Kitobni o'qish: «Развод с Верховным драконом. Несломленная бывшая жена»

Глава 1. Другая жена

— Я женюсь на Лиоре Севран, — сказал Кассар, когда я еще не успела закрыть за собой дверь.

В пальцах у меня оставалась бронзовая стружка. Я заметила ее только потому, что сжала ладонь и укололась. До этого меня занимала совсем другая неприятность: я задержалась в мастерской, платье на локте было испачкано маслом, а муж редко приходил в наши комнаты до ужина.

На низком столе перед ним лежала папка. Рядом стояли две чашки. С моей еще поднимался пар.

— Что?

Он поднялся. Высокий, прямой, в темном служебном камзоле без парадной перевязи. На левом рукаве поблескивала узкая золотая вышивка Верховного дракона. Я сама отдавала этот камзол портному: после осеннего похода Кассар похудел, и ткань собиралась под лопатками.

— Нам нужно поговорить о разводе, Мирена. Сядь, пожалуйста.

Я прикрыла дверь. Рука сама нашла за спиной ручку и осторожно отпустила ее, чтобы замок не щелкнул слишком громко.

— Лиора Севран? — переспросила я. — Дочь поставщика?

— Ты прекрасно знаешь, о ком я.

Знала. Светлые волосы, уложенные низко на затылке. Темно-синее платье на зимнем приеме. Тонкие пальцы на ножке бокала. Лиора сидела рядом со мной и спрашивала, правда ли наш сад первым зацветает весной. Я обещала пригласить ее посмотреть.

В ту ночь Кассар вернулся в спальню поздно. Поцеловал меня в висок. От его одежды пахло морозом. Он спросил, удобно ли было рассажено семейство Севранов. Я сказала, что его гости остались довольны.

— Вы давно это решили?

— Недавно. Последние недели я много думал.

— О свадьбе?

— О нас.

— И к чему ты пришел?

— Наш брак исчерпал себя. Ты это тоже чувствуешь.

Я ждала продолжения. Он посмотрел на чашки, словно собирался предложить мне чай, но передумал.

— Нет, — сказала я. — Я чувствовала, что ты устал. Что тебе трудно после назначения. Что с каждым месяцем дел становится больше. Именно так ты объяснял, почему мы почти не видимся.

Кассар потер двумя пальцами переносицу. Этот жест был мне знаком лучше его улыбки.

— Дела действительно были. Они никуда не исчезли.

— И Лиора?

— Лиора тоже никуда не исчезнет. Я не хочу тебе лгать.

Я медленно разжала ладонь. На коже выступила крошечная капля крови. Стружка была короткая, свернутая колечком; я положила ее на блюдце, потому что больше не знала, куда деть.

Кассар проследил за движением.

— Ты порезалась?

— Нет.

— На ладони кровь.

— Я вижу.

Он шагнул к шкафчику с полотенцами. Мне вдруг стало страшно, что он сейчас возьмет мою руку и вытрет ее с той бережностью, которую я помнила. Тогда я, наверное, решила бы, что еще можно что-то исправить.

— Не надо. Ответь, пожалуйста. Как давно?

Кассар остановился.

— Полгода.

Жару в столице. Его короткие приезды. Мое платье, сшитое к годовщине, и ужин на террасе, который перенесли в дом, потому что к девяти вечера похолодало. Я ждала до одиннадцати, потом велела убрать вторую тарелку. Кассар вернулся под утро, а на следующий день прислал серьги.

— На нашу годовщину ты был с ней?

Он не отвел глаза. Лучше бы отвел.

— Вечером я был у Севранов. Затем остался.

Я кивнула. Зачем — не знала. Наверное, чтобы ему не пришлось повторять.

— Ты подарил мне серьги.

— Мирена...

— Я надела их на следующий прием. Помнишь? Лиора сказала, что они мне идут.

— Она не хотела тебя задеть.

— Ты спросил у нее?

Он провел ладонью по краю стола.

— Не нужно приписывать ей то, чего не было. Разговаривай со мной. Решение принял я.

Он выбрал ее сам. Полгода встречался с ней и возвращался ко мне, зная, что я жду. Я все еще искала другое объяснение, хотя муж уже сказал достаточно.

Я села. Ноги дрожали, и скрывать это было уже бессмысленно.

Кассар сразу подвинул чашку ближе. Я взялась за ручку, чтобы занять пальцы, но пить не стала. В чае плавал узкий ломтик айвы. По утрам я любила айву. По вечерам предпочитала мяту. Когда-то он это знал.

— Я понимаю, как это выглядит, — сказал он.

— Как?

— Не заставляй меня произносить очевидное.

Я подняла на него глаза.

— Почему? Ты заставил меня услышать, что мой муж полгода спал с другой женщиной. Мне кажется, один лишний ответ ты выдержишь.

Он сжал челюсти. Под кожей у виска на мгновение проступила тусклая бронзовая чешуя и сразу исчезла. Раньше я коснулась бы его руки, успокоила, дала возможность не продолжать неприятное. Теперь удерживала чашку обеими ладонями.

— Я поступил с тобой нечестно. За это прошу прощения.

Слова прозвучали отчетливо. Так он извинялся перед хозяевами за опоздание: признавал досадный факт и предлагал двигаться дальше.

— А что я должна с этим сделать?

— Пока ничего. Выслушать меня. Я позаботился, чтобы ты не испытывала недостатка. Дом у Западного сада освободили еще зимой. Ты его видела, там хорошая библиотека и небольшой двор. Верхний этаж можно переоборудовать под мастерскую.

Я посмотрела на папку.

— Ты нашел мне дом.

— Разумеется.

— Когда?

— Это мой дом, Мирена. Не нужно было ничего искать. Я выбирал, где тебе будет удобнее.

Он сел напротив и раскрыл папку. На первом листе я увидела наши имена. Свое прочитала дважды. Мирена Арден. На бумаге оно выглядело аккуратно и спокойно, будто речь шла о женщине, которая не сидела сейчас на самом краю кресла и не боялась выпустить из рук остывающую чашку.

— Здесь согласие на расторжение брака. Мое уже заверено. Здесь условия содержания. Выплаты будут поступать ежемесячно. Прислугу можно выбрать из наших людей, если тебе так проще. Имущество, которым ты пользовалась лично, разумеется, остается у тебя.

— А это? — Я указала на третий лист.

— Соглашение об имущественных требованиях.

— То есть я отказываюсь от своей доли?

— В обмен на обеспеченную жизнь. Тебе не придется продавать земли, вести расчеты, платить управляющим. Я беру это на себя.

— Дом у сада будет моим?

Кассар слегка нахмурился.

— Ты получишь право проживания.

— Пожизненное?

— Пока соблюдаются условия соглашения. Прочти, там все указано.

Я поставила чашку и взяла лист. Буквы сперва расплывались. Пришлось придвинуться к окну. Внизу страницы стоял небольшой абзац о сохранении места жительства в столице, согласовании публичных выступлений по обстоятельствам расторжения брака и действиях, способных нанести ущерб репутации семьи Арден.

— Что значит «ущерб репутации»?

— Не выносить наши разногласия на всеобщее обсуждение. Не давать повода для унизительных слухов. Ты понимаешь, какое у меня положение.

— А если я захочу уехать?

— Зачем?

Я ждала. Кассар заметил это и сделал нетерпеливое движение плечом.

— Если захочешь поехать на воды, поедешь на воды. Если к знакомым — к знакомым. Я не собираюсь запирать тебя в доме.

— Если захочу жить в другом месте?

— Ты сейчас расстроена. У тебя здесь врачи, портниха, привычный круг. Не вижу смысла менять все сразу.

В его голосе появилось то твердое спокойствие, после которого споры обычно заканчивались. Я знала, как будет дальше. Он повторит свое предложение другими словами, перечислит преимущества, напомнит, что я плохо переношу холод и не умею распоряжаться большими хозяйствами. В конце я соглашусь, потому что устану объяснять то, чего он не хотел слышать.

Впервые я увидела эту последовательность целиком.

— Я прочитаю бумаги, — сказала я.

Кассар кивнул, словно мы наконец перешли к разумной части разговора.

— Хорошо. До утра торопиться некуда. Регистратор примет нас в десять, я договорился.

— На завтра?

— Мирена, затягивание ничего не изменит.

Я посмотрела на его правую руку. Обручальное кольцо было на месте, над костяшкой — старая белая царапина. Когда мы жили на севере, он разбил руку о железную скобу, помогая мне переставить тяжелый рабочий стол. Потом лежал у меня на коленях и жаловался, что от мастеров печатей одни убытки. Я целовала его пальцы, а он смеялся.

— Когда ты перестал меня любить?

Кассар медленно выдохнул. Впервые с начала разговора он выглядел не подготовленным.

— Я не могу назвать день.

— Попробуй хотя бы год.

— Ты хочешь сделать больнее себе?

— Я пытаюсь понять, где жила все это время.

Он встал, подошел к окну, некоторое время смотрел во двор. Там, за голыми ветками, виднелась лестница на посадочную площадку. По ней поднимались двое офицеров, придерживая полы плащей.

— Мы изменились. Это бывает. Я благодарен тебе за многое.

Я ощутила тошноту так резко, что поставила ноги тверже на пол.

— Не надо перечислять.

— Я и не собирался.

— Ты уже начал.

Он обернулся. Лицо у него оставалось красивым, знакомым до мелочей. На нем не было ни страха потерять меня, ни сомнения. Только досада от того, что все проходит тяжело, хотя он предусмотрел даже мой будущий двор.

— Ты любишь ее?

— Да, — сказал он после короткой паузы.

Вот этого ответа я и добивалась.

Я положила листы в папку. Один попал криво, выступил краем. Я попыталась поправить, не смогла с первого раза и оставила как было.

— Я пойду.

— Куда?

— В свою мастерскую.

— Ты там только что была.

— Знаю.

Я дошла до двери. Кассар произнес мое имя уже другим голосом, мягким, почти прежним. Я остановилась. Несколько мгновений ждала, совершенно против своей воли.

— Не сиди на холоде. У тебя опять начнут болеть руки.

Я вышла, не ответив.

Мастерская находилась в конце коридора, над служебным двором. От наших комнат до нее было сорок три шага, если идти не торопясь. Я знала число, потому что однажды во время болезни Кассара ходила туда греть воду для компресса и считала, лишь бы не думать о его жаре.

У двери пришлось дважды повернуть ключ. Замок заедал давно; я все собиралась попросить дворцового слесаря посмотреть его и забывала. Когда попала внутрь, сразу заперлась.

На столе лежала бронзовая пластина. Я делала простую защиту от сквозняка для двери в комнату старой прачки. Из нижнего двора тянуло ледяным воздухом, а дворцовый мастер третий день был занят в западном крыле. Я вызвалась помочь и обещала закончить до вечера.

Теперь эта пластина казалась непомерно трудной задачей.

Я опустилась на табурет и поставила папку на пол. На чертеж было нельзя: по его краю лежали мелкие винты. Рядом стояла чашка с давно остывшим чаем. Я хлебнула, почувствовала горечь и наконец заплакала.

Плакала некрасиво, не в силах вдохнуть. Зажимала рот рукавом, чтобы не услышали в коридоре, потом злилась на себя за это. Кассар больше не любил меня, а я все еще старалась, чтобы его людям не пришлось стоять за дверью и решать, нужно ли звать хозяина.

В какой-то момент я поднялась и попыталась умыться над тазом. Вода оказалась холодной. Я плеснула на щеки, намочила ворот, выронила полотенце. Его пришлось поднимать с пола, и это простое движение помогло перестать всхлипывать.

В маленьком зеркале у шкафа отражалась женщина с красными глазами и растрепавшимися волосами. На левой скуле была светлая полоса бронзовой пыли. Я стерла ее влажными пальцами.

Мне было тридцать четыре. Я не выглядела старухой. Я не стала другой за те полчаса, что провела в гостиной. Но уже ловила себя на желании рассмотреть каждую складку у глаз, каждую неровность кожи и найти причину.

Лиоре было двадцать девять. Всего пять лет разницы. От этого почему-то становилось еще хуже: нельзя было даже спрятаться за простое объяснение, что он погнался за девочкой.

Я открыла окно на ладонь. Снизу донесся грохот тележки, потом смех. Дворцовая жизнь продолжалась без усилия. Кухня готовила ужин, конюшенные выводили лошадей, над крышей пролетел дракон с серыми перепонками крыльев. Я смотрела, пока он не скрылся за башней.

Когда-то Кассар возил меня к реке на рассвете. В драконьем облике он был огромным, золотисто-бронзовым; мне нравилось проводить ладонью по теплой чешуе на его шее. Он опускался так низко, что я могла забраться без помощи, и все равно придерживал меня хвостом. В полете я смеялась, уткнувшись в ворот его запасного плаща. Боялась высоты и доверяла ему совершенно.

Я закрыла окно. В комнате быстро стало зябко.

За несколько лет моя работа сократилась до таких вот мелких починок. Дверь прачки, кухонная вытяжка, окно в спальне. Я любила точную настройку, любила момент, когда линии на металле отзывались ровным светом. Но больше не брала заказов, не спорила с поставщиками, не откладывала деньги на новые инструменты. Для этого всегда находилась уважительная причина. Переезд. Прием. Болезнь мужа. Еще один прием, который нельзя поручить экономке: люди должны были чувствовать личное внимание супруги будущего Верховного.

Я села за стол и взяла резец. Пальцы дрожали так сильно, что лезвие дребезжало о край пластины.

Пришлось отложить его.

В дверь постучали.

— Госпожа? Вам принести ужин сюда?

Это была камеристка. По вечерам она обычно помогала мне переодеваться, если предстояло идти к общему столу.

— Сегодня будет общий ужин?

— Нет, госпожа. Верховный велел подать в малую столовую.

Я посмотрела на себя. Масляное пятно на локте успело расползтись.

— Кто-нибудь еще приглашен?

За дверью замялись.

— Мне не говорили.

Я ненавидела, что задала этот вопрос. Представила Лиору за нашим маленьким столом, поднесенную к ее губам мою чашку, и почувствовала новое дурное головокружение.

— Я спущусь позже. И еще... — Мне пришлось прокашляться. — Пожалуйста, передайте прачке, что сегодня я не закончу. Ее дверью займется мастер. Я оставлю записку о том, что нужно сделать.

— Вы заболели?

— Нет. У меня другие дела.

Камеристка ушла, а я долго сидела перед незаконченной пластиной. Никто не умер от того, что я не выполнила обещание немедленно. Прачка переждет еще день. Мастер получит описание неисправности. Мир не требовал, чтобы я сейчас удерживала резец мокрыми пальцами и делала вид, будто способна работать.

Я написала короткую записку. Проверить нижнее крепление, заменить изношенный винт, закончить контур. Оставила рядом с пластиной.

Потом достала с верхней полки дорожный футляр для инструмента. Он был старый, кожаный, с треснувшей застежкой. Отец купил мне его к окончанию обучения. На внутренней стороне крышки темнело пятно: однажды я пролила проявляющее масло и боялась сказать. Отец посмотрел, попробовал оттереть, потом решил, что теперь мой футляр никто не перепутает.

Я положила внутрь три личных резца, угольник и измерительную нить. Дворцовые инструменты остались на столе. Их я не покупала и не хотела выяснять потом, могла ли увезти.

Под футляром обнаружилась плоская коробка с бумагами. Я складывала туда то, что не требовалось при дворе: старые письма, учебные записи, квитанции из Ривеля. Коробку привезли после смерти матери. Два года она стояла почти нетронутой.

Я вынула связку ключей на выцветшем зеленом шнурке. Большой — от входной двери. Маленький — от заднего выхода во двор. Длинный тонкий — от кладовой, где мать держала варенье и сушеную мяту.

Из-за мятного чая я и вспомнила: дома она всегда ставила чайник второй раз, когда я приезжала поздно. Не спрашивала, почему не предупредила. Сначала кормила.

Мать умерла в начале осени, два года назад. На похороны мы поехали вместе с Кассаром. Он был внимателен, все устроил, поговорил с местным служителем, проследил за возвращением. Я благодарила его за то, что он взял на себя хлопоты. Теперь, перебирая ключи, вспомнила еще кое-что: домой после похорон мы выехали на следующее утро. Я хотела остаться на несколько дней, разобрать кухню, посидеть у окна. Кассар сказал, что в столице нам легче будет не поддаваться скорби.

Я согласилась. Мамины чашки до сих пор, наверное, стояли там, где она их оставила.

Дом на верхней дороге. Две комнаты наверху. Большое помещение внизу, в котором когда-то работал отец. После его смерти мать держала там сундуки и сушила травы на веревках под потолком. Окна выходили на улицу, с дальнего угла двора было видно реку.

Я могла поехать туда.

Мысль была настолько простой, что я сперва не поверила ей. До этого будущее умещалось в дом у Западного сада, назначенное содержание и утреннее посещение регистратора. Теперь появился другой адрес. Холодный, неухоженный, свой.

Я нашла документ о наследовании. Бумага пожелтела на сгибе, но печать читалась ясно. Кассар когда-то предложил продать дом: пустующее имущество требовало расходов. Я попросила подождать до весны, потом еще до одной. Он перестал напоминать. Возможно, забыл о нем.

На дне коробки лежала моя гильдейская книжка.

Обложка была темно-зеленой, углы обтерлись. Внутри — имя, запись об обучении, отметки о допуске к самостоятельной работе. Мирена Вейр. Под последней стояла широкая подпись Освина Кресса, принимавшего у меня выпускную работу.

Я провела пальцем по подписи. Освин ругал меня за нетерпение: я любила начинать настройку, не проверив все крепления дважды. «Сначала то, на чем держится, потом то, что светится», — повторял он. Тогда я думала, что опытные мастера просто любят тратить чужое время.

Личных записей о практике было немного. Я успела поработать меньше года до свадьбы и еще некоторое время после, между переездами. Этого не хватало для уверенности. Но я хотя бы знала, к кому обратиться.

Я сложила книжку, наследственную бумагу и ключи в отдельный карман сумки. Сумка сразу стала тяжелее. Я подняла ее за ремень и подержала в руках.

В коридоре снова послышались шаги. На этот раз никто не постучал. Шаги прошли мимо к нашим комнатам, и я поняла, что сижу в мастерской уже в темноте.

До ночи нужно было прочесть папку.

В малой столовой был накрыт стол на двоих.

Я остановилась у двери, и камеристка, шедшая за мной с чистой шалью, чуть не наткнулась мне на спину. Кассар сидел у огня и просматривал письмо. Поднял голову.

— Ты долго. Я велел не убирать.

— Я не просила ждать.

— Нам обоим нужно поесть.

За столом стояли наши обычные стулья. В тарелке перед моим местом лежала салфетка, сложенная лодочкой. Я села.

Суп пах сливками и кореньями. Я проглотила несколько ложек. Кассар ел молча, не торопил. Сегодня мне хотелось, чтобы он хоть раз выронил ложку, перепутал слова, не сумел проглотить кусок.

— Лиора будет жить здесь? — спросила я, когда слуга вышел.

— После свадьбы.

— Ей понравилась спальня?

— Мирена.

— Я не спрашиваю из желания устроить ссору. Она была в наших комнатах?

Он отложил ложку.

— Нет. Я не приводил ее сюда.

Я кивнула. Небольшое облегчение вызвало у меня почти стыд. Как будто существовала такая степень аккуратности, при которой все остальное становилось терпимым.

— Я прочитала соглашение, — сказала я. — Сегодня ничего подписывать не буду.

— Для этого и назначена встреча завтра.

— До встречи я поговорю с регистратором одна.

— Он объяснит то же самое.

— Тогда это не займет много времени.

Кассар налил воды в мой стакан. Кольцо тихо звякнуло о край кувшина.

— Ты боишься, что я оставлю тебя без средств?

— Я хочу понимать, что подписываю.

— За двенадцать лет я дал тебе повод сомневаться в моей порядочности в денежных вопросах?

Я посмотрела на него. Он выдержал взгляд несколько секунд, потом поджал губы.

— Не смешивай все в одно.

— Мне пока трудно разделять.

Он откинулся на спинку стула.

— Дом, содержание, привычный образ жизни. Я предлагаю больше, чем многие получили бы в твоем положении.

— Я не знаю, что получили бы другие. Завтра узнаю, на что имею право я.

У меня снова начали дрожать пальцы. Я положила их на колени. От собственного голоса болело горло: приходилось каждый ответ проталкивать через страх его недовольства.

Кассар заметил дрожь или, возможно, просто решил, что я близка к слезам. Выражение лица смягчилось.

— Ты не должна ничего решать сейчас. Останься здесь на неделю. Осмотрись в новом доме. Если понадобится другое место, обсудим.

— Мне нужно переночевать в восточной комнате.

— Зачем? Я могу уйти в кабинет.

Я знала эту комнату: там стояла широкая кровать, и Кассар нередко оставался там после поздних совещаний. В последние месяцы я сама просила не будить его, если он уснул над бумагами.

— Я хочу лечь в восточной, — повторила я.

Он потер большим пальцем основание кольца.

— Как тебе удобнее. Скажу, чтобы протопили.

— Я уже попросила.

Повисла короткая пауза. Снаружи звякнула посуда: слуга ждал, когда можно войти.

— Ты выбрала время, — сказал Кассар тише. — Завтра у меня заседание после полудня. Я не могу несколько часов объяснять регистратору, почему мы не договорились.

Впервые за вечер я почти рассмеялась. Воздух вышел из груди коротким, болезненным толчком.

— Я выбрала время?

Он посмотрел на свою тарелку.

— Неудачно выразился.

— Я понимаю. Ты рассчитывал все закончить до заседания.

— Я рассчитывал, что мы сумеем поговорить спокойно.

— Я сижу напротив тебя за ужином и разговариваю. Тише я уже не могу.

Кассар ничего не ответил. Я допила воду, потому что во рту было сухо.

Нам принесли рыбу. Я автоматически подвинула к мужу соус, который он любил, и замерла с протянутой рукой. Кассар взял соусник. Поблагодарил. Наверное, он даже не заметил, что случилось.

Я отрезала небольшой кусок. Заставила себя проглотить, потом еще один. Впереди было утро, и встреча, и неизвестно сколько разговоров. Падать в обморок от голода я не собиралась.

— Мы могли бы попробовать иначе, — произнесла я вдруг.

Эти слова вышли прежде, чем я успела их остановить. Я прикусила внутреннюю сторону щеки.

Кассар смотрел на меня без удивления. Он, наверное, ждал их с самого начала.

— Мы уже пробовали, Мирена.

— Нет. Я пробовала не мешать тебе работать. Это не то же самое.

— Сейчас поздно искать, кто что должен был сделать.

Я опустила глаза. Мне хотелось уговорить его уехать куда-нибудь, вспомнить первые годы, провести хотя бы один вечер без бумаг. На секунду я даже готова была обещать, что забуду Лиору. От этого желания стало страшнее, чем от всего, что он мне сказал.

Он не просил остаться. Я сама искала способ остаться там, откуда меня уже убрали.

— Да, — ответила я. — Похоже, поздно.

После рыбы я поднялась. Кассар тоже встал. Проводил меня до двери, коснулся локтя.

— Постарайся поспать.

Я отступила на полшага. Его рука осталась в воздухе и медленно опустилась.

В восточной комнате пахло недавно затопленным камином. Простыни были прохладные, на туалетном столике стояла знакомая щетка для волос. Камеристка принесла ее из моей спальни, и я испытала к ней благодарность, от которой опять захотелось плакать.

— Вам помочь раздеться?

— Да. Пожалуйста.

Я повернулась спиной. Сама не справилась бы с мелкими пуговицами между лопаток. Женщина расстегивала их привычно и быстро. Не спрашивала ничего.

— Дорожную сумку оставить здесь? — спросила она потом.

— Здесь.

— А платья?

Я посмотрела на платье у нее в руках. Кассар говорил, что светлые цвета делают меня моложе. В последнее время большинство моих нарядов были светлыми.

— Завтра выберу. Пока принесите серое дорожное. И теплые чулки.

Когда она ушла, я долго расчесывала волосы. Кожа головы болела там, где весь день держали шпильки. В зеркале я выглядела уставшей, с припухшими веками. Мне не хотелось ни нравиться себе, ни искать в отражении будущую счастливую женщину. Хотелось, чтобы перестало болеть в груди.

Я достала из папки согласие Кассара. Его подпись стояла на месте. Рядом лежало соглашение о содержании, в котором он оставил пустой строку для моего имени.

Я убрала второй документ под первый. Утром спрошу, обязательно ли подписывать оба. Спрошу про дом, про долю в общем имуществе, про собственные сбережения. Если не смогу запомнить ответы, попрошу записать. Такие вопросы задавали взрослые люди каждый день. Мне не требовалось быть особенно смелой, чтобы открыть рот перед регистратором.

Потом я легла и почти сразу села снова. За стеной хлопнула дверь, раздались мужские голоса. Я разобрала голос Кассара, поднялась на ноги, успела дойти до середины комнаты. Хотела проверить, не нужно ли велеть подать поздний чай.

Остановилась, постояла босиком на ковре и вернулась к кровати.

Сумка стояла у стула. Я положила поверх нее ключ на зеленом шнурке, чтобы утром не искать. Он был слишком большой для бокового кармана и некрасиво оттопыривал кожу.

Голоса в коридоре стихли. Я потянулась к светильнику, погасила его и легла на середину широкой кровати.