейлорд», в номере Михаила Кольцова. Как пишет Эренбург, «я начал ему объясняться в любви», «мы долго смеялись». Эренбург не забывает упомянуть, что у него есть фотография, где в группе участников испанский событий снят он и Хэмингуэй, что другая фотография, на которой они оба, помещена в одной из американских биографических книг о Хэмингуэе. Наконец, пишет: «Незадолго до смерти Хэмингуэй передал мне привет». Казалось бы, искренняя взаимная приязнь налицо.

Почему же и такой программы-минимум Эренбург, да и многие другие выдающиеся деятели культуры тех лет не осилили? Неужели просто ради «чечевичной похлебки»? Увы, они ушли в мир иной, и кто теперь высветит до дна их души…

(опубликовано в газете «Новое русское слово», Нью-Йорк, 8 ноября 1996 г.)

Непричесанный цирюльник

Побывав недавно в России, я имел возможность посмотреть «Сибирского цирюльника». Этот художественный фильм рассказывает о Москве восьмидесятых годов девятнадцатого столетия, о жизни московских юнкеров. Не стоило еще раз возвращаться к фильму, о котором уже много писали, если бы не удивительное, на мой взгляд, обилие допущенных в нем неточностей.

«Сибирский цирюльник» – детище Никиты Михалкова, который выступает в четырех ипостасях: соавтора сценария, постановщика, исполнителя одной из ролей, а также, как сообщается на экране, автора «оригинальной идеи». Что последнее означает, мне не совсем понятно. Но ясно одно – все недоуменные вопросы по поводу фильма следует адресовать Михалкову.

Сильная сторона фильма – подбор актеров на главные роли. Меньшиков, Петренко, известная американская актриса Ормонд – профессионалы в хорошем смысле слова и стараются по мере возможностей, отпущенных им сценарием, создать на экране полнокровные образы. Особо следует отметить Петренко, ярко играющего запойные приключения на масленице своего героя – генерала, который командует юнкерским училищем. Вообще картины масленичного гулянья сделаны красочно, с размахом, относятся к наиболее удавшимся в фильме.

Очевидный недостаток – затянутость фильма, он длится около трех часов. Нет никакой необходимости, например, в сценах, где появляется – спустя двадцать лет после основных событий – сын главной героини, американки Джейн. Его функция – получать письма от матери, в которых та вспоминает минувшие дни. С помощью этого приема автор «оригинальной идеи» старается разъяснить зрителю отдельные, не всегда мотивированные повороты сюжета.

Сын Джейн проходит службу в американской армии. На экране, поверх изображения появляются большие цифры: 1905 – время действия. Над военным лагерем гордо реет американский флаг, на нем 50 звезд. Как известно, количество звезд на американском флаге соответствует числу штатов. Действительно, ныне в составе США 50 штатов. А вот в 1905 году в состав США входили только 46 штатов.

В лагере сын Джейн чуть ли не сутки разгуливает в противогазе, демонстрируя тем самым свою беззаветную любовь к Моцарту. Великий композитор, конечно, заслуживает всяческой любви. Однако о противогазах в те годы еще никто и не слышал. Они появились значительно позже – во время Первой мировой войны, после того, как в боевой обстановке немцы стали применять отравляющие газы.

Юнкер Андрей, возлюбленный Джейн, ревнует к ней командира своего училища. В отместку прямо в театральном зале, посреди представления Андрей бьет генерала смычком по голове, у того с лысины сваливается парик. На следующее утро московские газеты выходят с сообщением о происшедшем. Но между этими двумя эпизодами – в театре и на московских улицах – вклинился еще один: в тюрьме у арестованного Андрея выбривают правую половину головы. Действительно, в те времена так поступали с преступниками, приговоренными к каторжным работам. Но ведь прошло всего несколько часов после ареста, ведь еще не было никакого суда, никакого приговора?