Kitobni o'qish: «Троя. История вторая»

Глава первая. Сны и сновидения

1. Эсак

– Какой жуткий сон, о боги… – среди ночи заметалась Гекуба.

Приам вскочил с постели, наполнил чашу и подал жене. Та приподнялась на подушке.

Гекуба должна была со дня на день родить. По этому случаю целый штат повивальных бабок находился в непосредственной близости, а, проще говоря, – занимал комнату по соседству, и пребывал в состоянии ожидания счастливого события в жизни царской четы, а именно – появления на свет второго ребенка.

Женщины опекали Гекубу днем, пока Приам отсутствовал, и дежурили ночью, соблюдая очередность меж собой – потому как близились роды, а значит, их услуги могли потребоваться в любой момент. Стоило только Приаму воспользоваться колокольчиком, что висел на шнуре у кровати, как сюда сбежались бы всем скопом, но сейчас супруги были одни.

– Ужасный сон… как будто я родила факел… и всё в огне, Приам, всё вокруг горит…

– Тебе просто жарко.

Ночи, и впрямь, последнее время выдались душные. Горячий воздух застыл недвижно и настежь распахнутые окна не спасали от духоты.

– Сейчас открою двери, Гекуба. Так хотя бы будет сквозняк.

На пороге и Приама, и Гекубу ждал неприятный сюрприз:

– Я всё слышал, я слышал.

В проеме распахнутых дверей показался Эсак. Свет луны выхватил его из темноты – щупленький, темноволосый мальчик с виноватыми глазами.

– Ты что здесь делаешь? – опешил Приам.

– Ты должен убить ее, отец. – пропищал Эсак.

– Этот ребенок… – Эсак указал на живот Гекубы. – Он станет погибелью для всех.

– Что? А ну, убирайся, гаденыш. – подскочила Гекуба. – Не слушай его, Приам. Он ревнует.

– Ты что, Эсак? Да разве можно? – попытался утихомирить сына Приам. – Ты что такое говоришь?

Но Эсак упорно твердил своё:

– Вы все погибнете, отец. Убей, убей ее пока не поздно.

– Почему… почему ты позволяешь ему… – закричала Гекуба. – Он ненормальный.

Приам был в замешательстве. Он метался как между двух огней – между женой и сыном от первого брака. Их отношения всегда были натянутыми, а сейчас и вовсе обострились.

– Он несет всякую чушь. – продолжала Гекуба. – Не слушай его.

– Но… Когда родился Гектор, он так себя не вел.

– Младше был. И не торчал под дверью родительской спальни. А теперь смотри-ка – соображать начал. Подслушивает, подглядывает…

– Я правду говорю. – насупился Эсак.

– Ты просто злой негодный мальчишка. Не слушай его, Приам. Ишь, что придумал – всех нужно убить, а его одного оставить. Детская ревность – вот что это такое.

– Эсак, ступай к себе. – и, видя, что тот не двигается с места, подтолкнул его к выходу. – Иди.

Приам проводил сына, запер дверь, и постарался успокоить жену:

– Не нервничай, Гекуба.

– Что значит – не нервничай. Он как себя ведет? Почему ему можно говорить всякие гадости?

Гекуба еще долго не могла успокоиться.

– Конечно, я ему – чужая тетя. То над ним все тряслись, а теперь ему внимания меньше, вот он и не знает, чтобы такого придумать. Отошли его к матери, Приам.

– Я подумаю, что можно сделать. Только завтра. А сейчас постарайся уснуть.

Он принялся баюкать ее, как малое дитя. Гекуба улеглась на спину, послушно смежила веки, но, лишь голос мужа становился не слышен, едва уступив место сну, как огненные блики вновь полыхали перед ней. Языки пламени чередовали палитру своих оттенков от желтого до кроваво-красного. От этой завораживающей пляски становилось жутко – Гекуба вновь со стоном открывала глаза, в страхе озираясь вокруг – рядом сидел Приам, склонившись над ней, а в комнате темно и тихо.

– Огонь, всюду огонь, Приам…

– Успокойся, успокойся, дорогая…

Под утро ребенок начал биться – Гекуба схватилась за живот:

– Наверное, сейчас…

Приам кликнул нянек, те, полусонные, сбежались на зов, но тревога оказалась ложной. Схватки прекратились также внезапно, как и начались. Спальня к тому моменту напоминала родильную палату с кучей полотенец, простыней и тазов воды – женщины суетились, о чем-то беспрестанно спорили, трещали.

Приам почувствовал себя здесь явно лишним – в этой канители он видел лишь лихорадочно горевшее лицо жены, и только из-за нее одной он оставался здесь, среди снующих в беспорядке женщин. Только бы с ней ничего не случилось – ловил себя на мысли Приам, и сам себе удивлялся, что о ребенке он почти не думает, но думает лишь о жене.

Ее беспокойные видения и страшный сон, что явились причиной тревожной ночи, плюс Эсак, подливший масла в огонь – пожалуй, этого слишком много для такой хрупкой женщины, как Гекуба. Только бы она пришла в себя, и страшные видения больше не мучили ее.

Может, тут действительно дело в ребенке? Нужно спросить совета жрецов, но это можно сделать позже, днем, а сейчас оставалось молиться, чтобы с Гекубой ничего не случилось.

И Приам молился – про себя, обращаясь к богам – сохранить ей жизнь, и здоровье, и ясный рассудок. И боги вняли его мольбам. В Трое уже разгоралось утро, когда Гекуба перестала метаться, и, наконец, заснула. Приам велел ее не тревожить, потихоньку собрался, поцеловал супругу в лоб, и вышел, осторожно прикрыв за собой двери.

2. Панфой

Центральный троянский храм располагался на вершине холма Ата, и был, как известно, первым зданием, что возвел когда-то дед нынешнего царя Приама Ил.

Каждый следующий царь – сначала Лаомедонт, а затем и сын его Приам – вносили дополнения к ансамблю величественного строения, делая его тем самым еще более помпезным. Всё достраивалось по мере того, как богатела Троя. Вскоре к мраморной колоннаде зала добавилась колоннада внешняя – по всему периметру храма, не говоря уже о барельефах, украшавших фасад.

Из утвари исчезли медные предметы, и даже серебро не считалось местными жрецами за достойный богов металл. Только золото, как можно больше золота, нефрита – статуи богов, убранство и утварь храма – всё сверкало и слепило глаза не хуже солнечного света, что соответствовало убеждениям жреческого сословия – Аполлон – лучезарный бог, а значит всё должно сиять, чтобы угодить ему.

Служить жрецом здесь было почетно, а злые языки поговаривали, что даже прибыльно. Мол, жрецы – тоже люди, ничто человеческое им не чуждо. Но, не станем прислушиваться к ним. Скажем только, что храм никогда не пустовал – а значит, жители Трои почитали своих богов.

Среди жреческого сословия в основном были люди религиозные, преданные своему делу. Иной раз по большим праздникам, когда работы возле алтарей прибавлялось, жреческие обязанности выполнял какой-нибудь отец семейства или местный купец. И, если он получал за это вознаграждение – никто не был против, потому как делалось это исключительно из уважения к богам и по велению сердца.

Но были среди жрецов такие, кто посвятил свою жизнь только служению. Храм стал для них домом, обязанности – профессией, а коротенькое слово жрец – образом жизни.

Именно к такому жрецу с утра пораньше отправился Приам.

Верховным жрецом главного храма Панфой был назначен Приамом относительно недавно – всего несколько лет назад. До этого Панфой служил в Дельфах при храме Аполлона, где успел овладеть тайным знанием, обучился мистериям, искусству гадания, и умению общаться с богами напрямую – эти таинства Панфой знал прекрасно, и также прекрасно жил в Дельфах, никогда ничего не слышал о Трое, и никуда не собирался, пока в Дельфах не появился племянник Приама.

Тот был послан узнать, действует ли проклятие холма Ата, наложенное некогда Аполлоном, или оно, проклятие это, силу свою утратило. Либо Приам невнятно объяснил, что надо делать, либо племянник его не понял – теперь уже неважно. Только в один прекрасный день племянник вернулся – вернулся не один, а вместе с Панфоем.

– Зачем постоянно мотаться в такую даль? – с чувством выполненного долга спросил племянник. – Я привез дельфийского жреца – пусть он будет всегда под рукой. Считай, что теперь у нас есть свой оракул.

Приаму только оставалось развести руками, и отправить племянника отдохнуть после дальней дороги – тем паче, что от того ужас как несло спиртом.

Чтобы хоть как-то замять сей казус, да не прогневать при этом богов, пришлось Приаму использовать власть – благо, место верховного жреца как раз было вакантным. Так и получил иноземец Панфой столь высокое назначение.

С тех пор он служил в главном троянском храме. Относительно юный возраст – а Панфою было не больше двадцати пяти лет, когда его назначили верховным жрецом, – не помешал ему завоевать уважение троянцев. Статный белобрысый красавец с голубыми глазами впечатляюще смотрелся в жреческой хламиде – женщины едва не визжали от восторга, когда Панфой исполнял очередной ритуал.

Мужчины отмечали его сладкоречие. Советы Панфоя были разумны, предсказания в основном сбывались, боги, благодаря ему, не гневались на троянцев – а что еще от жреца надо?

Кроме того, Панфой вел просветительскую работу среди желающих приобщиться к знанию, и даже завел библиотеку – именно здесь и застал его Приам тем самым утром.

Помещение библиотеки было отстроено сравнительно недавно, располагалось во внутреннем дворе храма и представляло собой просторную комнату, уставленную стеллажами. Нижние полки тех стеллажей прогибались под тяжестью глиняных табличек, на верхних лежали свитки папируса, изящно украшенные шелковыми кистями и стеклярусом.

Нагромождение полок поглощало собой всё пространство – оставалось только догадываться, как Панфой разбирается в этом заковыристом хозяйстве, умудряется ничего здесь не спутать, и как управляется в жуткой тесноте со стремянкой.

Неоспоримым плюсом помещения служили огромные, на всю высоту стен, окна, что давали достаточно необходимого для всякой научной работы света. Возле одного из окон нашлось место для стола, за которым работал Панфой.

Сейчас он разбирал кучу свитков – то были в основном деловые бумаги – точнее – списки текущих храмовых нужд. Панфой удивлялся – как много всего нужно – благовоний хватит лишь на несколько дней, масло для светильников исчезает с невероятной быстротой, к тому же неплохо бы сменить драпировки – то есть прикупить той самой пурпурной ткани, что он видел давеча в торговых рядах, заменить истертый, треснувший мрамор ступеней центральной лестницы, – и многое, многое другое.

– Калхас, где отчеты за последнюю неделю? Ума не приложу – куда что девается?

Перед ним склонился в почтительной позе молодой человек. На вид – лет двадцати, невысокий, черноволосый, плотно сбитый – типичный выходец из крестьянского, а может и торгового сословия. Хитон, выданный в храме, трещал по швам на мощной его фигуре, сильные руки могли согнуть в бараний рог кого и что угодно, но в выражении лица сквозила полудетская восторженность от выпавшей на его долю удачи – служить здесь. Становилось понятно – парень с детства мечтал находиться при храме, всей душой тянулся к служению. Это стремление наложило благородный отпечаток на грубо слепленные черты его лица – сделав их одухотворённее и мягче.

– Посмотри с правой стороны.

Одного взмаха руки Панфоя оказалось достаточно, чтобы смышленый паренек понял, что имеет в виду патрон. Калхас исчез среди стеллажей в указанном направлении. Несмотря на некоторую неуклюжесть, помощник Панфоя двигался бесшумно – едва он скрылся в библиотечном лабиринте – создалось впечатление, что верховный жрец находится в библиотеке совершенно один.

В этот момент двери помещения распахнулись. Панфой поднял голову от своих бумаг и тотчас вскочил со стула, приветствуя поклоном вошедшего Приама.

Очень кстати. – мелькнуло в голове жреца. – Теперь, похоже, найдутся необходимые средства.

Но вслух сказал:

– Приветствую тебя, владыка. – и вновь склонил голову.

– Давай без церемоний, Панфой. – усадил его Приам, и сам уселся на шаткий табурет. – Как дела в храме?

– Расходов много, владыка. Скоро праздники. – начал жрец. – Сами не справимся.

– Расходы, говоришь? Да у вас чего здесь только нет. Мой дворец победнее будет.

– Боги могут прогневаться, если праздник не будет ярким.

Ох, уж эти боги. – поморщился Приам. – Здесь и без них хватает дел. Но праздник людям действительно необходим.

– Ладно, пришлешь мне смету – посмотрим, что можно сделать… Я вот по какому делу.

Царь сделал паузу. Всю дорогу до храма Приам обдумывал как лучше вести разговор. Для начала он постарался унять эмоции, столь вездесущие, когда речь идет о самых близких людях. Тогда оказалось, что проблемы на самом деле две – во-первых, Эсак с его безобразным поведением, а также состояние и ужасы Гекубы – это во-вторых. Хотя страхи жены Приама тревожили больше, начать беседу с верховным жрецом царь решил с сына – то есть от простого к сложному.

– Панфой, ты же знаешь моего Эсака. Милый тихий мальчик. Ну, нахулиганит иной раз – не без этого. Ребенок есть ребенок. Может, он по матери скучает – я что-то не пойму.

– А что случилось-то?

– Последнее время он стал говорить странные вещи. Я смотрю на него – глаза неестественно блестят и выражение лица… Не знаю, что и думать.

– Он, если не ошибаюсь, внук Меропа?

– Да, верно. – подтвердил Приам.

Мероп был известным прорицателем и отцом первой жены Приама Арисбы – сравнительно недавно переставшей ею быть из-за своего вредного характера.

– Иногда этот дар передается через поколение и проявляется в раннем возрасте. Сколько сейчас Эсаку?

– Девять.

– Самое время. - подхватил жрец. - Он по малолетству и сам может не понимать, что говорит. А, между тем, получается – его устами глаголет истина. Тебе стоит прислушаться к его словам.

– Но, Эсак говорит ужасные вещи. Требует, чтобы я убил Гекубу вместе с ребенком. Мне кажется, он ревнует и ревнует отчаянно – потому и твердит всякие гадости.

Панфой не сразу сообразил, что ответить. Перед мысленным взором предстал длинный список необходимых храму вещей. Если беседа и дальше пойдет в таком ключе – храм рискует остаться без помощи царской казны. Панфой постарался перевести разговор в более приземленное от всяких предсказателей русло:

– Быть может, он не ладит с мачехой?

– Я сам так думаю. – оживился Приам. – Гекуба нервничает. Во сне видит кошмары. Будто вместо ребенка рождается факел и всё полыхает вокруг.

– Страхи беременных – обычное дело. Тем более – жара такая стоит. Вот ей и снятся пожары. – Панфой подумал немного. – Чтобы успокоить ее, поступим следующим образом. Если я правильно понял – роды ожидаются со дня на день?

– Да. Не сегодня-завтра.

– Сейчас посмотрим, благоприятен ли день…

Панфой взял кожаный мешочек – из него на стол посыпались кости. Искусством гадания на костях этот жрец владел в совершенстве, и кости, коими пользовался Панфой, были ни какие-нибудь, а священные, самые что ни на есть настоящие – привезенные из Дельф. Он не часто пускал их в дело – потому как тратить чистую энергию ради мелочных просьб Панфой считал делом недостойным и, если угодно, святотатством. Но сейчас случай был как нельзя более подходящий.

Кости упали на стол – раз, второй, третий. Ловкие руки крутили их, собирали в кучу, снова бросали – Приам едва успевал следить за манипуляциями Панфоя. А тот уже вновь подбрасывал их.

Лицо жреца сделалось пунцовым, на лбу выступили капельки пота, а руки затряслись – он сбился с необходимого для гадания ритма – потому как комбинации выпадали одна хуже другой. И никакого просвета, ни малейшей надежды – пусть не на счастливое, но хотя бы на нейтральное предзнаменование.

Как ни старался Панфой, по всему выходило, что сегодня лучше не рождаться вовсе. Следующий день грозил неприятностями по жизни, но только девочкам. Наконец Панфой прервал очередную попытку и отложил кости в сторону.

– Ничего определенного, владыка. Завтра лучше, чем сегодня – и только. Поступим по-другому. Калхас. – повысил голос Панфой.

Тот поспешил на зов. Приам так и не понял, откуда появился помощник Панфоя. Вроде двери не хлопали, а значит, он находился здесь, за стеллажами, и мог слышать разговор. С другой стороны – Калхас двигался бесшумно, как и подобает слуге. Возможно, он только что вошел, а значит, и подслушать ничего не мог. Не очень-то хотелось Приаму, чтобы по Трое поползли нелепые слухи. Так слышал или нет? Этот вопрос остался открытым. Калхас, в свою очередь, хранил невозмутимый вид.

– Сейчас необходимо принести в жертву черную овцу. – приказал Панфой. – И сразу извлечешь внутренности. Только аккуратно, как я тебя учил.

И, желая избавить и без того начавшего нервничать царя от жестокой сцены, добавил:

– Мы подойдем чуть позже. Ступай.

Чтобы отвлечь Приама, Панфой принялся нахваливать способного ученика.

– Не волнуйтесь, всё будет в лучшем виде. Калхас – добросовестный малый. Ревностный в служении. Еще мальчишкой мечтал посвятить жизнь богам.

– Откуда он взялся?

– Это сын Фестора. – объяснил Панфой. – И душа его тянется к религии, владыка. Он далеко пойдет и многого добьется, поверьте.

Но Приама сейчас не слишком занимал пусть и хорошо вышколенный слуга. Лишь бы оракул дал хороший знак. Тогда он успокоится сам, успокоит жену, а Эсак сегодня же отправится к деду – обучаться пророческому мастерству, а заодно и умению себя вести.

3. Герофила

Возле алтаря всё было готово. Калхас промывал только что извлеченные внутренности, выкладывая их на жертвенной чаше в каком-то замысловатом порядке.

Помогавшая ему жрица сливала кровь в кувшин. Заляпанный кровью пеплос, испачканные по локоть руки придавали девице зловещий вид. Приам поймал себя на мысли, что, пожалуй, если отмыть ее как следует, и сменить длинный жреческий балахон на что-нибудь легкое, то, пожалуй, она станет выглядеть много симпатичнее и вообще такое дело, как разделка туши – не для молоденьких девиц – пусть даже и жриц.

Но то обстоятельство, что она посвящена в таинство обряда, говорило само за себя. Герофила – так звали юную жрицу, занимала не последнее место в храмовой иерархии главным образом потому, что имела дар ясновидения. Во всяком случае, так считалось – потому Герофила была на особом счету и допускалась к таким обрядам – в надежде – быть может, ее в нужный момент осенит и она дополнит оракул.

Панфой принял из рук Калхаса чашу, расположил ее на алтаре и простер руки к небу:

– Великого бога молю ниспослать нам ответ благодатный, ждать ли нам радости иль быть готовым к иным испытаниям?

– Милости ждем от богов, пусть просящему правду откроют.

С этими словам жрица передала кувшин Панфою и отошла в сторонку. На сем ее участие в обряде закончилось – Герофила стушевалась, едва увидела Приама, и сочла себя недостойной пророчествовать самому царю. Жрица лишь выполнила требовавшийся от нее минимум и скромно отступила. Возле алтаря остались одни мужчины.

Приам молча наблюдал, как струйка крови постепенно заполняет чашу – наконец, дно скрылось, и в этой кровавой луже одна за другой затрепетали, меняя цвет, внутренности черной овцы.

– Аполлон слышит нас. – прошептал верховный жрец.

Лицо Панфоя сделалось бледно, он отставил кувшин и в ужасе склонился над чашей.

– Сейчас посмотрим, сейчас. – твердил Панфой, не представляя себе, как сказать Приаму правду.

Ничего хорошего, между тем, в жертвенной чаше не происходило. Напротив – всё было плохо, очень плохо – хуже и придумать нельзя. Недавнее гадание лишь получало подтверждение на глазах расстроенного Панфоя.

Он молчал, понимая – от него ждут ясных толкований, взволнованно дышат в спину, надеясь на счастливое пророчество, и, чем дольше он будет молчать, тем сделает только хуже – и, тем не менее, Панфой хранил молчание, не в силах озвучить грозные знаки, что так недвусмысленно посылали боги.

На всё их воля, но где найти силы, произнести это вслух, лишив тем самым троянского царя надежды? - думал Панфой, стоя у алтаря, а, между тем, время шло, оно бежало, напряжение лишь росло от такого его, Панфоя, молчания.

Как долго это продолжалось бы – неизвестно, но жрица, стоявшая в сторонке, обратила внимание на заминку в совершении обряда. Женское любопытство, как водится, взяло верх.

Мужчины не заметили, как подошла Герофила. Не видели, как побагровело ее лицо, и вздыбилась вена на шее. Между тем ее глаза с ужасом смотрели, как по жертвенной чаше растекается кровь, как чернеют и трескаются друг за другом печень, почки, сердце.

– Смотрите, смотрите, всё гибнет, всё уходит в небытие.

Мужчины расступились, и руки жрицы легли на края священной чаши. Пальцы задрожали, а с губ сорвалось:

– Ребенок, что родит сегодня царственная троянка, должен быть убит вместе с ней. Иначе боги ополчатся на Трою. Тогда разверзнется твердь земная, и всё обратится в прах, и небо рухнет на землю, и выйдут порождения ехидны, и будет великий плач, и огненный дождь поглотит всё и вся. Избавься от них, мой господин, молю тебя. Хотя бы этого ребенка не оставляй в живых. Иначе ты обречешь Троаду на погибель.

Жрица рухнула наземь у ног Приама, страшно забилась, на губах выступила пена, тело сотрясали конвульсии, взор помутился, но, теряя остатки сознания, она продолжала невнятно твердить:

– Заклинаю…, убей, убей…

Приам сам едва устоял на ногах.

– Что это значит, Панфой?

– Это правда, владыка. – упавшим голосом молвил Панфой. – Всё так и есть…

Приам взглянул на жрицу, затихшую в пыли, затем на Панфоя – отчего тот сразу опустил глаза; метнул с алтаря жертвенную чашу так, что ее содержимое разлетелось по внутреннему дворику, и зашагал прочь отсюда.

На ступенях храма какой-то нищий оборванец вцепился в него мертвой хваткой, загоготал, чудно вращая глазами, прошамкал беззубым ртом:

– Убей их, ты должен сделать это…

– Прочь. – Приам насилу стряхнул с себя безумца.

Ничего и никому я не должен. Они здесь все сумасшедшие – все.

Удивительно и совершенно не понятно, почему глупость, сказанная ребенком, выглядит и воспринимается как глупость – и никак иначе. Но эту же самую глупость, только в жреческом антураже и с пеной у рта – должно и нужно воспринимать, как пророчество и серьезно к ней относиться?

Это бред – полный бред. Гляди ж ты – разверзнется твердь… Где она слов таких нахваталась? Девочка явно больна, потому и твердит в припадке всякий вздор. Как можно серьезно к этому относиться? Что вообще может знать эта юная жрица? Разве она когда-нибудь ждала малыша? Разве любила кого-нибудь, как он любит свою жену? Ей это еще только предстоит. Потому она легко и не задумываясь выдала чудовищную фразу – убей их. Убей тех, кого любишь. А Панфой не знал, что сказать, потому и подтвердил всю эту чушь.

И всё-то они знают – сегодня она родит, не сегодня – мудрые нашлись. Да этого никто не знает. Разве мало он отпускает на этот храм, будь он проклят, чтобы сейчас выслушивать подобные бредни? Неблагодарные. Ничего они не получат. Пусть впредь просят у богов, раз такое дело - думал Приам всю дорогу до дворца. И едва не зашиб Эсака, что подвернулся не вовремя.

– Отец, жрецы подтвердили мои слова? – открыл рот Эсак и сразу пожалел об этом.

4. Антенор

В покоях царицы было тихо. Приам спустился вниз, отдал распоряжения относительно старшего сына, и принялся измерять шагами пространство парадного зала. Полуденное солнце пробивалось сквозь занавески, рассыпая по мраморным плитам светлые блики.

Сейчас середина дня. – отметил Приам. – Быть может, всё случится не сегодня? Тогда он точно пошлет всех провидцев и предсказателей куда подальше и больше никогда не обратится к ним за советом.

– Ребенок, что родит сегодня…

Эта фраза не желала выходить из головы. Осталось продержаться каких-то полдня. Это одновременно и много, и ничтожно мало – всего-то дождаться полуночи и тогда появиться на свет, оставив не у дел всех этих пророков, что злобствуют с пеной у рта – вот что нужно сделать его малышу. Обмануть их, оставить с носом. И тогда – тогда его ждет счастливая жизнь, и не надо никого убивать, и никакие порождения ехидны, никакие огненные дожди не омрачат их жизни – в тревоге не находил себе места Приам, а потому так дико смешались слова пророчества в его голове.

Вот задали задачку. Как водой ледяной окатили. Гром среди ясного неба – и тот смотрелся бы менее грозно. Нет, до сего момента ему грех было обижаться на богов. За свои тридцать пять лет он успел сделать столько – не каждому такое дано.

Его край процветает, пышность Трои стала почти легендой, он – полный сил мужчина – отец мог бы гордиться им, будь он жив. У него растут два сына, и опять в семействе ожидается прибавление. Это знаки благоволения свыше. Что богов не устроило на сей раз?

Пока Приам, полный тревоги, не находит себе места, метается по залу, постоянно прислушиваясь к звукам сверху, где расположены покои Гекубы, время идет, пусть неспешно, но проходит полчаса, час… Во дворце тишина оживилась лишь криком Эсака. Тот упирался, пока его слуги тащили, и плакал.

– Отец… я сказал тебе правду, отец. – донеслось до Приама.

Но Приам не пожелал даже взглянуть на строптивого мальчишку. Пусть ему будет наукой – впредь он подумает прежде, чем гадость какую-то ляпнуть. Пора детский лепет сменить на разумные речи.

Зато к доброму другу его, Антенору, Приам поспешил навстречу, едва тот показался в дверном проеме огромного зала.

Одних с ним лет Антенор одновременно был и друг, и советник, и преданный Приаму слуга.

– Антенор, чтобы ты сделал, если бы тебе сказали – убей свою жену и сына?

– Что? – взревел Антенор. – Шею свернул бы тому идиоту. Задушил бы собственными руками.

Теано – жена Антенора недавно стала матерью двух очаровательных малюток. Поэтому пыл Антенора был понятен и полностью соответствовал его облику – бравый Антенор поступил бы именно так, и никак иначе.

– А если бы тем идиотом оказался жрец – ясновидящий?

Вопрос поверг Антенора в ступор.

– Не понял… почему? – он замешкался, но тотчас спохватился. – Что у тебя тут происходит?

– Только что всё это – буквально слово в слово мне выдал Панфой.

– Он что, совсем рехнулся среди своих алтарей? С ними, прорицателями этими, вообще надо быть аккуратней, Приам. На мой взгляд, они все малость не в себе.

– Пусть так. Но мне теперь что делать?

– А вот что – обратись к другому. – на этот раз не растерялся Антенор. – Если нужно – только скажи – я соберу всех ясновидящих Троады.

Приам смотрел на друга и понимал – тот землю будет рыть, разобьется ради него в лепешку – вот только поможет ли всё это…

– Да, собери… собери, кого сможешь… к вечеру, Антенор. – устало произнес Приам. – Быть может, тот оракул был неверным…

– Конечно. Где это видано – убивать жен и детей.

Едва Антенор покинул дворец, как прибежала взволнованная служанка.

– Началось, господин, началось. – она говорила, а Приам смотрел на нее, но вместо звонкого голосочка, слышал жуткие утренние слова:

Ребенок, что родит сегодня царственная троянка, должен быть убит, убит, убит…

Он не успел дойти до собственной спальни – ему навстречу уже бежали с радостными возгласами:

– Мальчик, мальчик, господин, мальчик…

Утонувшее в подушках лицо Гекубы выглядело измученным.

– Убей. – звенело в ушах Приама.

Его крохотный сын заплакал, едва оказался на отцовских руках.

– Почему сегодня? – вырвалось у Приама.

– Ты что? – удивилась Гекуба.

Кольцо зловещего предсказания начало сжиматься – Приам ясно почувствовал это.

5. Сеанс ясновидения

Антенору под вечер удалось собрать человек шестьдесят разношерстного люда. Понятно – их дальше решетки дворцового сада не пустили. Приам устроил им смотр прямо на свежем воздухе.

– Все как один божатся, все – ясновидцы. – докладывал Антенор. – Я сам был удивлен, как много их нынче развелось.

– Быть может, половина шарлатаны? – предположил Приам. – Обычно искусству предсказания иль обучаются всю жизнь, или перед глазами у такого человека сами собой картины возникают, богами посланные.

– Их надо испытать, Приам.

– Боюсь, что поздно. Все улицы, наверное, гудят – полны последних слухов.

Такое предположение вполне могло оказаться верным. Что знает горстка жрецов, то вскоре может стать известно всем.

– Нет, тихо было. – ответил Антенор. – Никаких столпотворений я не видел. И граждане своими заняты делами. Ни сборов никаких, ни пламенных речей.

Похоже, Панфой на этот раз оказался на высоте. – про себя отметил Приам. – Профессионал – по-другому не скажешь. Сумел, не смотря на искушение, соблюсти этику. Не даром его вышколили в Дельфах.

Это было правдой. Верховный жрец не только не собирался разглашать тайну последнего пророчества, но и своим помощникам строго-настрого велел держать язык за зубами. Иначе сейчас все, кто жался к дворцовой решетке, кричали бы в один голос – убей, убей… Но люди стояли молча. Это обстоятельство придало Приаму уверенности – значит, он на правильном пути. Нужно поближе взглянуть на них на всех – этим и занялся Приам.

Увы, беглый смотр собравшихся ясновидцев положительного результата не дал – напротив, повергал в уныние и отбивал охоту о чем-либо с ними говорить – тем более просить совета.

Кого только в той толпе не было – дряхлые старухи и припадочные девицы, бледные болезненные юнцы и седовласые старцы, слепцы, калеки…

– Ты где их всех собрал? – удивлялся Приам. – Я и не думал, что нищих так у нас полно. Приличней разве не нашлось?

– Ты сам велел. Приличнее – где взять? Кто поприличней – тот купец иль воин. Им некогда всем этим заниматься. Удел то немощных.

– Да уж. – вздохнул Приам.

Жалкий вид представших перед ним ясновидцев говорил сам за себя. Немного, видно, им удается заработать своим искусством. А может, нечасто оно востребовано, искусство это?

– Пожалуй, богадельню неплохо бы построить для них для всех. Чтобы улиц Трои не портили своим поганым видом.

– Согласен. – ответил Антенор. – Это нужно сделать. Хотя бы сыты будут эти люди.

– Вот именно. – подчеркнул Приам. – И, думаю, тогда они не станут за жалкий кусок хлеба морочить голову другим. Теперь пора спросить – что им известно?

– Эй, люди. – обратился Антенор. – Те из вас, кто может сказать, зачем вы понадобились нашему царю – становись по правую руку.

Еще немного, и бравый Антенор начнет их строить в боевом порядке – усмехнулся Приам. Они ж не воины – простые люди.

– Погоди, Антенор, ты же не на плацу. Пусть каждый, кто желает, подойдет, и скажет, если ему есть, что сказать. Это дело добровольное. Смелее, что стоите? – подбодрил царь прорицателей.

Но весь собранный Антенором народ, если и знал что-то, совсем не спешил своими знаниями делиться – лишь отводил глаза и переминался с ноги на ногу.

Какая-то экзальтированная девица внезапно брякнулась на колени, захохотала, как гиена – что неприятно Приама поразило. Толпа шарахнулась, плотнее сбилась в кучку, вокруг девицы образовалось свободное пространство. Замешкался лишь безусый юнец – он с безучастным видом взирал на небо, шептал себе под нос какие-то слова и жмурился на заходящее солнце.

– Полет орла, наверно, наблюдает? – предположил Антенор.

Но небо было чисто – ни то чтобы орла, но даже воробья не видно было – друзья убедились в этом, стоило только в это самое небо взглянуть.

– Зачем орлу над городом летать? Ты тоже скажешь, Антенор. Орлу свободное пространство нужно. А это – указал Приам на ясновидцев. – Сборище каких-то полоумных. Мы сами скоро тут свихнемся среди них. Так хочет кто сказать? – раздраженно крикнул царь. – Что вы молчите?

Все вздрогнули, затихли, боязливо поглядывая на Приама.

– Никому ничего за это не будет. – понял, наконец, Приам. – Напротив, тот, кто сообщит мне нечто важное, получит награду.

– Вы слышите. – следом за ним прогремел Антенор. – Вам нечего бояться. За важное известие будет заплачено.

На сей раз в толпе мелькнули заинтересованные лица. Люди перестали шарахаться и прятать глаза – напротив, зашевелились, загудели – первой от толпы отделилась старуха – тощая, изможденная, в длинном грязном балахоне, сквозь прорехи которого виднелось ее высохшее тело.

– Долгие лета пророчат, господин, тебе все боги наши… – вывела она жалобным голоском.

– Понятно… кто еще? – прервал ее Приам.

– Троады все богатства соберешь, и внукам передашь край благодатный… – задребезжал здравицу одноногий нищий.

Его едва не сбили с единственной ноги – осмелевшие пророки теперь рвались один быстрей другого протиснуться к царю.

Припадочный юнец взвыл диким голосом:

– Ничем не омрачен твой путь, великий царь…

Антенор не успевал пихать монеты в протянутые руки. Один Приам был недоволен – всё это пустые слова. Для этого не нужно называть себя пророком. Любой так может льстить.

– Хвалы поют, а толку никакого. – шепнул он Антенору.

– Заслуженно поют. – поддакнул друг.

– И ты туда же, Антенор? – усмехнулся царь.

Но толк от этого многоголосья всё же был. Да, пусть не все они ясновидцы. Пусть половина из них только прикидываются пророками. Пусть настоящий предсказатель здесь лишь один на десятерых – но, если его голос уже смешался с общим хором – это значит, что ничего плохого не случится с рождением ребенка, и никого не надо убивать, а значит, Панфой ошибся, неправильно истолковал знамения, а жрица эта…

– Будут и другие дети, мой господин…

Приам вздрогнул. Светлые глаза не опустились под суровым царским взглядом – они смотрели ясно и печально, а обладатель их – седой старик стоял спокойно, ждал, что скажет царь.

– Постой, отец. – едва смог вымолвить Приам.

И сделал Антенору знак:

– Пусть остальные разойдутся.

Тот понял по лицу Приама – случилось нечто важное.

– Все на выход. – скомандовал Антенор, собственноручно начал подталкивать пророков к открытой решетке. – И побыстрее.

Не прошло и пяти минут, как за решеткой сада всё стихло. Антенор зажег факелы – чтобы в сгустившихся сумерках Приам мог видеть лицо собеседника. Оно было в глубоких морщинах, это лицо, с окладистой седой бородой, но глаза не слезились, а взгляд хранил ясность.

– Что знаешь ты? – Приам буквально вцепился в старца.

Тот отвечал спокойно – слова звучали веско и печально, не вызывая никаких сомнений в правдивости.

– Я знаю, что рожденный сегодня мальчик погубит всё, что дорого тебе. Весь край – любимую тобой Троаду, погубит твой народ, и всю твою семью. Тебе, как ни больно это слышать, но придется сделать выбор. И чем быстрей, тем лучше для тебя.

– О каком выборе ты толкуешь, отец? – содрогнулся Приам. – потому как понимал, что сейчас услышит в ответ.

– Представь себе весы. На них – две чаши. На одной – твой сын, а на другой – твой город, твой народ – какая чаша лучше?

– Это нечестно. – возмутился Приам. – Мне одинаково дороги и мой сын, и мой город. Как можно ставить такие условия?

За что и почему всё это на него свалилось?

– Ты зря так гневно смотришь и кричишь. Не я придумал это испытание – боги. Ты царь, а значит, твоя ноша больше, чем у простого человека. Простой – он что? Он только личный знает интерес. А вот общественное благо – твоя ответственность. Ты властью наделен.

– Они же, боги, меня и наделили. – усмехнулся Приам. – Они и режут без ножа.

– Не всё так плохо. Боги сулят тебе много детей. Твоих палат не хватит, чтобы всех их разместить. Но этого ребенка…

– Молчи, отец. Кто может поручиться, что это правда – всё, что ты сказал?

– Ты знаешь сам. К тому же я не первый, кто это всё тебе сегодня говорит. И сговора здесь нет – ты это знаешь тоже.

Действительно - где могли пересечься жрица из храма, его сын Эсак и этот старец? Простым совпадением это назвать нельзя. А значит…

– Что мне делать?

Старец впился взглядом в лицо Приама так, что тот почувствовал легкое головокружение и слабость – спустя минуту царь не мог сделать ни единого движения – его речь замедлилась, но говорить Приам мог и видел происходящее вокруг.

– Распорядись – пусть принесут ребенка.

Приам повиновался. Он видел, как во сне – и прибежавшую с ребенком няньку, и собственного сына – мальчик спал, сжимая крошечными пальчиками погремушку. Старец взял из рук няни младенца, коснулся своей ладонью ее лица:

– Ступай. И память пусть твоя опустит этот эпизод – в сад из покоев ты не спускалась и малыша с собою не брала.

Прислужница послушно повернулась, сделала пару нетвердых шагов, а затем, как будто очнувшись, прибавила ходу.

– Теперь зови мужчин выносливых и крепких. – продолжал глухим тоном провидец. – Ты им отдашь приказ – пусть отнесут его как можно дальше – в лес, в глухомань, где никто не ходит. И там его оставят.

Приам послушно повторил всё сказанное старцем, едва явились слуги.

– Как только вы вернетесь в Трою, никто из вас не сможет рассказать, где были вы, и что за порученье выполняли. – напутствовал их старец.

– Теперь вы оба – царь Приам и благородный друг его – как только я уйду – забудете, что здесь происходило. И ничего не сможете сказать по существу. Вы ничего не знаете. Прощайте.

Спустя несколько минут Приам и Антенор с недоумением смотрели друг на друга – как получилось, что время – ночь, и почему они в саду здесь кормят комаров, когда их жены уж верно, головы сломали – где припозднились их мужья.

Глава вторая. За Гесионой

1. Совет

– Вы все прекрасно знаете, друзья, зачем я вас собрал. Вот карта побережья.

Шесть человек склонились над столом. Указка слоновой кости пересекла Эгейское море и обвела своим кончиком остров Эвбея – остров довольно большой и фактически первый из ахейских – то есть греческих островов на морском пути из Трои.

– Сначала думали, она вот здесь.

Указка заскользила дальше – миновала Аттику, Саронийский залив, прошлась по Пелопоннесу, пока не достигла изрезанных берегов Лаконики, и застыла, уткнувшись в ломаную линию реки Эврот.

– Потом вот здесь. Эти сведения оказались не верны. Но я надежды не терял. И каждый наш купеческий корабль, шел с порученьем – что-нибудь узнать.

На самом деле то была задачка не из легких. Даже тогда, по горячим следам, никто из троянцев не мог сказать точно, как звали ахейца, что увез с собой Гесиону, а уж тем более никто не знал – куда конкретно он ее увез. Никто не помнил, как выглядел тот воин – за исключением царя Приама, но, то были его детские впечатления. Да, высокий, крепкий, как скала, светловолосый, весь закованный в медь, что ослепительно блестела на солнце – но по таким приметам искать довольно сложно. Троянским купцам понадобилось немало изворотливости, крепкого вина и угощений, чтобы узнать, кто этот человек.

Кончик указки вернулся назад в Саронийский залив, обвел контуры крупного острова.

– И, наконец, Эгина.

– Насколько я понял, название должно быть на букву Э. – догадался Анхиз.

Поскольку дело касалось непосредственно семьи, дарданский царь, двоюродный брат Приама, принимал участие в Совете. Одних с Приамом лет, черноволосый, стройный, симпатичный – не зря в него влюбилась Афродита. Он сына от нее имел – Энея, но Анхиз еще не хвастал этой связью – а потому был жив-здоров, и на совет приехал сразу, едва Приам его позвал. Энея Анхиз взял с собой, и тот играл сейчас с детьми Приама, пока родители вели серьезный разговор.

– Да, верно, я сам так думал до недавних пор.

– А что же оказалось? – спросил Фимет, хороший друг Приама, советник, по происхождению – троянец из знатной богатой семьи.

Старше Приама Фимет был лет на пять, с ним вместе обучался боевым искусствам, где они и подружились.

– Оказалось, нет. Он с той Эгины родом. Отец его изгнал оттуда прежде, чем к нам он заявился воевать.

– Отец изгнал? Каков герой, однако. – возмутился Антенор. – Он, видно, грабить только и способен, раз даже своего отца обидел сильно. А в чем причина самого изгнания?

– Причины я не знаю. – отвечал Приам. – Но на Эгине героя того нет.

– Опять здесь след теряется как будто. И это тем печальней, что проходит время. – вздохнул Панфой, верховный жрец, с которым читатель уже знаком.

Да, время шло неумолимо. Приаму от силы было лет восемь, когда случилось это нападение. Сейчас ему уж скоро сорок, разыскивает он сестру без малого лет двадцать пять, с тех самых пор, как Троя укрепила свои позиции. Но поиск долго результатов не давал. Ахейцы все хитры, немногословны – там выведать что-либо очень трудно – особенно, когда не знаешь, кого искать и где. Но, кто упорен – рано или поздно добьется своего.

– Ты прав, Панфой. Но я не зря собрал вас.

Указка пересекла пролив, и уткнулась в небольшой островок:

– Вот. По последним данным – Саламин. Здесь ее в рабынях держит сей человек.

– А имя как его? – спросил Укалегон.

– Теламон. Он там, на Саламине дворец построил. Между прочим – награбил здесь, у нас богатств несметных. Теперь он благоденствует. – в голосе Приама зазвучала ненависть – перед глазами вновь предстал яркий солнечный день, чужие корабли в проливе Геллеспонт готовятся к отплытию. Его, совсем мальчишку, сестра целует, обнимает, плачет, и шепчет, – Где бы я ни была, я всегда буду любить вас… , а после тот самый грек ведет ее на свой корабль. А он, едва переименованный в Приама – он ничего не может сделать – только сжимает кулачки, в бессилье слезы льются по лицу, глаза глядят ей вслед – он навсегда запомнил эту сцену.

– Я думаю идти туда войной. Снарядим кораблей – числом не меньше ста, и разнесем весь этот островок. Камня на камне не оставим там.

Антенор развернул к себе карту. Саронийский залив глубоко врезался в сушу, вплоть до Коринфского перешейка. По бокам его обступали Аттика с Арголидой, по ходу пусть преграждала Эгина.

– Но это значит – соваться тигру в пасть. Приам, послушай. Если мы войдем в залив такой армадой, все их соседи ополчатся против нас. Смотри – Пирей здесь рядом – Афинский порт, Мегару отделяет лишь узкая полоска моря, а затем подтянутся Микены. Мы окажемся в ловушке. И подкрепления ждать нам неоткуда.

– Ты никогда не трусил, Антенор. Но почему сейчас боишься? – Приам удивленно уставился на друга.

– Я дело говорю. – возражал Антенор. – Эти воды трудны для прохождения. Там – рифы, мели – сама природа их защищает от внезапного набега. Пролив тот слишком узок, берега везде отвесны – мы только корабли погубим. – и, жалея друга, продолжал. – Твое желание понятно, Приам. Здесь надо взяться по-другому. Во-первых, точно ль там сестра твоя разведать. А если там – быть может, выкуп согласны будут взять? И выдадут ее без боя?

– Нет, я против. – уперся Приам. – Причину нужно объявить – не спорю, а уж потом напасть, коль полюбовно уладить дело не удастся.

– Ахейцы все коварны. – продолжал отстаивать свою позицию Антенор. – Тебе в лицо все будут улыбаться и отвечать – о, да, сейчас, сейчас, а сами будут делать, что им надо. Эта проволочка даст им время позвать на помощь.

– Антенор верно говорит. – поддержал Анхиз. – Погубим мы людей и корабли, но Гесиону этим не спасем.

– Приам, послушай. Мне говорила мать, что парень тот… он Гесиону сватал, и что твоя сестра была как будто бы согласна. Но, что-то там разладилось у них. – Укалегон не был уверен, что это не сказка. Но рассказы матери помнил, и нашел нужным это сказать.

– А может, добровольно, по любви пошла она? – предположил Фимет.

– В плен – по любви? Ты отдаешь отчет своим словам? – вспылил Приам. – Я видел, как слезами заливалась, жалела нас – меня, сестер… Да разве это жених – что убивает родителей невесты.

– Не знаю, он убил, а может, и не он. – продолжал Укалегон. – Сейчас никто уж верно этого не знает. Прошло столько лет, что если она сама не хочет возвращаться?

– Действительно – живет с тем Теламоном, раз люб он ей? – поддержал Фимет.

Но Приам был против таких предположений.

– А может быть, напротив – каждый день ей тягостен. И чужеземке воду она таскает, шьет, прядет рабыней и молит каждый день меня, как брата спасти ее. Никто того не знает.

– Вот это прежде не мешало бы узнать, чем нападать внезапно. – стоял на своем Антенор. – Нас, Приам, послушай.

– Что боги говорят? – спросил Приам Панфоя.

– Посольство мирное отправь. Богам угодней это. – ответил верховный жрец. – Сегодня рано утром возле храма две ласточки кружились. Явно знак. Нам двух послов отправить нужно.

– Вообще-то, ласточки к дождю кружатся низко. – не удержался и съязвил Анхиз.

Ему никто не успел ответить – двери распахнулись, и в кабинет ворвалась ребятня. С деревянными мечами, с игрушечными копьями в руках вокруг стола забегали мальчишки:

– Ура, вперед, в атаку. – кричал Эней.

– Сдавайся. – Гектор наседал. – Иначе ты погиб.

– Герои не сдаются. – был ответ.

– Мы бьемся на мечах, отец. Нас вызвал Гектор. – скороговоркой объяснил происходящее Деифоб, и сразу испустил воинственный клич. – Держись, иду тебе на помощь.

Деифоб поспешил на выручку Энею, которого Гектор теснил к углу отцовского кабинета.

– Мы сражаемся за Лаодику. – следом за ними влетел, размахивая мечом Дорикл, побочный сын Приама. – Гектор, я здесь.

И ринулся ему на подмогу. Последней в дверном проеме показалась Лаодика. Ее личико разрумянилось, глаза светились хитринкой – ей было страшно интересно – кто победит? Приам взял дочь на руки.

– Она совсем малышка. Аккуратней, а то вы испугаете ее. Ребятки, мечами не махайте у лица.

– Вот - воины растут. – улыбался Приам, передавая девочку прибежавшей служанке. – Будет кому защищать таких малышек, если что.

Тем временем война переместилась на лестницу. Приам закрыл двери кабинета, и победные крики стали не слышны.

– Что ж... кто поедет?

– Думаю, мне, как родственнику, нужно ехать. – предложил Анхиз. – И хорошо бы взять того, кто в ратном деле лучше всех соображает. На всякий случай, чтобы на месте наш воин мог осмотреться, что там и как на этом Саламине – если вдруг придется воевать.

– Значит, с тобой поедет Антенор. – решил Приам.

2. Остров Саламин

Маленький каменистый остров Саламин от полной нищеты и забвения спасали два обстоятельства.

Во-первых, героическая личность правителя острова, что лет тридцать назад привез из разоренной Трои несметные богатства. Тогда посмотреть на Теламона сбежались все соседи – одни с восхищением, иные с плохо скрываемой завистью внимали рассказам о столь удачном походе, от которого они так опрометчиво когда-то отказались. Теперь слушателям оставалось рвать на себе последние волосы, вспоминая, как Геракл уговаривал их принять участие в этом мероприятии.

– Это авантюра. – тогда отвечали они. – У нас своих дел полно.

Сейчас, когда Теламон, облачившись в невиданные доселе шелка, гордо демонстрировал захваченные трофеи, все соседи потели от зависти и мотали себе на ус – уж в следующий раз они такого шанса не упустят.

Когда же Теламон, помимо всего прочего, отгрохал себе трехэтажные хоромы с широкой верандой и фонтаном, устлал восточными коврами, уставил чашами, фиалами, статуэтками, треножниками, расписными напольными вазами и прочей захваченной утварью всё пространство огромного дома, а в довершении велел организовать мраморную ванну с подогревом – такую же точь в точь, что он видел в троянском дворце – тут уже все окончательно лишились дара речи, и стали воспринимать теламоново жилище не иначе, как восьмое чудо света, а самого Теламона – личностью легендарной.

Но тридцать лет – срок немалый.

Истерлись те ковры, поблекли яркие восточные одежды, потускнели роскошные светильники, погнулись чаши, потрескались да разбились от небрежного обращения шикарные вазы, и моль, не торопясь, поела шерсть пышноузорных гобеленов, развешанных по стенам тут и там.

Слив того фонтана давно забился – мраморная нимфа позеленела, окруженная болотцем, в коем прекрасно себя чувствовали одни лягушки да тучи комаров.

И всё бы ничего – но захваченное золото заканчивалось, а взять его было решительно неоткуда – что не могло Теламона не огорчать.

Тогда, чтобы прокормить семейство, а у Теламона росли два сына – Аякс и Тевкр – от разных, кстати, жен, он стал умело использовать как местоположение своего острова, так и создавшуюся в то время ситуацию. И это было то самое второе обстоятельство, что позволяло продержаться на плаву маленькому острову Саламин, не погрязнув в окончательной и беспросветной нищете.

Это немаловажное обстоятельство заключалось в следующем – торговля в проливе Геллеспонт к тому времени постепенно свелась на нет для греческих судов. Их попросту туда не пропускал Приам, а вслед за ним уже вся Малая Азия смотрела на ахейцев косо, и не спешила делиться хлебом, лесом, медью и другим добром, которого так грекам не хватало.

Потому каждое судно, груженое зерном, оказывалось событием долгожданным, не говоря уже о корабельном лесе, железе, меди и прочих необходимых вещах. Потому два ахейских порта – Коринф и афинский Пирей оспаривали друг у друга право принимать купеческие корабли – оспаривали жестко, а порой жестоко – дело едва не доходило до вооруженных столкновений.

Маленький Саламин как раз и затесался на пути тех самых кораблей. Морское течение и рифы, в свою очередь, делали проход мимо Саламина неизбежным – как для ближайшего к нему Пирея, так и для чуть более отдаленного коринфского порта.

Первыми к Теламону пожаловали афиняне.

– Всех заворачивай к нам. – потребовали они.

– Хорошо. – согласился царь острова Саламин.– За определенную плату я согласен.

И озвучил требуемую сумму. Делегация дружно почесала затылки. Попыталась, было, торговаться, но вскоре пришла к выводу, что это бесполезно. Теламон был учтив, но непреклонен. Таким образом, общий знаменатель вскоре оказался достигнут, более или менее удовлетворенные договором афиняне покинули остров Саламин в полной уверенности, что порт соперников доживает последние дни.

Спустя несколько дней на Саламин высадилось посольство из Коринфа.

– Направляй всех к нам. – заявили коринфяне. – Хочешь, мы построим тебе маяк.

Относительно маяка Теламон обещал подумать, в остальном переговоры свелись к уже известному варианту. Естественно, царь острова Саламин строго соблюдал свой интерес – то есть дешевиться не стал. Коринфяне удивились таким запросам, попытались оспорить цифру, но тщетно. С тем и уехали – твердо уверенные – за такие деньги все корабли Эллады соберутся у них в порту.

Теламон же поступил просто – направляя корабли через раз – то в Коринф, то в Афины – то есть поровну и вашим, и нашим. А, чтобы в афинском порту не раздражались, видя, как мимо них идет торговое судно, Теламон пускал его в обход острова, путем, считавшимся всеми несудоходным. Местный опытный лоцман сумел-таки найти маршрут между рифов и скал, чем несказанно Теламона обрадовал. Таким образом, Теламон сумел извлечь выгоду дважды – и при этом изловчился всем угодить.

Но при таком раскладе следовало держать ухо востро – малейший промах, досадная случайность – и прощай стабильный доход, не говоря уже о том, что пришлось бы объясняться с грозными соседями. На такой экстренный случай в порту Саламина постоянно дежурили специально обученные люди – чуть что, они немедленно докладывали Теламону о любой нештатной ситуации.

Теламон мог теперь расслабиться и отдыхать – что он и делал, развалившись на необъятной шаткой кровати – тоже, кстати, трофейной. Она держалась на честном слове, эта кровать, скрипела, прогибалась до пола, чередовала бугры с ямами – но заменить ее было решительно нечем, разве что оставалось только выкинуть, а самому улечься на полу.

Но Теламон измученную кровать жалел – отчасти из-за барахольной черты своего характера, а главным образом, потому, что она помнила его молодого, горячего – эта старенькая вещь исправно служила ему столько лет. Она, можно сказать, стала до боли родной. Потому Теламон не допускал и мысли расстаться с ней – скорее готов был умереть под выцветшим вишневым балдахином, в окружении пыльных шелковых кистей и бахромы, нежели позволить лишить себя воспоминаний о молодых его годах – ибо Теламон старел – постепенно и неотвратимо старел, как стареет всё на свете – и вещи, и люди.

Жизнь шла своим чередом, отсчитывая годы – к тому моменту, когда корабль с Антенором и Анхизом на борту приближался к острову Саламин, Теламону уже перевалило за пятьдесят. Он совершенно охладел ко всякого рода подвигам и приключениям, утратил интерес к битвам, оброс брюшком, малость облысел и сильно обленился, но живости ума при этом не утратил. Впрочем, ему больше не надо было особо напрягаться – с тех пор, как подросли и возмужали сыновья.

Старшенький Аякс – тридцатилетний детина, могучий и крепкий, был способен одним ударом послать оппонента в глубокий нокаут, после чего в дело вступал младший из братьев Тевкр. Они всегда выступали вдвоем – горой друг за друга, являя собой образец братской любви и дружбы – глядя на них никому бы и в голову не пришло, что они сводные братья. Но, тем не менее, это было именно так, и никак иначе. Дети одного отца, но разных матерей – старший Аякс – сын уроженки Саламина, младший Тевкр – сын троянской царевны.

Братья никогда не делили семью на разные лагеря, напротив – сохраняли единство, а главное – очень гордились своим отцом, как настоящим героем. Конечно, оба стремились быть похожими на него – оттого и поднаторели в боевых искусствах, мечтая о подвигах точно также, как когда-то мечтал о них сам Теламон.

Но ребятам еще не представился случай отличиться – если, конечно, не считать нескольких разбойных вылазок на мелкие острова вдоль побережья – но, какой же то подвиг? Добыча – так себе, а слава весьма сомнительна. Но, к великому сожалению – не было больше в округе чудовищ, ровно как и прикованных к скалам красавиц – никто не взывал о помощи – жизнь текла буднично, безо всякого намека на приключения и подвиги. Негде, решительно негде было развернуться могучему Аяксу и Тевкру – тот, хотя и не вышел ростом, но боги не обидели Тевкра ни силой, ни ловкостью – а лучшего стрелка из лука во всей Элладе нечего даже трудиться искать.

Такими выросли сыновья Теламона, вот о чем мечтали, но пока – пока они томились в бездействии на родном острове, не представляя себе, чем занять свободное время.

3. Разведка

– Те двое, что прибыли сегодня рано утром с торговым судном, очень подозрительно себя ведут. На купцов не похожи, на праздных путешественников – тоже.

Докладывал Теламону его соглядатай, тщедушного вида человечек – маленький, юркий, ничем особо не примечательный – из тех, чья внешность не запоминается вовсе, а если запоминается, то в самых общих, расплывчатых чертах.

– Ходят, осматриваются, везде суют носы, тот, что повыше – глазами так и бегает по сторонам, как будто в памяти желает сохранить всё до мельчайших мелочей – взгляд цепкий, острый, – продолжал доклад сей человек. – Всё выяснял, одна здесь гавань или есть еще, и сколько здесь народу проживает.

– Интересно… – призадумался Теламон. – Что еще?

– Второй – посимпатичнее – всё спрашивал, что вы за человек и можно ли иметь с вами дело. Его интересовал ваш дом, и всё семейство. На дом ему, конечно, указали – его ведь не увидеть невозможно.

Дворец, он же дом Теламона нелепо возвышался над более чем скромными жилыми строениями островитян этаким вальяжным особняком, и бросался в глаза в любом случае – интересовались им или нет. О семье своего правителя подданные предпочли не распространяться.

– На самом деле – странно это всё. – согласился Теламон. – Так, значит, не купцы?

– Точно нет. – отвечал маленький человечек. – А, между тем, их судно глубоко осело в воду – что указывает ясно – загружен трюм прилично. Но, что за груз – узнать не удалось.

– Да вы так всё проспите. – подскочил с любимой кровати Теламон. – Совершенно свободно разгуливают какие-то странные личности, выведывают, что хотят, а я только сейчас об этом узнаю. Что за бардак у вас? Подумать только – с самого утра у нас в порту стоит чужое судно, и никто до сих пор не соизволил узнать, чем там забит весь трюм?

– За ними неотступно наблюдают. – оправдывался соглядатай. – А корабль я внимательно рассмотрел.

– Да разве много толку в осмотре корабля снаружи? Важнее, что внутри.

– Не скажите. – засуетился безликий человек. – Вы будете удивлены безмерно. Название их судна – Гесиона. А выше ватерлинии – клеймо «Троянские судоверфи Ферекла». С трудом его прочёл – всё почернело от морской воды, но всё-таки удалось разглядеть, что там написано.

– Так вот откуда их занесло. – присвистнул Теламон и принялся энергично начесывать затылок, соображая случайное то совпаденье или нет – что корабль из Трои носит имя его второй жены.

Что это – запоздалая месть? Желанье взять реванш? В любом случае это глупо – очень глупо. С одним соваться кораблем – если только рассчитывать на внезапность – но тогда какой смысл расхаживать по острову и привлекать к себе внимание различными вопросами? Неслыханная наглость – считать, что я беспечен и допущу подобное. Они что думают? Что здесь никто не может оружия держать в руках?

– Разведка – не иначе. – пришел к выводу Теламон, кивнул слуге, ожидавшему в дверях. – Аякса позови.

И продолжал:

– Я думаю, они ждут темноты, а в трюме том – отряд вооруженный. А эти двое лишь отвлекают вас своими разговорами, а сами готовят нападение. Для чего ж еще им выяснять где я живу и с кем, и сколько на острове народу вообще?

Едва вошел Аякс – понятно, не один, а вместе с братом, как Теламон распорядился, указав на соглядатая:

– Отправитесь с ним в порт. Людей еще возьмите. Немедленно то судно обыскать, всех задержать, кто там окажется, а этих якобы купцов доставить мне сюда под усиленным конвоем. Узнаем, зачем они к нам заявились.

***

Это действительно было ошибкой – разгуливать по маленькому острову, пытаясь что-либо разузнать. Антенор и Анхиз, как жители больших и шумных городов, совершенно упустили из виду это обстоятельство. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что прямолинейный Антенор предлагал по прибытии сразу обратиться к Теламону.

– Известно точно, Анхиз, что здесь твоя сестра. Зачем нам мешкать?

Гесиона приходилась Анхизу двоюродной сестрой. Но тот был осторожен.

– Нам нужно разузнать подробней что тут к чему. В качестве кого живет здесь Гесиона – женой, наложницей, рабыней? Из этого и будем исходить.

– Ну что ж – твоя сестра – тебе виднее. – согласился Антенор.

В конце концов, осмотреть остров на случай военного вторжения – еще одна задача, что поставил перед ними Приам. А на это нужно время. Поэтому, едва их судно пристало к берегу, как Антенор и Анхиз принялись расспрашивать местных завсегдатаев маленького порта, но узнали немного, а только насторожили своими вопросами народ.

Новость о появлении каких-то очень любопытных купцов распространилась быстро. По сути маленький Саламин – одна большая деревня, где все друг друга знают, все друг у друга на виду и, если кто в одном конце чихнет – в другом известно об этом сразу. Пока послы Приама пытались что-либо выяснить, их самих вместе с прибЫвшим кораблем дотошно сверлили взглядами местные обитатели, а неприметный Теламонов шпион, разглядевший название судна, весьма встревожился и опрометью бросился в направлении дворца – только пятки успевали сверкать.

Это оказалось второй оплошностью прибывшего посольства. Но, увы, ни Анхиз, ни Антенор здесь ничего поделать не могли.

Назвать судно «Гесиона» настоял сам Приам. Он столько раз представлял себе, как его сестра взойдет на корабль, носящий ее имя, и поплывет на родину. Воображение троянского царя неизменно рисовало хрупкую белокурую девушку, что трепетной ножкой ступит на палубу, подставит нежное лицо морскому ветерку, и станет напряженно всматриваться вдаль большими серыми глазами, чтобы первой увидеть на горизонте очертания родных берегов. Такой он запомнил сестру, такой образ сохранил на всю жизнь.

Приам с болью думал о том, что она, быть может, нуждается, занимает не то положение, которого достойна, а он, при всех его возможностях, он ничего не в состоянии сделать, потому как не знает, где она. Приам упорно искал ее – искал долгих двадцать пять лет. А когда нашел – дело оставалось за малым – вызволить ее из неволи, вернуть на родину. Это представлялось наилучшим, как должно поступить.

Приам совершенно упускал из виду, что с момента столь драматичного их расставания прошло не менее тридцати лет. Что он давно уже не мальчик, а значит и его сестра из юной девушки превратилась в зрелую женщину. И где-то там, в чужом краю прошла большая часть ее жизни. И легкой ножки, как и нежного личика давно уж нет. А есть, скорее всего, другая семья, муж и дети – поскольку тот, кто увез Гесиону с собой, прежде просил ее руки.

Приам не хотел этого понять и принять. Он навсегда запомнил Гесиону юной, нежной, без малейшего раздумья жертвовавшей собой ради родного города и ради своих близких – только благодаря ей Приам остался в разграбленной Трое, а не был продан Гераклом где-нибудь на островах – как тот грозился сделать. Приам со временем обожествил сестру – она стала для него богиней доброты, богиней нежности и заботы – а богини, как известно, не стареют. Вот почему троянский царь не мог смириться с тем, что у его сестры своя судьба – и судьба состоявшаяся. Нет, для него Гесиона была похищена, несправедливо вырвана из его жизни – Приам хотел во что бы то ни стало эту вопиющую несправедливость устранить и был уверен, что сестре несладко приходится в плену.

4. В поисках вчерашнего дня

– Вы ищите вчерашний день. Но, если Гесиона сама того захочет – удерживать ее не стану.

После такого заявления Теламон сделал паузу, ожидая реакции сограждан, которых собралось прилично. Но тишина свидетельствовала – он явно сказал не то, что от него хотели услышать. Лужайка возле дворца сама собой вдруг превратилась в площадь, заполненную до отказа. В самом центре, то есть напротив дверей парадного входа, стояли эти двое – каждый со связанными за спиной руками. Стража отступила на шаг, держа наготове мечи.

– Тевкр, будь любезен, мать позови. – обратился к сыну Теламон.

Ответ не стал для Теламона неожиданным:

– И не подумаю – и даже не проси. Ты что, отец? Куда она поедет? – возмутился Тевкр. – Да разве можно выдать свою мать каким-то проходимцам? Где это видано?

Толпа взревела в одобрительном порыве и принялась потешаться:

– Гляди-ка, брательник объявился на старости-то лет. И где тебя носило?

– А кто вас звал сюда? Сестру им подавай.

– А что так мало просишь? Может, всех наших женщин выдать вам?

– Убирайтесь, покуда целы.

Негодовал народ. Теламон довольно улыбался. Что – получили? Через тридцать лет явиться сюда с такими требованиями – это смешно. Смешно и глупо.

Похоже, послы и сами это осознали – стояли, красные, как раки, и головы склонили. Толпа свистела и смеялась, и норовила запустить в них чем попало. Такой реакции послы не ожидали. Они просили-то, весьма доходчиво ту просьбу выражая, вернуть за щедрый выкуп сестру царя Приама на родину – и только. Вовсю старался Анхиз объяснить, как царь опечален ее судьбой, как весь извелся, тоскует, чувствует себя перед сестрою виноватым, мечтает вновь ее увидеть, обнять, прижать к своей груди. Но, эти речи не тронули сердца островитян. Им даже повидаться с ней не дали. И обошлись ни как с гостями – как с проходимцами.

Но, строго говоря, Тевкр от возмущения малость преувеличил. На проходимцев послы Приама были не похожи. И на шпионов тоже. Об этом сам же Тевкр и сообщил, едва вернулся из портА. Впрочем, он тогда еще не знал, о чем пойдет речь. Тевкр первым из братьев вернулся во главе толпы, что провожала захваченных посланцев.

– Всё судно подвергли тщательному досмотру, отец. – взволнованно докладывал Тевкр. – Я лично проверял. Народу там немного – команда и эти двое. Солидные такие с виду. Говорят – послы. К тебе по делу прибыли из Трои – но по какому делу – не сказали. С тобою лично будут говорить. Оружия там нет, а то, что есть – для самообороны – мечи, кинжалы – но это по нынешним-то временам вполне нормально.

Теламон вздохнул. Главное, что, судя по всему, воевать не придется – и то хорошо. А послов принимать ему не впервой. Теламон всегда готов их выслушать. Что бы они ни хотели – своей выгоды он точно не упустит.

– Слава всем богам, какие только есть на свете, что с миром прибыли они. Война нам ни к чему.

– Но почему? Мы приняли бы бой. – Тевкр так и поступил бы – Теламон в том не сомневался, а потому почел за благо направить излишний пыл сына в более разумное русло.

– Воевать всегда лучше на стороне, сынок. А то все эти разрушения, пожары… – замучаешься восстанавливать и снова наживать добро. Ломать-то легче, чем потом построить. И это всё? Послушаем же, что они нам скажут. Надеюсь, это будет интересно.

Поднялся, наконец, с кровати Теламон, намереваясь выйти на улицу, где ожидали его послы, а заодно с послами практически всё население острова.

– Постой, отец. – Тевкр явно приберег это напоследок. – Гораздо интереснее, что в трюме.

– А что там? – остановился на полпути до двери Теламон.

У Тевкра заблестели глаза.

– Ценности, отец. И ценности немалые. Я приказал всё выгрузить и всё сюда доставить.

– Вот это правильно ты сделал. – остался доволен сыном Теламон. – Это очень правильно. А что там? Что?

– Золота – как минимум два слитка. Таланта по три – так, на вскидку. Ковров двенадцать штук. Чаш золотых, серебряных… не знаю, не считал. Затем светильники и умывальник из серебра, и много чего еще. Обоз за нами следом должен быть. Я торопился к тебе послов доставить.

– Вот это ты напрасно. Я подождал бы. Спешить нельзя ни в коем случае, когда речь идет о материальных ценностях. Сейчас же половину там растащат. – сокрушался Теламон.

– Не волнуйся – всё будет в целости. Аякс там контролирует процесс. Он в грузчики определил команду судна, а сам подводы сторожит – там мышь, и та не сможет проскочить.

Вскоре пять доверху нагруженных подвод под свист и крики появились на лужайке. Народ посторонился. Обоз подъехал максимально близко ко дворцу – из-под наброшенной парусины выглядывали различные предметы – треножники, высокие пифоны, свисала бахрома ковров, виднелись изогнутые ручки шикарных ваз… Аякс отбросил парусину с первой клади, снял тяжеленный слиток к ногам отца. Тот заблестел на солнце, вслед за ним ничуть не хуже засияло лицо Теламона.

– Золото. – выдохнул народ. – Вот это да.

Приличных размеров благородный слиток лежал у ног Теламона – таланта три, не меньше – (то есть под сто килограмм) только Аяксу под силу тягать такие камушки.

– Вот, отец. – отчитался Аякс. – Весь трюм опустошили.

Бог мой, чего там только не было – домашней утвари полно, одежд тончайших, покрывал овечьей шерсти, пышноузорных риз, искусно тканых золотой нитью гобеленов, ковров, богато украшенной сбруи, а также слитков – и золота, и серебра, и меди. Пифонов – остроконечных амфор красного вина штук двадцать. Аякс еще в порту замучился отгонять от них желающих немедля начать дегустацию.

Теламон прошелся вдоль обоза – везде заглянул, всё потрогал. Щедрость далекого троянского царя произвела на владыку острова Саламин неизгладимое впечатление. Если он за сестру, с которой не виделся столько лет, готов всё это выложить, то что же в самом городе делается? – прикидывал Теламон. Они там, должно быть, с жиру бесятся, пока он здесь лавирует между соседями, как может.

– Это тот самый выкуп – если вы отпустите Гесиону. – вернул его на землю Антенор, набравшись смелости, хотя и понимал, что это дохлый номер – забрать с собой богатства теперь, когда всё выгружено, нечего и мечтать.

Но Антенор решил использовать все шансы до последнего.

– Я думаю, теперь есть смысл нам это обсудить в спокойной обстановке, без эмоций. – предложил посол царя Приама.

– А что здесь обсуждать? – прервал его Теламон. – Уже всё сказано. А это всё останется у нас. Я думаю, что Гесиона придет в восторг от щедрости давно утраченного брата. К тому же – приданого мне за нее так и не дали. – с некоторой обидой заключил Теламон.

Столь безапелляционное заявление повергло в замешательство послов. Строго говоря – это на самом деле было правдой. Если, конечно, не считать всего награбленного добра, что вывез тогда из Трои Теламон – заодно прихватив и девушку. Пока Антенор и Анхиз соображали, что ответить, Теламон продолжал хозяйничать:

– Всё в дом. – распоряжался царь острова Саламин. – Аякс, займи народ – что просто так стоять? Пусть всё несут в нижнюю залу. Позже разберемся, что к чему.

Антенору с Анхизом оставалось только наблюдать, как исчезают привезенные богатства в покоях Теламона.

– Теперь вы налегке отправитесь домой. Порожняком. – как будто только вспомнил о посольстве Теламон. – Зато быстрее доберетесь. И передайте своему царю, что Гесиона нужна мне самому. Она – жена и мать. И родина ее давно уж здесь. Пусть ваш царь усвоит, как на Саламине это понимают – отчизна женщин там, где их семья – ей муж одновременно отец, и мать, и брат, и все другие родственники сразу. И быть она должна с ним рядом – разделяя его судьбу. А потому – пусть он забудет о своей сестре. Она – давно отрезанный ломоть. А за подарки передашь спасибо. – на прощанье энергично похлопал Антенора по плечу, и развернулся к сыну Теламон.

– Проводи дорогих послов. Сегодня пусть покинут Саламин – сейчас.

Спустя каких-то полчаса корабль под названием «Гесиона» под непрерывный свист толпы спешно покинул остров Саламин, обогнул Эгину, и наконец, миновал Саронийский залив. Пока женское население дворца Теламона – мужское, впрочем, вскоре присоединилось к ним – итак, пока все рассматривали и дивились подаркам, два обобранных до нитки посланца смотрели с кормы на остров, исчезающий вдали. Троянский берег при безветренной погоде показался лишь спустя недели две – у возвращавшихся послов было достаточно времени, чтобы обсудить создавшееся положение.

– Что будем говорить Приаму? – начал разговор Анхиз. – Честно сказать, мне неудобно признаваться, что нас так цинично ограбил этот Теламон.

– А что могли мы сделать против толпы? К тому же я не могу сказать, что он не прав. – после некоторого раздумья признался Антенор. – Конечно, ограбление налицо. Он варвар – это ясно.

– Еще какой. – подхватил Анхиз. – Ты обратил внимание, как он разглядывал подарки? Он отродясь таких вещей не видел. И никакого воспитания – сразу видно. Даже не соизволил послов принять, как полагается.

– А в чем нам упрекать его? Что он гостей незваных нерадушно встретил? – возразил Антенор. – Так право полное имел – он там хозяин и господин. Если бы ко мне вот также заявился какой-нибудь родственник жены, и стал бы требовать ее назад – я бы вообще его с лестницы спустил, и даже разговаривать не стал.

– Но, что Приаму скажем? – ломал голову Анхиз.

– А так и скажем – замужем она, сын взрослый – ну куда она поедет?

– Она нам этого не говорила, Антенор. Нам повидаться с ней и то не дали. А может всё не так? И счастья нет у нее. – продолжал сокрушаться дарданский царь.

– Не знаю, что здесь может быть не так. Я думаю, Приаму надо смириться с таким положением вещей. И больше не разыскивать сестру. – определил свою позицию Антенор.

– А я считаю – хоть и стыдно, что нам не удалось исполнить поручение, надо рассказать всё как есть, не приукрашивая ничего. Пусть сам решает, что делать. – ответил Анхиз.

Но Приам не захотел даже слушать советов Антенора, едва узнал, что с его послами обошлись самым возмутительным образом. Сестры назад не привезли, да их еще и обобрали.

– Что? – кричал на весь дворец троянский царь. – Как посмел этот негодяй так с вами обращаться? Вы… вы почему позволили?

Анхиз и Антенор молчали, головы склонив. Своей вины они не отрицали и лишь пережидали вспышку гнева. Приам сам понимал, что мирное посольство не может противостоять толпе, но до чего ж обидно, когда тебя обводят вокруг пальца.

– Он теперь смеется надо мной – и поделом мне. – сокрушался Приам.

– Нужно принять всё, как есть. Оставить поиски. Послушай меня, Приам. – заикнулся, было, Антенор.

– Дурак я был, когда вас слушал. – взвился троянский царь. – Надо было военную экспедицию туда направить. А вы развели канитель. Может, так, за выкуп отдадут. – передразнил советников Приам. – Ну что? Отдали? – и сам себе ответил. – Нет. Лишь опозорились и дали повод позубоскалить всем, кому не лень. Войной идти – вот это дело. Он только силу понимает, этот варвар.

И, поскольку никто больше не пытался прекословить, Приам продолжал:

– Он что там думает на своем убогом Саламине – он бог и царь? Да я его… Пусть знает – рано или поздно, но я его достану. Моя сестра жить будет здесь, со мной.

Увы, никто не возражал Приаму больше.