Kitobni o'qish: «У ворот Ленинграда. История солдата группы армий «Север». 1941—1945»

William Lubbeck

At Leningrad’s Gates. The Story of A Soldier With Army Sroup North

Copyright 2006 © William Lubbeck and David Hurt

© Перевод, издание на русском языке, «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2017

* * *

Предисловие

Историю своей жизни я писал не для того, чтобы произвести впечатление на читателя или выставить себя героем. Подобно миллионам других, сражавшихся на фронтах Второй мировой войны, я был простым солдатом, который выполнял приказы и свои обязанности. Героями стали те, кто вдали от дома пал в ожесточенных сражениях.

Видимо, относительно меня у Бога были другие планы, и он сохранил мне жизнь. Мои свидетельства о прошлом – дань памяти тем солдатам, что исполнили свой долг и пожертвовали собой, так и не вернувшись с войны.

Эта книга посвящается также Аннелизе, сестре милосердия, которая выхаживала раненых в немецких полевых госпиталях в течение двух последних лет войны. Никакие слова не могут выразить моей бесконечной благодарности за ту надежду, что дала мне ее любовь на протяжении долгих военных лет, и за счастливые годы нашей совместной послевоенной жизни.

Во время поездки в Германию летом 2003 г. моей дочери удалось отыскать нашу с Аннелизой переписку военных лет. Чтение этих писем пробудило во мне одновременно горькие и отрадные чувства и помогло провести черту под моим прошлым. Мне стало легче, когда я поделился своим военным опытом с семьей и широкой аудиторией читателей.

Я надеюсь, что мой рассказ поможет многим людям лучше понять, что представляла собой Вторая мировая война, и, в особенности, прочувствовать жестокий характер сражений на Восточном фронте. Американцы часто не понимают мотивацию немецких солдат, участников Второй мировой войны. Большинство рядовых солдат не были сторонниками Гитлера и не поддерживали нацистский режим. Они были просто патриотами Германии, стремившимися служить своей стране.

Я в большом долгу перед народом Соединенных Штатов Америки, которые приняли меня и мою семью как своих сограждан и позволили нам осуществить свою американскую мечту. Я надеюсь, что моя история поможет гражданам страны, принявшей меня, по достоинству оценить разнообразный опыт американских иммигрантов.

Вильгельм Люббеке

Введение

Прочитанный мной в первоисточнике рассказ солдата армии Наполеона о походе в Россию в 1812 г. позволил взглянуть на ту давнюю войну глазами человека, жившего в то время, чего не может дать общая история. Заканчивая чтение мемуаров Иакова Вальтера «Дневник наполеоновского солдата-пехотинца», я пришел к выводу, что ветеран последней войны в России Вильгельм Люббеке¹ должен рассказать о собственном выдающемся опыте немецкого солдата Второй мировой войны.

В то время как мы с выгодной позиции нашего сегодняшнего дня часто рассматриваем историческое прошлое как ряд неизбежно следующих друг за другом событий, Люббеке был непосредственным свидетелем разворачивавшейся перед ним исторической драмы. Он не знал, как сложится его судьба и чем закончится война. Было трудно убедить его, скромного человека, поделиться своим уникальным опытом, но он все-таки решил рассказать свою историю выжившего на войне немецкого солдата и тем самым отдать дань памяти своим павшим боевым товарищам. Кроме того, мемуары дали возможность современной аудитории исчерпывающе и по-новому взглянуть на уходящую все дальше в прошлое войну.

В работе над книгой был использован материал многочасовых интервью, для обработки которых было потрачено не меньше времени, чем для их записи. В мемуарах отсутствует хронологическая последовательность событий, поэтому, по мере того как разворачивалось повествование, было необходимо дополнять его отдельными важными деталями, избежав недоговоренностей. В процессе написания книги неоценимым подспорьем оказалась недавно обнаруженная переписка военных лет Люббеке с его будущей женой Аннелизой, которая позволила ему вспомнить некоторые яркие события его военной жизни на различных этапах войны. Написанная Куртом фон Зидовицем «История 58-й пехотной дивизии, 1939–1945 годы» (Podzun, 1952) также оказалась очень ценным источником; книга помогла Лаббеку восстановить последовательность событий.

Несмотря на то что Люббеке со временем приобрел на войну более широкий взгляд, в сравнении со своим прошлым опытом, мы пошли на сознательное ограничение тематики мемуаров, оставив только его личные впечатления, избегая всяких «а что, если». Его поступки, наблюдения и чувства стали главным фокусом книги.

Поскольку после своего переезда в Америку в рассказах о военном времени он никогда не углублялся в подробности, с каждым его интервью на меня обрушивался поразительно большой объем новой для меня информации. Настоящее уходило, когда он вспоминал себя в прежней жизни гражданина и солдата Германии, и на фотографиях эрудированного американского инженера на пенсии проступали узнаваемые черты отважного немецкого юноши.

Восприятие немецким народом событий до и во время Второй мировой войны резко контрастировало с таковым у американского народа. Мы разрешили себе посмотреть на события с иной точки зрения, нисколько не подвергая при этом сомнению моральную правоту того дела, за которое сражались Соединенные Штаты и союзные державы Запада. Мемуары помогают нам лучше понять, почему цивилизованные, культурные немцы были готовы сражаться и умирать при нацистском режиме.

Рассказ Люббеке об этих годах объясняет, как первоначальные успехи нацистов в деле возрождения могущества и престижа Германии помогли им обеспечить себе более широкую поддержку общества. Однако он также утверждает, что тем не менее многие немцы не доверяли нацистам и видели отрицательные стороны диктатуры Гитлера. Это противоречие заставляет задать критический вопрос, почему многие немцы были готовы воевать, несмотря на свои глубокие и множившиеся сомнения в действиях своего правительства.

Нацистская пропаганда играла важную роль в формировании немецкого общественного мнения, манипулируя им и поддерживая популистские представления об окружающем мире. В конце концов, большинство немцев приняло необходимость войны, чтобы ликвидировать несправедливые по отношению к немецкой нации положения Версальского мирного договора и противостоять угрозе европейской цивилизации со стороны сталинского коммунизма.

Когда Люббеке оправдывает восстановление экономической и военной мощи Германии и верит в справедливость дела своей страны, он одновременно выступает против репрессивного характера нацистского режима и радикального экстремизма. Несмотря на то что он не доверял Гитлеру и не верил в нацистскую идеологию, он честно отслужил все шесть военных лет. Как и у многих немецких солдат, его борьба вдохновлялась патриотической любовью к своей стране, глубоким чувством долга и желанием выжить на войне вместе со своими товарищами.

Родившийся в 1920 г. Вильгельм Люббеке вырос на ферме своих родителей в деревне Пюгген. В 1930-х он наблюдал со смешанными чувствами за подъемом нацистов и укреплением их власти в Германии. Как и для большей части немцев, главной целью его жизни было добиться успеха, просто жить, не задумываясь о политике.

Переехав в начале 1938 г. из Пюггена в Люнебург, он стал учеником электрика, что было необходимо для включения его в программу подготовки инженеров-электротехников. Год спустя он познакомился с Аннелизой Берндт; завязавшиеся между ними отношения дали ему надежду пережить наступившие тяжелые времена.

Призванный в армию в 1939 г., когда началась война, Люббеке попал в роту тяжелого вооружения 58-й пехотной дивизии. Приняв участие в быстро завершившейся войне Германии с Францией, он продолжил службу в оккупационных войсках в Бельгии. Весной 1941 г. его дивизия вошла в состав группы армий «Север», готовившейся к вторжению в Россию согласно плану «Барбаросса».

Летом в первые дни войны он был назначен передовым наблюдателем. Его дивизия вскоре после боев в пригородах Ленинграда была отведена в окрестности города. Вместе с другими немецкими соединениями она принимала участие в осаде города по приказу Гитлера в самом начале жестокой зимы.

Боевая мощь и опыт советских войск в течение двух последующих лет постоянно росли. Ожесточенные бои шли на реке Волхов, в коридоре Демянского котла, у Новгорода и Ладожского озера – в этих местах пришлось воевать Люббеке.

В конце 1943 г. вскоре после награждения Железным крестом 1-го класса Люббеке был направлен в военное училище в Германию. После возвращения на фронт в конце весны 1944 г. он принял командование над своей бывшей ротой, которая почти год, ведя изматывающие бои, отходила через Прибалтику в направлении Восточной Пруссии.

После освобождения из лагеря для военнопленных Люббеке пришлось бороться за выживание в пораженной экономическим кризисом послевоенной Германии. Ведя полуголодное существование, он и его жена были вынуждены пойти на риск и попытаться проникнуть за железный занавес – добраться до фермы его родителей в советской зоне оккупации. Супруги после шести тяжелых послевоенных лет все же приняли решение покинуть Германию.

Отправившись в эмиграцию, почти ничего не имея, Люббеке и его семья в течение многих лет обустраивались на новом месте, сначала в Канаде, потом в США. Его история преодоления неблагоприятных жизненных обстоятельств и интеграции в новое общество в качестве американского иммигранта замечательна уже сама по себе. Это дало ему уникальную возможность рассказать о своем опыте немецкого солдата.

Были предприняты всевозможные усилия, чтобы как можно более правдиво отразить в мемуарах произошедшие события в надежде, что они пополнят наше знание истории. Кроме нового важного взгляда на опыт немецких солдат на фронтах Второй мировой войны, рассказ Вильгельма Люббеке показывает нам, как характер человека, глубокое чувство дисциплины и любовь к женщине и своей семье отразились на его жизненном пути, позволили ему выжить и добиться успеха в тяжелых обстоятельствах во время и после войны.

Мне выпала привилегия рассказать широкому кругу читателей его проникновенную историю.

Дэвид Хёрт, июль 2006 г.

Пролог. Апрель-май 1945 г.

Последние приказы. 16–18 апреля 1945 г.

Это был конец.

Это был конец моей роты.

Это был конец 58-й пехотной дивизии.

Это был, возможно, конец Германии и мой.

За четыре года начиная с вторжения в Россию 16 апреля 1945 г. стало для меня самым тяжелым днем войны. Потребовалось всего несколько часов, чтобы моя рота тяжелого вооружения просто перестала существовать.

Разгром произошел в Фишхаузене², где проходила основная дорога. Это не было сражением. Скорее это было катастрофическим апогеем не ослабевавшего ни на час вражеского обстрела, преследовавшего нас во все время нашего отхода на запад в течение предыдущих недель. В итоге мы попали в ловушку, сбившись в скученную толпу вместе с другими немецкими частями, старавшимися проехать по единственной дороге, пролегавшей через этот восточнопрусский город. Продвигаться дальше вперед не было никакой возможности.

Восточная и Западная Пруссия. Начало апреля 1945 г.

Соединения четырех советских армий при поддержке сотен самолетов открыли сосредоточенный артиллерийский огонь по городу, что привело к опустошительным результатам. Те, кто не успел отойти на соседние улицы, были уничтожены падавшими беспрестанно русскими бомбами и снарядами. На западной окраине Фишхаузена меня обстрелял на бреющем полете советский штурмовик. В мое лицо впились небольшие отдельные осколки, я почти ничего не видел, кровь заливала мои глаза; однако мне повезло, и я счастливо уцелел в этой бойне.

Было ясно, что из той сотни солдат моей роты, что вошли в Фишхаузен, большая часть погибла. Я мучительно переживал смерть своих бойцов, хотя их трагическая кончина была на войне обычным делом.

Ужаснее всего для меня было видеть повсеместное падение воинской дисциплины; началось это задолго до Фишхаузена. Вплоть до последнего времени, несмотря на ухудшавшееся военное положение, в армии успешно поддерживалась дисциплина в частях и связь между ними. Теперь же все пришло в страшный беспорядок.

При нашем катастрофическом положении невозможно было представить, что всего лишь три с половиной года назад, когда мы стояли у ворот Ленинграда, те же самые русские находились на грани разгрома. Однако в последующие годы становилось все заметнее, как война постепенно меняла свое течение. Советская армия восстановилась, объединилась с западными союзниками и вынудила Германию перейти к стратегической обороне.

Когда я вернулся уже в чине офицера на Восточный фронт в мае 1944 г., наши войска оставили большинство завоеванных прежде советских территорий. Группа армий «Север», одно из трех больших немецких соединений на Восточном фронте, отошла из-под Ленинграда в Эстонию. Несколько недель спустя группа армий «Центр», расположенная южнее нас, была разгромлена в результате мощного советского наступления. В последующие месяцы наше отступление продолжилось, и мы уже оказались на землях немецкого рейха.

С середины января 1945 г. шли постоянные бои с неудержимо продвигавшимися в пределы Восточной Пруссии советскими частями. Я продолжал командовать ротой, ряды моих солдат редели на глазах. Перед лицом подавляющего превосходства Красной армии в личном составе и вооружениях становилось ясно, что наше положение будет ухудшаться с каждым днем. Тем не менее мы продолжали сражаться. Какой был у нас выбор? Имея перед собой на фронте армию противника, а в тылу Балтийское море, надежда пробиться в Центральную Германию была ничтожна. Оказавшись в безвыходном положении, нам оставалось только бороться за собственные жизни.

В конце марта меня произвели из обер-лейтенанта в капитаны; как мог, я старался поддерживать дисциплину и моральный дух своих бойцов. Ни для кого из нас не было секретом, что нас ожидает в будущем. В этих обстоятельствах погибнуть от русской пули в бою казалось гораздо лучшим выходом, чем оказаться в лагерях для военнопленных в Советском Союзе.

Будучи офицером, я особенно боялся попасть в плен. Если меня не убьют в бою, мне придется сделать выбор между пленом и самоубийством. Я решил оставить последний патрон для себя, хотя и не был уверен, найду ли я в себе мужество им воспользоваться. Всего за два месяца до своего двадцатипятилетия я не хотел умирать. До сих пор смерть проходила стороной, и передо мной не вставала ужасная дилемма.

Теперь, когда от Фишхаузена остались дымящиеся развалины и Красная армия находилась от нас всего в 3 километрах, мы отходили на запад вместе с уцелевшими немецкими частями по основной дороге к сосновому лесу.

Находясь на пределе своих физических возможностей и в состоянии психологического стресса, я чувствовал неимоверную усталость и передвигался автоматически. Даже не я, а мое тело. Я не мог ни о чем думать, но ощущал серьезнейшую ответственность за своих бойцов. Моей целью было найти уцелевших в бойне и укрыться в каком-нибудь оставленном доме или в лесу в одном из пустых бункеров, предназначенных для хранения оружия.

Кровь заливала глаза и мешала мне отчетливо видеть. Спотыкаясь, я шел вдоль дороги, едва отдавая себе отчет, где я и куда иду. Через каждые пару десятков метров свист приближавшегося снаряда заставлял меня бросаться на землю. Снова поднявшись на ноги, ковыляя, я шел вперед, стараясь разглядеть следующее место для укрытия.

На расстоянии не более полутора километров от Фишхаузена на северной стороне дороги появилась группа солдат из десяти человек моей роты. Они собрались толпой у входа в маскированный подземный бункер, размером около 20 на 30 метров. Среди них был старшина роты Юхтер, начальник обоза; двое фельдфебелей; два обер-ефрейтора и несколько рядовых.

«Где остальные?» – спросил я. Мой голос звучал глухо. Один из солдат тихо ответил: «Мы попали под артиллерийский обстрел и бомбежку. Мы потеряли наших лошадей. Мы потеряли наше снаряжение. Мы потеряли все. Все пропало. Мы единственные, кто остался». Кто-то смог пережить атаку русских, кто-то потерялся в возникшей неразберихе или бежал на запад.

Мы замолчали. Трагичные события последних часов и недель исчерпали все наши силы. Думая о неминуемой близкой развязке, все в бункере мрачно молчали. Бойцы хотели всего лишь знать, какова сложившаяся обстановка и что делать дальше. Они смотрели на меня, ожидая ответа, но я знал не больше их. В первый раз за всю войну я был предоставлен самому себе, и, в отсутствие приказа, понятия не имел о планах наших дальнейших действий.

Понимая настоятельную необходимость хоть как-то прояснить ситуацию, я обещал своим бойцам, что разыщу командира нашего 154-го пехотного полка подполковника Эбелинга, как только позволит мое зрение. Один из бойцов занялся мной: промыл мои глаза и удалил из ран на лице осколки; через час я уже мог достаточно хорошо видеть и начать поиски командира.

Приказав личному составу ждать в бункере, я вошел в лес по узкой тропе и направился на запад. Снаряды продолжали периодически падать, но они не мешали мне вести разведку местности. 15 минут спустя я натолкнулся на небольшой замаскированный бункер в 8 метрах к югу от основной дороги. Собираясь войти, я не ожидал кого-либо там увидеть.

К моему глубокому удивлению, внутри находились, судя по красным лампасам их форменных брюк, с полдюжины немецких генералов. Потеряв на краткий миг дар речи, я по привычке принял положение «смирно» и отдал честь. Сгрудившись вокруг стола и склонившись над картами, они не обратили никакого внимания на мое внезапное появление и также отдали честь.

В это самое время, когда я собирался обратиться к ним для получения нового приказа, внезапно возникший над бункером гул авиамоторов вывел меня из неловкого положения. Генералы залезли под стол, а я, пригнувшись, выбежал из убежища. Подлетавшие с юга бомбардировщики Б-25 «Митчелл» американского производства³ с советскими красными звездами на фюзеляжах начали снижаться над нашим районом. На высоте 1000 метров небольшие черные точки стали отрываться от самолетов, сливаясь в тонкие струи, в непрерывном падении устремлявшиеся к земле. Оставались секунды на то, чтобы найти укрытие, прежде чем бомбы начнут утюжить то место, где я только что стоял. Я прыгнул в траншею около 2 метров глубиной. Если вы намерены спрятаться в бункере, перекрытия которого от точного воздушного удара сразу обрушатся, то вы обречены. Если вы укрылись хотя бы в неглубоком окопе, осколок или бомба могут упасть непосредственно на вашу позицию и убить вас или серьезно ранить. Вы можете также получить контузию от рядом упавшей бомбы, но все равно больше шансов уцелеть.

Согнувшись в траншее, я держал голову ближе к поверхности, чтобы не быть заживо погребенным под осыпавшейся землей. Прикрыв ладонями уши, я открыл рот. Если взрыв случится поблизости, это спасет мои барабанные перепонки. В бою солдат освоит многие приемы выживания, если он проживет достаточно долго, чтобы выучить преподанные уроки.

В тот самый момент, когда я укрылся в траншее, вокруг меня начали рваться одна за другой русские бомбы; это было похоже на салют из огромных петард. Оглушительные взрывы сотрясали землю, вызвав воздушную волну небывалой силы. В этот миг я подумал о том, не изменило ли мне окончательно мое везение и что теперь мне приходит конец. Удивительно, но я не испытывал чувства страха. Обстрелы и бомбардировки стали привычной частью моей жизни за все последние годы войны, и я привык к ним.

Бомбы продолжали падать, и мне не оставалось ничего иного, как только ждать, когда все это кончится. В голове воцарился абсолютный вакуум, мной овладел животный инстинкт просто выжить. Несмотря на то что я держал рот открытым, мои барабанные перепонки чуть не лопнули от взрыва метрах в двух от меня.

Когда налет наконец-то прекратился, я понял, что мне еще раз повезло выжить. В ушах звенело, и голова кружилась. Неуверенно ступая, я выбрался из траншеи. Несмотря на легкое ранение, я ослабел физически из-за недостатка сна и скудного питания на протяжении последних недель непрерывных боев. Хотя соображал я с трудом, но пытался мыслить трезво. Долг офицера призывал меня заботиться о своих бойцах и быть им командиром.

Несмотря на то что бункер уцелел, я решил, что у генералов были более важные задачи, чем отдавать приказы какому-то командиру роты. Продолжив поиски своего командира полка, я направился обратно в северном направлении и вновь пересек основную дорогу.

Приблизительно десять минут спустя, пройдя около полукилометра, я неожиданно вышел на подполковника Эбелинга, пытавшегося организовать новую линию обороны. Я вздохнул с облегчением; теперь обстановка прояснилась, и я ждал нового приказа.

Эбелинг кратко проинформировал меня о том, что Верховное командование намерено всех оставшихся в живых офицеров нашей 58-й пехотной дивизии направить в Гамбург, чтобы там, в Германии, сформировать из нас будущую новую дивизию. В то же время рядовые бойцы нашей дивизии вливались в 32-ю, еще не воевавшую, пехотную дивизию, которая, действуя в арьергарде, должна была сдерживать наступление Красной армии.

Объяснив мне мою задачу, Эбелинг вписал приказ за своей подписью в мою солдатскую книжку. Поскольку офицеры нашей дивизии должны были добираться до места назначения самостоятельно, эти письменные приказы должны были помочь нам, в случае проверки документов, избежать ареста отрядами СС как дезертиров. Простой росчерк пера спасал меня от смерти или русского плена.

Я был благодарен за неожиданно представившуюся мне возможность спастись от нараставшего хаоса, но тем не менее было предельно ясно, что опасная поездка может и не состояться. Красная армия уже перерезала путь отступления по суше в Германию к западу от узкой длинной песчаной косы Фрише-Нерунг⁴, простиравшейся вдоль побережья Балтийского моря. В то же время суда, пытавшиеся прорваться в Германию по морю, могли быть в любой момент атакованы русскими.

Вернувшись к своим солдатам, ожидавшим меня в бункере, я отвел в сторону старшину Юхтера и объяснил ему, что мне дан приказ вернуться в Германию, взяв в попутчики одного из солдат моей роты. Он был первым моим помощником в управлении ротой, и было естественным, что мой выбор остановится на нем. Юхтер был тем человеком, что мог помочь мне в формировании нового подразделения. Но я полагал, что выбор должен был сделать он сам, а не по моему приказу. «Вы отправитесь со мной?» – задал я ему вопрос. «Так точно», – выразил он свое согласие.

Хотя перспектива добраться до Германии и была весьма сомнительна, но мне и Юхтеру, по крайней мере, был дан шанс. Понимая, что новый приказ только обострит чувство безнадежности у остальных бойцов, я не стал говорить им о нем. Только сообщил, что они продолжат службу в 32-й дивизии.

Мне было крайне тяжело расставаться с последними уцелевшими в боях солдатами моей роты. В оставшиеся нам два дня я постарался обеспечить успешный перевод своих бойцов в другую дивизию. Тем временем, используя свои связи в тылу, Юхтер попытался получить для бойцов заслуженные ими ордена.

Два дня спустя после нашего разгрома у Фишхаузена я представил своих солдат к награде Железным крестом 1-го и несколькими Железными крестами 2-го класса. К сожалению, в обстановке невиданного хаоса мне не удалось проследить, как прошло их переподчинение и переход в 32-ю дивизию. В итоге им пришлось заниматься этим самим, подобно заблудившимся в бурю овцам.

Если им не было суждено погибнуть в последние дни войны, они непременно попали в советский плен. Если они были достаточно здоровы и удачливы, то, возможно, после трех-четырех лет плена в России они вернулись на родину в Германию. Даже сейчас, 60 лет спустя, сама мысль об их страданиях и неизвестности их судьбы продолжает мучить меня.

Отчаянная поездка. 18 апреля – 8 мая 1945 г.

Под спорадическим огнем советской артиллерии Юхтер и я оставили бункер во второй половине дня 18 апреля и отправились по главной дороге в направлении города Пиллау⁵, находившегося на расстоянии 10 километров от нашего местоположения. Если бы нам удалось попасть в гавань, то появилась бы надежда добраться до северного окончания косы Фрише-Нерунг, переправившись через узкий залив, отделявший ее от Пиллау.

Спустя три часа, когда в наступавших сумерках мы подошли к городу, то увидели ужасную картину. Ветви высоких деревьев, стоявших вдоль дороги, прогнулись под тяжестью десяти или больше повешенных немецких солдат. Юхтер и я замерли в молчании. Мы поняли, что это была грязная работа эсэсовцев. Были ли казненные дезертирами или просто солдатами, отставшими от своих частей и запаниковавшими под обстрелом, – для СС это не имело никакого значения.

Большинство немецких военнослужащих, с кем мне вместе довелось воевать, понимали, что формирования СС составляют часть вермахта, но относились к ним с презрением, считая их политической полицией нацистов. Когда нацистский режим уже близился к своему падению, было неудивительно, что эсэсовцы готовы были вздернуть любого из тех, кого считали предателем, в назидание другим. Будучи свидетелем их жестокой «справедливости», я ненавидел их.

Когда мы проходили через Пиллау, обстрел стал более интенсивным, русские сосредоточили огонь на первом секторе их основной цели. Когда наступало краткое затишье, Юхтер и я оставляли наше укрытие и бежали к следующему разрушенному зданию, чутко реагируя на огонь противника, чтобы во время периодически возобновлявшегося обстрела не оказаться случайно на открытом месте.

Через несколько часов мы вышли к заливу на западной окраине города. В доке уже скопилось несколько сот солдат и беженцев, число которых постоянно росло. Несмотря на хаос, пара паромов продолжала перевозить пассажиров и машины из Пиллау на косу, лежавшую на расстоянии около 200 метров от дока. Нам не оставалось ничего другого, как только ждать своей очереди под то вспыхивавшим, то затухавшим артиллерийским огнем.

Прошло полчаса, и в кромешной темноте мы с Юхтером протиснулись на паром, на котором было около сотни солдат и беженцев, а также несколько грузовиков с различным военным снаряжением. Как только через 10 минут мы причалили на противоположной стороне залива, то забрались вместе с целым взводом солдат в кузов грузовика, переправленного с нами на пароме.

Снаряды продолжали время от времени падать вокруг; наш грузовик присоединился к импровизированному конвою, продвигавшемуся медленно на запад в полной темноте, не зажигая передних фар, чтобы не привлекать к себе внимания русских самолетов, которые могли появиться в любую минуту.

Поездка продолжалась уже несколько часов, когда мы миновали несколько пылавших зданий. Это показалось мне очень странным, так как это место не обстреливала артиллерия, не бомбила авиация. Повернувшись к сидевшему рядом со мной в грузовике солдату, я поинтересовался, что здесь могло произойти. «Ну, возможно, они сжигают концлагерь», – ответил он.

Видя мое удивление, он объяснил мне, что здесь, в этих бараках, содержались враги нацистского режима. Как бы ни было это невероятно, но только сейчас, в самом конце войны, я узнал о существовании концентрационных лагерей.

Это открытие меня озадачило, хотя я еще не связывал их существование с нацистской политикой геноцида. Мое неведение о целой системе концентрационных лагерей во время войны разделяли многие немцы. Фотографии лагерей в немецкой прессе и газетах союзных держав появились только после войны.

В своих увлекательных мемуарах «Европа, Европа» (John Wiley & Sons, 1997) Соломон Перель, который в детстве скрывал свое еврейское происхождение во время обучения в гитлерюгенде в Германии, рассказывал, что он так же был глубоко удивлен, впервые узнав о нацистских лагерях смерти после окончания войны.

Способность гитлеровского режима скрывать от населения акты массовой жестокости показывает эффективность его контроля над информацией. Если бы подобные факты стали известны, нацисты лишились бы всенародной поддержки. Подобно большинству немцев, я почувствовал, как глубоко был обманут, когда узнал, что нацистское руководство отдало приказ казнить миллионы евреев, цыган и узников концлагерей.

Перед самым рассветом наш конвой достиг Штуттхофа⁶, сборного пункта всех тех подразделений, что проделали путь в 60 с лишним километров, выйдя из Пиллау. Мы провели остаток дня в укрытии, чтобы затем продолжить наш путь в северо-западном направлении морем. Погрузившись ночью на паром, мы с Юхтером пересекли Данцигскую бухту⁷ и высадились в Хеле, расположенном на самой оконечности одноименного полуострова в 35 километрах от Штуттхофа.

Нас разместили в одном из трехэтажных кирпичных домов, оставленных их хозяевами. Измотанные после многомесячных боев и долгой дороги, мы провалились в глубокий сон.

Тогда мы не знали о том, что катастрофа под Фишхаузеном случилась в тот самый день, когда Красная армия начала свое наступление на Берлин далеко к западу от нас. Это наступление превратило Балтийское побережье в тихую заводь в большой войне. Изолированное положение Хеля, возможно, также было причиной того, что русские не стремились занять полуостров. Во всяком случае, им было достаточно того, что они добивали нас артиллерийским огнем из района Гдыни. Это был город и порт в 20 километрах от нас.

Наконец-то, выйдя из боя, я почти постоянно вспоминал о своей невесте Аннелизе, которую я встретил шесть лет назад незадолго до моего призыва в армию. Хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я получил от нее последнее письмо, моя любовь к ней оставалась последней надеждой в преддверии мрачного и неизвестного будущего. В глубине души я был уверен, что мы будем вместе до конца наших дней, если мне удастся уйти от русских и добраться до Германии.

В последующие дни мы занимались только тем, что отдыхали, стараясь раздобыть какую-либо еду. Однажды я заметил в отдалении подполковника Эбелинга и группу штабных офицеров 154-го полка, но подходить к ним не стал. Несмотря на то что все мы пытались найти хоть какую-то возможность для возвращения согласно приказу в Германию, было ясно, что вермахт находится в состоянии распада. Каждый теперь был предоставлен сам себе.

В это время до нас дошли обрывочные сведения о двух страшных катастрофах, когда-либо случавшихся в истории мореплавания. В январе и феврале 1945 г. соответственно немецкие лайнеры «Вильгельм Густлофф» и «Генерал Штойбен» были торпедированы и потоплены русскими. На борту лайнеров находились эвакуируемые из Восточной Пруссии в Германию тысячи гражданских беженцев и раненых. Несмотря на то что мы многое пережили на фронте, эти новости усугубили наше горе и отчаяние.

Если бы даже представилась возможность найти место на одном из судов, отправлявшихся из Хеля, угроза нападения советских кораблей делала перспективу добраться до Германии еще более призрачной. В то же время большинство офицеров не предпринимали никаких серьезных усилий, чтобы возвратиться в Германию. Солидарность и чувство чести связывали нас, что и было причиной нашей инертности. Несмотря на всеобщее падение воинской дисциплины, ни один из нас не хотел подать даже вида, что готов бросить своих товарищей и уехать прежде них, даже когда уже не было смысла оставаться там, где мы были.

Прошли две с половиной недели, как мы прибыли в Хель. Как-то днем Юхтер стоял рядом со зданием, где мы жили, когда внезапно нас начала обстреливать русская артиллерия. Застигнутый врасплох на открытом месте, он был ранен в бедро осколком шрапнели. Узнав от санитара о его ранении, я попросил полкового врача осмотреть его.

Наблюдая за тем, как врач бинтует ногу Юхтера, я спросил, не стоит ли наложить жгут, чтобы остановить кровотечение. Врач заверил меня, что в этом нет необходимости, поскольку ранение не смертельное.

Закончив перевязку, врач посоветовал мне перенести Юхтера в полевой госпиталь, оборудованный в бетонном подземном бункере, расположенном в 70 метрах от нас. Что я и сделал с помощью санитаров.

Вдоль стен бункера лежали раненые, сваленные как дрова. Найдя дежурного врача, я сказал ему, что у меня тяжелораненый солдат, который нуждается в тщательном уходе. Он ответил: «Да, конечно, я вас понимаю, но войдите в мое положение. Необходимо соблюдать очередность. Положите его здесь, и мы позаботимся о нем». Наклонившись к Юхтеру, я заверил его: «Завтра я проведаю тебя».

На следующее утро, когда я вернулся в госпитальный бункер, мне сообщили, что ночью Юхтер умер. Вероятно, он скончался от шока и потери крови. Я с трудом сдержал себя. Его можно было спасти. Во всем был виноват полковой врач, который так и не наложил жгута. Мне пришлось пережить гибель многих боевых товарищей, но смерть Юхтера казалась мне бессмысленной жертвой.

Я остался в одиночестве. У меня не было ничего – один мундир и пара револьверов. Я обдумал сложившееся положение. Приказ был при мне, и теперь у меня появилось больше причин покинуть Хель.

Вечером на следующий день я прошел к порту, находившемуся на расстоянии около 500 метров от моего расположения, чтобы разведать обстановку. И тут мне выпал редкий случай, изменивший мою судьбу.

Около четырехсот полностью экипированных солдат были построены недалеко от дока. Было очевидно, что они собираются оставить Хель. Я решил следовать вместе с ними, куда бы они ни отправлялись. Перебросившись парой слов с солдатами, которые говорили с силезским акцентом, я узнал, что их пехотное подразделение готовилось отплыть в Германию.

Было довольно странным, что никто не спросил меня, кто я такой и куда я направляюсь, ни в Хеле, ни когда я возвращался с фронта. Возможно, это было из уважения ко мне, как офицеру, к мундиру обер-лейтенанта, хотя я уже имел присвоенное мне в марте звание капитана. А возможно, это было следствием нараставшего в тылу хаоса.

Лишь только стемнело, был дан приказ на отплытие. Я поднялся на борт небольшой баржи с двумя сотнями солдат. Спустя полчаса, когда баржи прошли расстояние в полтора километра, неожиданно над нами нависла огромная тень. Это новейший немецкий эсминец готовился к морскому переходу в Германию.

Когда мы взобрались по трапу на борт судна, нас тепло встретили матросы, которые разместили нас, где только было можно. Солдаты расположились на ночь, обещавшую быть холодной, на палубе, а меня пригласили в одну из кают внизу.

Несмотря на недавние случаи торпедных атак против немецких судов, направлявшихся в Германию, я впервые почувствовал, укладываясь в койку, какой-то проблеск надежды на спасение. Что ждало нас?

Рано утром меня разбудил матрос. «Господин обер-лейтенант, война закончилась», – произнес он угрюмо.

Было 9 мая 1945 г.

Вспоминая прошлое, я могу сказать, что мой удачный побег из Хеля, возможно, спас меня от выбора между русским пленом и самоубийством. В тот момент, когда я узнал о нашей капитуляции, я не испытал никаких чувств – ни радости, ни печали. Я был сбит с толку, остро ощущал потерю всего того, что мне было привычно, и мучительную неизвестность дальнейшей судьбы – моей и Германии.

Глава 1. Деревенское воспитание

Всего пять лет прошло после того, как Вторая мировая вой на закончилась для меня на том эсминце, и вновь зловещее предчувствие новой войны с Россией овладело мной.

Я знал, что такое война. Невыносимая пыль и жара летом. Пронизывающий до костей холод зимой. Непролазная грязь осенью и весной. Ненасытные комары и вечные вши. Лишение сна и физическое истощение. Пули, свистящие в воздухе. Разрывы снарядов и бомб, сотрясающие землю. Смрад от разлагающихся трупов. Постоянный страх плена и смерти. Гибель товарищей. Отупляющая жестокость. Болезненное расставание с близкими и любимыми.

Напряжение в отношениях между Советским Союзом и Западом постепенно нарастало во второй половине 40-х гг., и призрак войны опять омрачил наше будущее. Мне едва удалось выжить в тяжелейших боях в России, и теперь меня снова начала угнетать мысль, что меня неизбежно ожидают поля сражений. Я был молодым по возрасту ветераном, служившим в вермахте младшим офицером, и было несомненно, что бундесвер Западной Германии призовет меня в свои ряды, если разразится война. Но я не хотел этого.

Ввиду возможного военного конфликта в Европе и тяжелого положения в экономике послевоенной Германии мы с женой подумывали, не оставить ли нам наше отечество и попытать счастья за границей, чтобы обеспечить себе более надежное будущее. Очень трудно было принять окончательное решение эмигрировать. Возвращаясь мыслями в минувшее, я понимаю, что это был поворотный пункт, когда я оставил в прошлом Германию и войну, чтобы начать новую жизнь сначала в Канаде, а потом переехать в Соединенные Штаты.

Германия в 1937 г.

И все же прошлое, по мере того как я старел, все больше притягивало меня. Говорят, что чем старше ты становишься, тем чаще вспоминаешь, что произошло много лет назад. Возможно, это правда. Даже спустя более чем полстолетия моя память хранит живые и неизгладимые воспоминания моего детства в Германии военных лет и времени борьбы за выживание в послевоенной Германии, и первых лет иммиграции.

Мое поколение получило совсем другое воспитание, чем молодежь современной Германии. Семья была в центре немецкого общества, совместно со школой, церковью и правительством она поддерживала общественный порядок и сохраняла консервативные ценности. В Германии семья и школа учили наше поколение уважению к соотечественникам и власти, что отсутствует в наше время.

Это уважение проявлялось, пожалуй, явственнее всего в вежливости к другим людям, которую в нас воспитывали. Если мужчина ехал в переполненном автобусе или трамвае и входила женщина или пожилой человек, он уступал им место. Когда переступали порог дома, церкви или школы, снимали головной убор. Когда мужчина встречал женщину, он приподнимал свою шляпу и делал легкий поклон. Мужчина сопровождал женщину, всегда предлагая ей правую руку, и, открывая дверь, пропускал ее вперед. Такие правила могут показаться старомодными сегодня, но они были выражением глубоких ценностей немецкого общества в то время.

Общество в целом принимало и уважало власти. Нас так воспитывали, особенно это касалось тех, кто проживал в сельской местности вдали от больших городов. Существовали строгие правила поведения в обществе. Представитель власти давал разрешение на все: начиная с женитьбы и заканчивая переменой места жительства. Общественные протесты были редки. В сравнении с частыми и масштабными протестами нашего времени на них можно было тогда вообще не обращать внимания.

Когда в 1930-х гг. все же устраивались демонстрации, они ограничивались крупными городами, и их организовывали политические партии, такие как нацистская и коммунистическая. Большинство немецких граждан даже и не помышляли выйти на улицу, чтобы маршировать и выкрикивать партийные лозунги. Такое большое количество протестующих и выходящих на демонстрации людей, как в современной Германии, трудно было представить в то время.

Задолго до прихода нацистов к власти военная верхушка Германии привила народу уважение к порядку и власти, к каждому общественному институту: семье, школе, церкви, суду и всему прочему. Когда мы готовились к службе в армии, инструкторы учили нас дисциплине и повиновению. Мы исполняли приказы наших офицеров беспрекословно, несмотря на любую цену, которую за это придется заплатить.

Немецкий народ, в свою очередь, относился к военным в своей стране с уважением, оказывая им патриотическую поддержку, подобно тому как в Соединенных Штатах американцы в наше время уважительно относятся к своей армии. Во время войны патриотические речи и собрания, пропагандистские плакаты и фильмы, сбор средств, в том числе драгоценных металлов, для производства оружия и боеприпасов и, косвенно, даже бомбардировки, осуществляемые союзными державами, способствовали укреплению единства между народом Германии внутри страны и немецкими войсками, сражавшимися за ее границами. Таково было состояние общества, которое сделало Германию столь сильной во время Второй мировой войны.

Семейное наследие

Я вырос на ферме.

Мой дед со стороны матери Готтлиб Маттис был учителем в школе, в которой был всего один класс, но встреча с моей бабушкой Луизой Шульц изменила его жизнь. Родители Луизы имели ферму в 80–100 гектаров, которой их семья владела с начала 1700-х гг. Когда в 1889 г. мои дедушка и бабушка поженились, он оставил работу учителя и начал управлять фермой, потому что отец Луизы был преклонного возраста, а в ее семье не было мужчины, который мог унаследовать ферму.

Моя мать Маргарет Маттис родилась у них в 1896 г. Вместе со старшим братом и младшей сестрой она выросла на ферме в небольшой деревеньке Пюгген, разительно похожей на другие такие же городки и деревни, что оживляют европейский пейзаж. Расположенная среди волнистых холмов сельскохозяйственного района Альтмарк в северной части Центральной Германии, на полпути между Ганновером и Берлином, деревня насчитывала около двухсот жителей. К северу от нее простирался сосновый лес, а с юга к ней подступали луга.

Как и в других немецких деревнях, дома в Пюггене с окружавшими их хозяйственными постройками занимали центральное место, со всех сторон их окружали фермерские земли. Ближайшая железнодорожная станция, магазины и полицейский участок находились в больших соседних деревнях, до ближайшей из которых было около 3 километров.

Родившийся в 1892 г., мой отец был вторым сыном в семье Люббеке. У него был старший брат и семь сестер. Они жили на большой ферме с 400 гектарами земли, которой они владели с начала XVIII в. Она была расположена в деревне Хаген, ставшей теперь частью Люнебурга. Поскольку тогдашний закон о первородстве предусматривал передачу всей фамильной собственности после смерти отца семейства старшему сыну, мой отец уехал из Хагена, поработав в должности управляющего на нескольких фермах в Северной Германии.

Во время Великой войны 1914–1918 гг., позже названной Первой мировой войной, мой отец был призван в кавалерию, что было обычным делом для нетитулованного мелкопоместного дворянства. Его служба началась во 2-м Ганноверском драгунском полку № 16, размещавшемся в Люнебурге. Моя мать в это же время помогала собирать рождественские посылки для солдат, принимая участие в общенациональном движении помощи фронту. Получив такую посылку, мой отец написал в ответ письмо. Так началась между ними переписка, что позже привело к свадьбе.

В конце 1917 г. мой отец получил ранение в ногу и был комиссован. Хотя он был вынужден вплоть до своей кончины носить особую обувь, вскоре он снова был здоров настолько, что мог снова приступить к работе. Он занял место управляющего большим поместьем в более чем 800 гектаров земли в Дромфельде близ Гёттингена в Центральной Германии. Мой отец также рекомендовал работодателю мою мать для ведения домашнего хозяйства, что, конечно, дало ему возможность узнать ее лучше и с этой стороны.

В то время как моему отцу просто повезло получить такое место, для немецких девушек, выросших на небольших фермах, было обычной практикой, оставив на время свой дом, поработать пару лет в больших поместьях. Помимо того что они получали необходимые навыки для ведения собственного будущего хозяйства, это также давало молодым женщинам возможность встретить своего избранника за пределами своего обычного окружения.

Приехав на ферму в Дромфельд, моя мать увидела отца первый раз в жизни. Их чисто дружеские отношения постепенно переросли в любовь. Через полгода они были помолвлены.

После свадьбы, состоявшейся в октябре 1919 г., они поселились на ферме в Пюггене. Старший брат моей матери умер из-за заболевания, полученного в ходе боевых действий в России в Первой мировой войне. Мать становилась единственной наследницей. Мой дед разрешил моему отцу управлять фермой, поскольку тот имел в этом богатый опыт.

Отец был управляющим на больших по количеству земли фермах, и ему было непросто приступить к хозяйствованию на небольшой ферме в Пюггене. Несмотря на то что для небольших фермеров в Германии было обычной практикой участвовать в сельскохозяйственных работах вместе с нанятыми работниками, мой отец был непривычен к ручному труду, хотя и был физически сильным человеком.

Освоиться в новых условиях стало для него настоящим вызовом, но он был замечательным организатором, и у него была возможность управлять фермой так, как он считал нужным, не позволяя какого-либо вмешательства в его дела. Обычно отец и дед вырабатывали единый подход к ведению хозяйства и сохраняли хорошие отношения. Отец всегда был готов помочь своим соседям, хотя временами с ним было трудно ладить; он предпочитал действовать независимо, когда это было возможно.

Поскольку я родился 17 июня 1920 г. через восемь с половиной месяцев после свадьбы моих родителей, родственники отца добродушно подшучивали над ним по поводу моего раннего появления на свет. Будучи первым в семье ребенком, я получил имя отца – Вильгельм Люббеке. Вослед мне появился брат Иоахим, за ним сестра Эльза, но они умерли, заболев, в раннем возрасте.

Братья-близнецы Отто и Ганс появились через пять лет после моего рождения. В 1928 г. родился Герман. Сестра Марлен родилась в 1930 г., почти десять лет спустя после меня. После того как у родителей в 1934 г. родилась дочь Криста, они не планировали больше иметь детей.

Поэтому настоящей неожиданностью стала новая беременность матери. В 1937 г. родилась моя самая младшая сестра Маргарет. Я был в состоянии замешательства и возмущения. Мне исполнилось 17 лет, и я уже назначал свидания. Даже став ее крестным отцом по настоянию родителей, мне было трудно принять тот факт, что моя мать все еще могла иметь детей.

В нашей семье для меня и братьев с сестрами самым близким человеком была мать, которая глубоко любила всех нас. В отличие от отца она верила в Бога; она всегда находила время на чтение Библии и молитву. Ее открытая натура сдружила ее со всеми жителями нашей родной деревни. Каждое дело она доводила до конца, прикладывая все усилия, чтобы все было сделано как надо. Она была скромным тружеником и никогда не жаловалась, выполняя тяжелую сельскую работу. Притом что мать сыграла решающую роль в формировании наших взглядов, оба родителя приучили нас жить самостоятельно и самим заботиться о себе.

Работа на ферме

Теплые воспоминания о детских годах, проведенных в Пюггене, переполняют меня, хотя фермерская жизнь и была нелегкой. Я был часто занят на подсобных работах после школы. В горячую пору сезонных работ на ферме все мое свободное от занятий время я помогал родителям. Перерывы случались в 6 часов на завтрак и в восемь на ужин.

В отсутствие тракторов, грузовиков и других средств механизации, мы полагались только на человеческую силу и восемь лошадей. На время повседневных работ нам помогали в поле и уходе за скотом нанимаемые отцом два-три поденщика. Осенью для уборки урожая пшеницы, ячменя, ржи, картофеля и сахарной свеклы нанимали уже от пяти до десяти рабочих. Нам также приходили на помощь наши соседи.

Мы выкапывали свеклу вручную, а когда косили пшеницу, ячмень и рожь по краям наших полей, то применяли машину, похожую на современный комбайн, которую тянули лошади. Этот «комбайн» помогал нам убирать урожай. Он скашивал зерновые, и из нутра машины выскакивали связанные в снопы колосья. Мы следовали за ней по полю и через каждые 6 метров ставили снопы вертикально, формируя стога из пятнадцати – двадцати снопов.

Чтобы накормить в страдную пору пятнадцать и больше рабочих, приходилось много трудиться на кухне. Все продукты для готовки пищи нам давали наши сады и огороды. Два раза в месяц дом наполнял запах свежеиспеченного хлеба. Мать полдня топила выложенную кирпичами печь заготовленными заранее дровами, а затем ставила в нее хлебы из ржаного теста, выпекая до дюжины больших ковриг. Хотя они и весили от около трех до трех с половиной килограммов, надолго их все равно не хватало.

Наш домашний скот предназначался в основном на продажу, однако часть его мы оставляли для собственного пользования. Забивали крупную скотину раз в год, а несколько свиней из стада в 100–200 голов три-четыре раза в год. Так как холодильников не хватало, мы делали из мяса колбасу и сосиски, а также коптили его и засаливали.

На лугах, окружавших деревню, паслось от пятнадцати до двадцати наших коров. Не все пастбища были огорожены, и надо было следить за скотиной, чтобы она не зашла на чужой выгон. Когда мне исполнилось 10 лет, отец начал приучать меня к простой работе – следить за коровами. Несмотря на то что удовольствия от этого занятия было мало, все же это было лучше, чем постоянно чистить коровник от навоза.

Как-то, убрав урожай, выгнали коров пастись, и я занял свое место на краю поля. Я лежал на спине среди густой, выросшей до более полуметра травы, обвеваемый прохладным тихим ветерком, и смотрел на проплывавшие надо мной облака. Время текло незаметно. Так продолжалось до 5 часов, пока в небе не появлялся трехмоторный пассажирский «Юнкерс», следовавший в одно и то же время по своему маршруту. Это означало, что рабочий день окончен.

Однажды я неожиданно для себя задремал, лежа в траве. Коровы без присмотра зашли на соседнее пастбище, что было серьезным нарушением деревенского распорядка. Когда отец узнал о моем проступке, мне сильно досталось: «Как ты мог допустить такое? Теперь я должен идти объясняться с соседом». Мой десятилетний возраст во внимание не принимался.

Кроме полей, лугов и огородов моя семья владела большими яблоневыми садами. После школы или во время каникул я часто лазил на деревья за яблоками. Во время работы я распевал песни и грыз яблоки, и жизнь казалась мне замечательной. Только позднее я понял, какие усилия постоянно прилагали родители, чтобы хозяйство процветало.

Церковь и школа

Многие немцы были католиками, но наша семья жила в области, населенной лютеранами. В юности религия была для меня больше обязанностью, чем духовным утешением. Несмотря на то что моя вовлеченность в церковные дела была не столь ярко выражена в молодые годы, как это проявилось позднее, вера играла более важную роль в моей жизни, чем у других немцев.

Мой отец был не столь религиозен, как моя мать и ее родители, бывшие прихожанами лютеранской церкви и глубоко верующими людьми, что повлияло на наше духовное воспитание. Да, мы читали и изучали Библию в подростковом возрасте, но настоящее религиозное образование мы вместе с моими братьями и сестрами получили дома и в конфирмационных классах церкви. Нас приучали, следуя библейским наставлениям, говорить правду и трудиться в поте лица своего, всегда со вниманием относиться к нуждам окружавших нас людей и помнить, что по отношению к ним у нас есть обязательства.

Поскольку лютеранский пастор обслуживал одновременно несколько соседних деревень, он служил в Пюггене каждое второе воскресенье. Наши родители и мы, дети, празднично одетые, шли утром в воскресенье в небольшую деревенскую церковь Пюггена. В церкви мы садились на наши семейные скамьи и вместе с тридцатью-сорока прихожанами других шести-семи местных семейств участвовали в одночасовом богослужении. В некоторые воскресные праздники мы посещали церковь в соседней деревне Рорберг.

После возвращения из церкви устраивался традиционный семейный обед, за которым собиралась вся семья. Мы приступали к трапезе только после того, как мать прочитывала молитву: «Благодарим Бога, ибо Он благ, и милость Его вовеки». В конце обеда мать снова произносила молитву, и только после этого можно было вставать из-за стола.

За обедом шли разговоры о деревенских новостях или политике, но никогда присутствующие не опускались до сплетен. Когда обед заканчивался, отец давал распоряжение заложить двуконный открытый экипаж. Мы объезжали окрестные поля и посещали сосновый бор. По воскресеньям я отдыхал и радовался жизни. Чего нельзя было сказать о пяти последующих днях, когда я уже стал школьником.

В 6 лет я начал ходить в школу Пюггена, располагавшуюся в центре деревни на первом этаже двухэтажного дома, как раз напротив нашей фермы. В школе был всего один большой класс. Наш учитель господин Кюнне жил в соседних комнатах и на втором этаже над нашим классом вместе со своей семьей. Нас было тридцать – сорок учеников.

Когда Кюнне входил в класс, мы вставали из-за парт и ждали, когда он поздоровается с нами, и затем садились. Так как ученики были разного возраста, учитель давал каждому классу – с первого по восьмой – отдельные задания. Конечно, все слышали всё, что задавалось.

Кюнне поддерживал строгую дисциплину, и никто из нас даже и не пытался хоть в чем-то ему противоречить. Он был требовательным, и его диктанты были очень сложными. В зависимости от количества сделанных ошибок ученика могли поставить перед классом и при всех высечь хлыстом или оставить после уроков и дать дополнительное задание. Хотя я и получал лишь «удовлетворительно» по всем предметам, мне удавалось избежать наказания. Когда заканчивались занятия в школе, я возвращался к повседневной работе на ферме. Свободное время я проводил в играх с деревенскими сверстниками.

Это были ребята моего возраста: Отто Вернике, Фриц Дампке и Отто Тепельман. Я отличался замкнутым характером, как и мой отец. В дружбе я ценил скорее не товарищеские отношения, а возможность быть лидером и объединяющим всех началом; это было необходимо мне для достижения поставленной цели.

Закончив в 1930 г. четвертый класс школы в Пюггене, последующие 8 лет я учился в школе городка Бетцендорф, расположенного в 10 километрах от нас, которая была больше и лучше, чем наша деревенская. Как и многие подобные школы повышенного уровня того времени, она требовала небольшой платы за обучение, которая уходила на содержание профессиональных и преданных своему делу педагогов.

Каждое утро в 7.30 я садился на велосипед и отправлялся в школу при любой погоде, иногда в дождь и снег. Поездка занимала 30 минут и была для меня ужасной, поскольку на мне были короткие шорты, которые большинство мальчишек носили круглый год. Пара носков до колен как-то согревала икры, но сами колени, когда я добирался до школы, становились красными и немели от холода.

Я учился в одной и той же смешанной группе мальчиков и девочек целый день. Учителя переходили из класса в класс и вели уроки, продолжавшиеся чуть больше часа, по истории, немецкой литературе, математике, естественным наукам, английскому и французскому языкам.

В школе проходили открытые дискуссии между преподавателями и учащимися, мне же было важнее не выслушивать аргументы, а настоять на своей точке зрения. Пару раз я получал нагоняй от родителей, когда им сообщали из школы, что у меня плохая успеваемость. Такие уведомления расстраивали родителей, из-за чего я сильно переживал, однако учиться лучше не стал.

Немногие из мальчишек Пюггена посещали школу в Бетцендорфе. Обыкновенно они заканчивали восемь классов, а затем начинали трудиться на ферме, или приобретали какую-нибудь профессию, или готовились к занятию коммерцией. В нашей большой семье были учителя, врачи и юристы, и поэтому мои родители придавали большее значение образованию, чем в каком-либо другом семействе нашего фермерского окружения. Мой отец платил за мое обучение в годы Великой депрессии, рассматривая это как свое обязательство.

Вне школы или во время каникул учащиеся носили форменные фуражки, по цветным кокардам которых можно было определить, в какой класс они ходят. В стенах школы поддерживалась строжайшая дисциплина, а вот на улице иногда случались драки. Как правило, споры между учениками разных классов или деревень из окрестностей Бетцендорфа заканчивались потасовками. Когда ко мне обращались за помощью, я не отказывался, но в основном старался не принимать участия в жестоких стычках.

После школы я сразу ехал домой, выполнял свои домашние задания и помогал в работе на ферме. Несмотря на то что все эти обязанности отнимали у меня много времени, у меня была беззаботная юность, и я часто находил возможность заняться и другими интересовавшими меня делами.

Взросление

Возможно, я был более любопытным и любил приключения больше, чем другие мальчишки. Меня постоянно тянуло исследовать наши окрестности и узнавать обо всех происходивших вокруг меня событиях. В то же время отец и мать были родителями строгими, которые сурово наказывали меня за плохое поведение. Они принимали мой дух независимости, но учили меня также ответственности и уважению к власти.

Однажды в летний полдень – к тому времени мне уже было лет десять – я играл в футбол с местными ребятами на спортивном поле, совсем рядом с нашей фермой. Почувствовав естественную потребность, я решил не бежать в нашу уборную на дворе, а зашел на поле ржи, выросшей до полутора метров.

К несчастью, сосед заметил меня и сообщил моему отцу, что я совершил почти кощунственный акт – потоптал рожь на его поле. Когда я вернулся домой в этот вечер, отец прочел поучительную лекцию о необходимости уважительного отношения к выращенному соседом-фермером урожаю. Хотя я и пытался доказать всю важность момента, мой отец отверг все мои объяснения и, для большей убедительности своих аргументов, использовал деревянную палку.

Почти в это же время я с ребятами из Пюггена задумал подшутить над стариком лет семидесяти, который часто проходил по песчаной дороге, шедшей мимо нашей фермы и упиравшейся в пастбища на южной окраине деревни. Мы посовещались, как это лучше сделать, но наконец все согласились с моим предложением. Я собирался одеться привидением и напугать его.

Ребята затаились недалеко в лесу, а я, надев белую простыню, вышел на дорогу навстречу приближавшейся жертве. Мне было плохо видно в темноте через простыню, но я начал издавать, как мне представлялось, вызывавшие ужас крики.

К глубочайшему моему удивлению, мое появление, которое должно было казаться сверхъестественным, не произвело желаемого эффекта. Вместо того чтобы испугаться, старик начал лупить меня по голове своей тростью. Мой план провалился, я попытался спастись бегством, но вместо этого смог только, спотыкаясь и ничего не видя, отбежать в сторону. Увы, в такой деревушке, как Пюгген, виновные в этом позорно провалившемся мероприятии стали сразу же известны. Когда я вернулся домой, мой отец велел мне пойти к старику и извиниться.

Имея атлетическое сложение, я любил заниматься различными видами спорта, особенно футболом. Зимой на уроках физкультуры мы играли в хоккей на замерзшем пруду, расположенном в 800 метрах от школы в Бетцендорфе. Часто, в случае нехватки игроков, к нам присоединялся кто-нибудь из учителей, и мы пытались при каждом удобном случае сбить его с ног на лед. Эти матчи давали редкую возможность пренебречь общественными правилами, требовавшими уважительного отношения к властям.

Конный спорт не был моим хобби, но я часто совершал конные прогулки и стал опытным наездником. По ночам я выводил лошадей на наше пастбище, а утром возвращался с ними на ферму, где их впрягали в работу. Кроме того, мой отец поручал мне четыре-пять раз в год отводить наших кобыл на ближайшую коневодческую ферму.

Когда мне исполнилось 15 лет, я начал принимать участие в ежегодных конных соревнованиях нашего района. На лошади без седла мы должны были длинным копьем попасть в кольца диаметров 15 сантиметров, подвешенные в 4,5 метра над землей. Мне никогда не удавалось выиграть, но приобретенные навыки конной езды пригодились мне позже в армии.

Имея независимый характер, я делал все сам для своего удовольствия и прочел много книг по истории, особенно о недавних сражениях Великой войны. На меня производили сильное впечатление описания битв под Верденом или в Дарданеллах, морских сражений и действий подводных лодок. Но я никогда не думал, что увижу войну собственными глазами.

Заинтересованный всяческими техническими устройствами и машинами, я в детстве много экспериментировал с электрическими моторами, фонарями и радио. Часами я разбирал, как работает тот или иной механизм, и сам проводил опыты в нашем сарае.

Когда потребовалось провести свет на нашей ферме, чтобы было можно и ночью разгружать телеги, я вызвался осуществить это намерение. Я протянул из дома провод к фонарю, прикрепленному к амбару, а выключатель установил рядом с постелью отца. Теперь отец мог одним щелчком включить освещение не только для работы, но и услышав на дворе подозрительный шум. Поскольку у него не было склонности к технике, он высоко оценил мою работу.

Нам приходилось в то время молоть вручную рапсовые семена для получения масла для готовки, и я решил облегчить процесс. Разыскав электрический мотор, я присоединил его к маховику пресса. Он работал безупречно. Моя мать была мне благодарна за такое устройство, избавившее ее от физического труда; она пользовалась им еще много лет.

Несмотря на мои успехи, не все проекты удавались. Несколько раз меня просто сшибало с ног, когда я хватался за не тот провод. Постепенно, методом проб и ошибок, я понял, что можно делать, а что нельзя.

Когда я думаю о своей семье, самые глубокие и теплые воспоминания у меня связаны с Рождественским сочельником, который мы проводили вместе. Отец в широкой меховой шубе сажал все семейство в большой черный закрытый экипаж, запряженный лошадьми, и вез нас в Рорберг на праздничную службу с пением гимнов.

Возвратившись всей семьей домой, мать с отцом запирали двери в гостиной, а мы, братья и сестры, сначала нетерпеливо стояли в передней, а затем стучали в дверь. Родители тем временем украшали свежесрубленную ель восковыми свечами и раскладывали под ней завернутые в бумагу подарки. Закончив приготовления, они разрешали нам зайти; при этом все выстраивались друг за другом в порядке старшинства. После волнующего сочельника наступало Рождество, которое мы праздновали, устраивая большой обед с гусем, картошкой и другими особыми блюдами.

Перед наступлением пасхальных праздников жители небольших сельских поселений Германии складывали костры из бревен и других горючих материалов высотой 9–12 метров на вершинах холмов недалеко от домов. В субботу, накануне Пасхи, костры поджигали. Мы наблюдали, как на горизонте вспыхивало яркое зарево от десяти до пятнадцати костров, зажженных в соседних деревнях. Это было незабываемое зрелище.

На следующее утро мы просыпались и разбирали пасхальные корзинки, в которых были положены различные угощения и крашеные яйца. Затем мы шли в церковь на праздничную службу. Позже в этот день в саду для нас устраивалось развлечение – надо было найти спрятанное пасхальное яйцо. В конце игры на двор выходил отец. Яйцо было спрятано под его жилетом.

Отец приседал, расстегивал жилет, и яйцо выкатывалось к его ногам. Мои сестры просто визжали от радости при виде пасхального кролика. Хотя мой отец был человеком серьезным, но ему было присуще чувство юмора; он любил подшучивать по-доброму над нашими сестрами.

Свадьбы в Пюггене также праздновались торжественно. Жители деревни, кто на лошади, кто на повозке, украшенных цветами, образуя длинную процессию, направлялись к ферме невесты; они должны были забрать ее и довезти до нашей небольшой церкви. После окончания свадебной церемонии стал традицией старый обычай: жених и невеста распиливали одной пилой бревно на две половинки, которые должны были послужить ножками для кровати будущего ребенка. Этот обряд означал, что в семье будет много детей.

Самые разные счастливые события продолжали радовать нашу деревню, но жизнь становилась все тяжелее в условиях продолжавшейся Великой депрессии.

Глава 2. При диктатуре нацистов. 1928–1936 гг.

В 1929 г. финансовый кризис потряс мировую экономику; ценные бумаги резко упали в стоимости, производство и торговля оказались в застое. В Германии деловая активность пошла на спад еще в 1928 г., международный кризис усугубил тяжелое положение в экономике страны, что привело к дальнейшему росту безработицы.

Во времена Великой депрессии наша семья жила лучше, чем другие немецкие семьи, но начало 30-х гг. стало все же трудным и для нас. Я был ребенком и не понимал всю тяжесть нашего положения. Все в жизни, как мне казалось, идет нормально. Мне было что есть, и у меня была крыша над головой, и я ходил в школу. Экономический кризис был резче выражен в городах, чем в сельских общинах. Несмотря на это, мои родители были вынуждены прилагать все усилия, чтобы оплачивать счета и обеспечивать стабильное состояние наших финансов.

Когда отец не мог вовремя заплатить кредиторам, к нам приходили судебные исполнители. Эти посещения были унизительны, в первую очередь для отца. Нас, детей, не пускали в комнату, когда описывали нашу лучшую мебель – гардеробы и столы.

В конце концов мы смогли заплатить от 300 до 1000 марок долга, продав для этого необходимое количество сельскохозяйственной продукции и несколько голов скота. И все же улучшение нашего положения было временным. Замечательный дубовый стол моего отца описывали два или три раза.

Даже в таких сложных условиях шесть ферм в Пюггене продолжали хозяйствовать и давать работу местным жителям. В это же время многие фермеры по всей Германии вынуждены были полностью или частично распродавать свои земельные наделы, поскольку не могли платить налоги и по закладным. Моей семье, к счастью, не пришлось прибегать к таким отчаянным мерам.

Все же моему отцу приходилось продлевать сроки платежей за удобрения, новое оборудование для фермы и ремонт изношенной техники. Наемным работникам приходилось часто платить натурой из-за нехватки наличности. Ферма позволяла нам прокормиться, но не хватало денег, чтобы купить новую одежду или поставить новую подошву на ботинки.

Тетушка Хедвиг, наша дальняя родственница, жила вместе с нами. Она шила одежду для нас, детей. Чтобы мы думали, даже если и замечали обман, что ее купили в магазине, она каждый раз нашивала на нее бирки известных производителей готовой одежды. Хотя мы и хотели ходить во всем новом, а не раз перешитом, мы понимали, что родители не могли себе этого позволить.

Несмотря на то что было трудно выкроить лишние деньги, отец позволял себе время от времени некоторые удовольствия, такие как кружка пива или любимые им сигары. Однажды он послал меня с глиняной кружкой за пивом в деревенский трактир, расположенный через дорогу недалеко от нашего дома. Я воспользовался возможностью попробовать пиво в первый раз в жизни. Все те пять минут, что я шел до дома, я потягивал из кружки. Когда она попала в руки отца, в ней не хватало сверху на дюйм пива. Отец был на меня разгневан: «Ты опять пролил его, Вильгельм!» Даже детям часто доставалось, когда для семьи наступали тяжелые времена.

Не прошло и десяти лет с того времени, как Германия оказалась в тяжелом экономическом положении в годы Великой войны, страну поразила Великая депрессия, которая привела к укреплению консервативных общественных ценностей и вызвала рост недовольства в народе послевоенным положением дел в стране. Немцы часто вели разговоры о недавней войне, полные трудно сдерживаемых эмоций.

Как и большинство граждан, я считал, что Великая война началась из-за отказа мировых держав – Великобритании, Франции и России – признать растущее экономическое могущество Германии и право нашей страны стать одной из ведущих держав мира. Несмотря на большое количество павших – отцов и сыновей – в этой войне, немцы чувствовали гордость за Германию, которая разгромила Россию и успешно противостояла объединившимся вооруженным силам других стран мира на протяжении более четырех лет.

Несмотря на то что Германия согласилась на перемирие в 1918 г., большинство немцев отказывались признать поражение страны. Ведь немецкая армия еще существовала как единое целое и занимала часть Франции и территории на Востоке. Многие, если не большинство немцев, верили, что именно левое крыло коммунистов и социалисты, образовавшие внутри страны объединенный фронт, подорвали моральный дух армии и все-таки заставили страну пойти на переговоры.

В спорах и дискуссиях о Великой войне проявилось категорическое неприятие бескомпромиссного Версальского мирного договора, который союзники навязали Германии в 1919 г. Договор предусматривал серьезные денежные репарации, ликвидацию немецких территорий и колониальных владений и ограничение численности армии – до 100 тысяч солдат. Неудивительно, что многие немцы испытывали по отношению к Англии и Франции чувство обиды за тяжелое положение страны.

Интересуясь военной историей, я часто проводил время вместе с ветеранами Пюггена и окрестных деревень. Они приглашали меня на встречи фронтовиков «Стального шлема», многочисленной правой военизированной организации, членами который были солдаты Великой войны. Ветераны, одетые в старую военную форму и вооруженные карабинами, устраивали дважды в год встречи на природе в различных областях Германии. Они вспоминали войну, произносили патриотические речи, поглощали в несметном количестве жареные сосиски, запивая их пивом, пели вместе с народом национальные немецкие песни. Бывшие фронтовики устраивали также выставки оружия для всех посетителей. Более того, они давали мальчишкам моего возраста возможность пострелять из винтовки Маузера образца 1898 г. Это доставляло мне громадное удовольствие, даже если потом, из-за сильной отдачи при стрельбе, плечо некоторое время побаливало.

Я плохо разбирался в политике, но соглашался с тем, что понимал под патриотическим национализмом ветеранов «Стального шлема». Их резкое неприятие многих несправедливых положений Версальского договора, в том числе ограничения численности рейхсвера (название довоенных вооруженных сил Германии), казалось оправданным. Хотя многие представители местных отделений «Стального шлема» отрицательно относились к крайнему шовинизму и национализму нацистской Национал-социалистической немецкой рабочей партии, руководители организации на высшем уровне временами сотрудничали с различными националистическими группами, включая нацистов.

Нацисты находились в оппозиции к послевоенному политическому строю Германии, и несмотря на то что, подобно другим организациям, например «Стальному шлему», разделяли националистические взгляды, они не терпели никакой конкуренции. После прихода нацистов к власти «Стальной шлем» вошел в охранные отряды, военизированные отряды нацистов, носившие форму коричневого цвета.

Гитлер у власти. 1933–1935 гг.

Среди фермеров нашей общины большой поддержкой пользовалась ультраконсервативная Немецкая национальная народная партия. Ее поддерживали мои родители, а дед иногда посещал местные партийные собрания. Фермеры рассматривали нацистскую партию как маргинальную организацию опасных и недалеких экстремистов, которые были немногим лучше, чем радикалы коммунисты. В то же время политика не играла большой роли в жизни моих родителей, им были важнее местные дела.

Несмотря на широко распространенное недовольство существующим положением в экономике и политике в начале 30-х гг., я считал, что большинство немцев уважают правительство, которое возглавлял рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург, герой Великой войны. Они не собирались упразднять республику, провозглашенную в Веймаре в 1919 г.

Если и не было широкой поддержки идеи возвращения к довоенной политической системе, многие немцы тосковали по добрым временам, когда страна жила в довольстве при старом кайзере. Мы не раз пели известную застольную песню «Мы хотим, чтобы кайзер вернулся». Но по мере того, как экономический кризис усиливался, ведущие политические партии все чаще терпели неудачу, и на смену им приходили экстремистские организации – такие как нацисты и коммунисты.

Различные политические партии посещали даже такие небольшие общины, как наша, раздавали листовки, развешивали предвыборные плакаты. Однако штурмовые отряды были более активны. Нацисты вели эффективную партийную пропаганду, они использовали средства массовой информации для распространения своих демагогических и националистических посланий. Разжигая недовольство в народе Версальским договором, Великой депрессией и неэффективностью существовавших в то время политических институтов Германии, их вождь Адольф Гитлер клятвенно обещал восстановить великую Германию и сокрушить всех врагов в самой стране и за ее пределами. Его обещания вывести страну из кризиса были особенно успешны среди малообразованных рабочих и обеспечили ему их поддержку.

Как бы неприязненно ни были настроены многие образованные немцы по отношению к нацистам, противная сторона, в лице леваков-коммунистов, казалась еще хуже. Многие рассматривали нацистскую партию как действенную альтернативу коммунистической партии, которая, как опасались, установит такой же репрессивный политический и экономический строй, как в Советском Союзе. Хотя моя семья сильно не любила нацистскую партию, мы принимали ее оппозицию коммунизму и Версальскому договору и поддерживали призывы восстановить экономическую и военную мощь Германии.

Во время выборов в рейхстаг в ноябре 1932 г. нацисты потеряли некоторое количество мест, но они тем не менее получили больше голосов, чем любая другая партия. В результате закулисных переговоров рейхспрезидент Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером. Немногие из немцев могли тогда хотя бы отдаленно представить последствия прихода Гитлера и нацистов к власти в Германии.

Получив контроль над правительством, Гитлер приступил к осуществлению плана строительства автострад, что дало работу 6 миллионам безработных, и других проектов. Для безработного, которому надо было кормить семью, было естественным поддержать правительство, которое создавало рабочие места и платило хорошую зарплату.

Более того, нацисты приняли другие программы, чтобы обеспечить в народе поддержку политики их партии. Например, тем, кто вошел в официальный профсоюз, предоставлялись скидки для приобретения во время отпуска билетов на морские круизные лайнеры, плававшие за границу. Рабочим – передовикам производства билеты предоставлялись бесплатно. Поскольку программа имела успех, профсоюз выделил средства на строительство круизных лайнеров, таких как «Вильгельм Густлофф». Программа нацистов организовать в сельской местности лагеря для детей, живущих в городе, также имела большой успех.

16 марта 1935 г. Гитлер в одностороннем порядке расторг Версальский договор и начал перевооружение Германии. Нацистское правительство приступило к созданию вермахта⁸ и люфтваффе⁹. Возрождение экономики и восстановление военной мощи Германии снискало поддержку нацистов в народе, у немцев крепла уверенность в своих силах.

Моя семья поддерживала эти правительственные меры. Значительно улучшившийся деловой климат помог нам продавать теперь больше сельхозпродуктов по лучшей цене. Тем не менее, хотя мы и соглашались с некоторыми сторонами новой политики, мы оставались в оппозиции к нацистской партии. Больше всего нас беспокоил тот факт, что диктаторский характер, все больше проявлявшийся в деятельности правительства, неумолимо превращал Германию в тоталитарное государство.

Когда в поджоге здания рейхстага в феврале 1933 г. были обвинены коммунисты, мы поддержали предпринятые против них репрессивные меры. Как и все немцы, мы были довольны, что правительство восстанавливает законность и порядок в стране. Однако Гитлер использовал этот инцидент, чтобы потребовать для себя чрезвычайных полномочий и уничтожить всю явную оппозицию. В течение короткого времени нацисты успели принять множество новых законов, предписывающих, что мы должны делать, и столько же ограничений в том, что нам позволено делать.

Хотя мои родители и мой дед не были склонны к политике, они, пожалуй, имели более независимый образ мышления и критический подход к окружающей действительности, чем многие немцы. Они были решительно против расширения контроля государства над нашими жизнями и испытывали глубокое недоверие к режиму и беспокойство о будущем.

Хотя нацисты пришли к власти, когда мне было только 12 лет, я начал следить за событиями и вырабатывать свое отношение к ним. Мне представлялось, что общее положение Германии при нацистах все же улучшалось, но одновременно я испытывал смешанные чувства к Гитлеру и сомнения в том, куда он ведет страну.

В 1934 г. заезжий лютеранский пастор посетил нашу церковь в Пюггене. Мы были просто шокированы, когда он с кафедры начал проповедовать нацистскую идеологию. Его громкий голос гремел в нашей небольшой церкви. Стуча кулаком по аналою, в своей проповеди он заявил, что сам Бог даровал нам Гитлера и нацистов. Заявляя, что все, что делают нацисты, является благом для Германии, он призвал нас последовать за ними. Мои родители были поражены подобным кощунством – государство использовало религию в попытке оправдать свою власть.

Правление нацистов

Политические репрессии ощущаются явственнее в больших городах, поэтому было бы преувеличением заявлять, что в нашей сельской общине господствовало чувство страха. Хотя нацисты все больше ограничивали свободу выражать открыто несогласное мнение, мы продолжали обсуждать политические вопросы в семье и с близкими друзьями. Все же я стал более осторожным, когда приходилось высказывать собственное мнение в разговорах с теми, чьи взгляды были мне неизвестны, даже если я хорошо знал этих людей.

Было понятно, что на нас могли донести в полицию или партийную организацию, если бы мы стали выражать антинацистские взгляды в присутствии не тех людей. Случись так, что власти узнали бы об этих взглядах, вас могли бы выгнать с работы или всячески мешать вашей деловой деятельности. Вас просто изолировали бы в пределах вашего сельского поселения. В случае открытого неповиновения власти вас неизбежно ждал бы арест и последующее тюремное заключение. При диктатуре запугивание и устрашение были достаточным средством заткнуть людям рты.

Лишь небольшая группа людей на вершине власти определяла политику правительства. Нацистская партия, однако, начала рекрутировать в свои ряды новых людей. Власти постепенно ужесточали контроль над немецким обществом. По крайней мере половина новых членов партии вступали в нее с прагматическими целями – получить работу или продвинуться по службе, другая – из идеологических соображений. Конечно, было много кандидатов, сочетавших те и другие взгляды.

В нашей большой семье один мой дядя из соседней деревни Хоэндольслебен стал функционером нацистской партии. Он хотел поправить свое фермерское хозяйство и в то же время верил в идеи нацизма. Мои родители проявляли крайнюю осторожность и избегали при нем любых разговоров о политике, когда все члены семьи собирались вместе, хотя явно не разделяли его взглядов. Его сын потом пошел добровольцем в СС и был убит в первые дни боев во Франции.

Несмотря на то что в высших эшелонах партии были образованные люди, приверженные идеям нацизма, сами нацисты опирались на поддержку наименее образованных представителей рабочего класса, которые пополняли их ряды. Мои родные и большинство землевладельцев Пюггена с трудом могли воспринимать этот тип людей, которые поднялись на вершины власти.

Облачившись в нацистскую форму, бывший старательный работник и отличный парень вдруг начинал вести себя как мелкий деспот. Соблюдая предельную осторожность в высказываниях о политике в присутствии подобных людей, в своем кругу мы часто ворчали по поводу этого феномена: «Этот мошенник копался в навозе, а сейчас он строит из себя большую шишку. Его следует опасаться».

Если фермер или предприниматель обращался к местным властям за разрешением что-нибудь сделать, его просьба прежде должна была получить письменное одобрение местного отделения нацистской партии. Если фермер не являлся членом партии или не симпатизировал ей, партийные чиновники обычно препятствовали получению необходимого разрешения. Непосредственное обращение в партийные органы могло помочь в решении вопроса, но при этом проситель оставался в долгу перед чиновником и чувствовал себя униженным.

В моей семье никогда открыто не выражали недовольства властью, но властям было известно о нашем критическом отношении. В отместку нам давали некоторые нежелательные задания. Когда только что назначенный чиновник местного отделения нацистской партии потребовал, чтобы мой дед выполнил какое-то необоснованное распоряжение, он просто отказался его выполнять. Чиновник, уверенный в том, что старого человека можно запугать и принудить его к послушанию, приехал пару дней спустя на нашу ферму и остановился у дома старика.

Вместо того чтобы уступить, мой дед, сильно рассердившись, схватился за лопату и пообещал размозжить голову незваному посетителю, если тот не уйдет с его земли и не прекратит запугивать его. Если бы наци не уступил, дед, я уверен, выполнил бы свою угрозу. Нацисты редко терпели такое к себе отношение, но, видимо из-за престарелого возраста деду удалось уйти от наказания за явное неповиновение.

Когда деду исполнилось 80 лет, он получил в подарок от местной компании, которая покупала наше зерно, небольшую коробку. Предвкушая найти в посылке несколько бутылок вина, он с негодованием обнаружил в ней портрет Гитлера в деревянной раме. Из всей моей семьи он был, видимо, единственным, кто относился к нацистам столь отрицательно.

Еще до того, как Гитлер пришел к власти, менее всего я понимал враждебность нацистов в отношении еврейского населения. Я смотрел на еврея как на немецкого гражданина, только исповедующего другую религию. У меня никогда не было с ними проблем, и враждебность к ним со стороны нацистов казалась мне иррациональной. Впрочем, возможно, не только мне, но и другим немцам.

Евреев в Пюггене не было, но моя семья длительное время поддерживала дружеские коммерческие отношения с еврейским предпринимателем из Берлина. Вплоть до середины 30-х гг. он регулярно наведывался к нам на грузовике и закупал яблоки из нашего сада. Еще один еврей, которого я знал в моей юности, был ветераном Великой войны. Он был ранен в бою и затем до самой смерти жил с металлической пластиной в голове.

В 1933 г. нацистский министр пропаганды Йозеф Геббельс начал длительную кампанию в средствах массовой информации по очернению евреев. Будучи более образованным, чем фюрер, Геббельс обладал ораторским даром не меньшим, чем у Гитлера. Он умел убеждать.

Нацисты пытались найти любую причину, чтобы обвинить евреев в эксплуатации немцев, которые пострадали от финансового кризиса во время Великой депрессии. Более того, пропаганда утверждала, что вступившие в тайный сговор евреи и были главной причиной всех бед Германии и остального мира. Поскольку большинство людей верят в то, что видят и слышат, монополия нацистов на средства массовой информации давала им исключительную возможность манипулировать общественным мнением.

Постоянно повторяемые обвинения постепенно убедили большинство немцев в том, что евреи являются потенциальной угрозой для немецкого общества. Я не разделял подобных антисемитских взглядов, но с равнодушием относился к бедам еврейского народа. В результате нацистской пропаганды многие немцы в эти годы с безразличием воспринимали гонения на евреев.

Глава 3. Прелюдия к войне. 1936–1939 гг.

7 марта 1936 г. мы услышали по радио о приказе Гитлера ввести немецкие войска в расположенную вдоль границы с Францией Рейнскую область, которая была демилитаризована согласно Версальскому мирному договору. Диктор сообщил о высказанном фюрером мнении по данному вопросу и рассказал, как происходила передислокация немецких частей. Этот демарш должен был подтвердить суверенное право Германии на эту немецкую территорию. Подобные действия, восстанавливавшие историческую справедливость, вызвали у немцев прилив гордости. Военная операция, не встретившая сопротивления, усилила поддержку Гитлера в обществе.

Когда мы ходили в кино, – а это была середина 30-х гг., – художественный фильм предваряла кинохроника о больших собраниях нацистской партии и устраиваемых ею парадах. Моим родителям довелось побывать в Берлине в 1936 г. и непосредственно увидеть Олимпийские игры, организованные нацистами с необыкновенным размахом. Многие, в том числе и наша семья, рассматривали все эти представления просто как некую разновидность пропаганды. Тем не менее мы, возможно наивно, полагали, что наши отношения с соседними государствами улучшатся, если они увидят возрожденную, сильную Германию.

Многие продолжали испытывать чувство горечи от перенесенного унижения при заключении с Францией и Англией¹⁰ Версальского договора с побежденной Германией, людям не нравилась изоляция страны и ее оторванность от общества других цивилизованных и развитых стран, частью которого была Германия. Мы также чувствовали угрозу со стороны варварского и отсталого коммунистического режима в России. Принимая во внимание, что обеспечение безопасности Германии требовало увеличения расходов на военные нужды, на которые налагал ограничения Версальский договор, Гитлер пошел и на это, и в результате соседние страны начали относиться к Германии не с уважением, а как к непосредственной угрозе их безопасности.

По мере того как численность вермахта увеличивалась и шло интенсивное обучение солдат, стала заметнее проявляться активность военных кругов. 21 сентября 1936 г. Германия провела самые большие маневры со времени окончания Великой войны, в которых принял участие мой кузен Генрих. Во время маневров были использованы грузовики, которые за ночь перебросили целую дивизию от Рейна на западе до Одера в Восточной Германии. Генрих позднее рассказал мне, что нехватка транспорта вынудила командование конфисковать все, какие только возможно, гражданские грузовики для успешного завершения операции.

Мне было 16 лет, и на меня все эти военные приготовления производили сильное впечатление. Стоя в одиночестве на пороге нашего дома, я часами наблюдал за тем, как нескончаемый поток машин с пехотинцами и громыхавшими орудиями проходил по главной дороге через нашу деревню. Тогда у меня в первый раз появилось желание самому испытать, что такое солдатская служба. Нацистский режим неудержимо влек страну к новой войне.

В это время мысли о женщинах все больше посещали меня. Годом ранее я в первый раз отправился один на поезде навестить своих родственников в Нордхаузене. Там я встретил мою вторую кузину Руфь. Два года спустя она побывала с ответным визитом у нас в Пюггене. Наши отношения переросли в мой первый роман, хотя между нами ничего серьезного не было; мы обменялись лишь невинными поцелуями. В знак моего расположения к ней я оставлял вечером на ее подушке шоколадную конфету.

После того как мне исполнилось шестнадцать, я попросил родителей дать мне денег для оплаты уроков танца, которые проходили каждую неделю в Бетцендорфе. Поскольку у нас не было возможности общения с девушками вне школы, эти танцевальные классы были одними из тех немногих мест, где мы могли с ними встречаться. Такие встречи помогали сохранить в тайне наши отношения.

Во время занятий, обучаясь вальсу, польке и прочим модным танцам, я познакомился с очаровательной Хильдой, жившей в соседней деревушке Аудорф. Негласные правила общественного поведения не разрешали нам назначать свидания, и приходилось держать в тайне от ее родителей наши отношения. Хотя мои родители знали, что я встречаюсь с девушкой, они доверяли моей порядочности и никогда не задавали вопроса, кто она.

Хильда и я планировали каждый раз наши встречи, а и было-то их всего три или четыре, словно тайную операцию. В 6 или 7 часов вечера я садился на велосипед и ехал в Аудорф, расположенный в 13 километрах от Пюггена. Там я тайно встречался с ней на ее ферме. Надеясь, что ее родители не обнаружат нас, мы болтали и флиртовали в амбаре до полуночи. Мы целовались, хотя принятые тогда правила поведения запрещали это. Однажды она даже пригласила меня в свою комнату в доме, но я отклонил ее предложение, не желая, чтобы нас застали ее родители.

Мы старались во время свидания сохранять бдительность, опасаясь, что нас может застать ее отец, да вдобавок я не спускал глаз со своего велосипеда. Ребята из Аудорфа, мои соперники, могли запросто украсть его в отместку за то, что я «покусился» на девушку на их территории. К счастью, я избежал обеих опасностей.

Когда в моей жизни происходили все эти события, моя семья приняла двух семнадцатилетних девушек из Восточной Германии. Они должны были помогать моей матери и учиться в течение года вести фермерское хозяйство. Вместо добровольного выбора своих занятий, как это было в прошлом, теперь девушки должны были пройти обязательное обучение. Решение нацистских властей касалось всех женщин. Девушки были последними практикантками в нашей семье.

В Пюггене было всего две-три девушки их возраста, поэтому они тут же привлекли к себе внимание нескольких парней из нашей деревни. Мои родители выделили девушкам комнату на втором этаже на южной стороне дома. Но местные парни ошибочно посчитали, что они остались на северной стороне.

Ночью парни пришли и встали под северными окнами, свистом стараясь привлечь к себе внимание девушек. К их несчастью, комната тетушки Хедвиг оказалась рядом, и шум на улице сильно ей мешал. Потеряв терпение, она схватила свой ночной горшок и вылила его содержимое на головы ничего не подозревавшим парням. Те больше не появлялись.

Между мной и нашими девушками не было никаких романтических отношений, и мы часто подшучивали друг над другом. Достаточно овладев навыками обращениями с электрическими приборами, я придумал довольно хитрый трюк.

Однажды вечером, когда мы ужинали и слушали музыку по радио, я, до того как должны были передавать последние новости, извинившись, встал из-за стола и вышел из столовой. В соседней комнате я установил микрофон от другого радиоприемника и подключил его к громкоговорителям нашего семейного радио. Отключив обычную передачу, я включил микрофон. Имитируя знакомый всем голос диктора, я произнес: «Правительство приняло постановление, что все молодые женщины, которые ныне работают на фермах, должны будут отработать еще полгода».

Услышав это, как они посчитали, официальное правительственное сообщение, обе девушки тут же разразились плачем. Вернувшись в столовую, я сказал, что это был всего лишь розыгрыш, но никто не поверил моим словам. Когда наконец мне все же удалось убедить их, что это я говорил по радио, ни одна из девушек не посчитала шутку смешной, хотя мои домашние сочли это забавным.

По мере того как нацисты укрепляли свою власть, они поставили под свой контроль все общественные, культурные и образовательные организации Германии и начали учреждать новые, такие как гитлерюгенд. Никого не принуждали вступать в эти организации, но сложившаяся под влиянием властей обстановка в обществе заставляла людей вынужденно становиться членами новых нацистских организаций. Тем, кто отказывался, грозили неприятные последствия. Несмотря на мое желание не иметь ничего общего с нацистами, было бы глупо рисковать, полностью оборвав контакты с партийными организациями.

В середине 1937 г. мои друзья посоветовали мне вступить в организацию под названием «Национал-социалистический мотомеханизированный корпус». НСМК не был связан с гитлерюгендом, но действовал под контролем нацистской партии. Я считал, что, если мне не удастся добровольно вступить в корпус, нацисты заставят меня пойти в гитлерюгенд. В отличие от последнего, корпус предполагал большую независимость от партии. Кроме того что это было целесообразно с политической точки зрения, мне также хотелось научиться ездить на мотоцикле.

Мы собирались два раза в неделю на пару часов, одетые в форму корпуса, в одном из домов деревни. Приходило от шести до пятнадцати человек. В течение полугода, что я посещал клуб, нам удалось, к моему большому разочарованию, только два раза проехаться на мотоциклах.

Раз в месяц мне приходилось в течение часа делать сообщения по текущим событиям, о чем деревенские парни имели весьма отдаленные представления. Используя радиосообщения и газеты в качестве источника информации, я подготавливал для участников клуба обзор внутреннего и международного положения. Несмотря на то что невозможно было говорить открыто или обсуждать злободневные вопросы политики, мне тем не менее представлялась возможность развивать свои командирские способности.

Обучение профессии. Январь-август 1938 г.

Летом 1937 г. я заканчивал восьмилетнюю школу в Бетцендорфе, и мне предстояло самостоятельно сделать выбор, чем я хотел бы заниматься в дальнейшем. Все время, пока я рос, я видел, как напряженно трудятся на ферме мои родители, стараясь вовремя заплатить по счетам. Этот наглядный пример и отсутствие у меня интереса к сельскому труду побудили меня избрать другой род занятий. Меня не остановило то обстоятельство, что наследовать ферму в таком случае будут мои братья или сестры.

У меня было пристрастие разбирать любой механизм на отдельные части и на основании этого понять, как он действует. Я сообщил моим родителям о своем решении оставить ферму и стать инженером-электротехником. Хотя для них это было несколько неожиданно, они поддержали мое решение оставить ферму и избрать иной род занятий. Нас, детей, было семеро, и родителям становилось легче вести хозяйство, даже если они избавлялись только от одного иждивенца.

Вскоре после нашего разговора мы с отцом отправились в Зальцведель, расположенный в 16 километрах от нас самый крупный город в нашей округе, для встречи с экспертом в области образования, чтобы оценить мои инженерные способности. Хотя в школе у меня была средняя успеваемость, результаты проведенного теста были оценены на «отлично».

Технические училища, однако, требовали прохождения двухгодичной практики в качестве предварительного условия для всех абитуриентов, собиравшихся учиться на трехгодичных курсах для получения диплома инженера-специалиста. Это была программа подготовки инженера скорее практической, а не теоретической ориентации. Мы поехали в Люнебург, расположенный недалеко от деревни, где вырос отец. Он помог мне найти большую электромеханическую мастерскую, где мне предстояло трудиться два года в качестве «добровольного» – что означало без получения зарплаты – помощника электрика.

Когда я приехал в Люнебург в январе 1938 г., чтобы приступить к обучению в компании Иоганна Брокельта, начальник мастерской кратко проинструктировал меня и сразу же поставил на мое рабочее место. Меня обучали разбирать, ремонтировать и собирать электромоторы, а также проводить электропроводку. Вскоре я мог выполнять все основные обязанности электрика.

Я приходил в мастерскую в 7.30 утра и работал до 16.30 каждый день. По средам я работал полдня, чтобы компенсировать один день в неделю, в который я посещал занятия для электриков в специальной городской школе. Теперь, когда я учился по выбранной специальности, моя успеваемость значительно улучшилась.

Большую часть своего рабочего ученического времени я прокладывал электропроводку в недавно построенных военных казармах, даже не предполагая, что скоро в подобном строении найдется место и для меня. В один особенно холодный день я стоял на лестнице, монтируя лампы на потолке большого казарменного помещения без окон. Чтобы было теплее, я захлопнул дверь и разжег угли в жаровне, стоявшей подо мной на полу.

Внезапно моя голова начала раскалываться от боли и кружиться. Пытаясь не потерять сознание, я на трясущихся ногах спустился с лестницы и вышел из помещения. Позже я узнал, что причиной был углекислый газ, образующийся при сгорании угля. Я мог запросто умереть, если бы не выбрался из комнаты на свежий воздух. Какие бы опасные случаи ни происходили на работе, моя практика оказалась и интересной, и полезной для моей карьеры.

Хотя я мог свободно распоряжаться собой, Люнебург был мне не интересен. Он стоял на берегу реки Ильменау; здесь был речной порт и узел железных дорог, в городе было 40 тысяч жителей. В городе встречалось много военных, поблизости располагался пехотный полк, два артиллерийских батальона и две эскадрильи люфтваффе.

Несмотря на то что до города от фермы дяди Генриха было 8 километров, я предпочитал жить в сельской местности в Хагене и добираться до работы на велосипеде. Я занимал комнату в доме, в котором вырос мой отец.

Еще до моего приезда отец договорился о моем столе и ночлеге на время учебы. Он также снабжал меня карманными деньгами и платил за мои завтраки в пансионе одной престарелой женщины в Люнебурге. В то же время дядя Генрих разрешил мне жить в его просторном сельском доме и бесплатно ужинать и по воскресеньям обедать. Это его решение было своего рода компенсацией моему отцу, ведь ему ничего не досталось при разделе наследства. Дядя, будучи в семье старшим сыном, получил в наследство ферму.

Единственное, на что я мог пожаловаться, так это неудобная кровать, от которой у меня утром болела спина. Осмотрев матрас, я обнаружил, что из него торчит одна из острых спиральных пружин. Подойдя как инженер к решению вопроса, я выкрутил пружину, тем самым легко решив проблему.

Когда я сообщил дяде о матрасе, он просто взорвался от возмущения: «Ты испортил матрас!» Вернувшись на следующий день после работы домой, я обнаружил, что вместо матраса на постели лежал мешок с соломой, на котором мне и пришлось спать все время моего пребывания в Люнебурге.

Несмотря на чисто формальные отношения с дядей Генрихом и тетей Дорой, я приятно проводил время в Хагене, познакомившись с местными жителями моего возраста. Кроме моих кузин Хартвиг и Ирмы, на ферме обучалось ведению домашнего хозяйства под присмотром тети несколько девушек. В нашей компании был также Бодо Фосс, дальний родственник, учившийся у дяди Генриха фермерским делам.

По вечерам после обеда мы, молодежь, собирались в большом ухоженном саду за домом. Мы шутили и просто болтали. Как-то я попытался незаметно поцеловать одну из девушек в шею, но она тут же отвесила мне звучную пощечину. Мои кузины до сих пор подшучивают надо мной, вспоминая этот случай.

Наша компания часто ездила в кино в Люнебург, угощались мороженым или отмечали какое-либо событие. Пять или шесть раз я приезжал вместе с Хартвиг и Бодо в город на танцы и встречался с местными девушками. Незадолго до моего восемнадцатилетия мы вместе с Бодо съездили ненадолго из Люнебурга в крупный портовый город Гамбург.

Сразу же по приезде мы направились на Репербан (Речная улица), в квартал красных фонарей недалеко от гавани. Когда мы отважились войти в один из окрестных баров, я начал нервно шарить руками в карманах, не зная, чего ожидать.

Хозяин заведения сразу же громко обратился ко мне по включенному репродуктору: «А ну хватит играть с наконечником своего пожарного шланга!»

Покраснев как рак, я быстро выдернул руки из карманов. Затем мы с Бодо нашли свободный столик. Вытащив из носков спрятанные там деньги, мы заказали выпивку.

Через пару минут к нам подсели две «дамы», загородив выход из нашей кабины. Хотя мы их не звали, но почувствовали себя обязанными заказать им что-нибудь выпить.

Два деревенских парня представляли легкую добычу для пары кабацких проституток. Прежде чем я понял, что происходит, одна запустила руку в карман моих брюк. Отсутствие опыта в общении с подобными агрессивными дамами имело следствием мою полную растерянность.

Я лихорадочно начал обдумывать возможность побега и сказал своей партнерше, что мне необходимо отлучиться в туалет. Она с подозрением отнеслась к моим словам и не позволила мне покинуть ее, и только Бодо смог убедить ее, что мне действительно необходимо выйти. Хотя она и разрешила мне встать из-за стола, но пошла вместе со мной.

Зайдя в свое убежище, я немедленно запер за собой дверь. Присев, я посмотрел в замочную скважину. Женщина продолжала стоять рядом с дверью, как часовой. Прошло пять минут, прежде чем она ушла. Воспользовавшись случаем, я быстро выбежал из бара, пересек улицу и стал ждать Бодо.

Он нагнал меня спустя пять минут. Он был рассержен и начал ругать меня: «Как ты мог оставить меня с этими проститутками!»

Несколько раз я выбирался в Люнебург самостоятельно. Возвращаясь ночью на ферму один, я часто обнаруживал парадную дверь запертой. У меня не было ключа, я свистел, и вниз спускалась Ирма и отпирала дверь.

Вернувшись однажды поздно ночью – это было в ноябре 1938 г., – я издал условный сигнал, но мне никто не ответил. Тогда я проник в дом через чердак, попасть туда можно было через примыкавший к дому коровник. Подойдя к комнате Ирмы, я осторожно постучал в дверь, чтобы узнать, почему она мне не открыла. Ответа не было, тогда я, осторожно нажав на дверь, вошел внутрь и увидел, что она лежит в постели.

Когда я заговорил с ней, она не ответила и даже не пошевелилась. В эту минуту я увидел, что рядом с ее рукой лежит пистолет, а подушка в крови. В состоянии шока я разбудил ее старшего брата Германа, приехавшего в Хаген на побывку из армии, и сообщил ему, что с Ирмой случилось что-то ужасное.

Всего за две недели до этого она, как-то в разговоре, спросила нас, какой самый лучший способ самоубийства. Никогда даже и в мыслях не предполагая, что такая прекрасная девушка захочет лишить себя жизни, я небрежно заметил, что это может быть пистолет. Хотя никто так и не объяснил мне причину ее самоубийства, я могу предположить, что она была изнасилована или забеременела. Я думаю, что она просто не смогла вынести позора и выстрелила себе в рот.

Ее трагическая смерть стала тем событием, которое я никогда не забуду, несмотря на все смерти и трагедии, что мне еще предстояло пережить.

Романтический эпизод в последние месяцы мира. Сентябрь 1938 – август 1939 г.

В сентябре 1938 г. я внимательно следил за переговорами в Мюнхене Гитлера с британским премьер-министром Чемберленом и французским премьером Даладье, в результате которых было заключено соглашение о передаче Германии населенной немцами Судетской области Чехословакии. Я считал, что это было разумное решение. Как и аншлюс с Австрией, произошедший ранее в марте, этот дипломатический триумф имел широкую поддержку в народе и пробудил чувство гордости за страну. Правда, существовали сомнения перед окончательным принятием решения относительно того, не станет ли Гитлер оказывать давление на соседние страны.

Несмотря на то что меня могли призвать в армию, мирное разрешение Мюнхенского кризиса, позволившее мирным путем воссоединить разделенный после Версаля немецкий народ, заставляло верить меня и многих немцев, что война не является неизбежной.

В ночь на 9 сентября в среду нацистские штурмовики-головорезы в коричневых рубашках напали на магазины и предприятия, которыми владели евреи, и начали избивать евреев на улицах по всей Германии. Событие, получившее название «хрустальная ночь», стало главной новостью газет. Контролируемая государством пресса оправдывала погром, объясняя его как народное возмездие за якобы «еврейские преступления».

Приехав утром в четверг в Люнебург, я увидел собравшуюся перед магазином на центральной улице города небольшую толпу и нескольких штурмовиков. Разбитые осколки большой витрины, усеивавшие тротуар, говорили о том, что хозяином магазина был еврей. О еврейских предпринимателях я узнал тогда в первый раз. Пропаганда к тому времени смогла внушить антипатию к пострадавшим евреям, но многие немцы считали, что такое государственное насилие может зайти слишком далеко, и испытывали чувство опасения относительно дальнейших действий нацистов.

Обеспокоенный эскалацией насилия, я начал задавать себе вопросы. Что заставляло нацистов действовать столь жестоко? Что происходило с Германией? Хотя меня и угнетали эти мысли, я не мог высказаться открыто, мне оставалось только надеяться, что положение каким-то образом улучшится. Несмотря на то что меры, предпринимаемые нацистами против евреев, стали впоследствии внешне менее заметными для немецкого общества, репрессии только усиливались.

Вспоминая о том времени, можно сказать, что в обществе была явная нелюбовь к ограниченным партийным чиновникам и их крайним взглядам. Большинство немцев были не уверены в будущем и недовольны тем, что приходилось жить при диктатуре и подавлении свобод. Даже многие из тех, кто раньше поддерживал нацистов, возможно, поняли, что власти действовали все более радикально как во внутренней, так и во внешней политике. Но, несмотря на свою оппозиционность, граждане боялись последствий в случае открыто выраженного ими несогласия.

В то же время многие начинания правительства встречали широкую поддержку. Немцы ждали от Гитлера, что он наведет в обществе порядок и разовьет экономику. Действительно, была достигнута почти всеобщая занятость. Более того, немцы испытали небывалое чувство патриотической гордости из-за отмены несправедливых решений Версальского договора и возрождения национальной мощи Германии. Возможно, именно эти противоречивые чувства позволяли нацистам удерживать свою власть.

Домашняя обстановка в Хагене тем временем становилась все более напряженной и безрадостной после смерти Ирмы. Хотя я по-прежнему находил удовольствие в общении с нашей дружеской молодежной компанией, мои отношения с тетей и дядей несколько охладели. Теперь я проводил в Хагене меньше времени и старался чаще выбираться в город и встречаться с молодыми девушками.

Стояла весна 1939 г., значительно потеплело, и мы с Бодо решили поехать на велосипедах из Хагена в город. В центральной гостинице Люнебурга каждую субботу устраивали танцевальный вечер. Как было принято на подобных мероприятиях, мужчины в костюмах и галстуках собирались на одной стороне бального зала, освещенного люстрами, а на другой – на скамьях, расставленных вдоль стены, – сидели девушки в вечерних туалетах.

Оркестр уже играл, когда я и Бодо прошли на свои места. Полчаса спустя красивая девушка в конце зала напротив нас перехватила мой взгляд. Поспешив на другую половину зала, я подошел к столику, за которым она сидела со своей подругой. Наклонив в поклоне голову, я попросил разрешения пригласить ее на танец.

Мы станцевали три или четыре вальса и фокстрот, и тут вечер закончился. Она согласилась, чтобы я проводил ее. Мы прошли несколько кварталов, прежде чем добрались до ее дома. Она жила на втором этаже, а внизу был цветочный магазин, в котором она работала. Войдя в темный магазин, мы опустились на скамейку. Мы разговаривали в течение часа и все ближе придвигались друг к другу, обменявшись наконец несколькими поцелуями.

На год младше меня, Аннелиза Берндт была прекрасной шатенкой с карими глазами, ростом 168 сантиметров. Она держалась с естественной грацией и невинной простотой, бывшей крайне привлекательной. Открытая и дружественная в общении, в интимном разговоре она становилась серьезной и сдержанной. Вот эта ее сдержанность, с которой она говорила о своем прошлом и о своих личных переживаниях, делала ее для меня еще больше привлекательной. Мне трудно было представить более обворожительную девушку ее возраста.

Аннелиза выросла в семье среднего достатка в Вандсбеке, районе Гамбурга. Ее отец владел полутора гектарами земли и восемью теплицами для выращивания цветов на продажу. Ей было около 8 лет, когда развелись родители. Ее мать тогда положили в больницу, она долго болела и не могла ухаживать за своими детьми. В результате ее младшая сестра Фридель осталась с матерью, а Аннелиза жила с отцом в цветочном питомнике, которым вместе с отцом владели две его сестры. У одной из них был муж и две дочки, все они тоже жили с Берндтами.

Печально говорить, но все эти родственники низвели роль Аннелизы в семье до нежеланной падчерицы. Ее отец был человеком добрым, но слабохарактерным, ему было трудно утвердить свое главенство в доме и потребовать, чтобы к Аннелизе относились по справедливости. Несмотря на его привязанность к дочери, ей не хватало любви и поддержки матери на трудном этапе ее жизни. Эта ее отчужденность от окружавших ее людей, испытанная в детстве, отрицательно сказалась на дальнейшей ее жизни.

Закончив десятый класс, Аннелиза сразу же покинула неприветливый дом в Гамбурге и в октябре 1937 г. переехала в Люнебург. Ей предстояло три года ученичества в цветочном магазине. Неудивительно, что она не хотела делиться своими детскими воспоминаниями и не сразу рассказала мне о некоторых эпизодах своего детства.

Мои отношения с Аннелизой вначале не были серьезными, но мне все больше нравились наши длинные разговоры, добродушные подшучивания; мы с каждым разом лучше узнавали друг друга. Из-за нашей занятости на работе мы могли встречаться не больше одного раза в неделю – сходить в кино или прогуляться в окрестностях Люнебурга. Подойдя к цветочному магазину, я извещал ее о своем прибытии особым свистом. Тогда она выходила на улицу или открывала окно. Я редко мог позволить себе угостить ее обедом, только иногда приглашал ее в ресторан пригородного парка.

Во время одной из наших долгих прогулок в парке нам едва удалось избежать встречи с моими тетей и дядей Шторками из Люнебурга. Они внезапно появились вдалеке на тропе, и мы с Аннелизой быстро укрылись в кустах, росших рядом с дорожкой, прежде чем они обратили на нас внимание. Могло показаться странным, что нам необходимо было от кого-то прятаться, но в то время считалось непристойным, если одинокие мужчина и женщина прогуливались вместе. Если бы они нас увидели, то мы попали бы в стеснительную ситуацию.

Аннелиза никогда раньше не встречалась со Шторками. Меня же они приглашали несколько раз в свой большой дом на обеды. Когда они решили в апреле 1939 г. принять в свою семью моего десятилетнего брата Германа, я одобрил их решение, которое удовлетворяло всех. Возражала лишь мать, но дедушка Маттис горячо поддержал его. Он считал, что усыновление помогло моим родителям в финансовом отношении и одновременно его дочь, бывшая бездетной в браке, обретала сына.

К лету 1939 г. все надежды на то, что Мюнхенское соглашение обеспечит долговременную стабильность в Европе, улетучились. Опять начала нарастать напряженность в международных отношениях. Несмотря на опасность близкой войны, я не испытывал никаких колебаний и был готов отслужить два года в армии, что требовалось от всех парней, достигших восемнадцатилетнего возраста. И все же я никогда не пошел бы добровольцем, если бы служба была необязательной. Даже при моем давнем желании испытать на себе, что это значит – быть солдатом, меня просто не интересовала профессиональная карьера в армии.

Я решил не ждать призыва и пойти добровольцем в армию в январе 1940 г. по окончании двух лет учебы на электрика. Это дало бы мне возможность отслужить обязательные два года в армии до того, как начнется моя программа подготовки на инженера.

В первых числах мая я сел на поезд и отправился в близлежащий городок Винзен, где располагался распределительный пункт призывников. Я хотел, чтобы меня или взяли добровольцем, или разрешили заранее оформить все необходимые документы, чтобы начать служить в начале следующего года. Несмотря на то что мне нравилось читать о морских сражениях Великой войны, у меня не было любви к морю и желания стать моряком. Не интересовала меня и служба в авиации. Еще задолго до наступления моего призывного возраста я решил для себя, что буду служить солдатом в немецкой армии.

Имея большой интерес к механике и электротехнике, я стремился к службе в танковых войсках. Я полагал, что мои технические познания будут нелишними для экипажа танка, романтика профессии танкиста также играла не последнюю роль. Я прошел короткий медосмотр и быстро заполнил необходимые бумаги. Офицер сообщил мне, что я начну военную подготовку в танковой дивизии в Берлине в январе, как я и просил.

В то время все лица мужского пола в Германии были обязаны до призыва в армию отработать полгода в Имперской службе труда. Это была военизированная организация, только вот основным оружием вместо винтовки была лопата. Служба труда обеспечивала государство бесплатной рабочей силой и помогала подготовить молодежь для службы в армии. Возможно, из-за того, что я пошел в армию добровольцем, я избежал призыва в Имперскую службу труда. К тому же неизбежность войны также могла сыграть в этом свою роль.

С тех пор как я приехал в Люнебург, я не раз, затерявшись в толпе горожан, слушал выступление оркестра кавалерийского полка, игравшего во время трех ежегодных парадов. Тем летом, так же как и прежде, медленно вышагивали по узким улочкам городка от тридцати до сорока великолепных лошадей, которыми управляли всадники в мундирах; гром больших литавр и низкие звуки медных духовых инструментов отражались от высоких стен домов, и казалось, это было эхо воинственной атмосферы того времени. Европа стояла на пороге новой войны, ей предстояло пережить шесть страшных военных лет, прежде чем вновь воцарится мир.