Kitobni o'qish: «Клятвы у скалы Гар-Гар»

1. Как можно все испортить

– Куда она могла подеваться? Ты не видела, Энона? Деревянная, маленькая такая, раскрашенная вся…

Агелай битый час метался по дому, который, к слову сказать, и состоял-то из одной не слишком просторной комнатушки с земляным полом – скорее обычная лачуга обычного пастуха с окрестностей Иды, чем дом в привычном понимании этого слова. Хотя, конечно, дом, каким бы он ни был, пусть и незатейливым, пусть с соломенной крышей и простой занавеской вместо двери, но дом, он всегда остается домом. И, чем проще он устроен, тем легче перевернуть все вверх дном.

Агелай вытряхнул наружу все содержимое здоровенного сундука, что стоял в углу. На пол полетели какие-то тряпки, ремешки, колокольчики, а в самых его недрах отыскался давно потерянный, собственно, скорее за ненадобностью, чем по какой другой причине, а оттого всеми напрочь забытый самый настоящий боевой меч. Все это хозяйство вперемешку валялось сейчас на полу, но толку от этого было мало – если не сказать – не было вообще. Сколько не ройся, сколько не шарь руками по шершавым стенкам старого сундука – все напрасно. Сундук был пуст – окончательно и бесповоротно.

– Где она может быть? – растерянно сокрушался Агелай. – Я точно сюда ее бросил… Тогда еще…

Энона застала его посреди чудовищного по своим масштабам разгрома.

– Что ты ищешь?

– Погремушку. Здесь была… ручка у ней такая… а сама в полоску…

– Кориф играет… я думала – не нужна… – оправдывалась Энона.

Кориф разрыдался безутешно и громко – едва мать попыталась забрать игрушку – и никак не хотел с ней расставаться – что только Энона не подсовывала взамен.

– Господи, зачем все это, Агелай?

– Зачем, зачем… твой в Трою собрался – вот зачем.

Черт бы их всех побрал – добавил про себя Агелай, но вслух выражаться не стал, хотя на языке крутилась пара крепких словечек. И про Трою, и про царя троянского, и про слуг его, будь они не ладны. Энону пожалел Агелай. И малыша. А чувствует малой, все чувствует – не проведешь. Оттого и плачет. Что теперь делать-то – нужна она, эта несчастная погремушка, очень нужна. Агелай не стал говорить Эноне, что когда-то нашел маленького Париса с той самой погремушкой, которой сейчас играл его сын. И теперь, когда Парис ничего не хочет слушать, а только твердит – мне нужно идти – возможно, именно она, эта самая погремушка, выручит его в трудный момент. Как – Агелай не знал, но что она непременно понадобится – чувствовал, оттого и перерыл весь дом. А она вот где – и теперь маленький Кориф плачет и тянется ручками – отдай мою игрушку, дед.

– Я сделаю тебе другую – лучше

– Не пускай его, Агелай – спохватилась Энона – Нельзя ему туда.

– Сам знаю, что нельзя. Попробуй – удержи.

Он все утро честно пытался это сделать.

– И чего тебе здесь не хватает? Послушай меня, старика. Все у тебя есть – только живи и радуйся.

– Быка жалко – любимец мой, как ты не поймешь – твердит Парис, едва сдерживая слезы.

Была бы его воля – и близко к стаду никого не подпустил.

– Да понимаю я все. Что поделать, Парис. Все здесь принадлежит Приаму – хочешь ты того или нет. Ну, забрали быка – другого выбери. Стадо вон какое. – уговаривал как мог Агелай.

– Как ты не поймешь, отец… – бубнит свое Парис – Где я такого возьму? Я его холил, лелеял… у меня сердце кровью обливается… Там убьют его. Закончат игры – и зарежут. В жертву принесут какой-нибудь богине. А мне это надо?

– А что ты сделаешь, Парис? Давай рассуждать здраво. Ты отобрать его не сможешь все равно.

– Не смогу. Но вдруг его объявят наградой, призом победителю в каком-нибудь забеге или в бою – я сражусь за него. Так хотя бы есть шанс. А сидеть здесь сложа руки – тогда я точно его больше не увижу никогда. – принялся объяснять Парис – А так – я назад его приведу. Во всяком случае постараюсь сделать, что смогу. – и добавил. – Мне надо идти, отец…

– Парис послушай… – разволновался Агелай – Там – он указал вниз, где находились кварталы роскошной Трои – Там совсем другая жизнь. Ты ее не знаешь. Подумай – нужно ли туда идти. Чем тебе здесь плохо? Посмотри – здесь все твое – небо, лес, ручей, стадо большое – чего еще желать? Ты живешь как принц – все для тебя – возлюбленная – таких поискать, сынок родился…

– Причем здесь это, отец? Я сам знаю…

– Знает он… – перебил Агелай. – Ведь не первый раз уводят у нас быков…

– Так любимый… самый-самый… – твердил Парис,

И понимая, как огорчен Агелай, постарался хоть как-то успокоить его.

– Я вернусь, отец. Выручу своего быка и вернусь.

– Попадешь ты в беду – чует мое сердце.

– Не бойся за меня.

С тем и ушел.

– Он не вернется. Он уходит навсегда. Ты это понимаешь, Энона?

– Сделай что-нибудь, Агелай – взмолилась Энона.

– А что я могу? Могу только за ним пойти – это все.

– Тогда ступай, ступай же скорее.

Агелай засунул погремушку в карман и поспешил вниз по тропинке догонять Париса. А того уже и след простыл. Но до Трои далековато – нагоню еще – думал Агелай.

Вот как можно все испортить – в их хрупкий маленький мирок одним прекрасным утром ворвались эти люди – приамовы слуги. Бык им понадобился. И непременно самый лучший. И ладно бы к другому стаду – нет, надо же было им забраться на самую вершину к скале Гаргар – где любит расположиться Парис. И не поленились же – по такой жаре, да в гору. Принесла их нелегкая. Они и слушать Париса не стали – восемь здоровенных мужиков – сами осмотрелись, сами все нашли, и быка сами выбрали. Знали, знали зачем идут – уж порассказали все окрест, что здесь, у Париса, лучшее стадо в округе, что чемпионов он растит – все как на подбор, и никто не может выставить против его быков достойных соперников – никто. Слава она две стороны имеет. Потому-то и потащились сюда люди Приама. По самому пеклу потащились – в надежде Приаму угодить. Все ради удовольствия, чтобы тот с балкона улыбнулся да рукой взмахнул. Ему-то что? Позабавится, а на другой день забудет. Вот и получается – что одному баловство – другому трагедия. Парис ничего и слушать не хочет – так и ушел. Агелай прибавил ходу – непременно нужно его догнать.