Kitobni o'qish: «Дневники: 1897–1909»

Предисловие переводчика

Эти ранние дневники, охватывающие период с 1897 по 1909 год и опубликованные полностью, содержатся в семи тетрадях (записных книжках), первые шесть из которых находятся в Коллекции английской и американской литературы Генри и Альберта Бергов Нью-Йоркской публичной библиотеки, а седьмая – в Британской библиотеке.

Тетрадь за 1897 год больше похожа на дневник, чем все остальные, поскольку состоит из множества ежедневных записей о людях, местах и событиях, а краткость текстов отчасти объясняется ограниченностью места для каждой записи. Тетрадь за 1899 год состоит в основном из упражнений в написании эссе, равно как и тетрадь за 1903 год с тридцатью эссе, написанными летом и осенью. Четвертая тетрадь имеет формат дневника, который велся с Рождества 1904 года по 31 мая 1905 года; в конце 1904 года Вирджиния начала зарабатывать текстами и писать на заказ, поэтому в конце тетради она вела учет книг, прочитанных для рецензирования, и делала некоторые заметки о них. Пятая тетрадь написана в Сент-Айвсе (Корнуолл), где дети семьи Стивен отдыхали с августа до середины сентября 1905 года, и в ней представлены в основном зарисовки людей и мест, которые Вирджиния помнила с детства. Шестая тетрадь – это путевой дневник, который Вирджиния вела с апреля 1906 года до середины августа 1908 года и в котором она кратко описала свои поездки в Йоркшир, Норфолк, Нью-Форест, Сассекс, Сомерсет и Уэльс. Седьмая и последняя тетрадь (с биографическим очерком о Клайве Белле) содержит путевые заметки, написанные Вирджинией во время отдыха в Греции осенью 1906 года и в двух отдельных поездках в Италию в 1908 и 1909 годах, с описаниями маршрутов в начале и постатейными расходами в конце тетради.

Для сохранения хронологии греческий дневник из седьмой тетради вставлен между записями о поездках 1906 года в Бло-Нортон (Норфолк) в августе и в Нью-Форест в декабре. Описание тетрадей приведено в Приложении 1.

Аббревиатуры и сокращения

В. или ВВ¹ – Вирджиния Вулф:

ВВ-Д-I – «Дневники: 1915–1919»

ВВ-Д-III – «Дневники: 1925–1930»

ВВ-Д-IV – «Дневники: 1931–1935»

ВВ-Д-V – «Дневники: 1936–1941»

ВВ-ОЧ-I – «Обыкновенный читатель»

ВВ-ОЧ-II – «Обыкновенный читатель. Серия 2»

ВВ-П-I – «Письма: 1888–1912»

ВВ-П-II – «Письма: 1912–1922»

К.А. – Королевская Академия художеств

КБ-I – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том I: Вирджиния Стивен, 1882–1912»

КБ-II – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том II: Миссис Вулф, 1912–1941»

Л. или ЛВ – Леонард Вулф²:

ЛВ-I – «Посев. Автобиография: 1880–1904»

ЛВ-V – «Путь важнее цели. Автобиография: 1939–1969»

ЛПТ – Литературное приложение к «Times»

Сады – Кенсингтонские сады

ЧП – Член парламента

Вступление

1

Эти ранние дневники начинаются в январе 1897 года, когда Вирджинии было почти пятнадцать, и охватывают двенадцать лет, семь из которых можно считать самыми бурными в ее жизни. Первые записи сделаны в то время, когда она медленно оправлялась от периода безумия, последовавшего за смертью матери в мае 1895 года. С января 1897 по осень 1904 года Вирджиния пережила смерть сестры и отца, а также лето безумия и суицидальной депрессии.

Но за внешними потерями и смятением скрывалась созидательная сила, сильный импульс к выздоровлению. Это было стремление привнести с помощью писательства порядок и целостность в хаос. Облекая мысли в слова и придавая им осмысленность, Вирджиния возвращала реальность тому, что иначе могло остаться иллюзорным. Слова, как она поняла еще в детстве, были для нее самым действенным лекарством. Таким образом, эта ранняя хроника представляет собой начало будущей карьеры Вирджинии Вулф как писательницы, хотя она в то время еще была Аделиной Вирджинией Стивен и только училась писать, готовя себя к профессии литератора.

Таким образом, данные страницы представляют тот редкий случай, когда выдающийся автор оставляет после себя не только подлинные свидетельства своего ученичества, но и биографические записи об этом знаменательном периоде. Ибо, как написала сама Вирджиния в конце первого дневника, «Вот он – томик довольно острой жизни (первый по-настоящему прожитый мною год жизни)». И это правда.

Первая тетрадь, больше всего похожая на дневник, самая длинная. Вирджиния регулярно вела записи в течение первых семи месяцев 1897 года и нерегулярно в оставшееся время, закончив тетрадь в первый день 1898 года. На фоне множества людей, запечатленных на этих страницах, и событий, которые она посчитала достойными внимания: посещение картинных галерей, музеев и театральных постановок, бриллиантовый юбилей королевы Виктории, подготовка к свадьбе сестры Стеллы, – Вирджиния, выступая в роли семейного историка, пишет о повседневной жизни дома 22 по Гайд-парк-гейт: об утренних событиях; о гостях к обеду, чаю и ужину; о послеобеденных и вечерних часах. Порой даже возникает ощущение навязчивого характера записей: «Пишу как раз перед тем, как отец позовет меня на выход, и не могу придумать ни одного предложения, дабы заполнить пустоту».

Многие записи дневника за 1897 год настолько отличаются друг от друга, что нелегко сделать набросок «типичного» дня. И все же примерно в конце февраля появляется некий «образцовый» день, который можно описать в общих чертах. Утром, после завтрака, Джордж Дакворт, старший единоутробный брат Вирджинии, уходил на работу в качестве неоплачиваемого секретаря к Чарльзу Буту, а Джеральд, младший брат Джорджа, отправлялся на работу в издательство «Dent»³; по понедельникам, средам и пятницам ее сестра Ванесса посещала уроки живописи в школе Артура Коупа; по будням Адриан, их младший брат, отправлялся в Вестминстерскую школу; иногда с утренней почтой приходили письма от их старшего брата Тоби, который учился в Клифтон-колледже в Бристоле. Стелла Дакворт, исполнявшая роль хозяйки дома, спускалась на цокольный этаж, чтобы дать указания кухарке Софии Фаррелл; а Вирджиния вместе с отцом приступала к ежедневным упражнениям, предписанным доктором Сетоном, в Кенсингтонских садах и выполняла их в течение часа или около того, после чего Лесли Стивен удалялся в свой кабинет в верхней части дома, а Вирджиния – в заднюю комнату или в детскую, чтобы переводить с немецкого и латыни или изучать историю.

После обеда снова была физическая активность (доктор Сетон велел проводить на свежем воздухе по четыре часа в день). Вирджиния, чаще всего в сопровождении Стеллы, ходила за покупками, наносила визиты или посещала доктора Сетона; Стелла, перенесшая зимой 1896 года приступ острого гастрита, время от времени ходила на консультации к Элизабет Гарретт Андерсон. После обеда была еще одна прогулка в Садах, теперь уже с Ванессой, возвращавшейся домой с занятий. Затем чай с несколькими родственниками семей Стивен и Фишер, после чего снова чтение. И наконец, ужин в компании одного или двух гостей, после чего поход в театр или же вечер дома с Лесли Стивеном, читавшим вслух романы или стихи.

Однако, если не считать медицинских предписаний Вирджинии, семейный распорядок не отличался особой строгостью, поскольку дом постоянно кишел гостями: Мильманы, Стиллманы, кузина Мия, тетя Минна, тетя Энни, Китти Макс, Марджери Сноуден, Сьюзен Лашингтон. В доме царила суета. Порой Вирджинию, казалось, забавляло то, что представители викторианской верхушки среднего класса толпились в их гостиной, но порой это вызывало у нее раздражительность и тревогу. Даже соседние улицы чудились ей полными опасностей и жертв – сбежавшие лошади, перевернувшиеся телеги, раненые велосипедисты и так далее. Каждый раз, когда Вирджиния выходила на лондонские улицы, ей казалось, будто она попадает в зону боевых действий. А бывали дни, когда ее болезнь, о которой никогда не говорится открыто, наполняла страницы дневника яростью и разочарованием.

Например, в гостях у Стиллманов «Бедняжка мисс Джен [Вирджиния] совершенно потеряла рассудок, уронила зонтик, отвечала невпопад, несла чушь и раскраснелась, как индюк». В апреле она «легла в постель разъяренной и истеричной», а позже «с сожалением должна сообщить, что в силу различных обстоятельств, сложившихся против меня, я сломала свой зонтик пополам». Но как в последующие годы, так и в этот период именно книги становились для нее спасением – «величайшим источником помощи и утешения».

Количество книг, прочитанных 15-летней Вирджинией, необычайно велико: множество исторических трудов и биографий, дневников и сборников эссе, а также томов художественной литературы и поэзии. Лесли Стивен с ранних лет дочери надеялся, что она станет его литературной преемницей и интеллектуальной наследницей, и обучал ее соответствующим образом. Но даже он порой замечал, что «Джиния поглощает книги едва ли не быстрее, чем мне бы хотелось». Однако Вирджиния знала, что чем больше она читает, тем благосклоннее относится к ней отец, а больше всего на свете она жаждала его любви и одобрения.

Чтение, конечно, являлось важнейшей частью обучения писательскому мастерству, но также оказывало седативное воздействие; иногда она читала так, словно пыталась сбежать от проблем: «Читала мистера [Генри] Джеймса, чтобы успокоиться, и своего любимого Маколея»; «дочитала 5-й и последний том своего любимого Маколея»; «дочитала 3-й и последний том “Кромвеля”»; «дочитала 1-й том “Рима” Арнольда».

Эти записи были сделаны после того, как Стелла вернулась из свадебного путешествия и снова заболела. С конца апреля до середины июля болезнь протекала непредсказуемо, и Стелле становилось то лучше, то хуже. Именно тогда у Вирджинии стали наблюдаться перепады настроения. Например, в конце апреля, в самом начале болезни Стеллы, она пишет: «Я спала с Нессой, потому что была несчастна. Новости о том, что Стелле полегчало, пришли около одиннадцати. Что же будет завтра?» На следующий день: «Снова спала с Нессой». 4 мая Стелла ненадолго пришла в себя, и для Вирджинии это было «просто прекрасно, но я довольно неразумна и раздражена». Пять дней спустя: «Меня осмотрел доктор Сетон. Никаких занятий – только молоко и лекарство, но я забыла, какое». 21 мая утренние сплетни тети Минны со Стеллой «так разозлили меня, что я отвернулась и стала вести себя просто отвратительно!».

Судя по всему, значение болезни Стеллы для Вирджинии не исчерпывалось простым беспокойством о благополучии члена семьи. По какой-то причине Вирджиния сохраняла критическое отношение к сестре, что сильно отдалило их друг от друга. Вот ее странная реакция на то, что 9 мая Стелла во второй раз встала с постели: «Теперь эта старая корова до смешного здорова и весела – выскакивает из постели и т.д. И тем не менее слава богу». «Тем не менее», как отметил Квентин Белл⁴, это «определенно дает повод для размышлений. Не пытаясь докопаться до истины…, мы можем, по крайней мере, отметить, что между хорошей, доброй, не очень умной женщиной – наполовину старшей сестрой, наполовину заменой матери и потому наделенной не вполне определенной властью – и очень нервной, раздражительной, умной пятнадцатилетней девочкой могло быть немало причин для разногласий, и какие-то трения между ними, несомненно, были. В то лето 1897 года здоровье Вирджинии и Стеллы было каким-то образом связано, и дело не только в чувстве привязанности с обеих сторон, но и в чувстве вины Вирджинии».

Самым верным признаком того, что глубокие переживания начали выходить на поверхность, может служить сокращение количества записей в дневнике Вирджинии после смерти Стеллы 19 июля. И хотя время от времени она пыталась продолжить его, либо слова не шли на ум, либо не хватало сил перенести их на бумагу, а без словесного арсенала, способного защитить ее от мира, который казался «безнадежным и странным», Вирджиния снова чувствовала себя беззащитной и окруженной опасностью. Комната опять стала для нее «убежищем и укрытием». Оставшиеся месяцы 1897 года, если судить по дневниковым записям, за редким исключением были окутаны тишиной.

Кроме письменных упражнений в греческом и латыни, не сохранилось никаких записей Вирджинии ни о 1898, ни о 1899 годе вплоть до августа, когда семья Стивен отправилась на каникулы в деревню Уорбойс, округ Хантингдоншир, Кембриджшир. Однако, что бы ни происходило в течение этих девятнадцати месяцев, оно, по-видимому, оказало благотворное влияние на Вирджинию, и дневник, который она начала вести, заметно отличается от дневника за 1897 год. Благодаря тому, что у нее вновь появилось стремление к жизни, записи стали более решительными, менее личными, а голос – более спокойным и уверенным. Сокращенная телеграфная форма дневника 1897 года уступила место более выдержанной прозе, ибо Вирджиния начала излагать на бумаге нечто новое для нее и технически отличное от прежнего.

Теперь она практиковалась в написании эссе и, возможно, впервые начала осознавать читателя – незнакомца, который будет реагировать на те или иные эффекты, которых она пыталась добиться в тексте: «порой я пишу и разнообразия ради представляю своего читателя, что заставляет меня “принаряжаться”». Некоторые ее эссе остроумны и вдумчивы, и, очевидно, их было труднее писать, поскольку, как она заявляет в конце одного текста, посвященного «довольно мрачному дню удовольствий» (пикнику с тетей Стивен и кузенами): «Написание заняло у меня больше времени, нежели сам день: такое соотношение деталей чрезвычайно сложно, скучно и неинтересно читать. Однако писать можно бесконечно, и каждый раз я надеюсь, что у меня получится лучше».

Примечательность этих эссе заключается в том, что 17-летняя Вирджиния уже демонстрировала признаки развития тех стилистических особенностей – сдержанности и контрастной образности, – которые станут отличительными чертами ее языка в будущем.

На рубеже веков день в доме 22 по Гайд-парк-гейт начинался с того, что Вирджиния переводила с греческого (в 1902 году она начала брать частные уроки у Джанет Кейс), а Ванесса, с 1901 года учившаяся в школе при Королевской Академии художеств, делала эскизы или писала картины. Дни и вечера были посвящены занятиям, «которые мужчины семьи считали подходящими для женщин: они занимались домашним хозяйством, накрывали стол для чаепития, вели беседы, любезничали с Джорджем, Джеральдом и их друзьями» [КБ-I]. Однако в центре внимания лондонских очерков 1903 года оказались именно светские мероприятия с их весельем и блеском танцев – вечера, проведенные «за распитием шампанского и поеданием перепелов». Вирджиния призналась, что получила огромное удовольствие от написания одного из таких очерков, реконструировав танцы, в которых лично не участвовала. По причине своей застенчивости она часто избегала подобной социальной активности – «я бы вполне могла провести весь вечер, просто наблюдая за ними».

В работах этого периода легко заметить, что Вирджиния училась наблюдать как писатель. Например, в конце своего лондонского эссе «Ретроспектива» она пишет: «Единственная польза дневника в том, что он служит альбомом для набросков; подобно тому как художник делает зарисовки ног, рук и носов…, берусь за перо и набрасываю здесь те формы, которые приходят на ум. Это упражнение – тренировка для глаз и рук…»

По возвращении семьи из отпуска в Солсбери осенью 1903 года Вирджиния написала эссе «Серпантин» – рассказ об утонувшей женщине. В середине текста, размышляя об изоляции женщины, она невольно переходит от «она» и «ее» к «я» и «мое»: «Помимо детей и мужа у меня ведь были еще родители. Будь они живы сейчас, я бы не была так одинока. Каким бы ни был мой грех, отец и мать дали бы мне защиту и утешение». Это бессознательное отождествление себя с утопленницей имеет большое значение, поскольку в 1902 году сэру Лесли сообщили, что у него рак. Год спустя, когда писался «Серпантин», он медленно умирал. Таким образом, эссе стало неосознанным первым маленьким реквиемом Вирджинии по отцу.

Сэр Лесли скончался 22 февраля 1904 года. Одиннадцать недель спустя Вирджиния во второй раз впала в безумие и пребывала в этом состоянии целое лето, слыша голоса, пение птиц на греческом и нецензурную брань короля Эдуарда VII. Ее отчаяние в тот период напоминает состояние Септимуса в «Миссис Дэллоуэй» – романе, написанном на основе воспоминаний о тех месяцах выздоровления, которые она провела с Вайолет Дикинсон в Уэлине.

Когда Вирджиния достаточно окрепла, чтобы снова читать и писать, она начала вести дневник за 1904–1905 годы, по формату напоминающий дневник за 1897 год. Словно упорное ежедневное повествование о жизни вновь дало ей ощущение реальности, которое она никак иначе получить не могла. Однако это лишь поверхностное сходство, ведь по содержанию и тону записи явно стали оптимистичнее предыдущих, и на то есть веские причины.

Осенью 1904 года и последующей зимой произошли по меньшей мере четыре события, кардинально изменившие уклад и качество жизни Вирджинии. Во-первых, пока она восстанавливалась у Вайолет, а затем гостила у тетушки Кэролайн Эмилии Стивен в Кембридже, остальные Стивены переехали на Гордон-сквер, 46, в Блумсбери, оставив в прошлом дом 22 по Гайд-парк-гейт, наполненный, особенно для Вирджинии, несчастливыми воспоминаниями. Во-вторых, Фредерик Мейтланд, занятый написанием официальной биографии сэра Лесли Стивена, обратился к Вирджинии за помощью. Эта просьба не только помогла ей почувствовать себя полезной, что явно имело терапевтический эффект, но и дала ощущение сопричастности к работе по воскрешению отца для потомков и возведению ему вечного памятника из слов. В-третьих, 14 января 1905 года Вирджинию признали здоровой и позволили ей еженедельно преподавать в колледже Морли – вечернем учебном заведении для работающих мужчин и женщин. И наконец, что самое важное, в декабре 1904 года она опубликовала три статьи в «Guardian» (две рецензии и эссе), затем, в 1905 году, эссе в «National Review», а в феврале получила предложение рецензировать книги для ЛПТ, став, таким образом, профессиональной писательницей.

Годы ученичества стали приносить плоды. Вирджиния вступила в ряды профессионалов и наконец-то, подобно отцу, начала зарабатывать своим пером, сделав правильные шаги к становлению его литературной преемницей. И как бы она ни ворчала в начале января по поводу «бесконечного рева, скрежета, грохота колес и шума голосов» на улицах Лондона, все это больше не имело значения. 10 января возле тарелки с завтраком лежал ее первый заработок – «£2/7ш/6п⁵ за статьи в “Guardian”, – доставивший мне огромную радость».

Вступая в новый этап своей жизни, Вирджиния начала по-новому воспринимать себя. Вскоре ей предстояло познакомиться с проблемами, способными задеть творческое самолюбие, а пока ей доставляло удовольствие наблюдать, как заказанное эссе «разрастается под моими руками». Она могла разозлиться из-за того, что редактор исказил ее слова, особенно если под ними значилось ее имя, но также испытывала облегчение и радость от того, что редактор «принял мою прелестную статью – как будто гора с плеч». К концу февраля дневник за 1904–1905 годы отчасти становится местом записей молодой женщины с профессией.

Время стало на вес золота, и строгий график работы был просто необходим Вирджинии. В отсутствие работы над эссе или чтения книги для рецензирования всегда имелись переводы с греческого или латыни. Даже воскресные послеобеденные концерты в Квинс-холле стали регулярным развлечением, равно как и домашние вечера Тоби по четвергам в марте – те ранние собрания, участники которых впоследствии стали известны как группа «Блумсбери».

К марту, когда Вирджиния начала писать, рецензировать и преподавать, она чувствовала себя не только признанной и ценной, но и свободной, независимой. Правда, одну рецензию вернули на доработку, а ЛПТ отклонило статью о Екатерине Медичи, но Вирджиния отнеслась к этому спокойно, «ведь я теперь, как-никак, зарабатываю». Разумеется, отпуск с Адрианом на Пиренейском полуострове являлся символом ее нового статуса и сопутствующей свободы.

Поездка в Корнуолл в августе 1905 года стала своего рода путешествием во времени «в другой мир, практически в другую эпоху». Там, в Сент-Айвсе, снова был Талленд-хаус, куда Вирджиния в детстве ездила на лето двенадцать раз, была живая изгородь, «уголок любви» и каменные урны. Этот заветный «уголок Англии» в вечер их приезда, казалось, ничуть не утратил былого очарования. В деталях и в целом он остался неизменным, а Вирджиния обнаружила «свое прошлое нетронутым».

Зарисовки в корнуолльском дневнике кажутся попыткой еще раз вдохнуть в прошлое живительную силу настоящего: пожилая женщина в церкви вспоминает доброту Джулии Стивен; словоохотливая миссис Паско, запомнившаяся прежде всего «какими-то “проблемами в трубах”»; энергичная утренняя рыбалка – все это наполнено жизнью. «Эти черновые заметки послужат ориентирами», – писала Вирджиния. Но как бы ни были грубы ее воспоминания, они позволяют судить о том, каких высот достигла Вирджиния как писательница. Результатом этого путешествия стало эссе «Прогулка в ночи», опубликованное в декабре того же года. Однако лишь через двадцать лет посещение Сент-Айвса соединится с более ранними воспоминаниями в образе семьи Рэмзи в романе «На маяк», который укрепит славу Вирджинии и останется для многих читателей ее главным достижением.

В 1905 году Вирджиния начала преподавать в колледже Морли и в течение семестра жила в Лондоне. Лишь в апреле 1906 года, во время пасхальных каникул, она вернулась в Джигглсвик, чтобы повидаться с Мадж и Уиллом Воганом, у которых гостила в ноябре 1904 года. На этот раз Вирджиния также поехала одна, с Гуртом на поводке. Воганы жили в непосредственной близости от дома Вирджинии, и она могла заглядывать к ним, если ей хотелось общения, однако она стремилась именно к уединению.

Сделанные там наброски отражают меланхолию ее неспешных скитаний по бесплодным землям Йоркшира и умиротворение от мрачного величия вересковых пустошей. Во сколько вставать, когда ужинать, где гулять, что читать – решать было только ей. Она вкусила свободу. «Я все делаю по своему вкусу, а потом закрываюсь в комнате…» По настроению эти слова являются лишь кратким дополнением к образу «одинокого странника» Питера Уолша из романа «Миссис Дэллоуэй». Вирджиния, однако, проделала долгий путь, чтобы остаться одной в этом северном городишке, «простеньком и очищенном от всякой мелочности и вульгарности благородством региона, в котором он расположен».

Летом 1906 года она отважилась на художественную прозу и написала целых два рассказа: «Филлис и Розамунда» и «Загадочный случай мисс В». В августе, теперь уже в сопровождении Ванессы, она отправилась в Бло-Нортон. Вот запись Вирджинии Стивен, начинающей писательницы, впервые размышляющей о том, как работает ее писательский ум: «Одна из своенравных особенностей ума – позвольте для удобства обобщить – заключается в том, что он работает исключительно по своим собственным правилам. Вы даете ему объект и предлагаете порассуждать, а он лишь замолкает и отворачивается, но через месяц, три или даже семь внезапно, безапелляционно и без особой на то причины выдает объект целиком»⁶.

Хотя болезнь Ванессы потребовала внести некоторые изменения в маршрут их поездки по Греции осенью 1906 года, Вирджиния расцвела в колыбели античной культуры. Ее успокаивали порядок и симметрия, она стала дольше концентрироваться на увиденном, улавливая мельчайшие детали людей, мест, манер и нравов. Что-то новое появилось и в стиле, которым она передавала свои впечатления. Описывала Вирджиния место, богатое древней историей, или же создавала портрет кого-то из постояльцев отеля, – ее тексты становились все более содержательными и резонансными.

В Греции, как и позже в Константинополе, Вирджиния начала моделировать свои мысли так, как не делала этого в самых ранних дневниках. Теперь она занята преобразованием простых визуальных впечатлений в словесные образы, способные пробудить к жизни нечто в самом читателе, подчеркнуть и заострить определенные грани и отношения, которые выходят за рамки объекта созерцания и все больше граничат с метафорой. Этот новый способ она сама попыталась выразить, когда в Микенах написала: «Думаю, не было еще менее управляемого зрелища: оно проникает во все закоулки разума, пробуждает странные воспоминания и будоражит воображение; предсказывает отдаленное будущее; пересказывает далекое прошлое. И все это – позвольте записать – лишь огромное скопление разрушенных домов на склоне холма».

Это было нечто новое и нашедшее свое выражение не только в Греции, но и в Константинополе, описывала ли Вирджиния богослужения в храме Святой Софии или торговалась за лоскут шелка на базаре. Это свойство стиля не поддается точному определению, но, несомненно, ощущается. Это было движение прочь от рациональных смыслов и шаг в сторону пропасти ощущений и двусмысленности.

Когда 21 октября компания отплыла в Константинополь, Тоби покинул остальных и вернулся в Лондон. Однако визит в Турцию был прерван болезнью Ванессы, и Стивены под присмотром Вайолет Дикинсон вернулись в Англию на Восточном экспрессе, прибыв в Лондон 1 ноября. В поездке Вирджиния написала лишь один рассказ, опубликованный под названием «Разговор на горе Пенделикон». Однако это путешествие надолго останется в памяти Вирджинии и еще не раз всплывет в «Комнате Джейкоба», ведь Джейкоб Фландерс умирает после поездки в Грецию, равно как и его прообраз Тоби Стивен.

Внезапная смерть Тоби 20 ноября так и оставила его загадкой для Вирджинии. Она плохо знала замкнутого и меланхоличного брата, который так много для нее значил. Четверть века спустя она попытается воссоздать его во всей красе в образе Персивала в романе «Волны». Однако в конце 1906 года в ее жизни были только горе и недоумение.

Она потеряла брата, а вскоре и сестру, которая через два дня после смерти Тоби приняла предложение Клайва Белла выйти за него замуж. Свадьба состоялась 7 февраля 1907 года. В марте Вирджиния и Адриан оставили дом 46 на Гордон-сквер Беллам и переехали на Фицрой-сквер, 29. Таким образом, Вирджиния жила достаточно близко к Ванессе, чтобы иметь возможность скомпенсировать ощущение брошенности. Если не считать ее странной связи с эксцентричным эллинистом Уолтером Хедламом⁷, который был старше ее на 16 лет, супружеские перспективы Вирджинии не выглядели многообещающими. К тому же ей было нелегко принять Клайва Белла в качестве зятя. Независимо от того, признавалась она себе в чувстве одиночества или нет, ясно, что Вирджиния считала Клайва своего рода чужаком и, как следствие, питала серьезные сомнения, что он вообще достоин Ванессы.

Вирджиния и Адриан провели часть летних каникул 1907 года в Плейдене вместе с Беллами, которые сняли соседний коттедж в городке Рай. Там, в Сассексе, чувствуя, вероятно, некоторую бесцельность существования, Вирджиния снова взялась вести дневник, описывая местность, море и солончаки. На страницах этого дневника она рассуждает о том, как создавать сцены в художественной прозе, и, вероятно, именно тогда начинает писать биографию Ванессы, которая ждала ребенка. Будущему Джулиану Беллу⁸ эти воспоминания однажды помогут понять кое-что о его бабушке и дедушке Стивен, о жизни в доме 22 по Гайд-парк-гейт, о Стелле и Джеке Хиллзе, а также немного о Джордже и Джеральде Даквортах. Тем летом были закончены четыре главы, но нет никаких свидетельств, что Вирджиния когда-либо возвращалась к этой работе.

Осенью Вирджиния и Адриан возродили домашние вечера по четвергам, придуманные Тоби в марте 1905 года, а в конце года она прекратила преподавать в колледже Морли. В феврале 1908 года родился Джулиан Хьюард Белл. Маленький шумный ребенок вскоре вывел отношения Вирджинии и Клайва на новый уровень, однако действительно «великое событие», как выразился Квентин Белл, произошло в конце 1907 года. Это было рождение «Мелимброзии» – романа, который примерно восемь лет спустя будет опубликован под названием «По морю прочь». Когда именно ей пришла в голову идея книги, неизвестно, но, возможно, это произошло уже во время первой поездки Вирджинии в Мэнорбир в марте 1904 года. Во всяком случае, к моменту отъезда из Мэнорбира, куда она отправилась во второй раз в августе 1908 года, Вирджиния закончила сто страниц своего романа и в октябре отправила их не Вайолет Дикинсон, которая начала отходить на второй план, а Клайву Беллу – теперь уже литературному поверенному. Из немногочисленных дневниковых записей, сделанных в Уэлсе и Мэнорбире, становится ясно, что энергия молодой романистки была направлена на художественную прозу.

3 сентября Вирджиния вместе с Клайвом и Ванессой отправилась в Италию, посетив главным образом Сиену и Перуджу. Несколько страниц дневника посвящены собору и празднику, однако мысли ее были заняты литературой: «Я бы хотела писать не только глазами, но и умом: вскрывать настоящее, скрытое за показухой». А размышляя над фреской Перуджино, Вирджиния впервые сформулировала главный эстетический принцип, которым будет руководствоваться в дальнейшем: она станет «постигать иную красоту, добиваться симметрии посредством бесконечных диссонансов, отображающих все движения разума сквозь мир, и в конце концов некой целостности, состоящей из трепещущих фрагментов».

В течение всего этого периода Вирджиния писала роман, отправляя главы Клайву, чтобы получить его комментарии. «Сейчас я собираюсь просто довести книгу до конца, – писала она в феврале 1909 года, – а потом, если удастся снова поймать то первое настроение, вернусь к началу – многое оставлю как есть, но добавлю воздушности, чтобы все дышало, и ничего больше… Ах, как же ты меня подбадриваешь!»⁹.

В апреле 1909 года Вирджиния совершила путешествие во Флоренцию, опять-таки вместе с Клайвом и Ванессой. Записи в дневнике за этот период кратки, но сделанные ею миниатюрные зарисовки характеров остры и проницательны. Это эпизодические появления романистки, решительно настроенной докопаться до сути и скрытого ядра личности, из которого проистекает все остальное в человеке. Несмотря на шероховатость зарисовок, они все же примечательны, ведь Вирджиния начала передавать характер с помощью «предположений», оставляя читателю возможность додумать остальное. Например, о графине Распони она пишет: «Взгляните на испещренный морщинками лоб – она похожа на крестьянку, и в то же время это культурная женщина, яркая представительница своей расы». О Джанет Энн Росс: «Миссис Росс живет на большой вилле; она дочь знатных родителей, подруга писателей и известная поклонница деревенского образа жизни. Она распродает картины, которые висели у нее на стенах много лет. Она категорична, напориста, устремляет прямо на вас решительный взгляд своих серых глаз, будто оказывает большую честь, уделяя вам внимание даже на миг». Об Элис Мэйнелл: «Среди гостей была худощавая, изможденная женщина, похожая на загнанного кролика, – будто от боли стиснутый рот и жалобный взгляд».

Но куда же делась болезненно застенчивая Вирджиния, задаемся мы вопросом, когда она сидит рядом с этими пожилыми дамами, подчас довольно грозными, задает вопросы, выводит их из себя?! Неужели Флоренция вдруг заставила Вирджинию отбросить в сторону всякое стеснение и превратила ее в агрессивную корреспондентку? Нет, все гораздо сложнее. Вирджиния, которую мы видим на последних страницах данной книги, стала романисткой, изучающей своих героев, исследующей их глубины, оценивающей их восприятие, выведывающей их сокровенные тайны. Уже на следующий день все эти наблюдения будут облечены в слова и заполнят собой чистые листы. Именно благодаря предвкушению завтрашнего дня застенчивость Вирджинии отступает, чтобы наблюдательная писательница сунулась туда, куда Вирджиния, молодая женщина двадцати шести или двадцати семи лет, даже не помыслила бы заглянуть. Выходит, что примерно в этот период, 1907–1909 гг., Вирджиния-ученица начала отходить на второй план, уступая место еще неопытной писательнице-Вирджинии.

2

«Вскрыть настоящее, скрытое за показухой», «добиться симметрии посредством бесконечных диссонансов… и в конце концов некой целостности, состоящей из трепещущих фрагментов» – вот как Вирджиния Стивен сформулировала свое художественное кредо в итальянском дневнике за 1908 год. Между поверхностным мерцанием реальности и ее скрытой стороной, как следует из этого заявления, всегда было какое-то несоответствие, некий диссонанс, и именно из этих бесконечных противоречий возникало ее искусство, цельное и гармоничное. Три десятилетия спустя она доведет эти противоречия до совершенства в своем романе «Между актов», опубликованном посмертно. Именно в этой книге она наиболее смело изобразила слияние противоположностей.

Но что скрывалось за этой декларацией художественного кредо? Какие противоречия так навязчиво мучили ее разум? Какие противоречивые впечатления она испытывала? Чтобы найти ответ, нужно заглянуть примерно на тридцать лет вперед, в ее собственный анализ этого двойственного видения, которое оставалось с ней на протяжении всей жизни. Так случилось, что где-то между 18 апреля и 2 мая 1939 года Вирджиния начала писать заметки для мемуарного очерка «Зарисовка прошлого» и обратилась к своим ранним дневникам в поисках материала. 15 мая со своего «островка настоящего» [1], по ее собственным словам, Вирджиния начала сосредоточенно оглядываться на годы, которые предшествовали маю 1895 года и последовали сразу за ним. Ранние дневники дали Вирджинии возможность не только воскресить давно забытые воспоминания, но также скорректировать и интерпретировать (теперь взрослым умом) ее прежние представления о справедливости и равенстве, семейной любви и личных потерях. (На самом деле это был тот же источник воспоминаний, к которому она обращалась, когда писала «По морю прочь».)

Возвращаясь мыслями к ранним годам, Вирджиния увидела причины своего растущего отчаяния: смерть матери в 1895 году, Стеллы в 1897-м, отца в 1904-м, Тоби в 1906-м, а в 1907-м – потеря Ванессы в браке, – из-за всего этого она чувствовала себя еще более одинокой и осиротевшей, чем когда-либо прежде. Копаясь в пыльных дневниках, она неизбежно обнаружила биографию Ванессы, начатую в Плейдене в 1907 году, первая глава которой содержит описание супружеской жизни Лесли и Джулии Стивен. В очерке «Воспоминания» есть много того, что проливает свет на мемуары 1939–1940 годов. Однако самым удивительным открытием является то, что еще в 1907 году Вирджиния пришла к выводу, что какая бы гармония ни царила в семейной жизни ее матери и отца, она «достигалась исключительно благодаря насыщенным стремительным всплескам диссонансов и противоречий», поскольку оба родителя были «многое повидавшими и отнюдь не покладистыми людьми» [2].

В ранних дневниках Вирджиния нашла Лесли Стивена, выдающегося литератора, автора «Истории английской мысли XVIII века», «Науки этики» и «Социальных прав и обязанностей», уважаемого в интеллектуальном мире и любимого своими коллегами. Это «показуха». «Настоящим, скрытым за показухой», Лесли Стивен был именно в доме 22 по Гайд-парк-гейт. Там он был «непостижимо эгоистичным тираном», по натуре склонным выражать свои чувства открыто, бесцеремонно, невзирая на других; второе вдовство ввергло его в бурю эмоций с причитаниями, «вышедшими за рамки обычной скорби». Предаваясь россказням о своем одиночестве и угрызениях совести, он превратил жену в «не вызывающий симпатии призрак» [2]. Был ли это тот самый человек, который писал об этике и социальных правах? Неужели это тот самый Лесли, который, как гласит история, будучи маленьким чахлым мальчиком, в порыве ярости швырнул цветочный горшок в свою обожаемую мать?

В очерке «Зарисовка прошлого», написанном 32 года спустя, Вирджиния с еще большей проницательностью описала двух разных отцов, под тиранией которых она так часто бесновалась и страдала. Он осознавал, что обладает «второсортным умом», но при этом был «по-детски жадным до комплиментов». Дома, окруженный множеством женщин, он был свирепым, эгоистичным, всепоглощающим, но для патриархального мира, в котором он занимал высокое положение, Отец являлся воплощением простоты, честности и милой эксцентричности. Однако для дочери он «был отцом-тираном, требовательным, жестоким, истеричным, демонстративным, эгоцентричным, жалеющим себя, глухим, безапелляционным, попеременно любимым и ненавидимым… Это было все равно что находиться в клетке с диким зверем». И все же именно по причине любви к отцу – он «давал мне понять, что мы с ним заодно» [1], – Вирджиния остро ощущала это противоречие.

Еще была красивая печальная загадочная мать, память которой дочь чтит в романе «На маяк» и которую муж восхваляет в своей «Мавзолейной книге», хотя ни один из них не понимал до конца Джулию Стивен. Как при жизни, так и после смерти память о ней была окутана некой тайной. Подобно Лесли, она была полна противоречий. Сложная натура Джулии, как писала Вирджиния, была результатом того, что «ее характер отличался простодушием и скептицизмом. Она была общительной, но вместе с тем строгой; очень забавной, но невероятно серьезной; чрезвычайно практичной и в то же время глубокой…» Для своей маленькой дочери она была прежде всего непредсказуемой, «разрозненной», «лишь присутствующей, нежели действительно участвующей в жизни ребенка семи-восьми лет. Могу ли я вспомнить хоть один раз, когда провела наедине с матерью больше нескольких минут?» Примечательно, что одна из этих минут связана с болью: «мое первое воспоминание – о коленях матери; помню, как бисер ее платья поцарапал мне лицо, когда я прижалась к нему щекой». Для маленькой Вирджинии она была также женщиной, одержимой идеей благотворительности, посещавшей работные дома, несшей на своих все более хрупких плечах тяжелую ношу, пропахшей болезнями и смертью; женщиной, настолько занятой всем и вся, что у нее не оставалось ни времени, ни сил «сосредоточиться… на мне или ком-то еще» [1].

Спектр непоследовательности, который Джулия олицетворяла в глазах своей маленькой дочери, должно быть, приводил в замешательство, ибо как могла мать любить своих детей, а жена – мужа, и в то же время так беспечно пренебрегать ими, ухаживая за больными и так бессмысленно растрачивая себя в «переулках Сент-Айвса, лондонских трущобах и множестве других, более благополучных, но не менее нуждавшихся в помощи мест». Не было ли «геройство» Джулии тщетным? И как столь сочувствующая женщина могла быть такой суровой по отношению к собственным детям? И как примирить благородство с тщетностью этой глубоко подавленной женщины, которая так безоговорочно верила в то, что жизнь есть печаль и непрерывное шествие к смерти? Как ей удалось создать тот яркий мир «живого, естественного веселья» [1] и поддерживать его на протяжении всего детства Вирджинии?

Кроме того, Джулия выходила замуж дважды, и оба мужа были значительно старше ее: Герберт Дакворт – на 13 лет, а Лесли Стивен – на 14. Как так случилось, что одна и та же женщина вышла замуж за двух таких совершенно разных мужчин: за одного («воплощение благопристойности») по любви, а за другого («воплощение интеллекта») отчасти из жалости? Противоположности друг другу, они были «двумя несовместимыми выборами» [1]. А ее смерть оставила детей беззащитными перед жадностью отца. Нет, Джулию Стивен невозможно описать в двух словах; противоречивость ее натуры сбивает с толку.

Еще была Стелла, которая, взяв на себя роль хозяйки дома 22 по Гайд-парк-гейт, стала следующей «ближайшей опорой» [КБ-I] Лесли Стивена. С пятнадцати лет она взяла на себя многие обязанности Джулии, а с восемнадцати стала ухаживать за самим Лесли. Она чрезмерно заботилась о здоровье отчима и, подобно матери, была очень красива. Разве не естественно, что Вирджиния в 1897 году, более или менее оправившись от смерти матери, обратила внимание на деликатность положения Стеллы и опасность положения отца? И разве не естественно, что Вирджиния, пускай и смутно, воспринимала Стеллу, чересчур старательно пытавшуюся заменить мать, незваной гостьей, вторгшейся на территорию, на которую она не имела права претендовать? Будучи вдовцом, Лесли принимал как должное раболепие падчерицы и, само собой, относился к ней как к собственности. Едва ли Стелла, считавшая себя второсортной, понимала, что прежде всего ей нужно было уберечь себя от превращения в суррогатную жену отчима.

Поскольку в зрелом возрасте, как и в детстве, Лесли зависел от заботы отзывчивой женщины, он не счел переживания Стеллы по поводу его многочисленных болячек чем-то необычным. Разумеется, у него было слишком пуританское воспитание, а значит, и характер, к тому же он не обладал достаточным воображением, дабы понять, что его отношения со Стеллой могут истолковать как, возможно, слишком интимные. И все же достаточно прочесть несколько строк из письма, которое Лесли Стивен написал Стелле в день ее свадьбы с Джеком Хиллзом, 10 апреля 1897 года, дабы понять суть его чувств:

Я знаю, что мы любим друг друга и будем продолжать любить. Я знаю, что ты сделаешь для меня все возможное… Я говорил ей [Джулии], что не только люблю ее, но и преклоняюсь перед ней… Никто сейчас не преклоняется перед дочерьми, однако у меня есть соответствующее чувство – вы сможете найти для него название, – но я имею в виду, что моя любовь – это нечто большее, нежели обычная привязанность: она включает в себя полное доверие и уверенность… Люби меня по-прежнему и говори иногда, что любишь меня.

Несомненно, Лесли был слеп к своим чувствам, но его проницательной пятнадцатилетней дочери подобная близость, или как это ни назови, должна была казаться невероятно неуместной.

В 1895 году Стелла стала Вирджинии второй матерью. Теперь же она предала, по крайней мере так могло показаться, память матери, которую они обе недавно потеряли. Нетрудно представить, какие двойственные чувства испытывала Вирджиния и какое смятение охватило ее, когда в июле 1897 года умерла сама Стелла. Реакция Лесли Стивена на ее смерть усугубила это смятение. Почтенный старик действительно ревновал к молодому Джеку Хиллзу и становился все более деспотичным на протяжении долгих месяцев помолвки. Но пока Стелла прислуживала ему, он принимал ее помолвку как должное. Однако после смерти Стеллы отец семейства казался странно невозмутимым, по крайней мере своей младшей дочери. «Мы вспомнили, как он изнурял Стеллу и омрачил последние месяцы ее счастья, а теперь, когда ему следовало бы каяться, он проявлял меньше скорби, чем кто бы то ни было» [2].

Смерть Стеллы еще раз лишила Вирджинию нормальной жизни. Однако самая пронзительная нота звучит в тех отрывках, в которых Вирджиния вспоминает о помолвке Джека и Стеллы. Это было «мое первое видение любви между мужчиной и женщиной… Это дало мне само представление о любви, эталон любви, ощущение того, что в целом мире нет ничего более поэтичного и музыкального, чем первая любовь между юношей и девушкой» [1]. Таким образом, шок от смерти Стеллы в каком-то смысле лишил эту любовь подлинности, превратив ее, как и многое другое в те ранние годы, в химеру – в нечто, чему нельзя доверять. Любовь и брак, должно быть, стояли на одном уровне со всеми другими катастрофами, столь скрупулезно запечатленными на страницах ранних дневников.

Жить в том мире было непросто. На горизонте всегда маячили угрозы здоровью и жизни. Социум представлял собой «безжалостного зверя», и «у девушки не было ни единого шанса спастись от его клыков» [1]. Не очень важно, адекватно ли Вирджиния воспринимала реальность, преувеличивала или же больше надумывала, а важно то, что она верила в это, то есть субъективно мир представлялся ей именно таким. Но было и нечто другое, едва уловимое в записях Вирджинии, гораздо более глубокое и личное, о чем она могла говорить только шепотом, – правда о ее безумии, о котором, как ни странно, в дневнике за 1897 год нет ничего конкретного. Однажды она уже пережила этот кошмар, и в любой момент безумие могло настигнуть ее снова.

Оглядываясь на 1897 год, Вирджиния описала себя «полубезумной от стеснения и волнения», а из других намеков в мемуарах 1939–1940 годов мы знаем, что проблемы были и до 1895 года – ее «ранние страхи», как она их называла. Например, по вечерам в зимние месяцы, когда Вирджиния была ребенком, она часто заглядывала в детскую раньше других, чтобы «проверить, погас ли огонь, ведь я боялась, что он разгорится снова, после того как мы ляжем спать. Я боялась этого маленького мерцающего на стене огонька…» А еще ее охватывал нездоровый страх, когда мать задерживалась. Вирджиния «украдкой выглядывала из-за шторы, мучительно ожидая, когда она покажется на улице. (Однажды отец застукал меня за этим делом, допросил и довольно встревоженно, но с упреком сказал: “Не стоит тебе так нервничать, Джинни”.)» [1].

Есть и другие красноречивые детские воспоминания. «Я хорошо помню два. На тропинке была лужа – и вдруг, без всякой на то причины, все вокруг показалось нереальным; я застыла; я не могла переступить через лужу; пыталась за что-то схватиться…» [1]. Этот эпизод остался в памяти достаточно надолго, чтобы много лет спустя попасть в роман «Волны»: «Я подошла к той луже. Я не могла через нее перейти. Я была уже не я…» [4], – размышляет Рода, склонная к самоубийству. Второе воспоминание – о «мальчишке-идиоте», который «выскочил с протянутой рукой и замяукал, а я, охваченная немым ужасом, высыпала ему в ладонь пакет русских ирисок. Но и на этом все не закончилось: в тот вечер в ванне меня охватил немой ужас. Я снова испытала ту безнадежную тоску, тот самый упадок духа, который описывала ранее…» [1].

Был еще сумасшедший кузен Вирджинии, Джеймс Кеннет Стивен, влюбленный в Стеллу, любимец Джулии, который однажды «ввалился к нам за завтраком. “Доктор Сэвидж мне тут заявил, что я скоро умру или сойду с ума”, – хохотал он. Вскоре после этого он бегал нагишом по Кембриджу, был помещен в психушку и умер» [1].

Даже ее любимый Тоби в марте 1894 года столкнулся с безумием и решил покончить с собой, попытавшись выпрыгнуть из окна подготовительной школы. Перед тем, как сделать это, он лежал в постели с гриппом. Директор школы Г.Т. Уорсли написал Джулии, что у Тоби «начался бред и что, прежде чем медсестра успела остановить его, он уже наполовину пролез в окно, которое разбил вдребезги! К счастью, я был рядом и вскоре успокоил его, уложил в постель и забаррикадировал окно». Еще один приступ случился в апреле, когда Тоби находился в доме на Гайд-парк-гейт под присмотром Джулии.

Однако самым близким и ежедневным напоминанием о безумии была единокровная сестра Лора Мейкпис Стивен, дочь Лесли от первого брака с Минни Теккерей. Лора появилась на свет в декабре 1870 года, и на момент рождения Вирджинии ей было около одиннадцати лет. Лора была «девочкой с отсутствующим взглядом, чей идиотизм становился все очевиднее с каждым днем; она с трудом читала, могла вдруг бросить ножницы в камин, едва говорила, заикалась, но все равно должна была сидеть с нами за столом» [3]. Хотя Вирджиния и Ванесса считали Лору странным и даже смешным существом, можно не сомневаться, что Вирджиния испытывала мгновения немого ужаса перед собственным душевным состоянием после первого нервного срыва в 1895 году.

Мысль о «наследственном изъяне» в семье не давала покоя Лесли Стивену, и в своей «Мавзолейной книге» он не скрывал разбитых надежд по поводу Лоры: «Я никогда не забуду своего потрясения в Брайтоне… Мы отдали Лору в детский сад, а директриса сказала мне, что девочка никогда не научится читать». Затем, в апреле 1897 года, он обратил внимание на свою выздоравливающую дочь: «Джиния поглощает книги едва ли не быстрее, чем мне бы хотелось». Вирджиния словно доказывала отцу, что она никогда не будет такой, как Лора. Она знала, что отец радовался, заставая дочь за чтением книги, которую не мог понять ни один ребенок ее возраста: «Я, несомненно, была снобом и читала отчасти для того, чтобы он считал меня очень умной маленькой зазнайкой» [1].

Переписка Лесли и Джулии, которую Вирджиния, выздоравливая в Кембридже, прочитала в 1904 году для книги Фредерика Мейтланда «Жизнь и письма Лесли Стивена», раскрыла ей все последствия неполноценности Лоры. Прежде всего из писем стало ясно, что Лесли просто не понимал состояния Лоры. Некоторые из них полны его боли, недоумения и стыда. В других – разочарование и гнев, выраженные в том числе в эпитетах «ослица» и «порочная». Во всех этих письмах видны попытки отца рационально подойти к ситуации, которой наука еще не могла дать адекватного объяснения.

Интересно, что происходило в голове у Вирджинии, когда она описывала в дневнике один из своих приступов истерики? Какой страх охватывал ее при мысли о собственном безумии? Считал ли отец и ее такой же «порочной» «ослицей»? Как бы Вирджиния ни избегала разговоров о своей болезни, она не могла не думать о ней. Ужас Вирджинии перед безумием ярко выражен в дневниковой записи от 9 января 1915 года [ВВ-Д-I], сделанной после прогулки с Леонардом:

По пути мы встретили длинную вереницу имбецилов. Первым навстречу нам шел очень высокий молодой человек, достаточно странный, чтобы взглянуть на него дважды…; второй шаркал и смотрел в сторону, а потом мы поняли, что каждый в этой длинной цепочке был жалким неумелым шаркающим идиотским существом без выраженного лба или подбородка, с имбецильной ухмылкой или диким подозрительным взглядом. Ужасное зрелище. Их, конечно, нужно убивать.

В романе «Миссис Дэллоуэй» мы видим тот же ужас в сцене, когда Септимус Уоррен Смит вспоминает, как «шеренгу увечных безумцев вели не то погулять, не то напоказ народу (народ хохотал до слез), и они, кивая и скалясь, ковыляли по Тотнэм-корт-роуд…» Да и в 1904 году, когда Вирджиния в приступе безумия выбросилась из окна, она, должно быть, чувствовала себя так же, как Септимус, который выбросился из окна, уверенный, что у людей «нет ни души, ни веры, ни доброты» [5]. Поскольку угроза безумия висела над ней с 1895 по 1941 год, Вирджиния вполне могла считать, что душевнобольных людей «нужно убивать».

3

Смерть Джулии и Стеллы неожиданно превратила то, что раньше было лишь ощущением беспомощности для Вирджинии, в суровый и непреложный факт. Даже поверхностное знакомство с ее биографией дает понять, что она росла в атмосфере напряженности и противоречивых эмоций. Несмотря на все хорошее, что было в Джулии и Лесли, и как бы сильно Вирджиния ни любила родителей, она не могла не ощущать вызывающую тревогу нерегулярность их заботы и внимания, а также непоследовательность в их отношении к детям. Важным фактором в первые годы жизни Вирджинии было, вероятно, ощущение слабости или даже отсутствия связи между ее собственной беспомощностью, защитой со стороны родителей и безопасностью, – а как иначе объяснить ее «ранние страхи» [1]?

Однако данное утверждение нуждается в некоторой оговорке, поскольку нельзя игнорировать возможное сексуальное насилие со стороны единоутробных братьев Дакворт. Об этих недоказанных поступках сделано несколько сильных заявлений, придающих чрезмерный вес их влиянию на жизнь и творчество Вирджинии.

Еще в 1972 году Квентин Белл писал, что Вирджиния считала, будто «Джордж испортил ей жизнь, не успела та начаться» [КБ-I]. Этот вывод, как и другие, более поздние, основан прежде всего на ее утверждениях в «Зарисовке прошлого», где она открыто и довольно жестко высказалась о сексуализированном поведении братьев по отношению к ней. Однако то, что Вирджиния написала в 1897 году, не является убедительным доказательством наличия сексуального домогательства со стороны братьев. В дневнике за 1897 год достаточно часто упоминается Джордж Дакворт, которого Вирджиния выставляет в почти благожелательном свете. Например, 3 января она «ездила с Джорджи на велосипеде», а 4 января была с ним на экскурсии по Главпочтамту. 6 января она отмечает, что Джорджи уехал в Кентербери, а 7 января пишет о его отъезде в Париж. 23 февраля вместе со Стеллой она отправляется в офис Чарльза Бута, где «Джорджи исправлял гранки». В марте Вирджиния трижды обедает с Джорджем. 15 мая он угощает Вирджинию и Ванессу «вкуснейшим клубничным мороженым» после матча по крикету. 30 мая, в день рождения Ванессы, Вирджиния отмечает его щедрость: «Узрите! Джорджи подарил Нессе чудесное опаловое ожерелье… Зависть и восторг с моей стороны». Подобные записи есть на протяжении всего 1897 года, и не меньше их о Джеральде.

Разумеется, тот факт, что эти записи не похожи на слова жертвы сексуального насилия, пишущей о своем обидчике – пускай даже в личном дневнике, хранящемся под замком, – не является убедительным доказательством ее чувств к братьям или их отношения к ней.

Однако ее дальнейшее поведение по отношению к ним вызывает еще больше вопросов. Повзрослев, Вирджиния доверила Джеральду публикацию двух своих первых романов, один из которых был отправлен ему уже после основания «Hogarth Press», и возникает вопрос, а были ли последствия предполагаемого насилия столь разрушительными и травмирующими, как о них пишут исследователи.

Разумеется, не стоит ставить под сомнение честность Вирджинии и тем более доказывать невиновность братьев. Хочется лишь отметить, что ее представление о Даквортах в 1939 году, когда Вирджиния села работать над мемуарами, не совпадает с тем, что она говорит о них в своих ранних дневниках, написанных, как считается, в период того самого насилия или сразу после него.

Самые красноречивые сцены проявления детской сексуальности, когда-либо написанные Вирджинией, можно найти в ее самом проблемном романе «Годы». В центре их внимания – десятилетняя Роза Парджитер. Соотнесение вымысла и реальности – дело всегда опасное и редко поддающееся проверке, но, несмотря на это, в главе «1880» травма юной Розы, похоже, вызвана не столкновением с «уличным сексом» как таковым – в «Парджитерах» Вирджиния назвала его «уличной любовью, обычной любовью», – а тем, что представлял собой этот сексуальный контакт. Несколько раз в тексте Вирджиния намекает на сильную привязанность Розы к отцу; это было началом чувства влечения маленькой девочки к противоположному полу¹⁰. Уличная сцена лишь превратила смутно осознаваемую и глубоко запретную фантазию Розы об эротическом влечении к отцу в психологическую реальность, а эта трансформация породила хаос, смятение и чувство вины.

Не только возможно, но и вполне вероятно, что в воображении взрослой Вирджинии произошла аналогичная трансформация. Братья Дакворт, хотя и были виновны в сексуальных домогательствах, скорее всего, стали для нее объектами презрения и фантазий, которые на самом деле она питала к отцу. Гораздо легче переложить тяжесть своих неблаговидных чувств и фантазий на фигуры братьев, нежели осознать и признаться, что они связаны с собственным отцом¹¹.

Это, конечно, чистая спекуляция. Но какой бы ни была правда, нет достоверных доказательств того, что приставания братьев выходили за рамки обычного заигрывания, хотя даже это могло задеть чувствительную натуру Вирджинии. После публикации биографии Квентина Белла в 1972 году, когда эта часть ее прошлого стала достоянием общественности, некоторые читатели стали склонны видеть жизнь Вирджинии трагичной в одних отношениях и триумфальной в других, а некоторые критики-феминистки невольно принизили Вирджинию, выставив ее искалеченной жертвой.

Однако в детстве ее восприимчивость усугублялась глубокими противоречиями. Например, чтобы быть наравне с отцом, ей требовалась выносливость, дабы выдерживать его интенсивные прогулки, но, чтобы привлечь мимолетное внимание матери, ей нужно было «болеть или переживать детский кризис» [1], или в чем-то нуждаться. Джулию не особенно привлекали люди, которые не нуждались в ней. Таким образом, Вирджиния должна была играть отдельные роли для каждого родителя, чтобы добиться хоть какого-то внимания: в первой половине дня она была крепкой, во второй – больной, но всегда прилежной и трудолюбивой, независимо от состояния здоровья. Как ребенку сохранить целостность психики в расколотом на части мире?

Но имелись и другие противоречия. После смерти матери больше не было ничего, что могло бы отгородить интеллектуальный мир отца от социального мира братьев Дакворт, с которым Вирджинию неосторожно, а иногда и болезненно заставляли иметь дело. Смерть Стеллы лишь усугубила столкновение двух миров, между которыми оказался «беззащитный, несформированный, незащищенный, тревожный, восприимчивый, предвосхищающий» разум Вирджинии. Жизнь для нее стала напряженной и опасной, как у мотылька «с фасеточными глазами, с моими все еще не расправленными крыльями после вылупления из куколки» [1].

Это противоречие еще больше ослабило ее привязанность к реальности, поскольку она начала понимать, что «сущий мир» и «мир возможный» – совершенно разные вещи. Это осознание тесно связано с ее решимостью стать писательницей. В те ранние годы Вирджиния обнаружила, что с помощью слов может перекинуть мост через пропасть, разделяющую эти миры, находящиеся в постоянном конфликте, и с помощью воображения подчинить их себе. Для нее это означало власть.

В 1939 году в «Зарисовке прошлого» Вирджиния еще раз подчеркнула значение, которое имело для нее писательство, и подкрепила заявление 1908 года – «вскрывать настоящее, скрытое за показухой», – почти дословной формулировкой своей потребности вскрывать «реальное, скрытое за мнимым». «Моменты бытия» она описывает как «удары кувалдой»: «казалось, они доминируют, а я – безучастна. Это наводит на мысль», – продолжает она, –

что с возрастом у человека появляется все больше способов находить разумные объяснения произошедшему, притупляющие то, что раньше ощущалось как удар кувалдой по голове. Думаю, так и есть, и, хотя мне по-прежнему свойственно испытывать подобные внезапные потрясения, теперь они всегда желанны; первое удивление мгновенно сменяется ощущением их особенной ценности. Вот почему я считаю, что именно способность испытывать потрясения и делает меня писательницей. Рискну предположить, что в моем случае за шоком следует немедленное желание его объяснить. Я чувствую удар, но это не просто удар врага, скрытого за ватой обыденности, как мне казалось в детстве, а некое откровение, признак чего-то реального, скрытого за мнимым, и я делаю его реальным, облекая в слова. Только тогда откровение обретает целостность, а целостность означает, что оно утратило способность причинять мне боль; возможно, именно поэтому мне доставляет огромное удовольствие соединять разрозненные фрагменты в целое. Возможно, это сильнейшее из известных мне удовольствий.

С помощью слов Вирджиния умела превращать «ошметки, обрывки и отрывки» [6] жизни в целостность и гармонию. Так она обретала власть над «потрясениями», которые раньше делали ее беспомощной жертвой. Именно с помощью слов она научилась привносить связность в «бытие», которое иначе было противоречивым и раздробленным. И в начале XX века она только начинала понимать, что любое горе можно вынести, если иметь возможность написать о нем.

В 1939 году Вирджиния перечитала ранние дневники и вновь вспомнила о своем горе: «Я с ужасом вспоминаю 1897–1904 годы, семь несчастливых лет» [1]. Но почему не включен 1906-й – год смерти Тоби? Разумеется, его потеря была такой же бессмысленной и жестокой, как и все предыдущие смерти в череде этих воспоминаний. Однако достаточно взглянуть на ее дневники, дабы понять, что Вирджиния-писательница появилась в конце 1904 года, чуть позже обретя признание себя как личности. С 1905 года она перестала быть беззащитным и безликим ребенком в капризном и непокорном мире. Три статьи, опубликованные в конце 1904 года, символизировали свободу и автономию, которых она прежде не знала. Смерть Тоби не опустошила Вирджинию в 1906 году. Она была убита горем, но больше не была бессильна. Когда придет время, она воскресит воспоминания о Тоби и подарит ему более прочную реальность в «Комнате Джейкоба» и «Волнах». Именно эту новую живительную силу, открывшуюся ей в писательстве, она имела в виду, когда говорила: «Я делаю его реальным, облекая в слова».

«Не помню времени, – писала Ванесса после смерти сестры, – когда Вирджиния не хотела бы стать писательницей… Вирджиния была весьма чувствительна к критике и одобрению со стороны взрослых. Помню, как положила газету¹² на столик возле маминого дивана, пока родители ужинали». Пока они, прячась, ждали вердикта родителей, Вирджиния «дрожала от волнения». В конце концов Джулия посмотрела их работу и сказала: «По-моему, довольно умно», – «но для ее дочери это стало радостным моментом – она получила одобрение, ее назвали умной, и наша слежка оказалась ненапрасной»¹³.

Это необычайное волнение говорит нам о том, насколько Вирджиния, даже будучи маленьким ребенком, отождествляла себя со своими произведениями. Если написанное ею сочли «умным», значит, и сама она была умной. Потребность в признании проявлялась каждый вечер перед сном. По просьбе Ванессы Вирджиния рассказывала остальным обитателям спальни сказки. То, что она по вечерам развлекала сестру и братьев, сделало их ее друзьями; Вирджиния умела приковывать к себе внимание, впитывать привязанность, чувствовать себя немного увереннее, получая одобрение, – и все это благодаря фантазии. Ее истории выполняли ценную функцию, и, как и все рассказчики, она нуждалась в слушателях. Годы спустя Бернард, рассказчик в «Волнах», признается: «Однако монологи по закоулкам довольно скоро приедаются. Мне нужны слушатели… Чтобы стать собой (я заметил), я должен отразиться, прогреться в свете чужих глаз». [4]

Потребность в признании оставалась важнейшим элементом на протяжении всей жизни Вулф: рассказчица нуждалась в одобрении аудитории. Ведь именно из этого рождалось ощущение власти. Нигде это не выражено так явно, как в ранних черновиках «Пойнц-холла», который станет романом «Между актов». Мисс Ла Троб после представления своей пьесы призналась, что «была счастлива, торжествовала. Она преподнесла миру свой подарок – сельский спектакль. “Примите его от меня”, – сказала она, обращаясь к миру скромно, но уверенно. И мир принял его»¹⁴. Ее зрители увидели именно то, что она хотела показать им. Она навязала свою волю и была принята.

И для мисс Ла Троб, и для Вирджинии триумф был невозможен без публики. Принимая произведение искусства, она принимала и автора. Именно в этом или в чем-то подобном заключался для Вирджинии писательский талант. Поэтому ее триумф в детской не мог быть незначительным. Более того, именно желание угодить другим научило Вирджинию идентифицировать себя со своей аудиторией. Перенесенное в ее обычную жизнь, это сделало ее чрезмерно чувствительной к чувствам других людей. Многие из ее «потрясений», вероятно, были вызваны этой необычайной чуткостью к окружающим.

Ответ на вопрос о том, насколько глубокое значение имело для Вирджинии писательство, нужно искать в воспоминаниях о детстве. Именно там лучше всего видно порождающую силу тех «бесконечных диссонансов», которые вносили хаос в ее повседневную жизнь, и в первую очередь речь идет об иррациональном поведении Лесли и внезапных исчезновениях Джулии, из-за чего оба родителя казались не по годам развитому ребенку шести-семи лет ненадежными и в высшей степени непредсказуемыми. Но еще важнее то, что это порождало необъяснимый разрыв между фактами и чувствами. Иными словами, в сознании ребенка чувство «мне нужна мать» постоянно сталкивалось с фактом «но матери больше нет». Одним из последствий этого раскола, возможно, было почти бесконечное чувство фрустрации: факты и чувства всегда не совпадали и часто диссонировали.

При столь сильной фрустрации и скудных возможностях удовлетворения своих потребностей вполне естественно, что юная Вирджиния стала тревожной личностью, и чем сильнее тревога, тем сильнее стремление сбежать от нее в мир воображения, где фантазии и чувства могут быть приведены в полное соответствие, а сама она – обрести стабильность. В каком-то смысле неудовлетворенность активизировала воображение Вирджинии и приносила ей умиротворение.

Были и другие преимущества, которые она вскоре обнаружила. Поскольку рассказчик всегда одинок в своем деле, это означает, что Вирджиния находилась в атмосфере, свободной от зависимости, ожиданий и разочарований, от столь знакомого ей чувства безнадежной пассивности. В конце концов, мир фантазии был целиком и полностью ее творением. И в нем Вирджиния являлась хозяйкой. Власть и контроль принадлежали только ей. Никто не мог помешать или навредить ей.

Однако у писательства была еще одна едва уловимая польза, которую Вирджиния обнаружила, когда вместе с Джорджем Даквортом попала в лондонское общество. Вечера, танцы, светские рауты, на которых настаивал Джордж, – все это представляло собой испытание, которое навязывали Вирджинии, но сколько бы ни «мучилась», она «подчинялась», вечно чувствуя себя «аутсайдером». И все же у нее был «добрый друг», писала она в 1940 году, – «который поддерживал меня тогда и остается другом по сей день; воспоминание о зрелище, которое я видела словно со стороны, отстраненно, с мыслью, что оно пригодится мне позже» [1]¹⁵. Пока у нее была возможность оставаться наедине с пером и бумагой, она могла пережить терзания, ужас и унижение. Вирджиния всегда оставалась наблюдательной и превращала свои наблюдения в материал для художественной прозы. Слова являлись ее защитой от всего, что причиняло боль.

Эти эстетические преобразования, начавшиеся по меньшей мере в 1907 году, по-видимому, стали глубочайшим и наиболее настойчивым мотивом для творчества. Действительно, если взглянуть на все творчество Вирджинии за 59 лет, можно обнаружить, что периоды наибольшего стресса являлись одновременно и периодами наибольшей продуктивности. Чем сильнее становилась боль, тем выше Вирджиния взмывала в просторы воображения. То, что она написала в романе «На маяк» о художнице Лили Бриско, Вирджиния могла бы сказать и о самой себе, – что «кисть (или перо) – единственно надежная вещь в мире раздоров, разрушения, хаоса». И божественная сила, которую она ощущала как писательница, прекрасно воплощена в другом отрывке из этого романа, когда Нэнси Рэмзи склонилась над заводью: «Замечтавшись, она преображала заводь в бескрайное море, пескарей превращала в акул и китов и, держа ладонь против солнца, окутывала тучами весь свой крошечный мир, как сам Господь Бог…» [7] Однако этому образу противостоял другой, куда более мрачный и в то же время стойкий образ тщетности и беспомощности. Она пронесла его с собой через всю жизнь. Его можно найти в заметках к черновикам «Пойнц-холла»:

Разве я не обременена? Последний маленький ослик в длинном караване, пересекающем пустыню? Нагруженный тюками, туго перевязанными ремешками? Моими воспоминаниями, моей ношей. Тем, что прошлое возложило на мою спину; мол, маленький ослик, встань на колени. Наполни свои корзины. А потом поднимись, ослик, и иди своей дорогой, обремененный мусором, имуществом, пылью и драгоценностями, пока на пятках не натрутся мозоли, а копыта не треснут… Таково было бремя, возложенное на меня при рождении…?

Все, что писала Вирджиния, содержало этот контраст между «Господом Богом» и неким эквивалентом беспомощного «маленького ослика». Этот контраст отражал ее восприятие мира как разрозненного и конфликтного, «то и дело готового накинуться из-за угла» [7]. Это был разделенный на части, противоречивый мир Лесли и Джулии Стивен на Гайд-парк-гейт, 22, который маленькая Вирджиния никак не могла свести воедино. И в каждом своем романе она пыталась соединить «бесконечные диссонансы», обнаруженные в процессе знакомства с этим миром.

В мае 1925 года, когда ей впервые пришла в голову идея автобиографического романа «На маяк», она увидела, что «в центре будет отец, сидящий в лодке и декламирующий “поодиночке гибнем мы в клубящихся пучинах тьмы”¹⁶»¹⁷. Но получилось иначе: законченная работа стала лирической записью воспоминаний о детстве, – ведь еще в 1906 году она заметила, что детские воспоминания «остаются яркими». Не в корнуолльском ли дневнике за 1905 год Вирджиния нашла свое детство, сохранившееся в почти первозданном виде? Облекая в поэтическую форму прозаические переживания, страхи и гнев ранних лет, она сумела преодолеть разрыв между фактами и чувствами и познала солипсическую силу художника, воссоздав на свой лад тот мир детства, полный бессилия и пассивности.

Роман «Годы» тоже представляет собой хронику семьи Стивен, но в нем Вирджиния применила другой метод. Персонажи воспринимаются и описываются взрослым человеком. Сменив детский взгляд, использованный в романе «На маяк», на более «объективный», Вулф обнаружила, что приводит биографические, а не эстетические факты, то есть документирует, а не объясняет, и в этой документации лирическая беглость уступила место фактологической грубости. Реальность стала слишком сильна. «Реальное, скрытое за мнимым», с точки зрения взрослого человека, предстало перед ней непреложным и уродливым фактом, а ее «объяснения» ничуть не притупили силу «ударов кувалдой». Прежде всего, она увидела слишком много себя в жертвенном характере Элинор Парджитер, которая,

должно быть, была молода, почти девочка; и эта девочка умерла, исчезла. И голуби пели реквием по ее прошлому; по одной из версий ее личности; по одному из миллионов людей, которые шли, которые страдали, которые так много думали¹⁸.

Пожертвовав дочерью ради собственных нужд, отец Элинор Парджитер совершил непростительное преступление; должно быть, Вирджиния, будучи уже в зрелом возрасте, поняла, что Лесли Стивен тоже пожертвовал ею и ошибся, и не был прощен. Невыносимое осознание.

Правда, которую с горечью обнаружила Вирджиния, заключалась в том, что биографические факты не смешивались с эстетическими. Сочиняя, она добиралась до истины – до «реального, скрытого за мнимым», – то есть делала это с помощью слов и на своих условиях; цельность, которой она достигала, принадлежала лишь ей. В этом, видимо, и заключалась суть трудностей, которые, вероятно, возникали у Вирджинии во время написания этих дневников и сохранялись до конца жизни.

«Ничто не реально, пока я не запишу это, – написала она в 1937 году, спустя 12 дней после смерти Джулиана. – Сейчас я уже знаю, какой странный эффект оказывает Время: оно не уничтожает людей – например, я все еще думаю, возможно, более полно, чем раньше… о Тоби, – но отбрасывает реальное личное взаимодействие»¹⁹. 8 марта 1941 года в предпоследней дневниковой записи Вирджиния пишет: «Пикша и сосиски. Думаю, это и правда вызывает определенные образы, когда пишешь о сосисках и пикше» [ВВ-Д-V].

Возможно ли было в тот момент, за 20 дней до смерти, отличить автора от его текста? Они как будто стали неотличимы друг от друга. Единственным реальным ей казался только тот мир, который она создала сама. По какой-то странной причине душевное состояние Вирджинии в эти последние дни ее жизни было очень близко к состоянию ее «семи несчастливых лет». И достаточно взглянуть на последнюю страницу ее дневника за 1903 год, чтобы обнаружить строки, которые сегодня кажутся удивительно похожими на отрывок, который она напишет почти 40 лет спустя. Вот эти строки 1903 года:

Октябрь начинается с работы, а удовольствие приподнимает занавес над тем актом нашей пьесы, действие которого разыграется в Лондоне. Действующие лица могут меняться, а их роли отличаться, но неизменность сцены придает определенную целостность целому и на самом деле в немалой степени определяет нашу жизнь.

А эти строки написаны в 1940 году, в самом конце «Пойнц-холла»:

Это был первый акт новой пьесы. Но кто написал пьесу? В чем ее смысл? И кто заставил их играть свои роли?

Высказанное ранее превратилось в вопросы без ответа. Но что оно означает и к чему ведет, мы не знаем. Занавес непостижимости опущен. Известно лишь, что ученичество Вирджинии Стивен началось в 1897 году и частично завершилось в последние дни 1904 года. Деньги, которые она зарабатывала как журналистка с 1905 года и которые заработает позже как романистка, обеспечили ей желанные свободу и независимость. Писательство дало ей личность и власть, в которых она нуждалась. И эти ранние дневники знаменуют собой начало.

[1] ВВ «Моменты бытия», глава «Зарисовка прошлого»

[2] ВВ «Моменты бытия», глава «Воспоминания»

[3] ВВ «Моменты бытия», глава «Старый Блумсбери»

[4] ВВ «Волны» (в пер. Е. Суриц)

[5] ВВ «Миссис Дэллоуэй» (в пер. Е. Суриц)

[6] ВВ «Между актов» (в пер. Е. Суриц)

[7] ВВ «На маяк» (в пер. Е. Суриц).

1897

Вскоре после смерти матери в мае 1895 года Вирджиния пережила первый нервный срыв. О данном периоде известно очень мало. Это был, как писал Квентин Белл, “долгий промежуток небытия, своего рода смерть, которую невозможно описать и о которой сама Вирджиния, вероятно, мало что помнила…”. 3 января 1897 года, когда начинается дневник, почти 15-летняя Вирджиния медленно оправлялась от срыва, и последующие страницы содержат подробный отчет об этом знаменательном годе ее жизни.

3 января, воскресенье.

В новом году мы все начали вести дневники: Несса²⁰, Адриан²¹ и я. Ездили с Джорджи²² на велосипеде к мистеру Стадду²³, но обнаружили, что его нет дома, и отправились в Баттерси-парк…

Там была большая толпа велосипедистов и зевак; мисс Джен [сама Вирджиния] ехала на своем новеньком велосипеде, сиденье которого, к сожалению, весьма неудобное; Тоби²⁴ взял велосипед Джеральда²⁵, а Адриан – велосипед Джека²⁶, который ему подарили на Рождество. Во второй половине дня мы бездельничали…

После чая Тоби выступил перед Энтомологическим обществом с докладом об истории клуба²⁷ и отчетом за 1896 год. Было решено послать Стелле Дакворт²⁸ и Джону Уоллеру Хиллзу письмо с поздравлениями, а также не включать в книгу лекции президента²⁹.

4 января, понедельник.

В полдень встретили Джорджи у здания Главпочтамта и отправились с ним к мистеру Хиггсу³⁰. Нам показали здание, где все (две тысячи человек) были заняты работой. Но они так шумели, что я толком не слышала рассказа гида и поэтому не могу поделиться с тобой, мой дорогой дневник.

Мы обедали в «Pimm’s»³¹ с мистером Хиггсом. Мистер Айвс должен был присоединиться к нам, но не пришел. После обеда мы вчетвером поехали домой на омнибусе. Адриан и я весь вечер отдыхали лежа. Теодор Дэвис³² пришел на ужин, который был в 18:30, и пошел с нами в «Друри-лэйн»³³. Пантомиму «Аладдин» мисс Джен сочла хорошей и гораздо более понятной ей, в отличие от взрослых пьес. Обманутые на пенни, мы вернулись домой в 23:30.

³⁴

5 января, вторник.

Встала в половине одиннадцатого и все утро провела за чтением дома. После обеда Несса и Тоби отправились в Королевскую Академию посмотреть картины лорда Лейтона³⁵. Мы с Адрианом и Стеллой поехали на омнибусе на площадь Пикадилли-Серкус. Стелла оставила нас там, а сама отправилась на Оксфорд-стрит наносить визиты. Мы с Адрианом доехали на омнибусе до Слоун-стрит и высадились там. А. настоял на покупке «багажника» для своего велосипеда за 3ш/9п, что, по мнению мисс Джен, расточительство. Вернулись домой пешком.

После чая мы дали потрясающий спектакль «Любовники Клементины» по трагедии Джулиана Тоби Стивена, в которой все погибают. Слуги: Полин (которая думала, что мы играем «Аладдина»), Элизабет и Флорри – назвали постановку превосходной. Дочитала первый том «Трех поколений англичанок»³⁶ и начала второй.

6 января, среда.

Утром заглянул Уилл³⁷ и разговаривал со Стеллой так долго, что мы поздно вышли из дома. Прогулялись немного в Садах. Джерри потерял намордник, и нам пришлось нести его домой завернутым в плащ Нессы³⁸. Обед был в час. Тетя Энни³⁹ пришла на обед и была очень забавной. Едва выйдя за дверь после трапезы, она громко сказала отцу: «О Лесли⁴⁰, какой же Тоби благородный!» Адриан, Тоби и отец отправились на Хайгейтское кладбище⁴¹. Тетя Энни и Стелла пошли по каким-то своим делам, а мы с Нессой – в Национальную галерею. Посмотрели всех и вся: старых итальянцев, голландцев, англичан и огромный зал, полный акварелей Тёрнера⁴². Стелла с Джеком и Джеральдом пошли на ужин к Стэнли⁴³, потом на французскую пьесу⁴⁴, а затем на танцы. Джорджи в Кентербери. Полин нашла ключ от этого дневника, так что я перепрятала его.

7 января, четверг.

Вчера утром мы отвезли посылку миссис Симпсон⁴⁵ на Корнуолл-гарденс и сразу вернулись домой, так как думали, что приедет Джорджи. Стелла поехала вместе с Джо⁴⁶ посмотреть место, где он собирается строить ее коттеджи. Джо остался на обед, а потом повез нас четверых в Ковент-Гарден. Мы прогулялись до Слоун-стрит и осмотрели Бромптонскую часовню. Зашли в зоомагазин в районе Ковент-Гарден и увидели двух крокодильчиков – очаровательные создания. После этого Джо повел нас по маленькой улочке в свой офис, который представляет собой комнатушку с отвратительными зелеными обоями с желтыми павлинами и львами; с одним окном, выходящим на реку. Джорджи вернулся домой около пяти. Без четверти девять он отправился в Париж, где пробудет 6 недель. Дочитала «Три поколения англичанок» и начала «Жизнь Карлайла» Фруда⁴⁷.

8 января, пятница.

Все утро шел дождь. В гостиной Стелла учила Тоби и Нессу вальсировать. Тоби танцует невероятно странно: скачет по комнате изо всех сил и в конце концов усаживает Нессу на стол.

Читала почти все утро.

Тетя Мэри⁴⁸ пришла после обеда и осталась на чай в четыре. Герберт⁴⁹ тоже пришел на чай. Мы с Нессой поехали в «Butt»⁵⁰ на экипаже (который специально наняла тетя Мэри); купили тюльпанов на 3ш и пакет каштанов для Адриана. Они с Тоби зажарили их после чая, что имело довольно плачевные последствия для А., который не мог уснуть прошлой ночью, и его пришлось отправить в комнату Стеллы, где он пролежал до утра. Джек облил Шэга⁵¹ водой – бедное старое животное заставили долго отряхиваться и тяжело сопеть. Завтрашний матч Тоби не состоится.

9 января, суббота.

С утра шел дождь. Несса и Тоби танцевали в гостиной. У них уже хорошо получается, хотя Тоби все еще с пренебрежением относится к этому занятию. На обед пришел Хилари Холман Хант⁵², а потом они с Тоби отправились в Аквариум⁵³. Он превратился в настоящего молодого джентльмена, немного выше Тоби и намного [на год!] старше.

После их ухода мы с Нессой и Адрианом отправились в Политехнический институт⁵⁴, чтобы посмотреть аниматограф, но по ошибке попали не в тот зал и вместо фильма слушали лекцию о рентгеновском излучении. Нам показали снимки здоровых и больных рук, младенца и щенка, а еще при нас сделали снимки рук леди и джентльмена из аудитории; джентльмен заявил, что у него под кожей кусок иглы, но снимок этого не выявил. Потом мы пошли пить кофе с песочным печеньем в «A.B.C.»⁵⁵ на Риджент-стрит и вернулись домой на омнибусе в пять. Читала после чая и дочитала 1-й том «Карлайла⁵⁶». Адриан вернулся в свою комнату. Тоби [живет?] в комнате Джорджи.

10 января, воскресенье.

Читала все утро – начала 2-й том «Карлайла», с которым лучше не спешить; потом хочу перечитать все книги, которые дал мне отец.

После обеда мы решили, что неплохо бы прогуляться, но начался ливень. Джеральд предложил поехать в Альберт-холл⁵⁷. Мы поднялись на балкон, за который не нужно было платить, а затем Адриан усадил нас на три зарезервированных трехпенсовых места, откуда время от времени были видны рояль и орган. Тоби ушел после трех отрывков, не в силах терпеть, а мы досидели до конца. По дороге мы встретили Уилла, а уже в дверях дома – Юстаса⁵⁸. Джеральд ужинал с Гербертом⁵⁹ в «Savile»⁶⁰. Сегодня ровно неделя с тех пор, как я начала вести дневник. И сколько бы еще ему ни осталось жить, он должен пережить дневник Нессы от «Collins & Renshaw»⁶¹. У моего есть замочек, красивая обложка, и вообще он намного лучше.

11 января, понедельник.

Несса начала рисовать⁶², и Адриан поехал с ней на велосипеде. Мы с Тоби отправились на долгую прогулку в 10:30. Мы спустились на набережную и шли по ней городскими дорогами, пока не оказались у Пенсионерских садов. Вошли внутрь и увидели большой памятник солдатам, погибшим в Чилианвале (?)⁶³. Вышли через другие ворота и двигались вперед, пока не очутились на Эбери-стрит или где-то там. Потом каким-то чудесным образом мы снова оказались в Челси-гарденс, где были за полчаса до того. Благодаря моей находчивости, мы миновали трущобы, похожие на те, что в Саутварке, пока не добрались до станции «Южный Кенсингтон». Тоби произносит «Кадоган» [граф?] с ударением на «о».

Стелла провела утро с Джеком, осматривая свои будущие коттеджи, и пообедала с ним где-то в том районе. Во второй половине дня Тоби, Адриан и я отправились в механический зал Южно-Кенсингтонского музея⁶⁴, а затем вернулись домой; Несса занималась живописью. Тоби и Джеральд отправились ужинать в «Savile», где они встретили мистера Лаксмура⁶⁵ и Грейвса⁶⁶, а затем на «Под красной мантией»⁶⁷.

12 января, вторник.

Все утро стоял сильный туман, поэтому мы не выходили. Стелла поехала к Лоре⁶⁸ и не вернулась ни к обеду, ни к чаю. Мы пообедали в час, а потом отправились в зоопарк: на омнибусе до Парк-лэйн, а затем до Бейкер-стрит. Не увидели ничего особенного, кроме клиппшпрингера [антилопа-прыгун] – маленького желто-черного пятнистого существа, которое, по словам Тоби, славится своими прыжками. Шимпанзе Дэйзи вышла из клетки и ластилась к Нессе, обнимая ее за шею. Еще там был прекрасный гиббон, который очень мелодично пел, пока мы ходили вокруг, – казалось, он произносит слово «хулок»⁶⁹. Домой мы ехали на метро от станции «Сент-Джонс-Вуд» и вернулись к чаю.

Джо Фишер пришел на ужин, а после него – Уилл Воган и еще Роланд Воган-Уильямс⁷⁰.

Несса обнаружила в сумочке лишние 10ш, которые, если Стелла вернет нам должок, превратятся в £2 (почти), и еще £2 уже отложены на подарок Стелле. Нам придется экономить. Все эти фотографии, дни рождения и т.д. Поднимем тост за чаевые [?].

13 января, среда.

Несса ездила на урок живописи. Мы трое и Стелла отправились в «Hyam»⁷¹, чтобы купить костюм Тоби и туфли Адриану. Сели на второй этаж омнибуса до Пикадилли-Серкус, продрогли, вышли, заглянули в «A.B.C.» на углу, выпили кофе и съели пирожные. Затем доехали на омнибусе до Оксфорд-стрит. Вернулись домой на пролетке и успели к обеду. После обеда Несса вернулась к живописи, Стелла поехала в работный дом⁷², а отец – в Уимблдон. Тоби и Адриан разобрали верхнюю часть старого органа и осмотрели его изнутри, что было очень интересно, но цели – вынуть обломок рычага – они не достигли. Тогда они попытались припаять куском свинца остатки рычага, но и это не удалось: видимо, орган пришел в негодность. После этих двух попыток мы пошли в Сады, а затем А. купил пару двухфунтовых гантелей, с помощью которых он намерен укреплять мышцы рук! Поужинали в 19:15 и отправились в театр принца Уэльского. Джек, Стелла и мы четверо в ландо⁷³. Пьеса очень забавная, то есть Артур Робертс⁷⁴ очень забавный, а сама пьеса, как по мне, невнятная. На обратном пути какой-то бродяга разбил нам окно кареты. Домой вернулись в 23:30. Пьеса называлась «Белое шелковое платье».

14 января, четверг.

Все утро и весь день Стелла провела у Лоры. Утром мы вчетвером отправились к Блэку⁷⁵ за моими лекарствами и больше ничем не занимались. Целый день я была крайне раздражительна и постоянно из-за чего-то ругалась. В конце концов Несса вывела меня на прогулку. Мы прошлись мимо Кенсингтонского дворца; очень успокаивает; попытались представить себя в середине прошлого века. Вокруг было очень тихо и по-старомодному. Мисс Мария [Ванесса] поражена живописностью красного кирпича в зимний день. Тоби и Адриан тем временем прогулялись до Мраморной арки, купили каштанов и после чая зажарили их в столовой. Джеральд уехал, а Джек ушел на ужин, так что Стелла сама убирала за А. и Т. Я дочитала 2-й том «Карлайла» – первую часть его жизни до того, как он поселился в Лондоне. Феноменальный человек. В среду, когда я одевалась на спектакль, Полин заявила, что одна из моих туфель пропала. Ее так и не нашли, и даже нет догадок, куда она могла запропаститься. Подозрения пали на Джерри, который начал к нам захаживать. А. говорит, что его [пса] следует считать невиновным, пока не будет доказано обратное.

15 января, пятница.

Несса ездила на урок живописи. Я получила 1-й том «Жизни Карлайла в Лондоне». Тоби, Адриан, Стелла и я отправились в магазин; купили, насколько я могу судить, целый ворох одежды; вернулись домой на омнибусе. Пока мы ждали его на углу Гайд-парка, мимо проехал еще один, в окошке которого я увидела улыбающееся и кивающее лицо Лизы Хоуби, а еще Констанс⁷⁶. Мы смогли обменяться лишь кивками и улыбками, прежде чем омнибус увез их прочь. После обеда мы с отцом, Тоби и Адрианом отправились в Южно-Кенсингтонский музей. Вошли через новенький вход рядом с тем местом, где жили Миддлтоны⁷⁷; это гораздо быстрее, чем идти через Бромптон-роуд. Посмотрели картины и рукописи. Поужинали в семь. Сходили на «Веселую парижанку»⁷⁸. Очень понравилось – особенно француз и Рут. Почти то же самое, что и «Белое шелковое платье», только лучше. Домой вернулись около полуночи. Моя туфля чудесным образом нашлась прямо перед выходом из дома. На спектакле нам подарили маленькие баночки «Cherry Blossom»⁷⁹; надо отдать их Полин и Лиззи [служанкам]. На следующей неделе будет ужасный снегопад. Чудовищный ветер, заморозки. В общем, отвратительно.

16 января, суббота.

Встала только в 10:30. Стеллу пришла навестить мисс Кей⁸⁰. Стелла, Несса и я отправились на Хай-стрит. Когда добрались туда, С. обнаружила, что у нее нет с собой денег, и решила зайти к Маргарет⁸¹, чтобы немного занять. Маргарет была в своей комнате. Стелла взяла у нее 6ш/6п, и мы купили булочки для обезьян и других животных зоопарка, куда собирались пойти. После обеда мы – нас было четверо – отправились в зоопарк. Доехали до Сент-Джонс-Вуд и прогулялись. Видели почти тех же существ, что и во вторник. Почти у всех были орехи. Уехали около четырех и благополучно успели на поезд. Адриан и Тоби настояли на покупке рукописных книг в магазине на Янг-стрит, который как раз закрывался, и это заняло какое-то время. Затем А., как обычно, купил фунт каштанов в «Butt». После чая я читала на своем диване в задней комнате. Т. и А. снова взялись за дряхлый орган – пускай он никогда не обретет былой мощи!

Флорри ставит свою жизнь (Лиззи считает это богохульством) на то, что зима будет холодной. Когда мы возвращались домой из зоопарка, шел снег, дул ужасный ветер и было холодно. Джеральд уехал на ужин. Отец читает нам «Эсмонда»⁸².

17 января, воскресенье.

Все покрыто снегом. Все утро просидела дома и почти только читала. Несса и Тоби весело играли, гоняясь друг за другом вокруг стола. Джеральд уехал на день в Оксфорд. После обеда я уговорила остальных прогуляться вокруг Серпантина⁸³, что было ужасно; свирепый ледяной ветер, слякоть, холод и сырость – оттепели, кажется, не было, но дороги успели превратиться в месиво из грязи и тающего снега. Очень рада была вернуться домой и выпить чаю, который подали в половине четвертого. После этого мы сидели в гостиной и слушали речь генерала Бидла⁸⁴, пока не пришли Воганы (Эмма⁸⁵ и Марни).

Юстас Хиллз пришел на ужин, после которого отец читал стихи. Вода в ванне была чуть теплой, что очень расстроило. Нашла старый нож, который отполировала, заточила и оставила себе. Тоби и Адриан снова возятся с органом. Как раз в тот момент, когда они приделали рычаг и собирались повернуть его, все разлетелось вдребезги, и есть надежда, что они бросят свою затею.

18 января, понедельник.

Утром Несса уехала на урок живописи. Мы со Стеллой собирались пойти на Хай-стрит, однако она настояла на том, чтобы навести порядок в книгах в детской, так как было уже достаточно поздно заниматься чем-либо еще, и все же мы пару раз прокатились на велосипеде по дороге туда-обратно. Сильный мороз. Дороги и тротуары покрыты наледью. Ветра нет, но ужасно холодно. Фил Берн-Джонс⁸⁶ пришел и посидел с нами, пока мы обедали, а потом обсудил с отцом в кабинете что-то секретное – возможно, свадебный подарок Стелле. Мы вчетвером со Стеллой поехали на омнибусе на Риджент-стрит и пошли в Политехнический смотреть аниматограф, который был очень хорош, а потом пили кофе с булочками в «A.B.C.».

После этого Адриан и Стелла отправились в «Liberty»⁸⁷ за покупками, а мы втроем – в Новую галерею, где выставлены работы мистера Уоттса⁸⁸. Вернулись домой к чаю. Тоби получил письмо от Грейвса с бронью (или как это называется) четырех мест на «Белого слона»⁸⁹, которого Тоби уже видел. Джеральд собирается подыскать другое место на завтрашний вечер. Джеральд уехал в «Digby» [?], куда собираются Энид и Сильвия⁹⁰. Несса получила удручающее письмо от Лизы Хоуби. Сегодня этот дневник превзошел по количеству записей тот, который я вела в 1896 году [не сохранился]. Чудо из чудес!

19 января, вторник.

Утром мы с Тоби прогулялись до Мраморной арки и обратно. Стелла, Несса и Адриан отправились за покупками на Хай-стрит. Постепенно теплеет – было сравнительно тепло и комфортно. Несса заставила меня выпить на обед наваристый говяжий бульон – отвратительная штука. После обеда мы все (четверо Стивенов и отец) отправились в Национальную портретную галерею. Было довольно скучно, и мы все время зевали. Отец отпустил нас, и мы отправились в Национальную галерею, в которой ни Тоби, ни А. не бывали. Но когда мы пришли, было уже четыре часа и галерея закрывалась. Поэтому мы заглянули в наше обычное местечко на углу Пикадилли-Серкус, как раз там, откуда начинается омнибусный маршрут, и съели по горячему тосту с маслом. По дороге домой мы навестили тетю Минну⁹¹. Она загадочно сообщила нам с Нессой, что у нее есть ненужный «дубовый секретер», который она готова подарить нам. Мы с благодарностью согласились, не имея ни малейшего представления о том, что такое «секретер». Позже Джеральд объяснил нам, что это нечто вроде письменного стола, то есть миленькая вещица. Ужин в 19:40. Поехали в Театр комедии и посмотрели «Белого слона», который оказался не очень хорош. Домой вернулись в 23:30. Несса отправила Лизе Хоуби письмо с приглашением на чай в субботу.

Дочитала 1-й том «Жизни Карлайла в Лондоне». Взяла второй.

20 января, среда.

Несса уехала на урок живописи. Прибыл дубовый секретер, который Тоби и Морис [слуга] сами затаскивали в дом. Его поставили в детскую. Это прекрасный письменный стол со множеством ящиков и отделений. Слишком высокий, чтобы за ним писать, но для бумаг и всякой всячины отлично подойдет. Датирован 1690 годом.

Мы вчетвером со Стеллой поехали на станцию «Глостер-роуд» за билетом для А.⁹²; потом Стелла отправилась навестить кузину Мию⁹³, Тоби – на прогулку в Сады, а мы с А. – домой. Холод, ветер, слякоть. Несса не поехала на урок после обеда. Мы со Стеллой пошли в Национальную галерею, а потом прогулялись по Оксфорд-стрит, где С. купила несколько лезвий для бритвы. А еще мы, как обычно, зашли в «A.B.C.». Вечером, когда отец читал нам вслух, влетела Энид Маккензи⁹⁴ в своей ночной рубашке и шубе мистера М. У них загорелась комната для прислуги. Джеральд бросился туда и вылил несколько ведер воды в огонь, а потом по улице пронеслась пожарная машина с визжащей сиреной. Мужчины спешились и обнаружили, что пожар потушили ведрами с водой еще до их приезда. Трое пожарников остались, а остальные умчались. Люди столпились и стояли с разинутыми ртами. Затем подъехали еще четыре пожарные машины – люди ругались, что им нечем заняться. Вскоре они сели в седла, толпа закричала, а лошади ускакали прочь – так закончился пожар.

21 января, четверг.

Адриан вернулся в школу. Тоби, Несса и я отправились на станцию «Глостер-роуд», чтобы узнать насчет абонемента, а потом пошли в Сады. Пруд весь замерз, кроме узкой кромки, где сотрудники парка разбивают лед.

После обеда мы решили дойти до Вестминстера, чтобы встретить А. и узнать, отпустят ли его пораньше. В этом случае мы собирались вместе отправиться в «Benson»⁹⁵ на Бонд-стрит, чтобы купить Стелле и Джеку лампу в качестве свадебного подарка, но отец сказал, что пойдет с нами, а после обеда приехал Уилл, который тоже присоединился к нам, так что мы не смогли осуществить задуманное, да и А. не освободился раньше обычного. Мы прогулялись по Динс-Ярд⁹⁶ или Литтл-Динс-Ярд⁹⁷, вокруг которого построены здания школы, заблудились в странных клуатрах и скверах и наконец вышли к дверям Аббатства. Заглянули внутрь и попали на конец службы; сразу после нее Аббатство закрыли, и нам пришлось уйти. Прогулялась с отцом и Уиллом до Гайд-парк-корнер; по пути встретили великого сэра Уильяма Харкорта⁹⁸, закутанного в красивую меховую шубу, очень толстого и довольного. Отец отправился на чай к миссис Уорд⁹⁹, а мы поехали домой на омнибусе. Каким-то образом нам с Нессой удалось избежать уплаты четырех пенсов. Встретили Жюстин¹⁰⁰, идущую по дороге. Ей намного лучше; она вернула деньги, которые ей одолжила Стелла, и дала стакан калифорнийского меда в подарок.

22 января, пятница.

Несса уехала на урок живописи. Стюарт¹⁰¹ приехал в одиннадцать, и они с Тоби пошли смотреть картины лорда Лейтона¹⁰². Мы со Стеллой отвезли фотографию в «Soars»¹⁰³, зашли к Олдосу¹⁰⁴ за цветами для чаепития Лизы [Хоуби] и на станцию «Глостер-роуд» по поводу абонемента, от которого мы теперь окончательно избавились. У станции мы встретили мистера Гиббса¹⁰⁵, Стелла села на зеленый омнибус и поехала к кузине Мии, а он проводил меня до самого дома. Когда пошел снег, он заставил меня взять его под руку и вместе бежать под зонтом. Пообещал зайти в понедельник утром. Тетя Мэри прислала мне в подарок на день рождения ящик варенья – десять банок, четыре из которых я оставила себе, а остальные, невкусные, отдала Тоби. Весь день шел снег, и мы с Нессой не выходили. Тоби и Стюарт пошли на аниматограф в Политехнический институт и вернулись домой в четыре. Чай им подали в 16:15, а в 16:45 они поехали в Клифтон. Мы с Нессой спокойно пили чай вдвоем, а читать мне не разрешили. После чая Несса рисовала, сидя за дубовым секретером, в котором теперь хранятся все наши газеты и который очень красив, а я сидела и писала за столом рядом с ней. На чай пришла Флоренс Мейтланд¹⁰⁶ и сокрушалась по поводу своей обезьянки, которую Фред¹⁰⁷ заставил ее продать. По пути домой она даже хотела выкупить ее, но Джеральд, провожавший Флоренс до станции, запретил. На ужин пришел Гарри Стивен¹⁰⁸. Джеку пришлось уехать по делам.

23 января, суббота.

Несса начала заниматься с отцом. Еще не решено, будут ли у меня занятия в этом семестре. Утром приехал Юстас Хиллз, и они со Стеллой ушли вместе. Снег и сильный ветер. Несса и я вышли прогуляться в Сады, но был такой гололед, что мы быстро вернулись домой. Два или три градуса ниже нуля. Стелла рассказала нам, что сегодня утром Джеку сделали операцию, после которой ему придется провести в постели три недели. Но операция была несерьезная. Весь день шел снег, так что мы больше не выходили на улицу. Адриан вернулся домой на обед, так как из-за снега футбол отменили. Лиза Хоуби приехала около трех и до самого чая откровенничала с глазу на глаз с Нессой. Мы с А. слонялись по дому. Везде холодно и неуютно. Стелла навестила Джека, и он в порядке. После чая мы рассказывали истории о привидениях, а около семи Л.Х. наконец заявила, что ей пора. И ушла. В следующую субботу утром они с Нессой пойдут на выставку мистера Уоттса. Начала читать «Ньюкомов» [Теккерея]. Письмо от Джорджи для Тоби. Предсказание Флорри о холодной зиме, похоже, сбывается. Стелла сшила мне красивые красные манжеты, которые я забыла надеть, иначе писала бы более разборчиво.

24 января, воскресенье.

Утром Стелла и мы трое отправились сообщить Лизе Стиллман, что Джек не cможет посидеть с ней¹⁰⁹. Увидели и ее, и Эффи, и нового пса Пегги¹¹⁰ по кличке Бруно. Очень холодно, но ветра нет. Юстас Хиллз пришел на обед. После этого они со Стеллой отправились к Джеку. Сильвия и Мод пришли после обеда с подарком для Стеллы от мистера Мильмана¹¹¹. Мы с Нессой решили растопить камин в детской. Нам пришлось трижды разводить огонь, прежде чем загорелась не только бумага. Наконец начала тлеть щепка, и нам с помощью бумаги и угля удалось развести вполне приличный огонь. Это был триумф, так как Полин предлагала сделать все самой, высмеивая наши методы, а мы гордо отказались от ее помощи. Растопив камин, Несса уселась за секретер писать Тоби, а я читала за столом позади нее. Дочитала последний том «Жизни Карлайла в Лондоне» еще до того, как прозвенел чайный колокольчик.

После чая Несса делала уроки, а я писала, благо огонь согрел руки. После ужина отец читал нам Теннисона¹¹². Горячая ванна – впервые за три недели. Адриан вернулся ночью.

25 января, понедельник.

Мой день рождения. За завтраком подарков не было, и не было их до тех пор, пока не пришел мистер Гиббс с огромным свертком под мышкой; внутри оказалось великолепное издание «Королевы Елизаветы» доктора Крейтона¹¹³. После завтрака я прогулялась вокруг пруда с отцом, так как у Нессы был урок живописи. Поехала со Стеллой в «Hatchard’s»¹¹⁴ за книгой для Джека; потом на Риджент-стрит за цветами и фруктами для него; потом на Уимпол-стрит, чтобы узнать, как ему спалось; а потом к мисс Хилл¹¹⁵ на Мэрилебон-роуд. Там был Джо [Фишер], обсуждавший с мисс Хилл планы строительства новых коттеджей Стеллы. Все трое с умным видом спорили о них полчаса, а я сидела на табурете у камина и разглядывала ноги мисс Хилл.

После обеда Несса вернулась к живописи, а мы со Стеллой поехали в «Story»¹¹⁶ купить мне кресло – это будет подарок сестры. Мы приобрели очень красивое, и я сразу вернулась домой, а Стелла пошла на Уимпол-стрит. Джеральд подарил мне £1, Адриан – держатель для стилографа¹¹⁷. Отец собирается подарить «Жизнь Скотта¹¹⁸» Локхарта¹¹⁹. Кузина Мия подарила дневник и еще одну записную книжку. Тоби пишет, что заказал для меня пленку. Получила «Воспоминания» Карлайла, которые я уже читала. Читаю сразу четыре книги: «Ньюкомов», Карлайла, «Лавку древностей»¹²⁰ и «Королеву Елизавету».

26 января, вторник.

Утром Стелла ушла к Джеку, а мы с Нессой сидели у камина и бездельничали. Выйдя в Сад, мы встретили мистера Стэплтона¹²¹ с дочерью (или внучкой?), которые сказали, что собираются на пруд, и пошли с ними. Мистер Стэплтон, болтливый пожилой джентльмен, обсудил с Нессой Сент-Айвс, Хаслмир [Суррей] и крикет. Пруд замерз, но не настолько, чтобы кататься на коньках. Утром было морозно, дул сильный западный ветер, но такой же холодный, как и восточный. После обеда Стелла снова отправилась к Джеку, а отец, Несса и я пошли прогуляться в Сады: начали с пруда, потом обогнули Серпантин и оказались у другого выхода; перешли дорогу и вернулись домой вдоль казарм. Отец сказал, что мимо нас проехал герцог Девонширский¹²². За чаем я доела свой праздничный торт, так что жизнь у него, бедняжки, была коротка. Написала Тоби и кузине Мии после чая. Вечером отец дочитал нам «Эсмонда». Пришел его подарок мне – «Жизнь Скотта» Локхарта в коричневом бумажном свертке. Я ожидала увидеть одну огромную книгу, напечатанную мелким шрифтом, а вместо этого получила десять прекрасных маленьких книг в голубых и коричневых кожаных переплетах с позолотой и крупным шрифтом – роскошное издание. Самый приятный подарок, который я когда-либо получала.

27 января, среда.

После завтрака мы с отцом отправились на прогулку. Прошлись вокруг пруда, на котором мужчины скользили в обуви, а один или двое даже на коньках, несмотря на знаки запрета. Затем мы со Стеллой отправились на Уимпол-стрит, где узнали, что Джек поправляется и лучше спит, а потом на Гросвенор-стрит, чтобы взглянуть на дом, который сгорел в понедельник вечером. Все окна разбиты, и мы заглядывали в пустые черные комнаты; крыша рухнула, вещи сгорели дотла¹²³. Там, куда лили воду, висели сосульки. Соседний дом тоже почернел, хотя и не сгорел. Вокруг стояла глазеющая толпа. Мы отправились на Керзон-стрит, чтобы повидаться с Флорой Бейкер¹²⁴ и рассказать ей о Джеке, а потом на омнибусе доехали до Хай-стрит, чтобы купить С. шляпу, и вернулись домой как раз к обеду. Несса обедала у Мильманов с Мари¹²⁵, полной энтузиазма и проспавшей пожар. Адриан вернулся домой в три, так как футбол отменили, и мы поехали на станцию «Глостер-роуд» по поводу зонтика, который он забыл в поезде. Нам посоветовали обратиться в бюро находок на станции «Моргейт». Мы пошли к пруду, который охраняли шесть или семь смотрителей парка, чтобы не пускать людей на лед. Один из них сказал, что катание будет завтра. Когда мы уходили, было совсем не холодно.

Отец начал читать нам «Антиквара»¹²⁶. Написала Марте [?], которая прислала мне открытку. Дочитала 1-й том «Воспоминаний» Карлайла.

28 января, четверг.

Утром Стелла ушла к Джеку. Мы с Нессой достали коньки и отправились к пруду посмотреть, можно ли кататься. Было чуть выше нуля, но на льду все равно оказалось много людей, несмотря на знаки запрета. Спустя некоторое время мы набрались смелости и заскользили по самому краю. Затем мы взялись за руки и довольно успешно поехали вперед. Местами лед был очень плохим, а местами хорошим. Моя левая нога (из-за кривого лезвия) подводила и причиняла неудобство; потом я приноровилась. Несса выглядела очень гордой и вполне справилась бы сама. После обеда С. отправилась в работный дом, а отец прогулялся со мной и Нессой к пруду. Лед выглядел просто ужасно: он подтаял, покрылся трещинами и выбоинами. Людей оказалось еще больше, чем утром, и кататься было невозможно. Начался снег, поднялся ветер (западный), так что мы сняли коньки и вернулись домой. Я решила, что Джек подарит мне коньки на день рождения, хотя наверняка скоро придет оттепель – на самом деле кажется, что она уже наступила. В субботу мы с Джеральдом собираемся покататься в Уимблдоне, если лед выдержит. Джек много спит. Идет на поправку.

29 января, пятница.

Утром гуляла с отцом вокруг пруда, как обычно. Никто не катался на коньках, и мы слышали, что человек сорок из вчерашней толпы провалились под лед и «нахлебались воды». Было очень холодно. Несса на уроке рисования. Мы со Стеллой поехали к Вестертону¹²⁷ за книгой для Джека, а потом на омнибусе от Гайд-парк-корнер добрались на Виктория-стрит. Купили коньки – подарок Джека мне. С. взяла также пару для Нессы. Они крепятся к ботинкам восемью винтами и больше ничего не требуют – 17ш/6п. Сели на поезд от вокзала Виктория и вышли на Оксфорд-стрит. Добрались до Уимпол-стрит и узнали, как дела у Джека. Мисс Дэниел [медсестра] сказала, что он в отличной форме, и мы ушли. Вернулись домой на омнибусе. После обеда отец повел меня смотреть дом Карлайла в Челси. Интеллигентная старушка, которая знала отца и все о Карлайле, устроила нам экскурсию. Мы увидели и гостиную, и столовую, и звуконепроницаемую комнату Карлайла с двойными стенами; его письменный стол, ручки, обрывки рукописей. Повсюду его и ее [жены] фотографии. Вернулись домой на пролетке. Мы с Нессой спросили у смотрителя парка, пускают ли кататься; нам ответили, что нет, и мы поплелись домой. Собираемся взять свои новенькие коньки и поехать завтра в Уимблдонский парк, если ночью подморозит. Почти весь день была оттепель.

30 января, суббота.

Проснувшись, мы обнаружили за окном сильную оттепель. Все тает, поэтому о катании не может быть и речи¹²⁸. Наши красивые коньки убраны в коробки до следующей зимы. Несса встретилась с Лизой Хоуби на Слоун-стрит, как они и договаривались; вместе с Констанс Х. они пошли на выставку мистера Уоттса.

Марни Воган пришла как раз в тот момент, когда мы (Стелла и я) собирались уходить, так что у нас не было времени навестить Китти¹²⁹, как мы хотели. Доехали на омнибусе на Бонд-стрит, затем до Оксфорд-стрит и к Джеку на Уимпол-стрит. Стелла поднялась и просидела с ним четверть часа. Я ждала внизу с мисс Дэниел и еще несколькими странными людьми. Когда С. спустилась, она сказала, что мы должны съездить на Эбери-стрит за «Французской революцией»¹³⁰, которую хотел купить Джек и которую Юстас обещал прислать ему, но забыл… Взяли там пролетку и отправили книгу с посыльным. Вернулись домой. Адриан пришел на обед из-за дождя. Джек сказал, что мы вполне можем покататься на коньках после обеда – мол, лед всегда безопасен спустя четыре дня после оттепели, но отец и слушать не стал, особенно после дождя. Отправилась со Стеллой на Бонд-стрит, где она собиралась пить чай с Джеком. Она посадила нас в экипаж, так как омнибусы были переполнены, и отправила домой. Тетя Минна пришла к нам после чая, осмотрела комнаты и осталась довольна.

Дочитала 2-й том «Воспоминаний» Карлайла. Завтра приступлю к своему чудесному изданию Локхарта.

31 января, воскресенье.

Встала очень поздно – около десяти. Пошла читать с отцом, а потом принялась за чудесного Локхарта, который с каждым днем кажется лучше и лучше. Читала все утро. После обеда мы (Ванесса, Адриан и я) пошли прогуляться в Сады; вокруг пруда, по краю которого уже везде вода, и мимо Кенсингтонского дворца. Вернулись домой в 16:15. Джерри остался дома, так как после обеда Ванесса помыла его. Он спустился к нам во время чаепития и устроил большой переполох – под стол упало печенье, и Несса еле спасла его своими ногами. Стелла схватила пса и унесла это маленькое создание. После чая Несса делала уроки, а я писала рассказ о Гран-туре¹³¹ М. и Д. Юстас Хиллз пришел к ужину, а Джо даже остался. Мы с Нессой долго совещались в ванной. Вода очень горячая, даже слишком. Я еще не вернула «Воспоминания» Карлайла, но планирую сделать это завтра. Бедняжку «Королеву Елизавету» я читаю по десять страниц в день. С трудом, но «Лавка древностей» тоже, слава богу, подходит к концу. «Ньюкомов» читаю за ужином или между делом. Отец читает «Питера Белла»¹³².

1 февраля, понедельник.

Несса уехала на урок живописи. Мы с отцом вышли прогуляться, дошли до Роттен-роу и вернулись обратно. Потом мы со Стеллой отправились к доктору Сетону¹³³. Он дал мне новые лекарства, но С. забыла спросить его о езде на велосипеде и уроках. Мне пришла в голову ужасная мысль, что нам со Стеллой придется поселиться в Истборне или где-то еще, куда Джек собирается на следующей неделе. Оставаться с ними наедине невыносимо, но если я не поеду, то и Стелла тоже, а Джек очень хочет, чтобы она поехала. Вопрос в том, разрешат ли и Нессе поехать; если да, то так было бы лучше, но одному богу известно, как мы выйдем из этого затруднительного положения, как называет его Ванесса. После обеда гуляла с отцом в Садах. Очень туманно и тихо. Утром получила письмо от Джорджи с вложением в качестве подарка на день рождения; к несчастью, вложение пропало. Я, бедняжка, весь день была в ужасном настроении и думала о жизни Ванессы и Стеллы – нельзя слишком сильно протестовать против поездки (хоть я и протестую), иначе С. придется отказаться, а ее бедный молодой человек будет несчастен, но одна только мысль о поездке!.. Если мы и уедем, то в понедельник, а вернемся не раньше субботы! Ужасная ситуация – бедняжка Джен [Вирджиния] в замешательстве.

2 февраля, вторник.

Ливень. В 9:30 Стелла уехала в Оксфорд, а в 10:00 отец – в Кембридж. Мы с Нессой остались дома и ничего не делали все утро. Я дочитала 1-й том Скотта и начала 2-й. Пообедали вдвоем, что было очень мило. Миссис Флауэр¹³⁴ сказала Нессе, что сегодня в 14:15 они пойдут в Национальную портретную галерею, но пришла телеграмма, в которой говорилось, что уже слишком темно, поэтому в три часа Несса, Полин и я отправились на Уимпол-стрит. Доехали на омнибусе до Бонд-стрит, потом до Оксфорд-стрит и, благодаря моему высшему пилотажу, благополучно добрались до Уимпол-стрит, 29, успев по дороге заскочить к портнихе и кое-что уладить. Джек лежит на диване, выглядит вполне прилично; поговорили о собаках и о поездке в деревню на следующей неделе. Я сказала ему со всей прямотой, что не смогу поехать с ними, а Стелла одна не поедет. Мы пробыли у него около получаса и выпили чаю; затем отвели бедняжку Полин, которая все это время терпеливо ждала внизу, в «A.B.C.». Немного заплутав, я нашла Оксфорд-стрит и омнибус до Пикадилли. Повезло сесть на красный омнибус и вернуться домой к третьему чаю в 17:30. Аделина¹³⁵ и Стелла вернулись перед самым ужином, а отец гораздо позже. Леди Эмили Литтон¹³⁶ обручилась. Джорджи прислал мне вложение – чек на один фунт. Это сильно облегчает наше финансовое положение. Написала с благодарностью и ему, и Тоби за [фото-]пленку, которую доставили вчера.

3 февраля, среда.

Ранним утром был густой туман, так что мы с отцом не пошли на свою обычную прогулку. К десяти часам туман полностью рассеялся. Отец и Стелла заперлись в гостиной. Аделина и Мари [Мильман] заняли столовую, так что мне пришлось остаться в комнате и читать. Стелла, Аделина и я пошли на выставку Уоттса. Стелла оставила нас и отправилась на Уимпол-стрит. Мы с Аделиной вскоре вернулись домой на омнибусе. Адриан пришел на обед, после которого ему нужно было к Фэрбенксу¹³⁷. Мы со Стеллой составили ему компанию и сидели в приемной, читая газеты, пока он не освободился. Мистер Ф. лишь запломбировал ему зуб мягким материалом, так как все равно придется удалять. Мистер Ф. дал С. два билета на «Как вам это понравится»¹³⁸ на вечер пятницы. Стелла, Адриан и я пошли в «Hyam» за сапогами, потом в «A.B.C.» за кофе и горячими булочками с маслом, а потом в «Buszards» [чайные комнаты] за эклерами к чаю у Джека. Взяли пролетку и вернулись домой. С. поехала к Джеку. Юстас Хиллз пришел на ужин, а потом он, Стелла и Аделина отправились на вечеринку спикеров¹³⁹. Ида [Мильман] пригласила нас завтра на чай. От этого не отвертеться. Нессе пришлось ответить, что мы с радостью.

4 февраля, четверг.

Утром мы с Нессой, Аделиной и Стеллой отправились в «Walker», к портным напротив дома Джека, по поводу наших жакетов. Стояли и примеряли их на глазах ужасно неприятной женщины. Потом Стелла навестила Джека, было 13:30, и мы вернулись домой. Дочитала 2-й том Скотта и начала третий; дочитала и «Лавку древностей», слава богу. Теперь надо расправиться с бедной «Королевой Елизаветой», и останутся только Скотт и «Ньюкомы», которых мне хватит на некоторое время. После обеда Стелла и Аделина отправились на выставку, а мы с Нессой и отцом пошли гулять в Сады. Вернулись домой около четырех; отца ждало письмо от Фила Берн-Джонса с просьбой прислать картину Лизы¹⁴⁰. После долгого обсуждения мы с Нессой решили доехать на пролетке в Грейндж¹⁴¹, спросить там адрес студии Фила Берн-Джонса, отвезти ему картину, а затем отправиться к Мильманам. Сперва мы не могли найти Грейндж, потом нас отправили в студию на Сент-Пол, 9 [Талгарт-роуд], которую мы тоже с трудом нашли, а затем на улицу Болтонс. Добрались туда к пяти, пришлось заплатить извозчику три шиллинга вместо двух с половиной, которые дал нам отец. Долго пили невкусный чай с Мильманами, после чего обсуждали танцы, к которым мисс Джен не проявила особого интереса.

5 февраля, пятница.

Лил сильный дождь, поэтому мы с отцом не пошли на прогулку. Аделина, Стелла и я отправились посмотреть дом леди Лаффан¹⁴², который понравился Аделине. Мы прогулялись с ней по Сент-Олбанс-роуд, так как она собиралась пообедать и пойти на концерт с Воганами, а потом вернуться домой. После обеда зарядил сильный дождь, и, поскольку Стелла собиралась на Уимпол-стрит, а Несса – на урок живописи, я осталась дома и читала. Сыграла с отцом две партии в бильярд, и он выиграл обе. Аделина сидела с нами за чаем и рассказывала истории об извозчиках и Воганах. После чая я писала «Вечную мисс Джен»¹⁴³, которая не прожила пока и дня, а Несса делала уроки.

Джек Фишер¹⁴⁴ пришел к нам на ужин в 19:15, после чего они отправились на «Как вам это понравится» по билетам мистера Фэрбенкса. Китти [Макс] разминулась с ними в дверях; она немного посидела с отцом. Почти решено, что в понедельник мы едем в Богнор. Стелла, Джек, Несса и я. Отец, возможно, приедет на два дня со вторника по четверг. Боюсь, теперь поездка неизбежна. Все это ужасно.

6 февраля, суббота.

Утром мы со Стеллой, Аделиной и Нессой вместе отправились на Бонд-стрит. С. и А. оставили нас там, а сами пошли в Берлингтон-хаус¹⁴⁵. Мы с Нессой доехали на омнибусе до Оксфорд-стрит и зашли к мисс Уокер, портнихе, по поводу наших жакетов. Простояли 20 минут в ее маленькой душной комнатке, пока она подгоняла их и втыкала булавки. Купили две булочки, а потом еще два печенья в «A.B.C.»; съели булочки, пока ехали по Оксфорд-стрит на втором этаже омнибуса; вышли на Пикадилли, где тут же встретили С. и А. Они направились на Слоун-стрит, а мы перекусили (печеньем) и вернулись домой. После обеда пришли мистер Стадд и Саймон¹⁴⁶. Завтра мистер Стадд уезжает на Самоа и, вероятно, пробудет там год. Стелле пришлось уйти за Джеком, и она оставила нас наедине с мистером С. Сфотографировали Саймона в меховой шубе, шапке и с трубкой, но на втором кадре поняли, что наш «Frend» [фотоаппарат] сломался. Мы с Аделиной сходили на выставку в Южно-Кенсингтонский музей. Ужасно скользкий обратный путь по Квинс-гейт. Вернувшись домой, мы обнаружили, что Джек удобно расположился в гостиной и поедал пирог с чаем; поездка в Богнор¹⁴⁷ спланирована; я весь вечер была раздраженной.

7 февраля, воскресенье.

Встала около половины одиннадцатого. Адриан, Несса и я пошли в Сады, а также Стелла и Джек, но отдельно от нас. Лед на пруду растаял, плавают лодки. Собаки уже без намордников: запрет сняли на прошлой неделе. Из-за этого Несса теперь постоянно боится собачьих драк, а одна злобная пятнистая тварь преследовала нас всю дорогу по улице и напала на Шэга уже в дверях. Несса безумно размахивала зонтиком, вопя на Шэга и пятнистого пса, пока они в ужасе не разбежались. Юстас Хиллз и Скэмп [его пес] пришли на обед. После него пришли миссис Кей¹⁴⁸ и два маленьких Кея, которые рассматривали коллекцию жуков и тоже захотели их собирать. Дочитала третий том Скотта, начала четвертый и наконец-то дочитала «Королеву Елизавету». Теперь встает вопрос, что с ней делать. Книга слишком красива, чтобы валяться в детской в опасной близости от чернил или Полин, и слишком велика для книжной полки. Поездка в Богнор назначена на завтра. Два тома Скотта и «Ньюкомы» поедут со мной.

8 февраля, понедельник.

Выехали с вокзала Виктория в десять. Джеральд проводил нас до станции, и мы закупились газетами. Приехали сюда (в Богнор) около часа дня и заселились. Коттерсмор-Кресент, 4. Мы живем в крайнем доме этого конгломерата в виде полумесяца, который так и не был достроен. Здесь было очень мрачно и холодно – вид на море, которое выглядело черным и весьма посредственным. Мы пообедали, а потом прогулялись по Хай-стрит и накупили всякой всячины. Джек живет в гостинице неподалеку, но всегда приходит поесть. Разок прокатилась с Нессой на велосипеде туда-обратно по эспланаде¹⁴⁹, но было слишком ветрено и холодно для продолжения. Потом Джек и Стелла сидели в столовой, а мы с Нессой читали в гостиной. И продолжили заниматься этим после чая вплоть до ужина, в котором я приняла участие, а после него Стелла прочла нам вслух путеводитель, и мы отправились по кроватям. Если все дни будут проходить в том же духе, то мои два тома Скотта закончатся очень быстро. Как бы мне хотелось сейчас оказаться в своем удобном кресле в детской! Еще пять дней!

9 февраля, вторник.

Гуляла утром по песку. Очень пасмурно, серо, ветрено и холодно. Вскоре вернулась и читала. Несса и Стелла отправились на станцию и по магазинам. Вчера мы написали мистеру Стадду, чтобы спросить, не привезет ли он нам Саймона на неделю, но он не приехал ни одним поездом. Отец прибыл четырехчасовым. Мы с Нессой гуляли по эспланаде, сколько это было возможно, а потом вернулись домой к чаю. После него я снова читала до ужина – начала и закончила роман «Досадное дело» У.Э. Норриса¹⁵⁰, взятый С. в библиотеке вместе с «Питером Иббетсоном»¹⁵¹ и другой книгой. Еще она купила моток розовой шерсти, которую я собираюсь превратить в подъюбник для Пегги. Возможно, мы съездим в Гудвуд¹⁵² и Арандел¹⁵³ – оба замка недалеко отсюда. Слишком ветрено для катания на велосипеде и вообще очень уныло. Мы, похоже, единственные здесь люди, если не считать трех-четырех школ для девочек, которые носятся взад-вперед под дождем. Нашли два пляжных шезлонга. Стелла спала в кровати Нессы, так как отец занял ее комнату. Этот дневник пишется в тяжелых условиях.

10 февраля, среда.

Утром катались на велосипеде по песку. Он очень твердый и ровный, и ездить по нему первые 20 минут приятно, а потом скучно. Вскоре мы вернулись в дом и сели читать, оставив Стеллу и Джека гулять по песку, держась за руки. Хорошую поначалу погоду вскоре сменили морось и туман. Я дочитала 4-й том Скотта и начала 5-й. Перед обедом мы со Стеллой, Джеком и Нессой вышли, чтобы купить новую трубку и разные мелочи. После обеда мы все вместе прогулялись вдоль пирса, который очень длинный и ужасно скучный. Две дамы ловили рыбу, но больше никого не было. Стелла и Джек делали вид, что идут с нами, а сами вскоре развернулись и пошли в обратную сторону. Мы (отец, Несса и я) торжественно проследовали по тропинке от набережной, обнаружили, что она ведет на другую грязную и неинтересную дорогу, и решили дальше не идти. Возвращались домой по идеально ровным полям, покрытым густой глиной, в которую постоянно проваливаешься. Примерно на полпути моросящий дождь превратился в ливень, и мы, насквозь мокрые и не взявшие зонтов, чапали по грязи в ужаснейшем настроении. «Никогда в жизни не видел столь уродливой местности и отвратной погоды», – заметил отец, а я согласилась.

11 февраля, четверг.

Отец ушел около десяти. Дождь лил не переставая, и, как обычно, все заволокло туманом. Тем не менее Джек заявил, что нельзя сидеть взаперти, и они со Стеллой отправились на прогулку, а мы с Нессой, набравшись храбрости, отправились навстречу собственным приключениям. У нас не было ни карты, ни часов, ни знания местности, так что мы сочли необходимым запастись печеньем и шоколадом на случай, если нас настигнет ночь. Дороги оказались намного грязнее и хуже, и нам пришлось ехать по пешеходным дорожкам, которые в этой части света обычно прокладывают чуть выше. Вскоре, однако, мы заехали в такие дебри, что и дорожки закончились, и нам пришлось изо всех сил крутить педали, дабы не увязнуть в липкой глине глубиной в шесть дюймов. (Джек утверждает, что этот регион песчаный и сухой.) Мы проехали около трех миль от Богнора, я полагаю, и впали в отчаяние. Сгущался туман, мы все вымазались в грязи, и вдруг – навстречу нам марширует группа маленьких мальчиков! Мисс Джен решила, что их комментариям здесь не место; мы поехали дальше так быстро, как только могли, и наконец оказались в респектабельном районе этого города на Хай-стрит. Так закончилась наша первая велосипедная прогулка. После обеда Стелла читала нам «Мадемуазель де Мерсак»¹⁵⁴, так как мы снова отказались высовываться на улицу.

12 февраля, пятница.

Снова туман, хотя дождя нет. После завтрака гуляла по песку. От «Beck»¹⁵⁵ приехал [фотоаппарат] «Frend» в новенькой коробке, рифленой и красивой, с сильным запахом «Jargonel»¹⁵⁶. Мы попробовали закрыть Нессу в шкафу, чтобы она вставила пленку, но там было слишком много щелей. Тогда она предложила накрыть ее одеялом и всем, что попадется под руку. Мы накрыли ее платьями и халатами так, чтобы не проникал свет. Вскоре она, задыхаясь, вынырнула из-под этой кучи и сказала, что забыла, как вставлять пленку. Я затолкала ее обратно в «берлогу», и в итоге она справилась. Мы сделали две фотографии Стеллы и Джека на песке, но свет был плохой, и я не уверена, получатся ли снимки. Мы решили отправиться в Арандел в 14:25, чтобы осмотреть замок. Мы опоздали на поезд, и нам пришлось нанять двуколку, запряженную старой клячей, такой тощей, что у нее торчали ребра, и со сбитыми коленями. Путь до Арандела составляет девять миль и лежит через скучную равнинную местность – большие бурые вспаханные поля, канавы и жалкие поваленные деревья, – сначала кляча неслась рысью, но потом замедлилась, пока не перешла на шаг. Джек настаивал на том, чтобы как-то ее подстегнуть, но после двухминутной возни лошадь встала и отказалась двигаться дальше. Мы выбрались из повозки и пошли пешком. Оказалось, замок закрыт на ремонт. Посмотрели часть парка, увидели стадо оленей, потом выпили чай и вернулись домой на поезде. Мне пришла в голову ужасная мысль, что мне, возможно, придется остаться здесь со Стеллой еще на неделю.

13 февраля, суббота.

Утром гуляли по эспланаде. Морось и туман, как обычно. Очень скоро мы вернулись домой, и я дочитала 5-й том Скотта. Стелла читала вслух роман «Мадемуазель де Мерсак», который я уже читала в «Cornhill»¹⁵⁷. После обеда мы вернули книги в библиотеку и купили диких уток и шпрот, от которых Джек хочет избавиться. Несса и Стелла собрали вещи. Я наотрез отказалась оставаться со Стеллой в Богноре еще на неделю, и она, сама не очень-то воодушевленная этой идеей, согласилась, чтобы мы все вместе вернулись в Лондон – слава богу! Еще одна неделя моросящего дождя в этом грязном туманном равнинном и совершенно дурацком Богноре (вполне подходящее название) заставила бы меня дойти до конца пирса и броситься в грязно-желтое море. Точно. Итак, все наши вещи были втиснуты обратно в коробки, в 16:30 мы выпили чаю. Мэгиннис унесла багаж, и, попрощавшись с мисс Эксфорд¹⁵⁸, которая заявила, что такой погоды она не помнит, мы отправились на вокзал. Мы сделали пересадку в Барнхэме [Западный Сассекс], а затем сели на поезд до вокзала Виктория, куда прибыли в восемь вечера. Джеральд уже ждал нас; он, Несса и я сели в карету и поехали домой. Оказалось, отец подстриг и волосы, и бороду, а еще я обнаружила несколько пакетов с бельем от миссис Хиллз¹⁵⁹. Удобное кресло, бумага и книги. Так что прощай, любимый Богнор!

14 февраля, воскресенье.

Хорошая солнечная погода. Утром ходили в Сады. Стелла и Джек осмотрели дом, который они, возможно, снимут на полгода¹⁶⁰. По возвращении домой Адриан заметил, что у него пропали часы, поэтому мы снова вышли и обнаружили часы с цепочкой на дороге, а какой-то джентльмен как раз собирался их подобрать. Джеральд ушел на обед. После обеда приехали Саймон и Огаста¹⁶¹. Мы сфотографировали Саймона шесть раз: на стуле, в пальто и с трубкой, а также лежащим на земле. Пришел мистер Гиббс и пожелал узнать все о Богноре, в том числе о больших волнах и морской дамбе. После чая мы проявляли пленку в детской без света. Один отличный снимок Стеллы и Джека на песке; остальные все тусклые и с недостаточной выдержкой. Всего мы сделали десять кадров, один из которых съехал в бок и не был засвечен. Католическая церковь получилась, но не очень хорошо, и мы решили не оставлять этот снимок. Гарри Стивен слег с инфлюэнцей¹⁶². Стелла дважды ходила проведать его. Пленка типа «1515М».

15 февраля, понедельник.

Несса уехала на урок живописи. Джек пробыл у нас примерно до полудня, так как ему нужно было к врачу. Я сделала два упражнения по греческому языку в качестве начала учебы, а потом мы со Стеллой вышли из дома. Мы отправились в студию к мистеру Николу¹⁶³, но его там не оказалось, тогда мы взяли кэб и поехали к Гарри [Стивену]. Стелла проведала Герберта¹⁶⁴, который сказал, что вполне здоров и уже встает с постели, и мы вернулись домой. После обеда Несса опять ушла в студию, а мы со Стеллой отправились в «Harvey Nichols»¹⁶⁵, чтобы купить материал для платья Софи, потом на омнибусе добрались до Бейкер-стрит и зашли к Лифам¹⁶⁶. Мы увидели Лотту и малыша, который еще не покидал своей комнаты и такой же толстый, как все. Я поехала на метро в сторону Хай-стрит; Стелла отправилась на Де-Вер-гарденс проведать Гарри, а я вернулась домой. Пополнила запасы промокательной бумаги, и теперь доска [для письма] тоже выглядит новее – с удовольствием беру ее после чая, так что остатки мистера Гиббса [старой промокашки] были отправлены в детскую, где я ими и пользуюсь. Адриану пришлось допоздна сидеть с отцом и его бухгалтерией, с которой они разобрались примерно к половине десятого.

16 февраля, вторник.

Миллисент Ишем¹⁶⁷ пришла утром к Стелле и довольно долго проговорила с ней. Наконец мы вышли из дома и отправились к мадам Уокер, портнихе с Уимпол-стрит, по поводу наших пальто, которые она сшила очень плохо. Стелла основательно отругала ее, но мадам Уокер не сказала ни слова и выглядела так вызывающе, что я охотно вонзила бы в нее ножницы или, по крайней мере, отрезала бы большую часть ее ужасного кучерявого парика, которым она щекочет вам нос. Примерка заняла слишком много времени, а потом Несса уже опаздывала и была вынуждена одна ехать на обед домой в экипаже, поскольку миссис Флауэр собиралась повести ее на выставку в 14:15. Я осталась и довольно долго провозилась, а потом мы взяли экипаж и вернулись домой. Во второй половине дня мы со Стеллой совершили множество покупок на Хай-стрит – с важным деловитым видом купили огромное количество вещей. В одном из магазинов мы встретили Пегги и Беллу и проводили их¹⁶⁸ до голубого омнибуса. Среди прочего купили большую пачку бумаги, из которой я собираюсь взять несколько листов.

17 февраля, среда.

Несса уехала на урок живописи. Марни явилась рано утром и сидела со Стеллой, так что меня отправили в столовую переводить сказку Ганса Андерсена¹⁶⁹, то есть искать в словаре каждое второе слово. Потом пришла Миллисент, и мы со Стеллой отправились в студию к мистеру Николу по поводу Нессы. Он сказал, что она может вернуться в любое время и наверстать упущенное за три дня¹⁷⁰. Потом мы со Стеллой, оставив Миллисент и Эмму [Воган], которая присоединилась к нам в агентстве недвижимости, снова пошли домой пешком. Дойдя до верхней части Квинс-гейт, мы не увидели Шэга и Джерри [собак]. Мы вернулись домой и ждали, что они скоро вернутся. Спустя некоторое время на поиски отправили Флорри, и она вернулась с Квинс-гейт, сказав, что нигде их не нашла. Тогда мы с Нессой взяли дело в свои руки: Несса поехала на велосипеде по Квинс-гейт, а я отправилась в Сады. Несса обнаружила псов играющими на полпути вниз по улице, и я отвела их домой. Эллен [служанка] была в ужасном настроении, пока не обняла своего любимца Джерри. После этого Стелла, отец и я пошли прогуляться в Сады; потом мы проводили отца до дома, а сами отправились за покупками на Хай-стрит и вернулись к чаю. Дочитала шестой том Скотта. Начала 7-й. Отец дал мне книгу, которую ему прислал месье Фабр¹⁷¹. Пришла Жюстин [Нонон].

18 февраля, четверг.

Была хорошая солнечная погода, и мы решили прокатиться на велосипедах до Чейн-уок, чтобы сфотографировать Саймона¹⁷². Доехали до 97-го дома без каких-либо происшествий, хотя один раз мне пришлось спешиться посреди дороги из-за того, что меня чуть не сбил фургон. Мы обнаружили, что «Frend» не работает, и уже собирались уходить, когда Несса передернула затвор и починила фотоаппарат. В итоге мы сделали 8 снимков этого прекрасного создания на солнечном участке в конце сада. После обеда Стелла отправилась в работный дом, а мы с Нессой пошли в студию, чтобы взять два листа бумаги для рисования, которые она хотела размять [?]. Домой мы вернулись по Глостер-роуд. Н. купила в «Soars» «упаковку наждачной бумаги» и бумагу для заметок – две пачки у Лорда¹⁷³ по 6½п каждая. В результате я с тех пор только и делаю, что строчу. После чая мы проявляли снимки Саймона: два из них хороши, остальные ужасны; один кадр съехал в сторону, и на нем как будто две собаки. Я затонировала все остальные фотографии. Вечером Джек возвращается к себе домой.

19 февраля, пятница.

Утром лил дождь, и я не пошла гулять с отцом. Пришла мисс [Анжела] Кей, и я еще немного позанималась Гансом Андерсеном. После ее ухода мы со Стеллой отправились на Виктория-стрит, где Стелла хотела познакомиться с местными женщинами. Однако, узнав, через какие трущобы нам придется пройти, чтобы туда добраться, С. сказала, что и думать нечего, поэтому мы повернули назад и направились прямиком домой. Днем мы со Стеллой прошлись по магазинам на Хай-стрит, а затем поднялись на Камден-хилл к Стиллманам. Нашли Эффи и Лизу в их студии, которая представляет собой уютную комнатку на верхнем этаже напротив двенадцатого дома¹⁷⁴. Я сидела и разговаривала с Лизой, пока не вошла другая дама. Бедняжка мисс Джен совершенно потеряла рассудок, уронила зонтик, отвечала невпопад, несла чушь и раскраснелась, как индюк. От этого меня спасло лишь то, что С. предложила уйти. И мы ушли, а я была убеждена, что, какими бы талантами ни обладала мисс Джен, у нее нет тех, которые позволят ей блистать в достойном обществе. Адриан вернулся домой и сказал, что забыл чемодан в поезде, и мы немедленно отправили посыльных по Лондону. Наконец-то распаковала книгу на греческом.

20 февраля, суббота.

Пообедав дома в 12:30, Стелла уехала в Оксфорд с Джеком. Мы пошли на Глостер-роуд, чтобы отправить посылку. Я несла ее и потеряла письмо, которое лежало под бечевкой. Это обнаружилось уже на почте, так что я отправилась домой, безумно веселая, сама не знаю почему, и нашла конверт на пороге! У Нессы распустились волосы, и она отказалась укладывать их снова, сказав, что раз она смотрелась в зеркало перед выходом, то с волосами все в порядке. Мы пошли в Сады, чтобы посидеть и перевести дух. Там распускаются крокусы. У миссис Маккензи [соседки] растет подснежник, у меня – пролески. А у Нессы есть несколько зеленых ростков; она так завидовала моим цветам, что счистила волокнистые корни со своих луковиц и обнаружила один хилый росточек, который еще даже не окрасился и наверняка погибнет раньше времени. После обеда мы купили несколько вещей на Глостер-роуд и заглянули в [Южно-Кенсингтонский] музей. Адриан вернулся к чаю, торжествуя из-за победы Вестминстера в матче; Оксфорд обыграл Кембридж со счетом 2:1…

Стелла и Джек вернулись из Оксфорда как раз к ужину.

21 февраля, воскресенье.

Снова хорошая солнечная погода; напечатала много фотографий. Последние снимки Саймона, которые мы сделали в Челси, самые красивые. Читала с отцом и ходила гулять в Сады. Стелла и Джек обедали с Морпетами¹⁷⁵. На обед пришел Джеральд. Потом мы снова пошли в Сады и посетили маленький Белый дом [Кенсингтонский дворец]. Вернулись и читали до чая. После него Адриан проявил несколько собственных снимков, но они получились не очень. Юстас Хиллз пришел на ужин и привел Скэмпа. После ужина отец не читал. Мне удалось дочитать 7-й том Скотта, начать и закончить 8-й, а также приступить к девятому. Отчасти это объясняется объемом «Дневника» в восьмом томе, который я недавно прочла и теперь пропустила, но это все равно большой прогресс. Юстас подарил Стелле и Джеку пейзаж Лондона работы Герберта Маршалла¹⁷⁶ – вид на Вестминстерское аббатство, кажется, со стороны реки, – а еще купил пейзаж зимней Темзы с баржей, покрытой снегом.

22 февраля, понедельник.

Несса уехала на урок живописи. Я рано вышла на прогулку с отцом, потом немного позанималась историей (снова взялась за Омана¹⁷⁷) и немецким, а затем отправилась со Стеллой на Керзон-стрит, чтобы проведать миссис Бейкер¹⁷⁸, которая больна. Стелла сидела с ней, а я ждала в столовой; потом пришло время вернуться домой. После обеда Стелла пошла смотреть «Марианну»¹⁷⁹ – пьесу, в которой играет мисс Робинс¹⁸⁰, – а я с Лизой отправилась в [Гайд-] парк на встречу с Пегги. Мы некоторое время слонялись взад-вперед по Широкой аллее, и наконец она появилась, потом мы поиграли в мяч у Круглого пруда, и она пошла домой. Лиза маршировала широким шагом, который больше моего в три раза. Она рассказывала мне истории о мистере Миддлтоне¹⁸¹ и королевской семье. Она оставила меня на пороге дома и пошла вверх на Камден-хилл. Стелла и Джек ужинали с миссис Галли¹⁸², которая пообещала нам со Стеллой билеты в Дамскую галерею, когда законопроект об образовании¹⁸³ вступит в силу. Несса, бедняжка, считает себя недостаточно интеллектуальной.

23 февраля, вторник.

Несса уехала на урок живописи, так как на этой неделе она собирается наверстать упущенное за три дня, проведенных в Богноре. Мы со Стеллой сели на омнибус и поехали на Грэйсчерч-стрит, чтобы повидаться с Джорджи в Талбот-корт. На углу Гайд-парка мы обнаружили огромную толпу, стекающуюся в том числе из Грин-парка; предположили, что люди ждут королеву¹⁸⁴; к несчастью, мы разминулись с Ее Величеством. Омнибус довез нас почти до самого верха Грэйсчерч-стрит, и, немного поплутав, мы нашли Талбот-корт и офис Чарльза Бута¹⁸⁵ на втором этаже, где Джорджи исправляет гранки. Он уделил нам минуту, так как было уже поздно. Мистер Бут и мистер Эйвз¹⁸⁶ ждали его в кабинете. Мы вернулись на метро от «Монумента». После обеда мы со Стеллой пошли на Хай-стрит и купили тазик; потом немного посидели в Садах. Несса ушла с миссис Флауэр на выставку. Джорджи вернулся домой около 17:30 и показал нам все свои подарки: медаль для Джека, великолепный веер для Стеллы, машинку для скручивания сигарет для Джеральда, шоколадные конфеты для отца, веер для Нессы и канцтовары для Адриана и меня. Гарри [Стивен] на ужин.

24 февраля, среда.

Несса уехала на урок живописи. После завтрака мы с отцом пошли на прогулку. Я дочитала Скотта, и отец дал мне «Очерки по церковной биографии»¹⁸⁷, которые займут меня на какое-то время. Мы со Стеллой немного позанимались немецким, потом пришла Китти, и мы все вместе отправились в ее [благотворительные] дома; она оставила нас там; потом мы пошли к Мэри Кокс [неизвестная], чтобы избавиться от двух билетов на сегодняшний дневной показ «Марианны», но Мэри не оказалось дома, и тогда мы отправились к Маргарет Ньюболт¹⁸⁸, чтобы предложить их ей, но у нее были дела, и в конце концов Стелла решила отправить [в театр?] Софию¹⁸⁹ и Элизабет [служанка]. Несса обедала у Мильманов. Мы со Стеллой прошли через Гайд-парк по пути на Керзон-стрит, чтобы увидеть королеву, и, хотя там собралось много людей, она не появилась. Мы сели на омнибус на Слоун-стрит и поехали в «Marshall & Snelgrove»¹⁹⁰ за бельем для Стеллы. Затем заглянули к миссис Бейкер и пешком вернулись на Гайд-парк-корнер. Толпа была больше, чем когда-либо, и мы смело встали перед ней. Внезапно я увидела всадников и толпу, расступающуюся во все стороны. Я мельком увидела чепец Ее Величества, склоняющийся то в одну сторону, то в другую, но народ хлынул потоком, и больше ничего разглядеть не удалось. Мы увидели придворных дам и поехали домой в экипаже.

25 февраля, четверг.

Несса уехала на урок живописи. Мы с отцом прогулялись вокруг пруда; мне было очень некомфортно, так как, потеряв подвязку, я обмотала чулок белой лентой. Это жалкое приспособление отвалилось, когда мы шли по улице, и остаток пути я проделала с чулком поверх ботинка. Потом мы со Стеллой отправились к мисс [Октавии] Хилл насчет коттеджей, а оттуда к миссис или мисс Гаррет (Гаретт?) Андерсон¹⁹¹. Она женщина-врач, и у нее большой дом на Беркли-стрит. Стелла хотела поговорить с ней о Флоре Бейкер и о своих проблемах. Миссис Г.А. долго продержала ее у себя, так что нам пришлось ехать домой на экипаже. Она выписала Стелле кое-какие лекарства, в том числе таблетки, и велела исключить крепкий чай. Когда мы подъехали к Гайд-парк-гейт, лошадь поскользнулась и упала навзничь. Стелле удалось выбраться, и я вскоре последовала за ней. Животное брыкалось и спустя какое-то время встало на ноги, но мы пошли домой пешком. После обеда мы прогулялись вокруг дома 24, а я вместе со Стеллой отправилась в работный дом, а домой вернулась одна. Стелла, Джек, Джорджи и Джеральд – все ушли.

26 февраля, пятница.

Несса уехала на урок живописи. После этого мы со Стеллой отправились к доктору Сетону, но он был слишком занят и никого не принимал. Поэтому мы навестили Сьюзен Лашингтон¹⁹². Она подарила мне кусочек Пирамид, как я заявляю, хотя остальные говорят, что это всего лишь осколок старого кувшина – в любом случае ему 100 000 лет! Моя пирамида – маленький зеленый кусочек, напоминающий гипс, – будет храниться в секретере. После обеда мы со Стеллой поехали на омнибусе в Гайд-парк и прошли через Грин-парк в магазин¹⁹³ – сегодня там была распродажа, и мы увидели нескольких красавцев-джентльменов в алом. Стелла купила отцу несколько рубашек, и мы вернулись домой на омнибусе. Я начала стенографировать для отца, а после ужина недолго почитала с ним. На ужин пришел Артур Фишер, а после него – Сьюзен Лашингтон. Пишу как раз перед тем, как отец позовет меня на выход, и не могу придумать ни одного предложения, дабы заполнить пустоту.

27 февраля, суббота.

Несса уехала на урок живописи. Мы с отцом вышли на прогулку. Большую часть утра я потратила на то, чтобы отгородить нашу клумбу от кошек палками. Несса утверждает, что теперь солнечный свет (каким-то загадочным образом) не падает на ее клумбу – во всяком случае, ее растения сильно отстают в росте. Мы со Стеллой отправились к доктору Сетону. Он разрешил мне заниматься с Нессой латынью по утрам, но, насколько я поняла, ничем больше. Мы вернулись домой к обеду. Джек тоже вернулся рано. После обеда мы с Нессой поехали на метро на станцию «Монумент», где встретили Джорджи. Затем мы хотели прокатиться по реке на пароходе, но они не ходили, поэтому мы поехали на омнибусе через трущобы и прочие странные места на другой берег реки. Мы также посетили Биллингсгейт [рыбный рынок] – самое вонючее место, где я когда-либо бывала. Мы выпили кофе в «Hill’s»¹⁹⁴ на Виктория-стрит, а потом отправились в аббатство, но оно было закрыто. Джордж заглянул в Клуб¹⁹⁵, а Джек Фишер пришел к нам на чай с двумя билетами на «Гейшу»¹⁹⁶. Никто не захотел идти, поэтому билеты отдали Софии и Полин. Адриан вернулся из Чартерхауса¹⁹⁷ около девяти. Вестминстер проиграл со счетом 1:3. У Имоджен Бут¹⁹⁸, возможно, дифтерия. Отец в Оксфорде.

28 февраля, воскресенье.

Мы с Нессой поехали на велосипедах к Лизе. Несса провела с ней какое-то время, а я читала «Harper’s»¹⁹⁹ в углу. Пегги пришла, когда они уже почти закончили свои дела; мы сели на пол и стали рисовать мелками. Мы хотели покататься на велосипедах с Лизой и Беллой, но они сказали, что уже слишком поздно, и мы поехали домой. На обед пришел Роланд Воган-Уильямс, Джорджи не было. После обеда приехали кузина Мия и [неразборчивое слово] ребенок; ребенка привели ко мне – маленький Макнамара, очень застенчивый и неловкий. Стелла отправила кузину Мию, а сама с Джеком поехала к Бидлу²⁰⁰ выбирать картину, которую он им подарит. Однако его не было, так что они быстро вернулись. Роланд В-У. и Джеральд уехали в гости; Адриан решил покататься на велосипеде, а мы с Нессой сидели и читали. Концовка «Ньюкомов» не за горами. После ужина у нас со Стеллой состоялся долгий и очень приятный разговор. У Имоджен Бут нет дифтерии.

1 марта, понедельник.

Несса уехала на урок живописи. Мы со Стеллой прогулялись в Садах и обошли большую часть Бейсуотера²⁰¹, пока не добрались до Кенсингтон-парк-гарденс, где справились о здоровье Сильвии Дэвис²⁰² и ее новорожденного сына. Вернулись домой на омнибусе. Отец приехал из Оксфорда к обеду. Стелла рассказала мне, что бедняга Юстас ухаживает за мисс Кей – очень интересно понаблюдать²⁰³. После обеда мы со Стеллой поехали на омнибусе к Мраморной арке²⁰⁴ и справились о здоровье Имоджен на Грейт-Камберленд-плейс. Она, по-видимому, чувствует себя неплохо и уже вернулась к занятиям, так что дифтерия оказалась всего лишь страшилкой. Мы снова вернулись домой на омнибусе, а потом Стелла поехала к Бидлу выбирать себе картину. Она еще колеблется между скачущей кавалерией и островом. Стелла и Джек ужинают у Бейкеров. После обеда пошел дождь, так что Несса вернулась домой на экипаже. Сильвия [Дэвис] придет на обед в среду. «Церковная биография», к сожалению, постепенно подходит к концу.

2 марта, вторник.

Наконец-то Несса дома. Впервые с ноября мы с ней и отцом изучали Ливия²⁰⁵. После этого я немного позанималась немецким языком, а потом мы отправились на Хай-стрит и купили в «Story» обивку для стульев в гостиной и кое-какие канцелярские принадлежности для Джорджи; их мы с Нессой подарим ему в пятницу. На обед мы не ели блинов, хотя сегодня покаянный вторник²⁰⁶. Адриан говорит, что в Вестминстере будут подбрасывать блин, и тот, кто его поймает, получит гинею²⁰⁷. После обеда Несса и миссис Флауэр отправились на выставку Форда Мэдокса Брауна²⁰⁸. Там они встретили мистера Ханта²⁰⁹, который, к их огромному удовольствию, показал им все и поговорил с ними. Мы со Стеллой вышли из дома только в 16:30, так как Уилл пришел поговорить с отцом. Мы прогулялись до Ратленд-гейт, где С. заглянула к мисс Элиот [неизвестная], которой не оказалось дома. Потом С. села на омнибус, чтобы поехать на чай к миссис Хамфри Уорд, а я пошла домой пешком через Сады. Дочитала «Брейсбридж-Холл»²¹⁰ (книга о прическах) и «Ньюкомов». Мы поужинали в 19:15 и пошли [в театр Сент-Джеймс] на «Как вам это понравится» – мне показалось, что постановка (особенно мисс Джулия Нилсон²¹¹) не так хороша, как в прошлый раз. Вернулись домой около полуночи.

3 марта, среда.

Несса на уроке рисования. Мы встали около десяти. Шел снег с дождем, и дул такой сильный ветер, что мы со Стеллой остались дома. Марни пришла около одиннадцати и оставалась до 12:30. После ее ухода я немного позанималась греческим языком, а потом пришли Несса и Сильвия [Мильман]. Обед прошел очень спокойно, и вскоре после него студентки-художницы уехали.

Адриан вернулся около трех, и мы со Стеллой прогулялись до Ратленд-гейт, где она заглянула к миссис Гальтон²¹², которая, к сожалению, была дома. Мы с Адрианом пошли обратно через парк. Ужин подали в 19:30, так как отцу нужно было идти на какое-то собрание, посвященное этике, а Джорджи уехал. Весь вечер я была крайне раздражительна. Полин все больше похожа на корову. Она настояла на том, чтобы подправить лампы в детской, из-за чего там теперь воняет парафином. Джеральд подарил Стелле чудесное колье с опалами и бриллиантами в качестве первого свадебного подарка.

4 марта, четверг.

Мы ездили к Ларку²¹³, чтобы купить жардиньерку, которую завтра собираемся подарить Джорджи. Утром я снова занималась Ливием. Днем Стелла пошла к миссис Флауэр, а отец – в «Sotheran’s»²¹⁴, чтобы купить Джорджи книгу. Мы с Нессой прогулялись до Гайд-парк-корнер через Сады, чтобы увидеть придворных дам и, возможно, принцессу Уэльскую²¹⁵. Начался дождь, и подул такой сильный ветер, что мы, поджав хвосты, поспешили домой. Видели только двух или трех дам в белом атласе, забегавших внутрь [во дворец]. Я начала читать Нессе «Феликса Холта»²¹⁶, пока она шила занавески для Джека, вплоть до чайного звонка. Джек и Джеральд ужинали вне дома. После ужина мы крутили сигареты на машинке Джеральда. После ужина Стелла и Джорджи отправились к Фрешфилдам²¹⁷.

5 марта, пятница.

Утром мы со Стеллой зашли к миссис Гарретт Андерсон. Она не сказала ничего нового, и мы отправились к кузену Генри²¹⁸ на Мортимер-стрит по поводу фотографий. Потом мы прогулялись по Риджент-стрит и заглянули во все витрины. Леди Стивен²¹⁹ и Кэтрин²²⁰ пришли на обед. Леди Стивен благовоспитанна и разговорчива. Кэтрин, крупная и интеллектуальная, пыталась поговорить с отцом, но ей отказали. Тем не менее она плотно поела за обедом и прикончила чуть ли не целый ананас. Леди Стивен очень много говорила о разорванной помолвке мисс Уолпол²²¹, о которой Джорджи узнал вчера. «Они перестали понимать друг друга», – сказала она. После того как эти создания ушли, мы со Стеллой отправились прогуляться в Сады. Кое-где растут крокусы, а миндальные деревья зацвели розовыми цветами. Стелла отправилась на чай к леди Литтелтон²²², а я вернулась домой. Сильвия [Мильман] одолжила мне три книги. Начала читать «Джона Галифакса, джентльмена»²²³.

6 марта, суббота.

Рано утром Стелла и Джек отправились покупать гравюру. Шел дождь, и мы с Нессой никуда не пошли. Мистер и миссис Уоттс пришли около часа²²⁴. Нам нужно было отправиться на Адельфи-террас, где мы собирались встретиться с Адрианом и Джорджи. Доехали на омнибусе до Адам-стрит, чудесно прогулялись, а потом Несса повела нас вдоль улицы к девятому дому²²⁵. Там мы нашли низенького глухого мужчину со стеклянным глазом; он провел нас в свой кабинет, усадил на стулья и принялся подписывать конверты. Вскоре мы услышали в коридоре чей-то голос, который, как оказалось, принадлежал Адриану. Потом спустился Джорджи, и мы пошли обедать в «Romano’s»²²⁶. Закончив (6 блюд), мы сели в омнибус, доехали до вокзала Виктория и сели на поезд в Далвич. Осмотрели галерею²²⁷, которая, на мой взгляд, не очень красива. Есть несколько хороших картин, в том числе портрет миссис Сиддонс²²⁸ авторства сэра Джошуа²²⁹. В центре галереи находится дверь, ведущая в мавзолей основателей²³⁰. Мы прогулялись и дождались нашего поезда; вернулись на вокзал и выпили кофе в «A.B.C.».

Отец подарил мне стихи мистера Лоуэлла²³¹.

7 марта, воскресенье.

Утром Джек, Стелла, Несса, Джорджи, Адриан и я поехали к мистеру Уоттсу на омнибусе. Мы с Нессой зашли в студию, а остальные – к мистеру Уоттсу. Вернулись домой пешком. Джеральд уехал на обед. После обеда Адриан отправился на велосипедную прогулку, а мы с Нессой сидели дома и читали. Еще утром Стелла сообщила, что прекрасная Полин уходит! Мол, слишком тяжелая работа для этой коровы, и она хочет быть камеристкой. В общем, мы остаемся без нее, и вопрос в том, кто же сменит Полин Первую? Сейчас обсуждается ужасная идея, что Стелле нужны подружки невесты и что ими должны быть мы с Нессой. Надеюсь, после ужина Юстас отказался от этой затеи, но есть вероятность, что все равно будут своего рода «полуподружки». Тетя Минна пишет, что приглашает нас троих пойти с ней на «Куколку»²³² в субботу вечером. Джеральд и Джорджи уехали после ужина.

8 марта, понедельник.

Несса отправилась в студию, а мы со Стеллой вышли в одиннадцать, чтобы разузнать о будущей кухарке Стеллы. Мы поехали на омнибусе на Вест-Кромвель-роуд, где жила хозяйка, и встретились с миссис Говард Смит [неизвестная] в доме 10. Она оказалась жутко тощей дамой, которая не поручилась за честность кухарки – «неправильно, конечно, говорить, что она нечестна», как сказала старая карга, – но мы пришли к выводу, что данная хозяйка и нашу бы честность поставила под сомнение, не говоря уже о характере, поэтому Мэри Смит с ее якобы ужасным характером и сомнительной честностью, вероятно, все же станет кухаркой в доме 24. Мы вернулись и только начали пересказывать свою историю, когда пришла миссис Бейкер, и меня отправили в детскую заниматься стенографией [?]. Лиза и Белла [Стиллман] пришли к обеду, а после него вместе со Стеллой отправились к мадам Дюбуа²³³ по поводу платьев. Стелла вернулась так поздно, что мы не смогли пойти и справиться о здоровье мистера Пэйна²³⁴, как планировали. Тоби получил высшую оценку за латинские стихи. Все дома.

9 марта, вторник.

Утром мы с Нессой отправились в [универмаг] «Barker’s», чтобы купить Пегги горшок с фиалками, но фиалок не было, и нам пришлось довольствоваться нарциссами. Мы отнесли их на Камден-хилл и оставили у двери. Сегодня у Пегги третий день рождения. Миссис Флауэр пришла за Нессой в 14:15, а отец пошел взглянуть на бюст мистера Баярда²³⁵ работы Эффи. Мы со Стеллой навестили тетю Минну с анемонами, которые она захотела нарисовать. Затем мы взяли кэб и поехали в магазин, куда отвезли отцовские рубашки, чтобы их перешили. Стелла купила перчатки, и мы имели удовольствие встретить мистера Баярда. Вернувшись домой, мы застали в гостиной миссис Хейн²³⁶. Адриан вернулся с головной болью, вызванной, по словам Стеллы, простудой. В студии царит паника по поводу дифтерии; Мэйв²³⁷ раздувает проблему изо всех сил, донося сплетни кузине Мии, так что Несса вряд ли туда вернется. Дочитала «Очерки по церковной биографии».

10 марта, среда.

Адриан не поехал в Вестминстер, так как его температура была ниже нормы. Несса уехала на урок живописи. Мы с отцом, как обычно, прогулялись. Зашли к Сэвиджу²³⁸ за «спичечным коробком» для отца и на почту. Я сказала отцу, что дочитала «Очерки по церковной биографии» и смело предложила взяться за эссе мистера Лоуэлла. Так я получила томик «Среди моих книг», который греет мне душу после дедушки. Прогулялась в Садах со Стеллой и отлично провела время. Миндальные деревья только-только зацветают, лужайки усыпаны крокусами (молодой человек Стеллы называет их «кроки»). Один преподобный джентльмен написал в «Times» о первом цветке боярышника – «о самом раннем, который расцвел в приходе в 1884 году, когда, как вы помните, была на редкость теплая зима и благоприятная весна, и все же, думаю, ваши читатели согласятся со мной, что это не беспрецедентное явление, сей ранний гость» и так далее и тому подобное. Да уж, да уж! После обеда мы что-то сажали в Саду, а затем отправились на Риджент-стрит с нашими часами. Мастер сказал, что они настолько дешевые и плохие, что их ни за что не починить и не заставить ходить как надо, поэтому мы их забрали. Дочитала «Джона Галифакса, джентльмена».

11 марта, четверг.

Адриан не поехал в Вестминстер. Утром мы пошли к Блэйдсу²³⁹ с рецептом для Стеллы. Адриан вернулся домой, а мы с Нессой прогулялись в Садах. После обеда пришла Марни, чтобы отвести нас с Нессой в Национальную портретную галерею. Мы поехали на омнибусе на Трафальгарскую площадь и увидели всех Уоттсов, Джордж Элиот²⁴⁰ и миссис Браунинг²⁴¹, ловко проскользнув к нужным портретам наверху. По дороге домой мы заглянули в галерею Гупиля²⁴² и увидели несколько акварельных рисунков некоего мистера Холлоуэя²⁴³, которые не понравились Марни, но которые Несса и два старых искусствоведа, подробно изложившие свое мнение, сочли очень хорошими. Лотта пришла на чай со Стеллой и принесла шаль от миссис Саймондс²⁴⁴, но это не очень интересно. Джеральд уехал.

12 марта, пятница.

Утром после завтрака я отправилась на прогулку с отцом. Адриан не пошел в школу, так как он все еще простужен, а в 12:30 было получено разрешение на пропуск занятий. Несса уехала на урок живописи. Стелла, Адриан и я поехали к Китти, чтобы узнать, сможет ли она пойти со Стеллой выбирать платье после обеда, но ее не было дома; тогда мы отправились к Маргарет [Марни] Воган с тем же вопросом, но и ее не оказалось; тогда Стелла взяла кэб до Камден-хилл, чтобы взять с собой Лизу, но у них [у Стиллманов] был день домашних дел. Наконец Маргарет Массингберд²⁴⁵ нашла возможность составить компанию. После обеда мы с Адрианом отправились в музей [естественной истории] в поисках мифической коллекции подземных жуков, которую мисс Кей якобы видела; вместо этого мы обнаружили указатель, направивший нас в зал насекомых, открытый для студентов с 10 до 16; вероятно, она имела в виду именно эту выставку, но мы не чувствовали себя студентами и вернулись домой. Читать нечего.

13 марта, суббота.

Утром мы с Нессой занимались Ливием. Адриан освобожден от учебы, так что это ленивое создание бездельничало в гостиной. Мы договорились встретиться с Джорджи на станции «Монумент» без четверти два, то есть выйти из дома нужно было в час. Утром Несса и Стелла пошли купить Нессе шляпку, чтобы надеть ее, если завтра она пойдет на чай к Джеральду и к Филу Берн-Джонсу в Новую галерею. Мы отправились на Глостер-роуд в час и (удивительно, но факт) прибыли на станцию «Монумент» точно вовремя. Мы пообедали в маленьком ресторанчике напротив Талбот-корт, а потом прогулялись до церкви Святого Спасителя в Саутварке²⁴⁶. Церковь выглядит совсем новой, хотя в ней есть несколько старых гробниц: в одной из них похоронен джентльмен, известный своими пилюлями, а в другой крестоносец. После этого мы поехали на омнибусе в собор Святого Павла и посмотрели мозаику, но там как раз начиналась служба, поэтому мы ушли и посетили Берлингтон-хаус, ведь это был последний день выставки Лейтона. Картины в основном уродливы. Выпили чаю в «A.B.C.», а затем вернулись домой. Доставили свадебный подарок Мадж²⁴⁷ – старинное зеркало. Дочитала «Среди моих книг».

14 марта, воскресенье.

Утром не было ничего особенного, кроме того, что Адриан печатал на машинке, Несса рисовала, а я безуспешно искала по дому книги для чтения. Впервые было зачитано объявление о предстоящей свадьбе Стеллы и Джека, но мы не пошли слушать. Отец рано позавтракал и отправился к мистеру Мередиту²⁴⁸. После долгого раздумья было решено, что Несса пойдет в Новую галерею, а я нет. Фил Берн-Джонс заехал за Джеральдом после обеда. Мы с Адрианом прогулялись до Мраморной арки, где было полно людей²⁴⁹. Вернулись домой около пяти. Несса пришла около шести, заявив, что настолько скучного мероприятия она еще не видела. Однако остальные сказали, что это был успех и что в одном помещении еще не собиралось такое количество красивых людей, да и знаменитости тоже были: сэр Эдвард Берн-Джонс²⁵⁰, сэр Эдвард Пойнтер²⁵¹, мистер Генри Джеймс²⁵² (за которым, по словам Нессы, ходила по пятам тетушка Минна) и миссис Бирбом Три²⁵³. Отец вернулся в семь.

15 марта, понедельник.

Несса уехала на урок живописи. Мы с отцом зашли к Сэвиджу по поводу «спичечного коробка», который сломался. Я получила «Окна моего кабинета» мистера Лоуэлла и вернула «Среди моих книг». Начался дождь, так что мы с Адрианом остались дома. Аделина Фишер пришла около 12:30 и рассказывала нам истории о своей собаке, а также о Томе²⁵⁴ и Бу²⁵⁵, пока не вернулась Стелла. После обеда мы с Адрианом отправились в зоопарк. Мы доехали на метро до Бейкер-стрит, а затем весьма удачно пересели на поезд до Сент-Джонс-Вуд. Нашли дорогу к зоопарку, где купили шесть булочек по пенсу, чтобы покормить животных. Новых зверей не появилось – мы увидели, как кормят львов, но с трудом из-за наплыва посетителей. Вернулись домой в четверть пятого. После ужина Стелла, Джек и Джеральд отправились на вечеринку, чтобы послушать Сьюзен Лашингтон²⁵⁶. Когда приедет новая служанка, она будет спать и жить в ночной детской. Несса займет комнату С., а я – А.²⁵⁷

16 марта, вторник.

Сегодня Адриан вернулся в школу после почти недельного перерыва. Аделина и Стелла отправились к портнихе (по поводу свадебного платья Стеллы), а мы с Нессой прогулялись до Хай-стрит. Во второй половине дня мы с Нессой пошли в Южно-Кенсингтонский музей и в 20-й раз осмотрели картинную галерею. Слуги подарили Стелле коробку печенья; леди Каннингем²⁵⁸ – «Французскую революцию» [Карлайла], а моя дорогая графиня [неразборчивое имя], которая завтра уезжает во Флоренцию, – пряжку. После ужина Стелла и Аделина пошли на танцы за 5ш. Мы с Нессой в своих старых затасканных платьях заглянули к ним перед уходом примерно в 22:30. Джек пошел с ними. Джеральд – один из стюардов, подающих ужин. Они вернулись только в пять утра!

17 марта, среда.

Утром я вышла на прогулку с отцом. Стелле нужно было навестить миссис Хиллз²⁵⁹. Около часа дня она и мы с Аделиной пошли в Сады взглянуть на цветы; миндальные деревья все в цвету, крокусы распустились, пролески тоже; другие деревья только начинают цвести. Я превращусь в сельского священника и буду делать заметки о природе в Кенсингтонских садах, которые отправлю в назидание другим сельским священникам²⁶⁰. Адриан вернулся домой к обеду, после того как в Вестминстере упал в обморок от боли в колене, которое он рассек, играя вчера в футбол. Стелла, Несса и Аделина отправились в Альберт-холл на несколько спектаклей, в которых играет мисс Гордон [неизвестная], а я осталась дома и читала Адриану «Круиз на колесах»²⁶¹. Доктор Сетон пришел около пяти и сказал, что с Адрианом все в порядке, но его ногу нужно держать в покое до завтра. Вечером Аделина уехала обратно в Оксфорд.

18 марта, четверг.

Этель и Элис Клиффорд²⁶² приехали утром, так что мы очень поздно вышли из дома. Адриан не пошел школу из-за своей ноги. Мы со Стеллой и Нессой прогулялись в Садах, хотя погода была просто омерзительная: дул ветер и шел дождь. После обеда мы со Стеллой отправились в работный дом, где нас оглядывали пожилые дамы. Большинство из них были слепыми, так что им пришлось ощупывать нас, чтобы понять, насколько мы выросли. Мы вернулись на омнибусе на Хай-стрит, а потом взяли кэб, так как миссис Хиллз должна была приехать на чай. Стелла и Джек повели ее на ужин в ресторан. Вечером я дочитала «Окна моего кабинета». Завтра возьму новую книгу. После чая читала Нессе «Приподнятую вуаль»²⁶³, так как сейчас темнеет около 18:30. Сама читаю «Истории о трех городах»²⁶⁴ и «Сайлеса Марнера»²⁶⁵. От Герберта [Стивена] приехало большое кресло.

19 марта, пятница.

Утром мы со Стеллой отправились в «Liberty», чтобы поменять ширму, которую Флоренс [Мейтланд] подарила ей на свадьбу. После долгих раздумий мы решили подождать, пока не поступит новый товар. Адриан не пошел в школу, так как у него все еще болит нога. Мы купили немного шелка, чтобы сшить для Стеллы несколько ночных рубашек – ничего лучше не придумали. Днем Стелла с отцом отправились к Лоре, а мы с Адрианом пошли к Олдосу, чтобы купить итальянских тюльпанов. Было решено, что Адриан не пойдет вечером на «Куколку», так как ему завтра в школу. Его билет достался Джорджи. Они с Нессой ужинали у тети Минны в 19:30. Спектакль оказался музыкальным и очень забавным. Мы вернулись домой без четверти двенадцать. Отец дал мне почитать биографию Кольриджа мистера Дайкса Кэмпбелла²⁶⁶, а я вернула «Окна моего кабинета».

20 марта, суббота (первый день весны).

Утром мы никуда не ходили. Мы с Нессой поехали на метро на станцию «Монумент», встретили там Джорджи, пообедали с ним в старом ресторанчике «Grasshopper» – в том же месте, что и в прошлую субботу, – а потом вернулись на станцию, где встретили Адриана. Мы решили съездить в Хаммерсмит и посмотреть тренировку команд²⁶⁷. На мосту собралась огромная толпа; река была полна весельных лодок и пароходов. Подождав некоторое время, мы увидели, как вверх по реке поднимается пароход, а когда он приблизился, то рядом с ним разглядели еще и лодку. Это была команда Оксфорда, эффектно пришвартовавшаяся под мостом. Толпа ликовала. На тот момент Кембридж уже закончил свое «выступление». Мы вернулись домой к чаю. Календарь говорит, что сегодня первый день весны [?], а на каштане у дороги как раз появился первый зеленый листочек.

21 марта, воскресенье.

Утром мы вышли в Сады. Было уже очень поздно, когда мы вспомнили, что опять забыли пойти в Сент-Мэри-Эбботс и послушать объявление о предстоящем бракосочетании. В следующее воскресенье будет последняя возможность. После обеда Адриан отправился на велосипедную прогулку, а мы с Нессой сидели в ночной детской. Я во второй раз начала читать ей «Жен и дочерей»²⁶⁸. Джеральд дал мне «Сердце принцессы Озры» – своего рода продолжение «Узника Зенды»²⁶⁹. На чай пришел мистер Галли, и мы спустились увидеться с ним. Сегодня жарко и душно как летом, а не как во второй день весны. Читаю мистера Дайкса Кэмпбелла и завтра его закончу. После ужина нам читал отец.

22 марта, понедельник.

Рано утром Стелла улизнула с Джеком выбирать мебель, которую Флора Бейкер собирается подарить им на свадьбу. Я вышла с отцом. Позже мы со Стеллой зашли к Мэри Кокс, чтобы рассказать ей о работе кухарки, и увидели Эллу [неизвестная]. После обеда мы со Стеллой отправились в клуб «Reform», где встретили Джорджи. Вместе сходили в «Strong i’ the Arm»²⁷⁰ неподалеку и выбрали для Джека кольцо, на котором будет выгравирован его волк с тремя парами усов. Вместе с Джорджи мы отправились на Пикадилли-Серкус и заказали для Стеллы приглашения на свадьбу. Джорджи оставил нас, и мы со Стеллой прогулялись до Риджент-стрит и сели на омнибус до Оксфорд-стрит, чтобы доехать до Ноттинг-хилл, где предстояло встретиться с миссис…²⁷¹, которая сдаст нам свой дом в Брайтоне. Она живет на улице Сент-Маркс-роуд, которую мы никак не могли найти, так что в конце концов мы взяли кэб и поругались из-за стоимости проезда.

Дочитала Дайкса [Кэмпбелла]. Джек ужинает вне дома.

23 марта, вторник.

Мы с Нессой отнесли записку миссис Грин²⁷², после того как к Стелле пришла Лили-Марта Перье [служанка] и мы провели с ней собеседование. Она низенькая и смуглая женщина с уродливым носом, но, по мнению Стеллы, с красивыми глазами. Во всяком случае, она прекрасно говорит по-французски, что дает ей некоторое преимущество после смеси английского с немецким у Полин. По словам С., она умна, трудолюбива, разговорчива и, скорее всего, переедет сюда 30-го, в день ухода Полин. Днем Несса отправилась к миссис Флауэр. Мисс Эдвардс²⁷³ пришла на обед и засиделась до четырех. Она совсем оглохла: одно ухо глухое, а во второе нужно кричать как можно громче и надеяться, что хотя бы часть сказанного будет услышана. Она перебрала все подарки и осталась довольна. Отец, к счастью, обедал с миссис Грин. Когда она ушла, мы со Стеллой прошлись по магазинам на Хай-стрит. Мы – Стелла, Несса, Джек и я – поужинали в ресторане на Сэквилл-стрит, а затем отправились в Сент-Джеймс-холл²⁷⁴ и послушали лекцию Нансена²⁷⁵ – великого, как и его картины, человека, говорящего на ломаном английском. Было очень жарко, а лекция оказалась длинной, но хорошей. Домой вернулись в 22:30.

24 марта, среда.

Несса уехала на урок живописи. Мы с отцом гуляли в Садах, и он дал мне почитать «Жизнь Стерлинга» [Карлайла]. Кольриджа²⁷⁶ я вернула. Мы со Стеллой взяли кэб и поехали к мадам Дюбуа; Стелла долго примеряла свое платье для выхода в свет. После этого мы прогулялись до Хай-стрит и накупили там разных вещей. Дул свирепейший мартовский ветер. Встретили бедняжку Эдит Бидл²⁷⁷ в расстроенных чувствах. «Ветер сорвал с меня вуаль, – кричала она Стелле на ухо, – мои волосы растрепались, а эта упрямая собака тянет меня не в ту сторону!» После обеда я отправилась со Стеллой в работный дом и вернулась одна. Из-за ветра Нессе пришлось идти в студию пешком. Она принесла мне «Север и Юг»²⁷⁸ и ужасный, напечатанный мелким шрифтом исторический роман Эдны Лайалл²⁷⁹. Буду читать его вслух Нессе. Дочитала «Сердце принцессы Озры» – неплохая, как по мне, книга.

25 марта, четверг.

Утром мы с Нессой занималась Ливием, а потом отправились к тете Минне, чтобы забрать Стеллу и вместе прогуляться. По дороге мы встретили миссис Джайлс [неизвестная], Стелле пришлось последовать за ней и просидеть в четырех стенах все утро. Мы с Нессой пошли прогуляться, но везде было слишком многолюдно. Ничего особенного. Миндальные деревья красивее всех остальных, как сказала «Сурок» (т.е. Ванесса, или мисс Мария). После обеда пришлось пораньше отправиться в Квинс-холл, чтобы послушать фортепианный концерт мисс Флоренс Мэй²⁸⁰. Она была похожа на бедного зеленого меланхоличного попугайчика, который едва справлялся с огромным потоком музыки. Мы припозднились и покинули зал, когда она ушла со сцены на перерыв. Вернулись домой на омнибусе. Марни [Воган] пришла к нам на чай и спросила, что подарить Стелле на свадьбу – фотографии или картину.

26 марта, пятница.

Утром я отправилась на прогулку с отцом. Возвращаясь домой, мы увидели, как девушку-велосипедистку, бедняжку, сбила телега. Она ехала по Глостер-роуд с другой дамой, попыталась повернуть направо и врезалась прямо в телегу. Повозка ехала медленно, а на дороге больше никого не было, так что я не поняла, как это случилось. Потом мы с Марни и Стеллой отправились к миссис Янг, чтобы С. примерила свое платье на выход. Встретили там Маргарет Массингберд. После обеда мы с Нессой пошли на чай к Мильманам. Все прошло лучше, чем в прошлый раз, хотя на самом чаепитии было не очень комфортно. Мне подарили две книги мистера Лоуэлла. Домой вернулись пешком.

27 марта, суббота.

Утром Стелла ускользнула по делам миссис Джайлс; Адриан вернулся домой в полдень, и Джорджи отвез нас на станцию «Эддисон-роуд». Мы решили нарвать за городом нарциссов. Джорджи сказал, что знает одно поле, на котором они растут. Мы добрались до Сент-Олбанса²⁸¹ в 13:30 и пообедали в «Peahen» – светлом трактире с высокими дубовыми балками и лошадьми. Мы осмотрели собор, который был полностью перестроен, но в нем сохранились фрагменты старой работы. Потом мы проехали на велосипедах 5 миль, спешились у реки и нарвали болотной калужницы и дубравной ветреницы; нарциссов не было. Неподалеку стоял высокий старый дом из красного кирпича и с дымоходом – красивые крепкие самшиты – поют птицы – в ручье плещется рыба – в лесу скачет кролик. Мы пробыли там недолго, и у нас было всего полчаса, чтобы проехать 4 мили обратного пути через заросшее поле. Опоздали на поезд в Уэлине [деревня].

28 марта, воскресенье.

Утром мы втроем отправились в церковь Сент-Мэри-Эбботс! Это было последнее воскресенье, когда зачитывали объявление о предстоящем бракосочетании, так что мы не могли это пропустить. Все началось в 11:30, а закончилось в 13:15. Мы перерыли весь дом в поисках молитвенников и сборников гимнов и в итоге нашли два сборника (тоника соль-фа) и один молитвенник. Последний, однако, мы оставили дома. Маленький чернокожий джентльмен проводил нас к местам в верхней части церкви. Вскоре заиграла музыка и началось пение, люди перед нами встали, а хриплая старушка позади принялась подвывать хористам своим беззубым ртом и не замолкала до самого конца. В определенные моменты мы вставали, потом садились и, наконец, опустились на колени. От последнего я отказалась. Мой сосед выглядел таким несчастным и смущенным. В середине процесса зачитали объявление о предстоящем бракосочетании Джона Уоллера Хиллза и Стеллы Дакворт, а также нескольких других пар, и никто не назвал никаких причин против того или иного брака и т.д. и т.п. Наши молитвы и псалмы произносились наугад, но гимны были великолепны. Проповедь нового пастора. Он сказал, что мы никогда больше не услышим любимого голоса, имея в виду ушедшего викария²⁸². Пожилые дамы шмыгали носами и всхлипывали. Я дочитала «Стерлинга» [Карлайла].

29 марта, понедельник.

Стелла и Чарли²⁸³, который гостил у нас с понедельника, рано утром отправились в Брайтон. Я тоже должна была поехать, но с упрямством мула и пылом игрунки²⁸⁴ (мое новое прозвище) отказалась. В итоге им пришлось обойтись без меня, на что они после недолгих препирательств согласились. Мы с Нессой пошли в студию пешком, так как кататься на велосипеде после инцидента с мисс Шоу-Лефевр²⁸⁵ запрещено. Позже я забрала Нессу и увидела некоторых «знаменитостей» их студии: мисс Бауэр²⁸⁶, мисс Вивиан²⁸⁷ и мисс Дэвис²⁸⁸. Во второй половине дня мы с отцом поехали на омнибусе на Сент-Джеймс-стрит. Пришлось преодолеть несколько опасных переходов, прежде чем мы добрались до Лондонской библиотеки, где отец взял книги. Потом было еще несколько переходов, и мы оказались у портного отца на Бонд-стрит, где он заказал себе новый костюм к свадьбе. Он купил несколько книг в «Sotheran’s», а потом мы побродили по Пикадилли и наконец-то вернулись домой. Чудо, что у меня выдалось время написать это. Вернула «Стерлинга» и получила дневник Пипса²⁸⁹.

30 марта, вторник.

Утром Стелла, Несса и я отправились к миссис Робертс [портниха] на Вестборн-гроув по поводу свадебных платьев. Там была Маргарет Массингберд. После долгих обсуждений было выбрано серое платье, но дальше я не вникала. Адриан вернулся домой сразу после обеда, потому что губернатор Фиджи²⁹⁰ и директор Вестминстера отпустили учеников пораньше. Несса отправилась в Национальную галерею с миссис Флауэр. Стелла, Адриан и я поехали на омнибусе в Хаммерсмит и прогулялись по мосту, где было очень людно, но никаких спортивных команд. Стелла села на поезд до Патни, чтобы повидаться с миссис Хант [Эдит? ], а мы с А. поехали домой на омнибусе. Сегодня утром уехала прекрасная Полин. В четверг приедет Мари Перье, а пока у нас тишина. Стелла и Джек ушли на ужин с тетей Минной. Стелла предложила отцу выплачивать Нессе пособие в размере £40 в год, £25 из которых должны причитаться мне. На эти деньги мы бы смогли покупать себе одежду и т.д.; подумать только – как было бы здорово заставить пару обуви прослужить на месяц дольше, тогда я бы смогла позволить себе подержанные книги! Предложение отцу еще не сделано.

31 марта, среда.

Утром мы не пошли с отцом на прогулку, так как он простудился. Примерно в половине первого я шла по Квинс-гейт со Стеллой. Она взяла кэб до Вестминстера, чтобы отвезти Адриана к Фэрбенксу на удаление зубов, а Несса поехала в студию на велосипеде, и все обошлось без происшествий. В пятницу будет последнее занятие в студии. После обеда мы с Адрианом и Стеллой поехали на омнибусе в «Hyam», чтобы купить Адриану костюм для свадьбы. На Оксфорд-стрит мы встретили мистера [Генри] Джеймса. «Невероятное совпадение, моя дорогая Стелла Дакворт! Я как раз в этот самый момент думал о вас. На самом деле я только что вышел из магазина, где хотел купить вам подарок, и вот мы встретились!» Этот разговор продолжался долго, и было трудно вести его в толпе людей. После чая я помогла Джорджи с приглашениями для ведущих и другими свадебными приготовлениями. Ведущие приедут в субботу. Мисс Эдвардс и несколько людей [волонтеров-работников] из Саутварка приедут сюда после свадьбы. Как восхитительно. Дочитала «Антиквара» [Вальтера Скотта].

1 апреля, четверг (день дураков).

Утром мы отправились к миссис Робертс на Вестборн-гроув. На этот раз Маргарет не было. Мы примерили белье. Впервые в жизни мне указывали, какое белье надеть. Все приглашения были готовы и отправлены утром, так что на этом подготовка закончена. До свадьбы осталось лишь десять дней – как все пройдет? После обеда мы прошлись по магазинам на Хай-стрит, намереваясь затем отправиться на станцию «Моргейт» по поводу злополучного зонтика Адриана, лежащего в бюро находок с января. Но поход по магазинам занял слишком много времени, и мы не поехали дальше. Стелла пошла в работный дом, а мы с Нессой вернулись домой. После чая приехала Мари [Перье]. Она очень болтлива, совсем не похожа на Полин. Она уже поведала мне историю Жанена²⁹¹ и готова рассказать нам все, что мы захотим. Она прекрасно говорит по-французски, а мы изъясняемся как можем на этом полузабытом для нас языке. Впрочем, Мари не хочет расспросов, потому что она забалтывается. Гарри [Стивен] пришел на ужин. Начала Цезаря²⁹².

2 апреля, пятница.

Утром гуляла с отцом в Садах. Потом Несса вернулась домой, и мы вместе отправились к миссис Янг [портниха] на Саут-Одли-стрит для примерки ее свадебного платья. Когда мы пришли туда, нам сказали, что миссис Янг опаздывает на полчаса. Там были Маргарет Массингберд и Вайолет Дикинсон²⁹³, а вскоре в помещение влетела кузина Мия с посылкой «для моей дорогой Стеллы от ее любящей кузины Шейлы²⁹⁴» – внутри оказался маленький уродливый Браунинг²⁹⁵ в красно-золотом переплете. Мы прождали какое-то время, а потом появился Джорджи и увел нас с Нессой выбирать свадебный торт в «Gunter’s»²⁹⁶. Мы заказали 60-фунтовый [≈ 27 кг] торт, который обошелся в шесть или семь гиней. Потом мы вернулись к миссис Янг и примерили платье. Маргарет заглянула к нам на обед, а Несса отправилась перекусить в «A.B.C.» рядом со студией, чтобы успеть порисовать подольше. Стелла и Маргарет отправились в какой-то магазин, чтобы купить Стелле шляпку, а я прогулялась до Кенсингтон-сквер, а потом в студию, чтобы забрать Нессу. Оксфорд выиграл спортивное состязание с перевесом в одно очко. Дочитала 1-й том Пипса.

3 апреля, суббота.

Все утро мы разбирали подарки. Марни и Эмма [Воган] пришли помочь нам. Книги и драгоценности лежали в задней гостиной, а все остальное – в передней. Наконец подарки, 170 штук, были разобраны, а комнаты приведены в порядок и прибраны. Ковер из спальни Джеральда прикрыл недостатки ковра в гостиной. В итоге после трех или четырех часов труда все цветы были поставлены в воду, подарки подписаны, а наши платья подшиты и т.д. и т.п. Пришли гости: сначала Хелен Холланд²⁹⁷, потом Джесси Аллен²⁹⁸, тетя Минна и прочие неизвестные мне люди. «Какая прелесть, какая красота! Какое чудесное ожерелье!» – это продолжалось бесконечно, причем именно в таком духе. Однако в столовой был подан вкуснейший чай «Charbonnel»²⁹⁹ и кофе со льдом. Эдит Бидл вцепилась в Нессу и долго рассказывала ей истории о своей жизни. За ней последовала миссис Хант³⁰⁰. Эмма сидела со мной на диване и смеялась. К семи все гости разошлись. Мы спустились и выпили чаю – нас было трое, хотя места и чая хватило бы на сотню человек. Необыкновенно.

4 апреля, воскресенье.

Утром мы ничего не делали. Джек отсутствовал до обеда, когда он явился вместе со Сьюзен Лашингтон. Днем Мильманы пришли посмотреть на подарки, которые по-прежнему выставлены на всеобщее обозрение; пришла также леди Лок³⁰¹, которая говорила все то же самое, что и вчерашние гости. Джек уехал куда-то на ужин. Это последнее воскресенье Стеллы Дакворт [как незамужней женщины]. На следующей неделе мистер и миссис Хиллз будут в Дувре, а в понедельник отправятся во Францию. В гостиных по-прежнему все вверх дном, и лучше не станет, пока все не закончится – «начало конца», как шутит тетушка Минна. И в самом деле, есть опасность, что будет только хуже. После ужина отец читал «Сказание о старом мореходе»³⁰² – неудачное произведение – и в ярости захлопнул книгу где-то на середине. Мой дорогой Пипс – единственное успокоение в доме.

5 апреля, понедельник.

Утром мы пошли к миссис Робертс в третий раз. Там была Маргарет Массингберд. Наши платья превратились в респектабельные серые «падесои»³⁰³ (я надеюсь). После обеда мы отправились к миссис Янг на последнюю примерку свадебного платья Стеллы. Опять встретили там М.М. и кузину Мию; платье было почти в том же состоянии, что и в прошлый раз, но после небольшой ссоры между Маргарет и кузиной Мией по поводу кружев все прошло гладко и было готово. Таким образом, мы больше не увидим платье до субботы – тогда и посмотрим, – в это время на следующей неделе все будет кончено раз и навсегда. Боже правый, какая ужасная неделя предстоит этому дневнику! Мы (я и Несса) решили сохранять спокойствие и вести себя максимально достойно, как будто брак Стеллы нас совершенно не касается. Кузине Мии будет поручено плакать за всех членов семьи. О боже, скорее бы это закончилось. Домой вернулись на омнибусе. Бедняжку Хелен Холланд вынесла толпа, и ей пришлось идти пешком.

6 апреля, вторник.

Около одиннадцати приехал Тоби, без Стюарта; он плотно позавтракал, а потом со Стеллой и Лиззи [служанкой] мы отправились в «Marshall & Snelgrove», чтобы купить Стелле швабры и прочую утварь для ее нового дома. В другом магазине мы заказали новые велосипедные юбки, а потом с опозданием на обед вернулись домой на пролетке. Количество подарков Стелле быстро растет. Сегодня ей подарили много серебряных вещиц. После обеда Несса и Тоби пошли покупать собакам намордники. Распоряжение правительства снова вступило в силу. В случае нарушения штраф составит £20. Тоби отправился забирать Адриана из Вестминстера, а Несса, Стелла и я пошли пить чай с Гербертом, Гарри и Розамундой³⁰⁴. Были также Додо Бут³⁰⁵, какой-то Фрешфилд, Нора Поллок³⁰⁶, Сьюзен и Кэтрин. Благодаря лечению и отдыху, дорогая Розамунда выглядит более здоровой и крепкой. Она села на стул рядом со мной и заговорила. Мы вскоре уехали; встретились с Джорджи и Тоби в дверях. К ужину пришел Джек.

7 апреля, среда.

Мы поздно спустились к завтраку, и Джорджи поел вместе с нами. Утром они с Тоби отправились в магазин велосипедов, чтобы узнать, не нужен ли его старый «Premier» на запчасти. Стелла предложила подарить ему новый. Мы отправились со Стеллой на Хай-стрит, и она в качестве эксперимента сделала новую прическу для следующей субботы. Пришла тетя Вирджиния³⁰⁷, но не осталась на обед. Адриан вернулся домой к обеду. Т. поел с Джорджи в «Reform». В 15:30 А., Несса и я отправились в «Benson» на Бонд-стрит, чтобы выбрать лампу в качестве свадебного подарка Стелле и Джеку. Там мы встретили Джеральда. После выбора лампы мне поплохело, и мы вернулись домой в кэбе. Дочитала «Север и Юг» [Элизабет Гаскелл³⁰⁸] и 2-й том Пипса.

8 апреля, четверг.

Утром Несса, Стелла и я в последний раз побывали у миссис Робертс. Примерили почти готовые платья, и Маргарет Массингберд сочла результат удовлетворительным. Потом мы прошлись по магазинам на Хай-стрит. Во второй половине дня Тоби отправился кататься на своем новеньком велосипеде, а мы с Нессой и Стеллой поехали на Хай-стрит, а затем в Эрлс-корт³⁰⁹; там мы обнаружили, что она потеряла одно из своих колец с опалом – то самое, которое ей подарил Джек, – поэтому мы вернулись и поспрашивали во всех магазинах, не нашли ли его, но нет – оно потеряно. После чая мы вчетвером собрались в гостиной и подарили Стелле и Джеку лампу – сказали, она им понравилась. Джек уехал и уже не увидит невесту до свадьбы. Дорогая мисс Питман³¹⁰ написала Стелле восторженное и даже безумное письмо. Подарки сыплются градом.

9 апреля, пятница.

Весь день мы только и делали, что раскладывали подарки, подписывали открытки и т.д. Не хватило и целого утра. После обеда Стелла и отец отправились на Хайгейтское кладбище³¹¹. Наконец около одиннадцати вечера все было более или менее сделано. Миссис Джонс [неизвестная] приехала с большим запасом нижнего белья. Мы легли спать, но Стелла, Джорджи и Джеральд до двух часов ночи собирали вещи в ее комнате. Джека не было весь день. Дел слишком много, чтобы впадать в уныние, хотя в последний вечер могло быть очень грустно. Однако мы (Несса и я) помнили о нашей решимости сохранять спокойствие и благоразумие…

10 апреля, суббота (свадьба Стеллы и Джека).

И все же утро выдалось довольно суматошным – последние приготовления. Постоянно приходил Юстас, чтобы уладить какие-то вопросы со Стеллой; все утро доставляли огромные коробки с цветами, которые нужно было расставить, а еще смешать оранжевые цветы с теми, которые привезли из Саутварка и работного дома; огромные белые сатиновые кокарды. Адриан не поехал в школу. Около полудня приехали Фишеры, и Стелла пошла одеваться. М. Эмиль, парикмахер, сделал ей и Нессе прическу. Бог его знает, как мы все это выдержали – не то сон, не то ночной кошмар. В два часа мы отправились в церковь. Джек уже был там и выглядел вполне здоровым и счастливым. Примерно в 14:15–14:30 вошли Стелла и отец. Стелла будто плыла во сне – ее взгляд был устремлен вперед. Вся в белом – красавица. Церемония длилась долго, а потом все кончилось. Стелла и Джек поженились. Мы подошли и увидели, как она переодевается, и попрощались. И вот они уехали – мистер и миссис Хиллз! Осталось лишь несколько сентиментальных символов минувшего дня: лепестки белых роз из букета С. и красных тюльпанов, которые нам подарил Джек.

11 апреля, воскресенье.

Утром мы бездельничали, что было очень приятно после недели, полной такого количества дел. Адриан игрался со своим замечательным микроскопом, который ему подарила Стелла, а Джорджи пытался набраться смелости и уколоть палец, чтобы исследовать свою кровь. Вчера не хватило места сказать, что Стелла и Джек сделали нам с Нессой, как подружкам невесты, чудесный подарок – двое золотых часов, самых лучших, какие только бывают, по словам Джорджи, с нашими инициалами на обратной стороне и надписью «От Стеллы и Джека» внутри. Часы доставили в субботу, когда Стелла одевалась, и она вручила их нам как раз перед тем, как мы отправились в церковь. На обед пришел Гарри Стивен, и свадебный торт был доеден. Потом Джорджи сказал, что мы отправимся на Хайгейтское кладбище и возьмем с собой несколько белых роз Стеллы и наши гвоздики. Джорджи, Джеральд и Тоби поехали на велосипедах, а Несса, Адриан и я – на экипаже. На обратном пути наш извозчик постоянно гнался за велосипедистами, что было довольно нервно, но в итоге они нас обогнали. Как же я рада, что вообще добралась домой целой и невредимой. Изо всех сил стараюсь дочитать Пипса к среде, чтобы начать новую книгу.

12 апреля, понедельник.

Утром мы отправились к Ларку на Хай-стрит, чтобы заказать цветы для дома 24 [Гайд-парк-гейт]. Адриан, как обычно, отправился в школу. После обеда Тоби поехал кататься на велосипеде по Уимблдону и его окрестностям, а мы с Нессой нанесли Китти Макс очень долгий визит. В какой-то момент пришла Маргарет Массингберд, и мы необычайно интересно провели время. Китти начинает историю, Маргарет подхватывает ее на середине, и они вместе заканчивают. Мы сидели и умирали со смеху – в общем-то это и было нашей основной задачей; такого потока разговоров и смеха в моей жизни еще не было; война [?], по сравнению с этим, тиха и скучна. В 16:15 мы уехали. Купили у Лорда две пачки бумаги за 1ш/3п; думаю, их мне хватит до лета. К несчастью, бумага более гладкая, нежели предыдущая партия за 6½п. Джорджи растопил камин в своей комнате, а я сидела там и читала, что было очень приятно. Дочитала 3-й том Пипса.

13 апреля, вторник.

Утром мы с Нессой поехали на Хай-стрит, чтобы купить кое-что для отделки шляпы и сдать часы Адриана в мастерскую, чтобы в них вставили стекло. Я писала Стелле, сидя в комнате Джорджи, где было очень уютно и тихо. После обеда мы с Нессой поехали на омнибусе к миссис Янг, попросили Джулию [?] сочинить описание свадебного платья для одной газеты и подарили ей кусок свадебного торта. Грохот карет и повозок был настолько ужасен, что я заставила Нессу, во многом вопреки ее воле, пройтись пешком от Парк-лэйн до Садов и через них вернуться домой. Так мы избежали омнибуса и улиц, на которых царила самая что ни на есть суматоха. Начали собираться в Брайтон…

Я получила 4-й и последний том Пипса, который нужно закончить к завтрашнему дню. Отец предлагает «Историю» Маколея³¹² в качестве хорошего длинного произведения для Брайтона!

Легла в постель разъяренной и истеричной.

14 апреля, среда.

Утро мы провели в доме, заканчивая собирать вещи. Китти пришла и поговорила с отцом, а кузина Мия и тетя Минна были очень приветливы. Адриан вернулся домой около полудня и сообщил, что его перевели на нижнюю пятую ступень³¹³, а еще дали серебряный пенни за то, что он лучший в классе по французскому языку. Без четверти три мы отправились на вокзал Виктория – отец, Мари [Перье] и я в кэбе с Джерри [пес], а остальные на велосипедах. Дороги до вокзала перекрыты, и мы встряли примерно в двухстах ярдах от станции. Отец был в отчаянии: мы опаздывали на поезд. Ехать дальше казалось бессмысленным – отец пытался сойти, но, к счастью, был зажат между нами и не смог сдвинуться с места. Однако в конце концов мы добрались до платформы и, что еще более удивительно, зашли в довольно пустой вагон, ведь давка была просто ужасная. Мы приехали в Брайтон примерно без четверти шесть. Заселились в дом по адресу Сент-Обин, 9. После чая мы прогулялись до 2-й авеню и встретили Фишеров. Здесь весьма уютно. Много книг. Начала «Историю» Маколея.

15 апреля, четверг.

Утром мы доехали на велосипедах до Шорхэма³¹⁴, но там было ужасно ветрено и пыльно, и, заехав слишком далеко, мы с Нессой повернули назад, оставив остальных. Остаток утра мы провели за чтением. Я постепенно продираюсь через первый том Маколея. У меня их здесь два – второй читать не буду; есть еще «Жены и дочери» [Гаскелл] и «Очерки» Лэма³¹⁵, так что я продвигаюсь, но мы здесь на две недели! А дальше что? Хотела бы я сейчас сидеть в своем любимом кресле, а за окном видеть приятное тихое лондонское утро. Но увы. Во второй половине дня остальные катались на велосипедах. Отец и Герберт Фишер гуляли или катались вместе, а мы с Нессой отправились на 2-ю авеню и уговорили Эмми³¹⁶ сходить с нами за сидром. Мы прогулялись по набережной, а затем привели ее домой и напоили чаем. После чая мы (Джорджи, Тоби, Н. и я) проводили Эмми домой. Д. поговорил с Герви³¹⁷, а мы с Н. посидели в их гостиной. Потом Эмми вернулась с нами на Сент-Обин и рассказала об одном романе, о котором мы уже знали³¹⁸. Тоби ужинал с Фишерами.

16 апреля, пятница (Страстна́я).

Погода вконец разбушевалась: периодически лил дождь и дул ветер, отвлекавший от мистера Дайкса Кэмпбелла, – тем не менее утром приехали Корделия и Том [Фишер], и мы все вместе проводили их обратно пешком. Бедняги, отдыхающие в этот банковский выходной, все сидят в четырех стенах, и улицы пусты, за исключением старых и выживших из ума молчаливых полисменов и грязных четверок лошадей; верхние пассажиры [омнибусов?] крепко держатся за поручни, а бедные лошадки отчаянно упираются. Фишеры дали нам цветок, чтобы Несса его нарисовала. После обеда мы с Нессой остались дома. Несса рисовала, а я читала. Воистину, такого мрачного места мы еще не видели. На полках сплошная поэзия, за исключением нескольких плохих романов, которые, вероятно, появились после кончины достопочтенного Родена³¹⁹, и чрезвычайно религиозных произведений – проповедей и миссионерских отчетов, принадлежащих преподобному Дэвиду МакАнелли. Картины тоже религиозные, но есть и портреты королевской семьи от самой королевы. Одна или две работы выполнены принцессами. Все это выглядит жутко.

17 апреля, суббота.

По-прежнему льет дождь и дует сильный ветер. Отвратительная погода, и лучше, кажется, не будет. Однако утром мы с Джорджи и отцом отправились заказать кровать для Тоби, а днем поиграли в крикет на пустыре возле дома. Однако ветер был просто ужасный, а игру пришлось остановить из-за сильного дождя. Герберт, Бу и Том [Фишер] вернулись к чаю. После него они играли в бабки³²⁰ – игру, которая теперь является главным развлечением Тоби. Тоби и Джорджи ужинали с Бакстером³²¹ в его гостинице, а Адриан и отец – с Фишерами, так что у нас с Нессой был самый вкусный совместный полдник – омлет и т.д.