Kitobni o'qish: «Русский прозаический ритм. Динамический аспект»

Эту книжку я посвящаю светлой памяти ушедших близких

Предисловие ко второму изданию

С момента выхода в свет этой книжки прошло почти четверть века. Тем не менее она востребована специалистами, студентами, аспирантами. На нее ссылаются, когда принимаются исследовать неуловимую, но ясно ощущаемую ритмику русской речи. Обращение к звуковой стороне языка всегда выдает в человеке надежду найти ответ на вопрос, заданный в середине прошлого века большим ученым и тонким психологом Н. И. Жинкиным: откуда же появляется в тексте смысл, которого нет в отдельной фонеме? От отдельной фонемы до целого текста – путь длинный для исследования и мгновенный для говорящего. В свое время мне показалось, что изучение ритма и приближает нас к разгадке.

Мой интерес к речевому ритму – из разряда вечной потребности поверить алгеброй гармонию. Поэтому главная задача заключалась в том, чтобы разработать такую методику, технологию «исчисления» ритма, которую можно было бы применить к самым разным текстам. Один из моих старших коллег, прочитав книжку, сказал: «Вот бы вы мне Пастернака просчитали! Так интересно!» И я поняла, что в методику поверили. И еще об одной неожиданной пользе от книжки я узнала через своих коллег-переводчиков: оказалось, что сравнение ритмических структур оригинала и перевода помогает им в работе при выборе вариантов.

Одним словом, на книжку есть спрос. Но полиграфические возможности университетского издательства были невелики, и газетная бумага, на которой издана книжка, делает невозможным ее размещение в электронном варианте, а небольшой тираж превратил ее почти в библиографическую редкость. В новом формате она будет доступна и в Сети.

Принимая решение о переиздании книги, я понимала, что список упоминающихся в ней научных трудов произведет на современного читателя впечатление «путешествия во времени». Сегодня, когда многочисленные ФГОСы (Федеральные государственные образовательные стандарты) и регламенты требуют от исследователей и преподавателей использования «новейшей литературы», мой разговор с коллегами почти целого ушедшего века может показаться неактуальным. Но готовя текст книжки к верстке, я снова пережила ощущение живого диалога и с классиками лингвистики (фонетической науки в частности), и с сильнейшими языковедами, которых мне позволено было судьбой знать и слушать лично. Многие труды этих ученых переизданы в более позднее время, но я посчитала правильным сохранить ссылки на те издания, которые появлялись в годы работы над книгой. Кажется, это называется исследовательской этикой. Я думаю, что для многих молодых ученых библиографический список в моей книжке сослужит хорошую службу: они узнают об исследователях, чьи идеи опередили свое время на десятилетия и чьи труды мы называем научными первоисточниками.

К таким ученым относится в полной мере мой учитель – профессор Л. Н. Мурзин. Он был научным редактором этой книжки в 1992 году и тогда еще не входил в число ушедших близких, которым я посвятила ее издание. Сегодня его имя тоже значится как имя научного редактора – переработка книги незначительна и лишь в сторону устранения неясностей и ошибок. Но второе издание книги я посвящаю и светлой памяти Леонида Николаевича Мурзина.

Предисловия мало кто читает. Но надеюсь, взгляд читателя упадет и на эту страницу, где я хочу назвать тех, кому я благодарна не только за то, что тогда, 25 лет назад, эта книжка получилась, но и за то, что они остаются со мной и по-прежнему выслушивают меня. Спасибо моей подруге Оле Максимовой, которая со мной все эти годы – от ученицы до самого близкого человека (без нее не было бы этой книжки). Спасибо моему другу Володе Салимовскому – с ним первым я делилась смутными научными идеями, а он умел разглядеть в них здравое зерно. Спасибо моему брату Борису Бегуну – он сверстал мою первую книжку, и это был совершенно оригинальный макет. За второе издание мне тоже есть кого благодарить. Спасибо моему сегодняшнему «шефу» – Лилии Дускаевой, которая последние годы придает ускорение моей жизни и направляет ее в деловое русло. Спасибо моей подруге Ире Каниной, которая восстанавливала картинки для нового издания по бледным копиям старого. И наконец, спасибо моим студентам, которым, как оказалось, очень нужна эта книжка.

Язык и речь сложнее, чем это обычно представляют, а говорящие люди чаще всего просто не замечают этой сложности. Для того чтобы понять природу сложности, следует рассматривать каждую часть структуры и часть каждой части в аспекте всей системы. Необходимость какой-то точки своеобразно сказывается на устройстве целого. Суждение же о целом без оглядки на части приведет к разрыву системы.

…откуда же появляется в тексте смысл, которого нет в отдельной фонеме?

В просодии, как видно, выражено коммуникативное действие, поступок человека, имеющий смысл. Вот почему значения усваиваются ребенком из просодии – самого высокого уровня человеческого языка.

Н. И. Жинкин

Введение

В последние десятилетия в лингвистике четко обозначился интерес к динамической природе языка. Именно этим интересом обусловлены поиски механизмов, обеспечивающих процессы образования лингвистических объектов, при этом в роли последних могут выступать как языковые единицы (например, слова) или языковые элементы (например, морфы), так и текст, возведенный в статус языковой единицы. Объектом приложения динамического подхода может служить также и фонетическое явление во всем его многообразии, но и в единстве признаков, которые позволяют отнести его к звуковой стороне языка.

Динамический подход к языку лег в основу такого направления в современном языкознании, как дериватология, предметом научного исследования которой стали процессы образования языковых единиц. Понятие производности распространено в рамках дериватологии на такие языковые области, как лексика, синтаксис, семантика. Результатом деривационных процессов (хотя, безусловно, не только их) оказывается и текст, который в то же время является источником всех возможных деривационных инноваций – от лексических до семантических.

Знакомство с научной литературой по данному направлению показывает, что понятие производности не было распространено лишь на область фонетических явлений. Однако очевидно, что в процессе текстообразования не последнюю роль играют и механизмы материального воплощения текста – его звуковой стороны, в которой реализуется вся фонетическая система языка.

В ритмической организации текста находит свое воплощение система суперсегментных (просодических) признаков и конституируемых ими единиц, которые, будучи сложными, производными по природе, являются удобным объектом для первой попытки установления деривационных отношений в области фонетических явлений русского языка. Таким образом, объект исследования – русский прозаический ритм – оказался в точке пересечения интересов двух лингвистических дисциплин – дериватологии как учения о производности и фонетики: рассматривая ритм (точнее говоря, просодический ритм), мы обнаруживаем его деривационную природу; проявляя особый интерес к дериватологии, убеждаемся в возможности распространения ее идей хотя бы на одну область фонетических явлений – область просодии. Иными словами, предмет исследования может быть сформулирован так: динамический аспект ритмической структуры русского прозаического текста.

Ритмическая структура текста, выявленная с использованием предлагаемой в настоящей работе методики, понимается как реализация в тексте просодической системы языка, а сам ритм оказывается формой существования просодии. Такой подход позволяет включить в общую теорию деривации еще один языковой уровень – уровень просодии.

Изучение просодического уровня в деривационном аспекте способствует решению ряда теоретических вопросов: о статусе суперсегментной единицы в русском языке, о понятии ритмической структуры применительно к целому тексту, о самом понятии «текст» как объекте лингвистического описания.

В ходе предварительного анализа материала¹ было сформулировано следующее рабочее определение: ритм как элемент плана выражения является высшим уровнем суперсегментной системы русского языка, просодическим признаком текста. Организующая роль ритма заключается в манифестации разного рода семантико-экспрессивных составляющих, входящих в содержательную структуру текста, и проявляется через воспринимаемые человеком соотношения суперсегментных единиц между собой и с ритмической организацией текста в целом.

Это определение позволило очертить круг проблем, требующих обсуждения в предлагаемой работе, и наметить задачи, решение которых необходимо как для выявления языкового статуса ритма (первая часть книги), так и для возможного практического применения в ходе анализа текста предлагаемого подхода к ритму (вторая часть книги).

В конечном счете целью настоящего исследования явилось выявление механизмов ритмообразования в тексте. Понятно, что достижение этой цели невозможно без обоснования деривационной – текстообразующей – природы ритма, определения суперсегментного статуса ритмообразующих единиц русского языка, без определения места ритма в системе языковых уровней.

Возможность применения предлагаемой концепции ритма в ходе анализа содержательной стороны текста стала очевидной после разработки методики анализа ритмической структуры, классификации и типологии выявленных ритмообразующих единиц. Статистические данные, представленные в графиках и таблицах, помогут наглядно продемонстрировать результаты.

В заключение дадим рабочие определения основных терминов, используемых для обозначения ритмообразующих единиц, поскольку в лингвистической литературе нет однозначного их толкования.

Фоноабзац – целостный фрагмент текста, вычленяемый в тексте не только на семантических, но и на фонетических основаниях: более длительная, чем внутри фоноабзаца, пауза, резкое повышение тона в начальной фразе – по сравнению с конечной фразой предыдущего фоноабзаца, замедление темпа на конечных тактах фоноабзаца – по сравнению с явным убыстрением на начальных тактах последующего фоноабзаца.

Период – следующая за фоноабзацем единица членения речевого потока, которая характеризуется в первую очередь разрешением всех интонационных противопоставлений, заявленных в ней, например:// и вдруг видит / мимо него / идет по дороге человек без ног / на одних коленках// – изменение тона можно изобразить следующей схемой: //↗/↗/↘/↘//– в данном периоде противопоставлены восходящая интонация первых двух фраз нисходящей интонации вторых фраз, однако повышение тона на второй фразе более существенно, что потребовало разрешения в понижающемся тоне следующей фразы, который, в свою очередь, несколько выше нисходящего тона последней фразы, в силу чего период и оказывается интонационно завершенным;

Фраза – следующая единица, которая характеризуется единым движением интонации (повышающейся или понижающейся), а также одним сильным (акцентновыделенным) тактом, при этом основанием для членения на фразы в случае, когда трудно определить направление, является именно невозможность существования в рамках одной фразы двух равновыделенных тактов, например, период // Только знал я, что Яцек великий человек // может быть квалифицирован как двухфразовый: // Только знал я что Яцек / великий человек // или как трехфразовый при другом варианте чтения: // Только знал я / что Яцек / великий человек //, при этом во втором случае ударными оказываются и местоимение я, и союз что; число тактов во фразе определяется по числу основных ударений, которые квалифицируются как таковые только на слух, вне зависимости от нормы произношения и смысла фразы, например фраза / ничего / может быть квалифицирована как однотактная при обычном нормативном чтении письменного текста и как двухтактная с акцентом на первом такте, что встретилось в нашем материале при особом, экспрессивном ее произнесении: / ни̋чего́ /.

Часть I
О языковом статусе ритма

Глава 1
Обоснование дериватологического подхода к изучению ритма

С конца 60-х – начала 70-х г. XX века в языкознании, как известно, происходит «смена парадигмы» [Кубрякова 1986; Караулов 1988]: язык исследуется не только и не столько в целях изучения его системно-структурных свойств, сколько для познания его коммуникативно-динамической сущности.

В рамках коммуникативного подхода к изучению языка выделилось несколько направлений: функциональная грамматика, прагматика, лингвистика текста, теория речевых актов и др. К числу лингвистических дисциплин, изучающих динамическую природу языка, принадлежит и дериватология – общее учение о производности лингвистических единиц, разрабатываемое в трудах таких исследователей, как Е. С. Кубрякова, В. С. Храковский, Л. Н. Мурзин, Л. В. Сахарный и др.

Первоначально дериватология понималась лишь как учение об образовании слов, однако в процессе обнаружения общих закономерностей образования производных единиц разных уровней появилась возможность более широкой трактовки предмета дериватологии, а именно: ее центральным понятием стало понятие производности, теперь уже распространяемое не только на словообразование, но и на синтаксис, семантику, а впоследствии – на текст. Таким образом, предметом дериватологии являются процессы образования единиц – от слова до текста, «деривация как таковая» [Мурзин 1984]. При этом установление отношений производности между единицами не исчерпывает деривационного исследования, но по сути выступает в качестве материала для изучения механизмов образования языковых единиц. Важной особенностью дериватологии является ее ориентированность на текст, поскольку любые единицы языка возникают в процессе текстообразования.

Следует, однако, отметить, что деривационные процессы активно изучаются в сфере словообразования, синтаксиса, лексики и практически не изучаются на фонетическом материале. «Понятие производности, – указывает Л. Н. Мурзин, – не было распространено только на область фонетики, хотя, думается, есть основания обнаружить отношения производности и между фонетическими единицами» [1984: 81]. Между тем подтверждение этого предположения существенно обогатило бы общую дериватологическую концепцию.

Установление отношений производности между фонетическими единицами должно, очевидно, способствовать и дальнейшему более успешному моделированию процессов образования единиц в ходе порождения текста.

Понятно, что сама звуковая сторона текста – явление неоднородное: звуковой строй языка, как известно, допускает как чисто фонетический, так и фонологический подходы, которыми, однако, не исчерпывается весь звуковой строй. Обстоятельно изучены и продолжают активно исследоваться во многих новых аспектах сегментные средства языка – звуки (артикуляторная база языка, комбинаторика звуков речи, их акустические параметры, фонологические системы и т. п.). Что же касается суперсегментных единиц, они изучаются преимущественно как самостоятельные фонетические системы, как бы автономно.

Так, при изучении интонации как системы интонационных средств языка по существу не ставится задачи установить связи интонационных средств с другими суперсегментными средствами. Аналогично исследование акцентной системы языка осуществляется, как правило, вне связи ее с интонационной и слоговой системами.

Между тем, существование целостной системы суперсегментных средств языка, которая, как будет показано, находит свое воплощение в ритмической организации текста, не вызывает сомнения.

Очевидно, что исследование суперсегментных средств как системы способствовало бы и дальнейшему изучению лингвистической природы отдельных суперсегментных единиц. Отметим, кстати, что такой подход является не только значимым для фонетики как таковой, но и представляет очевидный интерес для теории дериватологии, поскольку такие единицы, как слог, такт (фонетическое слово), фраза (синтагма), период, фоноабзац и т. д., будучи единицами сложными, производными, являются удобным объектом для первой попытки установления деривационных отношений в области фонетических явлений.

Рассматривая природу ритма как фонетического явления, мы по сути имеем дело с просодическим ритмом, поскольку именно в просодии – «самом высоком уровне человеческого языка» [Жинкин: 60] – реализуется система суперсегментных языковых средств.

Термин «просодический ритм» не встречался нам в специальной литературе, при этом, по существу, многие исследователи обращаются к этому явлению. Можно сказать, что идеи теории деривационных отношений нашли свое отражение в ряде работ, хотя сами эти отношения и не описаны в соответствующих терминах.

Из множества исследований, так или иначе обращающихся к проблеме ритма, мы остановились лишь на тех, в которых ритм рассматривается применительно к организации речи, к ее звуковой стороне². Нас будут интересовать работы, имеющие в качестве материала прозаические тексты, поскольку природа поэтического ритма достаточно хорошо описана, а сам поэтический ритм является, на наш взгляд, предметом стилистического описания (см. об этом ниже).

Одной из центральных идей в области природы ритма является идея об иерархии ритмических единиц: «Ритмическая организация речи представляет собой сложную систему, построенную по иерархическому принципу (меньшие ритмические единицы входят в большие)» [Антипова 1984: 18]. Понимая ритм как «периодичность сходных и соизмеримых единиц» [там же], А. М. Антипова и представители возглавляемой ею школы по изучению ритма³ пришли к выводу, что «любой речевой сегмент может стать ритмической единицей, если он оформлен как сходная и соизмеримая единица» [Антипова 1984: 5]. Вообще вопрос о ритмических единицах занимает едва ли не главное место в исследованиях: от речевых колонов, анализируемых в свое время Б. М. Томашевским и в современных трудах М. М. Гиршманом, до акцентных рядов, выдвигаемых в качестве основных ритмических единиц Н. В. Черемисиной.

Неразработанность вопроса о ритмической единице как таковой выражается в том, что практически для каждого вида, типа, стиля речи выдвигается своя номенклатура единиц, которые обнаруживают урегулированность только в данной речевой разновидности.

Исследователи ритма стремятся определить ведущие единицы ритма в изучаемых ими текстах, но особенно важно для теории деривационных отношений, когда ставится задача проанализировать взаимодействие этих единиц. Такого рода проблемы решаются в современном языкознании на материале английского, немецкого, французского, китайского языков⁴.

Русская прозаическая речь также становилась предметом исследований, связанных с проблемами ритма. Здесь в первую очередь необходимо отметить монографию Н. В. Черемисиной «Вопросы эстетики русской художественной речи», в которой ритмико-фигурное строение определяется как «закон ритмической организации художественной прозы» [1981: 49]. В работе обосновывается необходимость разграничения интеллектуальных и физиологических основ ритма, а также описываются функции и значение ритмических фигур.

К основательным исследованиям в области ритмической организации русского художественного прозаического текста может быть отнесена монография М. М. Гиршмана «Ритм художественной прозы», выполненная на стыке лингвистики и литературоведения.

Ряд работ посвящен исследованию русской разговорной и диалектной речи. Так, исследования Н. Н. Розановой дают представление практически обо всех возможных регуляторах ритма в русской разговорной речи – от порядка слов и их фонетической деформации до появления дополнительного ударения в служебных словах.

Особый интерес представляют наблюдения над ритмической организацией текстов вологодских говоров, описанные в тезисах симпозиума по структуре текста Р. Ф. Пауфошимой: выбор ритмической структуры слова «задается ритмом фразы». Так, например, слово пироги в разных фрагментах текста у одного и того же диктора имеет различное акцентное оформление: были гороховые пи́роги пекли и пироги́ были красивые [Пауфошима: 32]. Эта зависимость акцентной структуры слова от акцентной структуры фразы в целом, безусловно, свидетельствует об отношениях подчинения и включения, устанавливающихся между словом и фразой.

Вообще сам факт объяснения структурных особенностей единиц низших уровней в терминах структурных единиц высших уровней свидетельствует о возможности дериватологического подхода к исследуемому явлению.

В связи с этим необходимо остановиться на одном из принципиальных вопросов теории речевого ритма – вопросе о соотношении ритма и интонации. Известно, что традиционно речевой ритм рассматривался как компонент интонации. Однако его роль как организатора высказывания в целом становилась все более очевидной. По-видимому, результатом противоречия между традицией и новым знанием и являются суждения подобные следующему: «Трудность анализа ритма как компонента интонации заключается в том, что ритм представляет собой на акустическом уровне сложную структуру взаимодействия физических параметров всех компонентов интонации (выделено нами. – В. В.)» [Харченко: 14]. Из приведенного высказывания следует, что если в структуру ритма включаются все компоненты интонации, в нее включается и сам ритм, поскольку он тоже компонент интонации.

Здесь, по-видимому, имеет место некоторое смешение чисто терминологического порядка. Всякое просодическое средство характеризуется определенной организацией своей структуры, которую и принято называть ритмической. Говорят о ритмической структуре слова, фразы. Даже структура слога может трактоваться как ритмическая в силу повторяемости элементов слога в разных сочетаниях. С того момента как объектом лингвистического анализа стал текст, понятие ритма расширяется и в определенной степени отрывается от традиционного. Ритм текста невозможно свести к ритму составляющих текст единиц. И сколько бы мы ни описывали ритмическую организацию речевого такта, синтагмы или фразы, мы не приблизимся к познанию ритмической структуры текста. Следует, вероятно, согласиться с выводом И. С. Харченко, что «в структуре ритма участвуют все просодические средства» [1979: 14], в том числе и интонация, которая тоже относится к просодическим средствам языка.

Вопрос о приоритете ритма не есть вопрос чисто теоретический. В плане решения задач дериватологии он оказывается принципиальным вопросом, от решения которого зависит возможность или невозможность деривационного подхода к ритму. Поскольку «процессы образования языковых единиц рассматриваются в пределах дериватологии как процессы речемыслительные, психологические по природе» [Мурзин 1984: 14], особую ценность приобретает утверждение Н. Д. Климова о том, что ритм – это всегда только та структура, которая воспринимается как таковая человеком [Климов 125]. Как, при каких условиях непрерывное движение речевого потока предстает в восприятии человека как расчлененное? Поставить такой вопрос и означает обратиться к ритмообразованию, а не только к структуре ритмической организации. Понятно, что интонация при таком подходе оказывается лишь одним, хотя и важным, условием такой организации движения, которое воспринимается как ритмическое.

В работах Н. Д. Климова мы находим идеи, прямо выходящие на признание динамической природы ритма: сюда относится идея целостности характеризуемого ритмом объекта. «Последовательность элементов движения может быть названа ритмичной только в том случае, если она представляет собой целостность (выделено нами. – В. В.), части (элементы) которой находятся в определенной связи друг с другом, в определенных воспринимаемых отношениях» [1982: 130].

Идея целостности как необходимого условия наличия ритмической организации имеет и обратную силу: всякая целостность так или иначе ритмически организована. Тем самым снимается вопрос о ритмичных и неритмичных текстах, а ритм действительно получает статус универсальной лингвистической категории.

Вообще авторы, исследующие ритм, каждый раз должны решать для себя принципиальный вопрос о лингвистическом статусе ритма: одни считают ритм универсалией, другие относят его к области стилистических средств. В трудах последних можно найти немало интересных наблюдений о различных способах и средствах ритмизации. Так, например, в целом ряде работ Г. Н. Ивановой-Лукьяновой рассматриваются приемы оценки степени ритмичности текстов. О зависимости использования разных видов ритмов от характера произведения говорит О. В. Долгова в своей работе «Семиотика неплавной речи». Стилистические функции ритмизации рассматриваются на материале английской научной (Т. Н. Шишкина) и художественной прозы (О. Н. Филимонов).

Однако особый интерес для нас представляют те исследования, в которых акцент делается на самостоятельных функциях ритма, лежащих вне намерений автора.

Понимаемый таким образом ритм оказывается первичным по отношению к сегментным средствам языка, что проявляется прежде всего в опережающей во времени ориентации на него как в процессе порождения, так и в процессе восприятия речи, причем более отчетливо эта роль ритма прослеживается в патологии и онтогенезе речи (А. А. Леонтьев). Экспериментальные исследования показали, что «при распознавании речи человек относительно быстро определяет тип ритмических структур, а частные характеристики согласных и гласных уточняются им позже. Точно так же в процессе собственно высказывания сначала программируются обобщенные артикуляторные программы целостных ритмических структур, а частные артикуляторные характеристики уточняются потом дополнительно» [Чистович: 220].

Динамический подход к ритму находим в работе М. Г. Харлап. Рассматривая сущность поэтического ритма, автор утверждает, что она заключается «не в устойчивой повторяемости (то есть в конечном счете статике) и не в рациональных соотношениях, а в захватывающей силе устремления вперед, в трудно объяснимом «чувстве жизни»; «вопреки распространенным представлениям именно неповторимость (“нельзя дважды вступить в один и тот же поток”) есть существенный признак ритма» [Харлап: 14–15]. Разводя пространственный и временной аспекты ритма, автор указанной работы склонен связывать ритм только с временными структурами. Однако представляется, что гармония статического явления, в данном случае пространственной структуры – не выдумка и не фикция. Если статика есть момент динамики, то совершенно очевидно, что в явлении, схваченном статически, отразился процесс его создания, а значит, можно говорить и о «ритме статики» как частном случае динамического ритма. Мы будем здесь иметь дело все с тем же первым констатирующим этапом собственно динамического исследования – структурным аспектом.

Необходимо отметить, что уже на этом первом этапе вопрос о принципиально динамическом подходе, а точнее сказать – потенциально динамическом, оказывается отнюдь не праздным: решая чисто номенклатурную проблему единиц ритма, необходимо четко разграничивать собственно языковые, системно значимые ритмические единицы и единицы, объединяющиеся в систему ритмических приемов (приемов ритмизации текста).

Предпринятое Е. Куриловичем разграничение функций языка на функцию сообщения, с одной стороны, и функции выражения и обращения – с другой, при котором последние не относятся к теории знаков и носят спонтанный характер, как нельзя лучше соотносится с определением стиля М. М. Бахтиным: «Единство приемов оформления и завершения героя и его мира и обусловленных ими приемов обработки и приспособления (имманентного преодоления) материала мы называем стилем» [1977: 157]. По сути дела, стилистика в качестве своего объекта имеет именно функции «выражения и обращения», поэтому, когда рассматривается ритмизация – особый речевой прием, – это практически не имеет отношения к проблемам языковой системности. Обосновывая дериватологический подход к ритму, мы можем сказать, что нас интересует не «преодоление материала», а сам этот материал, его природа, сущность. Ясно, что возможные пути, средства, методы «преодоления материала» могут многое сказать (и говорят!) о нем самом: какие возможности предоставляет материал, что он позволяет совершать над собой. Иными словами, исследования стиля оказываются замкнутыми в конечном счете на выводах о языковой системности.

Для нас в определенном смысле лежит непроходимая пропасть между языковым явлением и речевым приемом, которая, как это ни парадоксально, позволяет обнаружить органическую связь ритма «естественного текста» и, например, поэтического произведения: связь эта воплощается в едином механизме образования.

В силу этого мы рассматриваем тот ритм, который не имеет отношения к речевым приемам, а следовательно, не является собственно стилистическим средством. Можно даже сказать, что на первом этапе исследования необходимо отвлечься от «средств» в стилистическом смысле, чтобы сосредоточиться на единицах, входящих в такую систему, которая могла бы быть признана достаточно автономной: собственный механизм образования может иметь, по-видимому, только та система, которая характеризуется совокупностью определенных значений, выражающихся только средствами данной системы, в противном случае она может лишь участвовать в том или ином образовательном процессе.

В этом смысле показателен путь, который проделала лингвистика в своих представлениях об интонации. От положения некоторого добавочного, дополнительного средства выражения значений, уже выраженных лексически и синтаксически, интонация пришла к признанию ее самостоятельной ценности: «В интонологии 50-х – середины 60-х годов господствовала теория, согласно которой каждый тип синтаксических отношений должен обязательно иметь свой собственный коррелят. В дальнейшем оказалось, что этот параллелизм необязателен и что интонационный слой обслуживает свои автономные смысловые проблемы и обладает набором собственных средств для их решения. Тогда центром интонационных исследований стал поиск смысловых категорий, передаваемых интонацией как таковой» [Николаева 1983: 144]. Исследования показали, что интонация «содержательна сама по себе, в голом виде, а мелодемы – как готовые структуры – хранятся в памяти» [Норк, Адамова]. По всей вероятности, изучению ритма был уготован подобный путь, который, впрочем, скорее всего является универсальным путем становления любой категории формы – от подчиненного положения до статуса автономии⁵. Во всяком случае, уже сейчас, когда только складывается ритмология как отдельная отрасль языкознания, обнаруживаются такие свойства ритма, которые убедительно свидетельствуют о самостоятельной ценности ритмической системы языка, ее автономности. Так, например, Д. С. Ивахнов, основываясь на гипотезе К. Тарновского о психофизиологических механизмах восприятия ритма, делает вывод, что «ритмическая структура силлабо-тонических метров может восприниматься безотносительно их лексического наполнения» [Ивахнов: 119].

Есть все основания полагать, что ритм, играющий, по утверждению В. Матезиуса, даже более важную роль в организации высказывания, чем актуальное членение [Mathesius: 155], соотнесенный с процессом текстообразования (а не только фразо- или синтагмообразования), представляет собой действительный предмет дериватологического описания.

Это становится тем более очевидным, что дериватологический подход не входит в противоречие и с философским осмыслением ритма как пространственно-временной категории. Здесь особую ценность представляет идея о развитии применительно к ритму, поскольку любой вопрос о механизмах образования в конечном счете выходит на проблему развития.

Для трактовки ритма как лингвистической категории большое значение имеет вычленение и разграничение двух противоположных тенденций в развитии ритма: тенденция сохранения качественных свойств ритма, выражающаяся в повторяемости периодов ритма, и тенденция направленности ритмически организованного процесса, выражающаяся в приобретении периодами ритма новых качественных связей в своей структуре. «Единство и борьба вышеуказанных тенденций и составляют относительно самостоятельную форму существования ритма, являясь в то же время источником его эволюции (возникновение, стабилизация, регрессия в аритмию)» [Комаров: 89].

Представление о ритме как о саморазвивающейся системе как нельзя лучше укладывается в рамки одного из постулатов дериватологии: «Деривация есть особого рода развитие – переход одних единиц в другие» [Мурзин 1984: 18]. Поэтому особый интерес представляли бы исследования в области неметрических признаков ритма: «динамических особенностей слога, характера слоговых переходов, контрастивности выделения ударного слога», – читаем в работе Н. Д. Климова «О понятии неупорядоченного речевого ритма». Понятно, что перечень неметрических, а по сути дела, собственно ритмических, то есть динамических, признаков ритма можно было бы продолжить. Сюда относятся все просодические характеристики единиц ритма, взятые в динамическом аспекте. Так, например, рассматривая вопрос о русском ударении, который не раз становился предметом серьезных научных исследований⁶, можно обнаружить связь между подвижностью русского ударения и системой ритма: скорее всего, подвижное ударение есть уступка языка ритмическому закону сочетания слов в рамках единиц, больших, чем слово, – здесь язык как бы отдает жесткую акцентную норму в жертву гармонии высшего порядка. Эта в определенной степени «слабость» просодии слова (нефиксированное ударение) оборачивается силой просодии фразы, которая принимает на себя ответственность за гармоническую сторону текста.

«Выход» на текст любой касающейся ритма проблемы доказывает принципиальную деривационную природу ритма, что в полной мере соответствует другому постулату дериватологии: деривация протекает в ходе производства (воспроизводства) текста; текстообразование, опирающееся на деривационный процесс, аналогично производству сложного объекта [Мурзин 1984: 18].

И наконец, третье постулированное в дериватологии утверждение, что «деривационный процесс принадлежит онтологии, а не гносеологии языка, потому он развивается по законам двух типов – детерминистским и статистико-вероятностным» [там же], может служить одновременно как методологическим, так и методическим основанием дериватологического подхода к изучению ритма.

Статистико-вероятностные методы в исследованиях, посвященных организации звуковой стороны высказывания, занимают едва ли не первое место. Так, например, «возникновение в речи «пауз колебания» Ф. Лоунсбери связывает с общей проблемой выбора речевых единиц и планирования предложения в целом, а также с проблемой вероятностного перехода от одной речевой единицы к другой. Речевые паузы тем короче, как считает Ф. Лоунсбери, чем выше вероятность появления следующей речевой единицы и чем сильнее навыки говорящего» (цит. по [Николаева 1970: 169]).

Как видим, представление о ритме как о процессе, механизме образования просодической стороны текста может опереться на целый ряд идей, конструктивных как для ритма, так и для дериватологии – науки о производстве лингвистических единиц:

– идею системности, которая в отношении к ритму звучит как идея иерархического (в конечном счете – уровневого) построения;

– идею целостности, вне которой теряет смысл возведение ритма в статус собственно лингвистической категории, поскольку ритм имел бы лишь компонентный характер;

– идею соотнесенности ритма с текстом как конечным объектом лингвистического исследования;

– идею развития формы, которая применительно к ритму наполняется актуальным и современным лингвистическим содержанием.

Глава 2
Ритм как просодический признак текста

Понятие суперсегментности в лингвистической литературе

Среди множества различий между звуковыми единицами русского языка важнейшим считается разграничение сегментных и суперсегментных звуковых единиц. Известно, что под сегментными (или линейными) единицами понимаются «звуки языка или их сочетания, располагающиеся последовательно друг за другом» [Матусевич: 14], «это как бы куски (сегменты) речевой цепи» [Панов 1967: 31]⁷, в то время как суперсегментные единицы, к которым относят обычно ударение и интонацию, оказываются «как бы “разлитыми” поверх звукового ряда» [Панов 1979: 16]. Суперсегментные (или нелинейные) единицы отличаются от линейных тем, что не могут существовать сами по себе, отдельно от звуков речи (сегментов), а только вместе с ними, откуда и их название – суперсегментные (иначе – сверхсегментные). Они как бы накладываются на линейные отрезки: линейный отрезок можно обособить, произнести отдельно, а суперсегментный – только вместе с ним [Матусевич: 15].

Последнее замечание представляется спорным: как произнести линейный отрезок звукового ряда «отдельно» от суперсегментной единицы, например слово отдельно от ударения? Очевидно, автор хотел подчеркнуть зависимый характер суперсегментной единицы, ее вторичность по отношению к сегментным единицам. Между тем думается, что в рамках фонетики практически невозможно решить вопрос о приоритете ударения или слова, поскольку само слово с позиций этой науки является словом фонетическим, то есть тактом, который по природе суперсегментен, и в этом смысле оказывается понятием, синонимичным ударению.

Такого рода синонимию можно обнаружить и между понятиями «фраза» и «интонация». Характеризуя суперсегментную систему русского языка. М. В. Панов называет единицами и ударение, и такт, и фразу, и интонацию [Панов 1979]. В то же время ударение и интонацию нередко называют суперсегментными признаками, звуковыми отличиями, своего рода качествами других единиц, природа которых в плане разграничения сегментности / суперсегментности не всегда оказывается достаточно определенной. В самом деле, акустические параметры речевого сигнала, объединяемые обычно в понятие «интонация» – частота основного тона, интенсивность, длительность, – несут в себе и сегментную информацию⁸, то есть соотносятся и с сегментными единицами. Следовательно, характеризуемая интонацией суперсегментная единица должна иметь принципиально иную природу.

Проблема теоретического обоснования разграничения сегментных и суперсегментных звуковых единиц русского языка почти не разработана. Хотя еще в 1948 г. П. С. Кузнецов в статье «К вопросу о фонологии ударения» обратил внимание на глубокие, существенные различия между звуком и ударением как единицами языка. В задачи П. С. Кузнецова не входило исследование данной проблемы как таковой, однако он впервые, насколько нам известно, показал, что некоторые звуковые признаки реализуются на отрезках больших, чем звук. Так, например, ударение реализуется лишь в пределах целого слова. На существование звуковых единиц, реализующихся на таких отрезках речевого потока, как слово и высказывание, и на необходимость рассматривать эти единицы в качестве особой категории П. С. Кузнецов указывал в статье «К вопросу о фонематической системе французского языка».

Опираясь на разграничение, проведенное П. С. Кузнецовым, М. В. Панов теоретически обосновывает само понятие «суперсегментная единица». Предложенная им процедура проверки звуковой единицы на суперсегментность вытекает, во-первых, из системного представления о звуковой стороне языка, во-вторых, из необходимости определить структуру самой суперсегментной единицы. М. В. Панов пишет: «Если А и Б (два элемента, два признака, две сущности) образуют сочетания АБ и БА, но нет в языке сочетаний АА ББ, то сочетания АБ и БА образуют (каждое) единую, целостную, неделимую единицу» [1979: 69]. При этом признаки А и Б являются противоположными, в силу чего, зная один признак, мы всегда правильно определим другой. Таким образом, суперсегментная единица, «разлитая» поверх звукового ряда, то есть соотнесенная с определенным отрезком речевой цепи, существует в то же время в виде некоторых признаков, соотносимых с элементами данного отрезка. Так, признаки «ударность» и «безударность» реализуют ударение как суперсегментную единицу, соотносимую со словом в целом [Панов 1979].

Пользуясь процедурой М. В. Панова, легко убедиться в суперсегментности слога, несмотря на то что само слоговое качество как признак элементов данной суперсегментной единицы до сих пор остается предметом научных дискуссий. Множество, порой противоречивых, теорий слога не мешают ему выдержать проверку на суперсегментность, настолько универсальной оказалась описанная М. В. Пановым суперсегментная структура: для определения слога как суперсегментной единицы достаточно указать, что он всегда состоит из слогового и неслогового (или неслоговых) элементов.⁹ По этим же соображениям суперсегментной оказывается и интонация. Предударная часть во всех интонационных конструкциях произносится на среднем тоне, поэтому «если дана определенная интонация ударной части, то нет выбора, какой быть заударной интонации: она уже этим выбором предопределена» [Панов 1979: 87].

Соотнесенность признаков суперсегментной единицы с определенными элементами отрезка звуковой цепи оказывается не только основанием для разграничения сегментных и суперсегментных единиц, но и основанием для обнаружения в них общей природы: решая вопрос об отношении звуков к фонеме, М. В. Панов обращается к таким суперсегментным единицам, как слог и ударение, и доказывает необходимость включения их в ряд фонемных (смыслоразличительных) единиц языка [Панов 1967: 167–190]. Тем самым, на наш взгляд, М. В. Панов внес существенный вклад в фонологию: разграничение сегментности / суперсегментности является, по всей вероятности, требованием фонетики, в то время как фонологически звуковая сторона выступает в системном единстве. Вопрос же о месте суперсегментных единиц в фонологии сводится к проблеме, глубоко и точно сформулированной П. С. Кузнецовым, но не ставшей специальным предметом его исследования, – необходимости установить понятие «предела реализации фонологических (то есть звуковых смыслоразличительных) противопоставлений» [Кузнецов 1970 б: 364].

Н. С. Трубецкой в «Основах фонологии» также поднимает вопрос о принципиальном отличии «фразоразличительных средств» от всех других смыслоразличительных средств языка и указывает, что «фразоразличительные средства являются самостоятельными знаками»; «предупредительная» интонация обозначает, что предложение еще не завершено, понижение регистра обозначает, что данный отрезок речи не связан ни с предыдущим, ни с последующим» [Трубецкой: 254]. К сожалению, проблемы фонологии, выходящей за рамки сегментных фонетических явлений, по сути дела просодической, суперсегментной фонологии не нашли отражения в том труде, хотя Н. С. Трубецкой и включал их разработку в свои планы. Нереализованными остались и идеи П. С. Кузнецова и Н. И. Жинкина относительно фонологического статуса просодических языковых средств. По-видимому, идея фонологичности просодии витает в воздухе с того момента, как суперсегментные единицы стали подвергаться лингвистической интерпретации, как раз и заключающейся в признании за такого рода единицами права решать круг своих собственных проблем смыслоразличения. Вне такого подхода суперсегментные единицы остаются акустико-физиологическими речевыми отрезками, о которых А. А. Реформатский писал: «… это тогда даже не факты речи, а факты речевого потока, струи и палки, подвергнутые сегментации» [1975: 187].

Вообще возведение единицы членения звукового потока в статус единицы языка обязательно связано с понятием языкового уровня [Реформатский 1975: 187]. Это положение, безусловно, является универсалией фонологии, как сегментной, так и суперсегментной, ибо требование установить для каждой суперсегментной единицы понятие предела реализации фонологических противопоставлений и есть требование рассматривать сущность суперсегментной единицы с позиций высшего по отношению к ней языкового уровня.

Иными словами, для суперсегментной единицы как единицы не только фонетической, но и фонологической должны быть установлены оппозиции, так же как это делается для сегментных единиц (заметим, кстати, что решение этого вопроса не входило в задачи настоящего исследования и, по-видимому, является весьма отдаленной перспективой).

Ясно, однако, что этот вопрос не может быть даже поставлен без достаточно четкого представления о суперсегментной единице как таковой и о признаках такого рода единиц. Так, например, квалификация ударения и как единицы, и как признака, а также вычленение на основе ударения такта, который тоже претендует на роль языковой единицы (см., например [Панов 1979]), не является, на наш взгляд, прерогативой терминологии.

Следует, по-видимому, провести последовательное разграничение известных фонетических явлений, относящихся к области суперсегментной фонологии (иначе говоря, просодики) на единицы и конституирующие эти единицы признаки. Понятие суперсегментности целесообразно использовать по отношению к единицам, а понятие просодики – по отношению к признакам, поскольку такое терминологическое разведение отражает и сущностные моменты обсуждаемых понятий: в единице подчеркивается ее строение, в признаке – акустико-перцептивные параметры. С этой точки зрения слог, такт, фразу следует квалифицировать как суперсегментные единицы, а слоговость, ударение, интонацию – как просодические признаки суперсегментных единиц.