Kitobni o'qish: «Уроки на свежем воздухе»

Памяти старого мира

Глава 1. Марсианин и литераторы

Коста Ажаев хандрил.

Позади него фейерверк вспарывал сатин крымской ночи, распадаясь жарким омутом у порога неба. И чтобы не видеть угар праздника, коли невозможно его не слышать, Коста поглубже зарылся в соленую тьму в самом дальнем углу самой дальней веранды. Он обхватил ручищами бокал с мохито, как мертвое Чудище – Аленький цветочек, и хмуро глядел вниз, где у волнореза море катало на загривке лунную дорожку.

Его невеселые мысли кружили вокруг литературной Премии «Русский роман ’2019», на финише которой он потерпел фиаско. К естественной досаде проигравшего, примешивались стыд и тяжкое недовольство собой. Коста втайне соглашался с жюри – не тянул его детектив на победителя. Творение свое он едва домучил, выдоил, без куража и вдохновения. Кабы не контракт, с размаху подписанный Костой с издательством, не блуждал бы русский атташе по улочкам Анкары – автора стало подташнивать от главного героя на середине романа и похерить бы жизнерадостного идиота навеки, но… Согласно проклятому документу, сочинить про атташе предстояло еще две книги. Приключениями дипломата издательство открывало детективную серию о россиянах, ведущих расследования за рубежом. И не только выдвинуло Костину книжку на Премию, но и задержало до ее окончания большую часть тиража в типографии, чтобы тиснуть на обложке надпись про лауреата (или, если повезет – победителя), словно то было делом решенным. События эти как-то так срифмовались во времени, так округло совпали: и выдвижение книги, и задержка тиража, что по вхождению детектива в шорт-лист Коста не сомневался – до финала состязания роман добрался не гонимый легким дыханием его таланта, а по твердой дорожке, вымощенной интересами книгопечатного бизнеса.

От мрачных дум угрюмость Косты росла, манера общения портилась. Раз, ночью, из темной бездны самокопания явилась идея бросить курить – как отчаянная попытка подлатать прохудившееся самоуважение. Месяц Коста избегал крепких алкогольных напитков и шумных компаний, но чем ближе был финал конкурса, тем больше одолевало его уныние, и тем убедительней звучал шепот за левым плечом: «Друзья – эгоисты. Критики – гиены. Вино-водочный – до одиннадцати.»

Вот и сейчас… коньячку бы. Да затянуться.

«Только бы никто сюда не явился», – мысленно взмолился Коста.

И конечно, едва он так подумал, явился Соколов.

– Смотрите! Девочка пьет мохито!

Как обычно, Лешу Соколова было сперва слышно, потом видно.

Пухлой пятерней Соколов схватил Костин бокал, выплеснул за перила лед с трубочкой.

«Застрянет, ведь, в кипарисе трубочка», – с тоской подумал Коста.

Душевно не тонкий Соколов даже не покосился вниз. Зубами выдернул пробку из початой бутылки Хенесси, принесенной с собой, и щедро плеснул в опустошенный Костин бокал.

– Пей, зайка!

Лешина лысина в обрамлении редких светлых волос блестела от пота. Жар исходил из расстегнутого ворота рубашки и оседал каплями на волосатой груди. Мельком взглянув на него, Коста понял – второй финалист конкурса изрядно нарезался. Соколов с грохотом отодвинул стул, развалился спиной к морю, лицом к огням ресторана и, размахивая рукой, как потерпевший кораблекрушение, проорал:

– Эй, мы здесь!

Никто, кроме Косты, его не услышал.

Их веранда тонула в полумраке – на паре-тройке столиков еще трепыхались в подсвечниках огоньки, в остальных же они, никому не нужные этим вечером, давно погасли. Сегодня в ялтинском ресторане «ФабрикантЪ» чествовали трех финалистов Премии «Русский роман». Писатели, критики и журналисты перемещались между светомузыкальным фонтаном во дворе ресторана и главным залом, из распахнутых окон которого взвивался в грохоте барабанов и труб джаз. Хлопали пробки бутылок, из-под балдахинов беседок неслись взрывы хохота и дамские взвизги. Подсветка передавала сурдопереводом деревьям и фонтану восторг, источаемый джазом. И смиряла свою радость только у подножья беседки, где сидели Коста с Соколовым.

– Они о Воскресенской-то вспоминают, когда заканчиваются тосты. А нас с тобой, малыш, и вовсе забыли, – Соколов ухмыльнулся и глотнул из горла.

Ирина Воскресенская стала победительницей конкурса и обладательницей полумиллиона призовых рублей. Вместе с ней Соколов и Коста, получившие по сто тысяч, составляли трио именинников сегодняшнего праздника.

– И правильно, что забыли, – буркнул Коста, – кому мы на хер нужны? Кто из обычных людей про этот конкурс вообще слышал?

Соколов, сволочь, щелкнул зажигалкой, закурил и энергично выпустил дым вверх.

Все раздражало Косту сейчас в товарище: и что курил, и что был весел. Леша не испытывал душевных мук из-за итогов. Для него – 45-летнего завсегдатая сайтов самиздата, публикация книги не на свои шиши уже была победой. А вхождение фантастического боевика в шорт-лист настоящего литературного состязания делало Лешу магом высшего уровня среди любителей ЛитРПГ. К большему он не стремился.

– Ладно, Ажаев, кончай ныть! Пойдем клеить девок, там есть ничего такие.

Соколов руками показал в каких местах девки ничего.

Коста хлебнул коньяка и с тоской подумал, как бы отвязаться от похотливого льва самиздата и вернуться к сладкому Байроновскому самоедству над морем. Но придумать не успел – из полутьмы выступила долговязая фигура.

– О-о-о, – прокричал, все глубже уходящий в пьяный штопор Соколов, – глядите, кто пожаловал!

Коста бросил на время нянчить мрачные думы и удивленно вскинул брови.

Литературный критик Антон Зудин напоминал Косте то породистую собаку, то коня. Лицо у него было продолговатое, бледное. Из-за очков глядели темные умные глаза.

Зудин сел, жестом отказался от коньяка.

– Поздравляю с выходом в финал, Алексей. Не ожидал. Вам, Коста, напротив, сочувствую.

Коста быстро глянул на Соколова и подумал, что выглядят они сейчас, должно быть, одинаково – оба идиотски хлопают глазами от такого внезапного и изысканного хамства. Тем более неожиданного от Зудина, существовавшего средь конкурсов и твитов, как в прозрачном стеклянном шаре, зависшем над миром. Словно желая удивить Косту еще больше, Антон продолжил (слегка заикаясь, видимо сам ошарашенный собственной лихостью).

– Я ис-скал вас, Коста, чтобы сказать… Вы поторопились со вторым романом. Первый был хорош и, конечно, все ждали нечто подобное. Я тоже ждал. Но вышло неказисто. Вы напрасно заключили контракт с издательством – они п-просто пристегнули ваше имя к серии. Хотя… неосмотрительность свойственна молодым писателям, к которым успех пришел быстро и сразу. Извините.

– Тебе самому-то лет сколько? – фыркнул Соколов, переходя на «ты».

Антон не ответил грубияну, хотя, действительно, был старше двадцатидевятилетнего Косты от силы лет на пять.

С первым романом Коста, что называется, попал в яблочко. Книга «Анкара гуляет, смеется, пишет» вышла три года назад и сделала автора если не знаменитым, то популярным, – стала бестселлером на родине, а позже была переведена и неплохо продавалась в Турции. Роман слагался легко, буквально выпрыгнул из-под пера, танцевал на бумаге, хлопал в ладоши, рассыпал искры. Коста и усилий никаких не прикладывал. Он едва вернулся в Москву из Анкары, где пару лет проработал в турецком представительстве ТАСС. И по свежим следам, не остыв эмоциями, описывал жизнь молодых собратьев – корреспондентов, опьянённых горячим воздухом турецкой столицы. Зудин книгу сдержано хвалил. Нынешний же Костин роман разнес в пух и прах – не было у Косты судьи ядовитее.

– Антон, вы всегда вещаете с таких ледяных высот чистого разума, что я сомневаюсь, человек ли вы, – усмехнулся уязвленный Коста.

– Я-то человек. А вот ваш новый р-роман – не про людей, а про какие-то человекоподобные механизмы! – дерзко парировал злой Зудин.

И задергал ртом, паразит. Была у него такая особенность, когда он волновался. В эти моменты критик напоминал Косте как раз коня.

– Все люди разные. Есть такие как вы – бесспорно еврейские, простите, хотел сказать – бесспорно интеллигентные, – процедил Соколов, – нашей сермяжной прозы им не понять.

В ответ Антон лишь поморщился.

Против воли Коста испытал к нему уважение – явиться к двум выпившим творцам и вещать с дерзостью лучшего стрелка в салуне… С Лешей Соколовым сейчас это было, пожалуй, что и опасно. Его злило пренебрежение Зудина, и он глядел на Антона исподлобья, сжимая наливающиеся гневом кулаки. Пьяная птица-тройка неудержимо влекла его к мордобою. Похоже, подумал Коста, спор выйдет не литературным. Придется оттаскивать толстого фантаста от, во всех смыслах, тонкого критика.

Но к счастью, не случилось.

Музыка в ресторане смолкла. Шум толпы сперва отодвинулся, а потом прянул в их темный угол. Зазвучали голоса, застучали каблуки. Под крышей вспыхнул свет.

Толпа, явившаяся на террасу, была пестра и хмельна. Плечи дам обнажились приятно откровеннее, чем в начале вечера, лица мужчин раскраснелись. Впереди семенил председатель жюри. Увидав Косту с Соколовым, всплеснул короткими ручками и картаво прокричал:

– Вот они, именинники! П'ячутся! А мы их обыскались!

«Как же, обыскался ты», – подумал Коста, но глянув за его плечо, прикусил губу.

И поднялся.

За низеньким председателем стояли двое – мужчина и женщина. Марсиане среди индейцев, пришло в голову Косте. Толпа их обступала, жадно разглядывая. И такая уверенность исходила от обоих, что все окружающее, включая индейцев, становилось частью их личного пространства.

Мужчина был высок, выше рослого Косты. Лучше всего, оказывается, Коста помнил дядин взгляд – не глаза, а именно взгляд – прямой, чуть насмешливый. В тщательно подстриженной щетине стало больше седины. Эмин мало походил на классического турка – не был темен и горбонос, напротив, имел европейские черты лица и темно-русые волосы. Как обычно, он находился в центре внимания: раньше его держали в тисках напряженные взгляды Костиных родных (Косте тогда казалось, что во время кратких визитов дяди, родители и бабушка телепатически сплетничают о нем меж собой). Теперь на Эмина Кара жадно глазела окололитературная публика, для которой он – член совета директоров «Боаз Холдинга», главного спонсора конкурса «Русский роман», – единолично олицетворял удаль и размах праздничного вечера в одном из самых дорогих ресторанов Ялты.

Коста тут же ощутил, что рубашка его по бокам выбилась из брюк, а от него самого, должно быть, несет спиртным.

Рядом с Эмином стояла девушка. Тонкая, темноокая… хотя в глазах ее было столько веселой энергии, что сперва они показались Косте светлыми. Жену дяди – Анну, до сего вечера Коста видел только в телерепортажах. Мать с бабушкой никогда не обсуждали ее при нем. Отец же иногда, когда Коста заскакивал к своим на дни рождения, рассказывал о виденном в ее передачах, особенно, если речь шла о Кавказе, о его родной Осетии. Коста подозревал, что тем самым отец как мелкими стежками пытался соединить два крыла одной семьи. Но ответа на свои скромные старания не получал, мама и бабушка неизменно поджимали губы и опускали глаза. Отец не настаивал и тихо улыбался. Улыбался он всегда тихо.

Сейчас, взглянув Анне в лицо, Коста невольно задержал дыхание, как при вираже на кукурузнике.

Когда она улыбалась, верхняя губа обнажала верхний ряд белых зубов, а уголки губ взлетали к длинным ямкам на щеках, что сообщало ее облику нечто полинезийское.

Коста выдохнул и при втором взгляде отметил, что, если не считать крупного рта, черты лица у нее классические – большие глаза, прямой нос.

«Удивительно, – пришло на ум Косте, – родиться с такой инопланетной красотой и не испоганить ее жеманством или силиконовыми губищами».

Как заморская принцесса стояла она перед ним: красное платье в пол, серьги почти до плеч. Короткие темные волосы зачесаны назад.

Коста отвел глаза. И только теперь заметил на столах вазы с лавандой – приметой молодого крымского лета.

Слева Соколов втянул живот, икнул, но не сдался. Выпятил грудь и постарался казаться выше.

– Добрый вечер, – дядя говорил по-русски почти без акцента. – Позвольте поздравить вас обоих с достойным финалом.

Насмешливые огоньки плясали в глазах Эмина интенсивней обычного – влияние жены на осанку Соклова от него, судя по всему, не ускользнуло.

– Мне понравился ваш роман, Алексей… Динамичный. Хотя я не знаток фэнтэзи.

Соколов открыл было рот, но его опередил председатель жюри:

– А вот, позвольте п'едставить – Антон Зудин, талантливый молодой критик! Талантливейший! Я рыдаю, когда читаю его рецензии! От восторга… а иногда от ст'аха – вдруг ему не понравится моя писанина.

Вокруг с готовностью засмеялись.

– Очень приятно, – кивнул Эмин, – читал ваши рецензии.

«Про мой роман ни слова», – мысленно отметил Коста.

В этом не было ничего унизительного, хвалить при всех родственника – моветон, но в груди неприятно царапнуло.

– А я зачиталась вашей книгой, Коста!

Голос у Анны был звонкий.

– Люблю приключенческие романы! В современной русской литературе в основном, ведь, женские детективы или мужская боевая фантастика. А чтобы вот так, про дальние страны… Мне понравилось!

Коста всей кожей впитывал ее слова. Естественность, горячая готовность поддержать собеседника – словно она чувствовала, да нет, точно понимала, как неуютно ему сейчас. Какое редкое дополнение к красоте. Встрепенувшись, молча поклонился.

«Надеюсь, заранее они не разыграли эту партию – кто кого будет хвалить», – пронеслось у него в голове. Подумав секунду, решил, что нет, вряд ли дядя с Анной захотели бы этим заморачиваться.

– Сколько мы не виделись, Коста? Лет девять? – спросил Эмин.

– Вроде того…

Коста точно знал: не «вроде», а именно девять.

– Что ж, сейчас мы вынуждены откланяться. – Эмин поправил бабочку на смокинге. – Но у нас будет возможность пообщаться. Приглашаю тебя, Коста, вас, Алексей… и вас, Антон, вместе с членами уважаемого жюри завтра на пляжную вечеринку.

– Приезжайте, – улыбнулась Анна, – это недалеко от Ласпи. Я, к сожалению, компанию вам не составлю – уезжаю на музыкальный фестиваль в Севастополь, но уверена – будет весело!

Вокруг все зашумели, заговорили разом. И это было последнее, что Коста помнил о том вечере четко.

На следующий день он проснулся поздно. Прокисший духа похмелья исходил от подушки и одеяла. И было паршиво из-за осознания собственной слабовольности перед никотиновым демоном.

Вчера, после отъезда Эмина и Анны на прием в отеле «Мрия», Коста быстро покинул ресторан. Сел в баре на ялтинской набережной. Заказал коньяк и пачку сигарет. Досадовал, что предстал пред дядей неказисто, и одновременно злился на себя за это до тошноты знакомое пацанское стремление впечатлить родственника. Выпил. Взял еще коньяка. Нашел в интернете записи телепередач Анны. Вот она в ярком индийском сари ведет репортаж из Варанаси. Вот в куртке с капюшоном, в огромных темных очках стоит посреди базового лагеря Эвереста, рассказывает о способах борьбы с горной болезнью. Везде изящна, тонка (как, черт возьми, это возможно в пуховике и болоньевых штанах?). Нигде не рисуется. Слушать ее интересно. А главное – ни одна женщина не кажется рядом с ней красивой. Так рядом с легкой девочкой-балериной все остальные танцовщицы выглядят бегемотихами. Коста выкурил одну за другой две сигареты. В гостиницу «Бристоль», где снимал номер, вернулся за полночь. Если бы на пляжную вечеринку приглашал не Эмин, он бы никуда сегодня не поехал.

Коста доплелся до ванной. Поглядел в зеркало. Мать утверждала, что щетина сыну не идет, с его кавказскими чертами лица – горбатым носом и жесткой складкой губ, в обросшем виде он напоминал фоторобот со стенда РОВД. Только глаза – большие, серые и спасали, по ее мнению, положение. В зависимости от настроения мама называла их то поэтическими, то хитрованскими – из-за вздернутых к вискам уголков. Когда она так говорила – «хитрованские», Коста сразу вспоминал другие ее слова: «Из двух сестер я была простушкой, Фросей Бурлаковой».

Сейчас под поэтическими глазами набухли алкогольные мешки, щеки пробила черная щетина. Коста решил ничего с ней не делать. Ехидный внутренний голос тут же заметил, что не объяви Анна об отъезде в Севастополь, он бы в данный момент скреб дрожащей рукой по физиономии бритвой.

В семь вечера пришла эсэмэска: «Машина внизу. Исмаил». К тому времени Коста задремал под июньским ветерком у окна. Пришлось быстро натягивать футболку и джинсы. Небо предвечерне рыжело, кричали чайки, в затылке наливался горячий болевой шар. Сунув в карман деньги и телефон, Коста вышел. И едва шагнул из отельных дверей на тротуар, увидел черный БМВ напротив. Морщась от солнечных лучей, жалящих мозг, Коста плюхнулся на заднее сидение рядом с Соколовым. За рулем сидел смуглый парень, одетый в черное. Скулы и подбородок обрамляла короткая борода.

– Привет! – поздоровался Коста сразу со всеми.

Водитель бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, кивнул, и БМВ тронулся.

– Личный шофер дяди? – вполголоса спросил Соколов.

От него несло перегаром.

– Вроде помощник. Он немой.

– Идеальный помощник, – пробормотал Леша. – Тоже турок? Или какой-нибудь чечен?

Коста пожал плечами, подозревая, что отдельные слова слышны и на переднем сидении. Про Исмаила он узнал вчера вечером, из дядиной эсэмэс, в которой Эмин любезно обещал выслать за племянником и его приятелем машину.

Повернув к Соколову голову, Коста невольно скривился. Надо было все-таки выпить «Нурофен».

– Ночь сложилась удачно?

Когда Коста покидал «Фабриканта», Соколов любовался светомузыкальным фонтаном, обняв за предполагаемую талию пышную даму.

Сладострастный ас фантастики показал сразу два больших пальца. Выглядел он куда бодрее Косты.

– Правда, что Эмин Кара – твой дядя?

– Бывший муж маминой сестры.

– Потом дядя встретил новую тетю?

– Тетка погибла в автокатастрофе. Эмин тогда едва выжил. Это давно было, я еще не родился.

– Говорят, его компания собирается перестраивать какой-то крымский санаторий под пятизвездочный отель. Твой дядя, похоже, не боится санкций.

– Санаторий имени Боткина. Вчера в «Мрии» был сабантуй как раз по этому поводу. С кучей чиновников и прочих дельцов. Когда дело касается бабла, санкции по боку. Российская фирма – подрядчик-наладчик, турецкая – расчетчик-пулеметчик…

Соколов усмехнулся:

– Не подкопаешься, да. У меня в Чертаново возле дома супермаркет как раз Боаз Холдингом построен.

Вскоре Леша задремал. БМВ, выбравшись из ялтинских пробок, понесся по Южнобережному шоссе. Дорога была Косте смутно знакома, хотя он и видел ее последний раз семнадцать лет назад, когда они с бабушкой отдыхали в санатории имени Боткина, а потом еще месяц прожили в Ялте на частном секторе. Обычно школьные каникулы Коста проводил у родных отца во Владикавказе. Но в двенадцать лет, после перенесенного воспаления легких, его отправили на лето дышать сухим воздухом Крыма.

Солнце село. Машина свернула на проселочную дорогу и заскользила вниз, к невидимому в темноте морю, туда, где светились яркие точки.

Грунтовка окончилась импровизированной стоянкой. Огромные факелы, воткнутые в землю, освещали пляж – полосу гальки с валунами. Прямо на гальке были расстелены ковры с подушками, перед которыми на подносах стояли бокалы, свисали из чаш фиолетовые гроздья винограда. На жаровнях шипело мясо. Из динамиков неслись европейские шлягеры девяностых, и кто-то уже отплясывал перед морем, выхваченному из темноты сполохами факелов.

Соколов восхищенно выругался.

На ближайшей алой подушке с золотыми кисточками сидела Ирина Воскресенская – победительница конкурса. Одну пухлую ногу она вытянула, другую подвернула, в руке держала бокал вина и с веселым ехидством рассматривала танцующих.

Ее роман «Золотые рыбки капитанши Бахрушиной» – бойкий и едкий, Косте понравился. Произведение было почти автобиографическое – Ирина выросла в военном городке. В «Золотых рыбках» томилась в собственном соку вся жизнь небольшого советского гарнизона, с его провинциальной тоской по экзотике. Это был первый роман Воскресенской. Получив за него премию, она бросила работу корректора в издательстве, решив заняться литературой. Вот этого Коста не понимал. Как может начинающий автор рассчитывать прокормить себя написанием книг? И ладно бы только себя – Ирина в одиночку растила десятилетнюю дочь… Например, он, Коста, после публикации первого романа продолжал кропать статьи в онлайн изданиях и вести колонку о литературных новинках в мужском журнале (где и познакомился с внештатником-Соколовым, делавшим обзоры компьютерных игр). Коста все не решался задать острый вопрос Воскресенской, боясь показаться бестактным или что хуже – завистливым, но спрашивать не пришлось. Все разрешилось само собой.

Проорав:

– Вот она, наша звезда, – Соколов плюхнулся к Ирине на подушку и приобнял за плечи.

Не быть фамильярным со знакомыми дамами он считал дурным тоном.

Ирина игриво шлепнула Соколова по ручище, но не отстранилась.

– Что-то вы, мальчики, з-задержались, – язык у нее слегка заплетался.

«Удивительно, как по-дурацки выглядит умный человек, когда занимается непривычным делом», – подумал Коста, наблюдая за слоновьим кокетством хмельной звезды.

С момента объявления итогов конкурса Воскресенская получила столько мужского внимания, сколько не имела с рождения. Кто-то из общих знакомых говорил Косте, что до публикации романа Ирина с ее тонким серым хвостиком и круглыми очками напоминала маму-мышь из детских сказок. Теперь же в ней, напротив, проступало нечто лисье: рыжие, подкрученные у плеч, волосы, очки-бабочки. Симпатичной не назовешь, но появилась в ней такая косточка, такая раздражающая червоточинка, которая притягивала взгляд.

«Как бы крышу не снесло от славы старой корове», – беззлобно подумал Коста.

– Давно ли приехала несравненная? – спросил Соколов, потянувшись за вином и почти ложась на колени Воскресенской.

Та фыркнула, рассмеялась каким-то мультяшным смехом и слегка толкнула его тушу.

– Час назад. Мы с Соней гостим у Эмина… у господина Кара, в бывшем санатории Боткина, здесь недалеко. Чудесное место! Соне, по распоряжению Эмина, даже ослика привели.

Соколов подлил себе и даме вина:

– Как вы там оказались, богиня?

– Я с господином Кара заключила контракт, – Ирина поправила очки, наслаждаясь вниманием собеседников, – буду писать роман о его семье. Вот Коста знает – дед Эмина был соратником Ататюрка, отец служил дипломатом, да и сам господин Кара – личность неординарная, – Воскресенская многозначительно вскинула брови.

– То есть, прям здесь, в санатории, писать будете, что ли? – не понял Соколов.

– Ну какой – здесь?! – засердилась она на его топорное простодушие. – Мы с Соней минимум на два года уезжаем в Стамбул. У Эмина там большой дом, усадьба… как это по-турецки?

– Ялы, – машинально подсказал Коста.

– Спасибо, дорогой! Да… вот там мы и будем жить. Соня пойдет в русскую школу. Плюс репетитор турецкого и английского.

Воскресенская снова сделала паузу, чтобы Соколов с Костой соотнесли значительность даров Эмина с размером ее таланта.

– Он хотел, чтобы писал кто-то не из семьи, а со стороны. Мой роман ему понравился… Так что скоро, милые мальчики, мы отбываем в Стамбул. А хорошо все же, что я не взяла псевдонимом бабкину фамилию – Штерн, – она захохотала, закинув голову. – Ирина Штерн – имя для авторессы эротических романов!

Дождавшись, когда она отвеселится, Соколов спросил:

– Надеюсь, цена восточной саги достойная?

– Достойная, котик, достойная, – Воскресенская погладила складчатую, как у хряка, шею Соколова.

Захрустела галька, из полутьмы вынырнул толстенький коротышка – председатель жюри. Закартавил:

– Ирэн! До'огая, хочу познакомить вас с удивительнейшим человеком! Коста, Алексей, даму я у вас заби'аю!

Воскресенская протянула ему обе руки, качнула упругим крупом перед носом Соколова и обхваченная подпрыгивающим при ходьбе председателем, дала увлечь себя в сторону моря.

– Вот толстозадая кобыла, – пробормотал ей вслед Соколов одновременно с восхищением и завистью, – ты же знал, что фамилия Воскресенская – псевдоним? Так-то она Котова… Штерн!

Соколов фыркнул и покрутил круглой башкой:

– Интересно, сколько ей все-таки заплатил твой родственник? И почему он не взял тебя, вы ж родня, хоть и не кровная.

– Ты же слышал – не хотел он родню.

«Я – последний человек, кого Эмин подрядил бы на семейную летопись», – подумал Коста.

Он был уверен: абсолютно все – включая Соколова, связывали проход его романа в финал с дядей – генеральным спонсором. И так же ясно понимал: Эмин не входил в число сил, влияющих на благосклонность жюри к его детективу.

– Ты смотри, – хмыкнул Соколов, – вон идет одышливая гроза писателей!

И верно, к ним брел Антон Зудин. Светлые брюки критика оставались светлыми лишь до бедер, а ниже были темны от воды и липли к ногам, рубашка свисала на одной застегнутой пуговице. Он был абсолютно пьян и совсем не похож на Зудина вчерашнего.

– Коста! Затянувшаяся надежда русской литературы. П-приветствую! – Зудин вскинул руку со стаканом, отчего янтарная жидкость плеснула ему в лицо.

Он покачнулся и шлепнулся мимо подушки, расставив длинные ноги коленями вверх. Проворно облизнувшись, заглянул в стакан и сделал крупный глоток.

– Видишь, брат мой, Ажаев, – проговорил Соколов, – что делает с человеком признание.

– Какое признание? – не понял Коста.

– Дык сегодня господин Зудин назван Союзом писателей одним из десяти лучших литературных критиков России. И самым молодым из них. Возможно, на следующий год юный дракон ворвется в жюри «Русского романа».

– И тогда у бездарей будет меньше шансов дожить до финала, мсье Соколов, – Зудин задохнулся от смеха.

– Добрый вечер, господа! Рад, что вы веселитесь.

Дядя появился неожиданно – Коста не слышал шагов. Они с Соколовым поднялись и пожали руку улыбающемуся Эмину. Глядя на него, Коста подумал, что все эти хлипкие мальчики и девочки из журналов мод, а также увитые шейными платками толстые кутюрье, у которых хлипкие берут интервью, видимо, не совсем уж бесполезные существа. Все-таки, у одежды есть универсальный язык, не требующий перевода. Вот, например, Эмин. Черная шелковая рубашка на выпуск, черные же свободные брюки. Ноги – босые. Надменное существо, по имени стиль, в данном случае держало два слова на тонких губах: «богатство» и «снисхождение». И хотя Коста стоял спиной к морю, и море было темно, он чувствовал, как где-то там, качается на волнах дядина яхта. Пусть даже не здесь, а у берегов Босфора, но она была столь же осязаема, сколь осязаем аромат сирени при взгляде на майский натюрморт.

Зудин не встал, лишь снова отсалютовал бокалом, на этот раз осторожнее. Эмин вежливо склонил голову в ответ.

Коста подтащил к импровизированному столу свободную подушку.

– Спасибо, мальчик мой, – мягко поблагодарил дядя, садясь.

Соколов налил вина и Эмин поднял бокал:

– Еще раз поздравляю с выходом финал! За вас и нашу победительницу!

Все выпили, кроме Зудина, разглядывающего собеседников сквозь граненое стекло.

– Хотя из вашей рецензии, Антон, – обратился к нему Эмин, – я так и не понял, за что вы Ирину хвалите. Ну, кроме стиля и наблюдательности. Но ведь, рецензия на целых две страницы… Очень мудрено вы пишите.

– Вы плохо понимаете по-рЮсски?

– Уверен, что хорошо.

– Так вы привыкли к другому русскому. Я пишу для иной публики.

Зудин задрал подбородок и прикрыл глаза, то ли чтобы унять хмельное кружение мира, то ли чтобы не видеть недостойных.

Коста метнул взгляд на Эмина, но тот лишь улыбнулся:

– Лакуны, компендиумы и айдентити героя… Неужели нельзя изъясняться проще?

– Вы запомнили? О, прогресс! Но повторю… Повторю. Пишу для тех, кто потом сфр… сфор-ми-рует мнение остальных. Ну, ваше.

– То есть, кто круче выразится – тот лучший критик?

– Вы не понимаете, – нежно пробормотал Антон, обращаясь к жидкости в стакане, и махом прикончил остатки.

«Бренди, судя по цвету и запаху», – подумал Коста.

– Мне трудно понять, потому что вы не умеете говорить просто. А не умеете говорить просто, потому что не понимаете суть вещей. Человек должен пережить личную катастрофу, чтобы познать себя. А какие катастрофы у вас? Как и у большинства представителей вашего поколения – твит собрал меньше лайков, чем вы планировали? Потому и выводы ваши позерски и пафосны.

Эти слова выдернули Антона из упоенного самоумиления. Гневно дернув уголком губ, он сказал:

– Извините, вы меня впервые видите… ну почти. Откуда вам знать, что я видел?!

– Я читал ваши рецензии… Скажите, почему в каждой статье и вот сейчас вы используете слово «извините»? За что конкретно вы извиняетесь?

– Вам не ясно, за что люди извиняются?

– Сейчас это модно… Вкручено в общение как лампа. Каждый извиняется, и при том мнит себя выше тех, у кого просит прощения.

Зудин захлопал в ладоши, но его повело вбок.

– О, метафора! Можете… могете даже! Говорить не как денежный самодур! Читайте меня дальше, – он закашлялся смехом, – и клянусь, дойдет до синекдохи!

– Зудин, заткнись! – сказа Коста. – Прости, Эмин, он пьян.

Но Антона несло. Икнув, он в стыдливом шутовстве округлил глаза, прикрыл рот и откинулся на подушку.

– Какая интер-р-р-есная встреча, господин Кара! – жмурясь проговорил он. – Вы же – классический…, так сказать.

Эмин задумчиво смотрел на него, постукивая пальцем по бокалу.

Выдержав паузу, отделявшую его от пьяного критика, Коста спросил Эмина:

– А мой роман ты читал? Что скажешь?

– Что он худший в тройке лидеров, Коста. Ты пишешь динамично, сочно. Но я не вижу главного героя – этого твоего атташе. Он – приличный, воспитанный юноша. И с ним происходят невероятные вещи. Вдруг происходят! Впервые в жизни он попадает в перестрелку. Ты представляешь себе, что это такое? Но после этого он как прежде весел и хорошо кушает. Но, ведь, в него стреляли. На его глазах убили человека… Да ладно, Коста, он же не Джеймс Бонд!

Краем глаза Коста заметил, как Зудин ухмыляется – в рецензии на его роман он писал о том же, но другими словами.

«Сволочь!» – подумал Коста. Почему-то сейчас он ненавидел его, а не Эмина. Ненавидел так, что хотелось вмазать в самую сердцевину кривящегося за очками лица.

– Ты можешь писать лучше, чем двое остальных, – проговорил Эмин. – Но твоя беда та же, что и у нашего критика – ты слишком благополучен. У тебя есть мозги, но большая часть твоих знаний из новостей и соцсетей. А отсутствие опыта, при таланте, дорогой мой, это почти преступление.

Эмин поставил бокал и поднялся.

– Ладно, хватит разговоров. Мы здесь, чтобы развлекаться. Желаю хорошего вечера, господа! – он улыбнулся Косте и растворился в темноте.

Соколов расхохотался:

– Всем врезал! И отсутствующим, и тем, кто молчал… А у тебя, Зудин, и впрямь крышу снесло. Не наливайте ему больше! На месте Эмина я бы дал тебе в рыло!

Даже пьяный, Антон был верен себе и не отреагировал на колкости Соколова.

Коста встрепенулся лишь когда в круг света от ближайшего факела вступили два парня, одетые в форменные рубашки официантов. Каждый нес по кальяну. Следом за ними появился человек неопределенного возраста. Одежды его были шафранового цвета, как у буддистских монахов, и чрезмерно объемны: казалось, балахон и брюки насажены на ручки от метел, как у огородного пугала. Желтые волосы торчали в разные стороны. В руке он держал медный кальян.

– Ё! – удивился Соколов, глядя на него, – это что?!

– М-м-м… Григорий Олушин, – вспомнил Коста, – добрый вечер!

Олушин был театральным актером, иногда мелькавшим в сериалах. Фамилию его, как человек от театра далекий, Коста вряд ли вот так сходу назвал бы, не лицезрей он Олушина позавчера на церемонии вручения призов «Русского романа», где тот читал со сцены Борхеса. Правда тогда он не выглядел безнадежным психом, как сейчас.

Олушин опустил свою ношу перед Соколовым, сложил костлявые кисти в намасте и слегка поклонился. Перед Костой и Антоном кальяны поставили официанты.

– Господина Кара просил попотчева-а-а-ть ва-а-а-с… – нараспев проговорил актер.

– Охренеть! – восхитился Соколов и тут же затянулся.

Коста взял в руки трубку и Олушин оказался рядом.

– Осторожно, как с любимой, – негромко промурлыкал он, делая рукой плавный жест.

– Не бойтесь, здесь нет табака. Исключительно травы, – улыбался он, по-кошачьи мерцая глазами.

«Чертовщина какая-то», – пожал плечами Коста и сделав затяжку, откинулся на подушку.

Пряный дым обволок горло и сквозь ноздри полетел к звездам. Как много их водилось там, в небе…

Однажды, в далеком ялтинском лете, когда ему было двенадцать, он с пацанами прыгал с волнореза. Коста слышал смех, слышал увесистые шлепки поп и пяток о воду. Прыжки были ерундой, ребячеством, весь шик заключался в том, как выбраться из воды. Любимцы мальчишеских богов – самые загорелые и жилистые из ватаги, подкарауливали волну и, подтянувшись на руках, выскакивали на бетонную платформу. Повторяя за старшими, Коста оседлал пенный гребень и бросился на волнолом… Выскочить на его поверхность не получилось, и он в отступающей тяге плашмя проскреб туловищем по ракушкам, облепившим мол под водой.

Коста увидел свой живот, словно иссеченный перочинным ножиком. Провел над пупком рукой – она оказалась в крови, которая тут же высохла и исчезла. Чуть поодаль, с расшитой подушки, улыбался желтоволосый Будда в шафрановом одеянии. Коста закрыл глаза. Свет факела, плясавший под веками, стал круглым, выкатился из-под ресниц и попытался обмануть Косту. Но он расхохотался гулким смехом до небес, шар куда-то юркнул и Коста полетел над черным миром.

Глава 2. Турнир

Он застонал. Закрыл лицо ладонью, глянул меж пальцев. Зажмурился. Собрался с силами. Снова глянул и снова зажмурился. Солнечный свет взрывал височные кости. Источником страданий служило окно за головой. Зарыться сейчас в подушку, замереть! Но, нет. Сперва нужна вода – в недрах сухого рта ворочался распухший раскаленный язык. Коста скосил глаза.

На прикроватной тумбе разглядел восхитительное: стакан с густой белой жидкостью и упаковку таблеток. Жидкость оказалась айраном – Коста прикончил его в три глотка. А таблетка аспирина и пять минут покоя смягчили нехорошие симптомы: свет перестал бить в подлобье и более-менее равномерно распределился в пространстве. Боль в висках утихла, оставив после себя лишь тяжесть, съехавшую к затылку, и зыбкую реальность, которая кренилась при любом резком движении.

Коста попытался ухватить эту реальность за куцый хвост и для начала правильно расположить себя в ней. Провел дрожащей пятерней по телу: так, на нем джинсы и футболка. Приподнялся на локтях – в ногах кровати сбился плед, которым его, видимо, укрыли на ночь. Кто укрыл и привел (или принес?), не известно. Из памяти удалось выскрести лишь смутное воспоминание, как шел вчера к машине, обхваченный чьей-то жесткой рукой. Коста глянул в окно. И сразу узнал площадку перед входом, а также дорожку, бегущую от нее к балюстраде над морем.

Вот и выводы. Первое – он в санатории имени Боткина, в гостях у Эмина. Второе – кальян у дяди забористый.

В дверь постучали. Пришлось вставать и плестись открывать.

– Доброе утро! – поздоровалась миниатюрная горничная. – Надеюсь, вы хорошо спали? Вас ожидают завтракать. Как будете готовы позвоните, – она кивнула на кнопку рядом с выключателем, – я провожу. Не задерживайтесь, пожалуйста!

Из зеркала в ванной на Косту высверкнуло розовыми белками глаз нечто щетинистое, дремучее. На раковине, рядом с запакованной зубной щеткой, лежала бритва. Нет, черта с два. Бриться он не станет. Эмину придется вытерпеть неавантажный вид племянника. Гораздо хуже, что футболку не сменить – Коста понюхал под мышкой и едва не сблевал от запаха дыма и пота.

Спустя пятнадцать минут нетвердой походкой он шел за горничной по коридору. Коста знал ковровую дорожку под ногами в ее лучшие годы – сейчас она была ветха и плешива.

Высокие двери выпустили их на свет. Коста невольно улыбнулся и положил ладонь на голову одному из двух львов по бокам от входа. Так он делал семнадцать лет назад каждый раз, выходя из санатория, и, кажется, почувствовал гладкую прохладу мрамора раньше, чем коснулся львиной макушки.

Как и прежде кудрявые глицинии покрывали ноздреватой тенью столики на площадке. Круглый фонтан в центре не работал, его безводное ложе устлала листва. Коста помнил фонтан полноводным, в детстве он вытаскивал из него веткой трепыхавшихся в воде насекомых и выкладывал на бордюр сушиться. Толстая завхозиха ругалась на мушино-комариное непотребство вокруг исторического источника. Но весь медицинский персонал – от медсестер до врачей, был на стороне Косты и его доброго сердца.

– А вот и наша художница! – горничная мотнула подбородком.

Перед ними, где частокол толстых кипарисов почти скрывал белую балюстраду, стоял ослик. Рядом худенькая девочка, высунув от усердия язык, штриховала по листу на мольберте. Коста хотел посмотреть, но его провожатая, улыбнувшись девчушке, свернула в небольшой парк – Коста помнил, он назывался Итальянским, из-за высаженных здесь лет двести назад пиний. По тропинке через мир, пахнущий хвоей, они вышли на лужайку. Две беседки, разделенные дорожкой, стояли на ней, обе оплетал плющ и в каждой помещался стол. Коста остановился и даже не зафиксировал момент, когда исчез его Вергилий в накрахмаленном фартуке.

Во главе стола одной из беседок расположился Эмин. По правую руку его сидели лысый толстяк и поджарый загорелый блондин с какими-то очень светлыми глазами. По другую сторону стола – колоритная парочка: полный господин в белом костюме, то и дело промакивающий платком плешь, и девица лет двадцати, самой выдающейся составляющей которой была грудь – два огромных шара затмевали в хозяйке все остальное. Стул слева от Эмина оставался свободным.

В беседке напротив, отделенной дорожкой, сидел Зудин. Антон глядел исподлобья, и судя по воспаленным глазам, мучился тем же недугом, что и Коста. Но в отличие от него был чисто выбрит. Коста вскинул брови – он-то не сомневался, что перебравшего гуру книголюбов погрузили вчера в машину и отправили в Ялту. Дальний конец Зудинского стола упирался в заросли. Там, на табуретке притулил свое тощее тело актер Григорий Олушин, одетый сегодня по-человечески: в темную майку и джинсы. Желтые патлы были стянуты в йоговский пучок на макушке. Держался скромником, опустив глаза долу, как в храме.

На столах кроме фруктов, вина и воды ничего не было.

«Так себе завтрак», – подумал Коста, хотя и не был голоден.

– А вот и Коста, – Эмин сдержано улыбнулся и представил сидящих за своим столом.

Он никого не запомнил. Какая-то неестественность была в происходящем. Сосредоточиться получалось плохо – в голове ворочались тяжелые льдины и мысль петляла меж ними, рискуя быть вконец затертой. Сделав над собой усилие, Коста пришел к выводу, что самая большая странность заключалась в присутствии Зудина. Для чего он здесь и почему нет, например, Соколова?

– Коста, садись, – пригласил Эмин.

Коста взглянул на свободный стул рядом с дядей. Затем – на места за соседним столом. Встретил злой взгляд Зудина. Но никого ближе, чем Антон, даже с непонятной ненавистью во взоре, у Косты здесь не было. И он сел напротив критика, отметив, что Эмин с легкой улыбкой наблюдает за его выбором.

Ветки раздвинулись, на поляне возник Исмаил, облаченный во все черное, как и вчера.

– Антон, это Исмаил, – негромко сказал Эмин. – Мой помощник. Он немой. Не говорит с тех пор, как упал в детстве в горную дагестанскую реку.

Ни на кого не глядя, Исмаил опустился на стул рядом с Зудиным. Зудин отодвинулся.

– Как вы считаете, Антон, три миллиона евро – это много? – спросил Эмин.

Зудин устало потер глаза:

– Господин Кара, я не играю в непонятные мне игры. Извините.

– Я объясню правила. Кстати, вы не ошиблись, это, действительно, игра. Я предлагаю три миллиона евро за хороший рассказ.

– Рассказ должен быть чертовски хорош…

– Верно. В одной из ваших рецензий вы пишите, что интересный рассказ вмещает в себя почти целую жизнь. Я хочу перевести это допущение, это «почти», в солидную сумму. Условия игры таковы. Играют трое. Рассказывают хорошие истории…

– Что по-вашему «хорошая история»?

– После хорошей истории остается простор для фантазии или место для размышлений. Устроит вас такое определение?

Антон пожал плечами.

– Так вот… Сперва историю рассказывает один, потом второй. Из них я выберу лучшую. Ее автор состязается с третьим игроком. И снова я выберу одного. Победитель получит три миллиона евро. Двое проигравших умрут.

Коста моргнул и уставился на дядю.

– Да… почему игроков трое. Три миллиона – три игрока. Считайте, что мне, как недалекому самодуру, свойственна страсть к дешевым аналогиям.

– Вы больны? – тихо спросил Зудин.

– Что мне ответить, чтобы не разочаровать вас? – улыбнулся Эмин.

– Игроки – это вы, а также наш дорогой Олуша и Ирина.

«Дорогой Олуша – это Олушин, актер», – догадался Коста.

– По-моему, честно, – продолжал Эмин. – Все трое не просто талантливы, а признано талантливы. Правда, только вы участвуете вынужденно, остальные дали согласие добровольно… Ирина – как дама, пользуется привилегией. Она будет состязаться с финалистом первого тура. И присоединиться к нам позже.

Коста прикрыл глаза, чтобы на пару секунд остановить качающийся мир.

– Эмин, ты шутишь, – убежденно сказал он.

– Бред какой-то, я ухожу, – проговорил Антон.

Но подняться не успел. Исмаил легко, не целясь, приставил к его виску пистолет. Коста ошалело уставился на профиль немого с безусой верхней губой и острым клинышком бороды. Антон замер. Глаза расширились, взгляд остановился на Косте. Удивление на лице сменилось бессмысленным ужасом. Пара секунд и на Косту смотрел смутно похожий на Зудина олигофрен.

Коста встал. Что именно собирался делать, не знал.

Раздался сухой щелчок. Исмаил снял предохранитель.

– Сядь, Коста, – мягко сказал Эмин.

Коста сел.

За соседним столом толстяк раскуривал трубку. Загорелый блондин разглядывал Антона. Парочка подалась вперед, девица приоткрыла пухлые силиконовые губы.

Повернуться к Зудину Коста не решался. Ругал себя, но боялся встретить отупевший взгляд, который рождал в нем злость и бессовестное желание ударить смотрящего.

– Итак, первая история за нашим Олушей, – проговорил Эмин, ласково улыбаясь актеру.

«Нет, ерунда! Не может быть!» – подумал Коста неоригинальное – то, что подумал бы, наверное, каждый на его месте.

«А если полиция? – пришла следующая дежурная мысль. – Хотя, какая тут полиция… Прежде, чем доедет, нас с Зудиным прикончат».

Олушин приступил к рассказу.

– Моя история странная. Вымороченная, но реальная. Двадцать лет тому назад умер мой дед. Художник. Вы все его знаете.

Коста нахмурился. Деда Олуши он не знал.

– За месяц до смерти он попросил меня съездить в деревню под Нижним Новгородом забрать картину – дед хотел повесить ее в своей мастерской-галерее на Сретенке. Картина называлась «Хрущёв в цилиндре» и хранилась у давнего дедова товарища, тоже художника. Его работы, как и картины деда, выставлялись на печально известной выставке в Манеже в шестьдесят втором году и были арестованы после посещения сего перфоманса Хрущёвым. После тех событий дедов друг уехал из Москвы в деревню, откуда был родом, работал слесарем и кузнецом при местном совхозе. Писал пейзажи, которые раздавал односельчанам, а все авангардное – исключительно для себя, держа их в отдельной комнате. Туда же он взял на хранение и дедовскую картину «Хрущёв в цилиндре», написанную, когда дед гостил у него.

Актер говорил, слегка растягивая слова.

– У меня начались съемки – первые мои взрослый съемки, – Олуша улыбнулся, – до тех пор я снимался только ребенком, в эпизодах. И тащиться в Богом забытую дыру мне было не досуг. А потом дед умер. В ночь после похорон мне приснился сон, будто сижу я в дешевом гостиничном номере, ну знаете, таком пост-совковом: с потертым красным паласом и плюшевой мебелью с прожженными сигаретами дырками. Слышу за дверью гулкие, чеканные шаги. И как бы со стороны вижу: идет по коридору, поднимая ноги в строевом шаге, карлик-Хрущёв, на голове огромный черный цилиндр, а в вытянутых руках он несет картину, на которой он же и нарисован. Доходит до моей двери и стучит в нее так громко, будто у него кулак не коротышки, а рабочего-комбайнера. Я проснулся от этого стука и не мог понять – приснился мне грохот или реально стучали в дверь квартиры. Было так стремно, что до утра я просидел с зажженным светом, не решаясь заглянуть в глазок. Потом оделся и поехал на съемки. В метро сел и уже закрывал глаза, чтобы подремать, как в толпе, ввалившейся в вагон, увидел странного человека. Высокого, с всклокоченной бородой. Он стоял, ссутулив плечи, свесив перед собой руки и глядя в пол. Люди вокруг толкались, рвались к свободным местам, огрызались, а его, казалось, не замечали. Я зажмурился. Открыл глаза – человек стоял ко мне чуть ближе – все так же без движения, глядя перед собой. Закрыл глаза, открыл – высокий уже был рядом с моим соседом. Я вскочил, протолкнулся к выходу и озираясь, еле дождался следующей остановки. В тот день после съемок я не поехал домой, а завис на квартире у кого-то из съемочной группы. Была вечеринка, все пили, смеялись, а я сидел в углу, покрываясь потом, ожидая сам не зная, чего – то ли стука в дверь, то ли появления никем кроме меня не замеченного бородача. Утром пришло известие, что съемки приостановлены из-за каких-то проблем с финансированием. Я воспринял это как знак. Собрался, сел на поезд и поехал в Нижний.

Олуша удовлетворенно оглядел притихших слушателей, выпил воды.

– Мой гостиничный номер был точь-в-точь как во сне, даже кровать стояла у той же стены. Ночью я едва смог заснуть, а на утро поймал такси и поехал в деревню, где жил дедов товарищ. Дверь мне открыла баба в черном с опухшим, заплаканным лицом. Она провела меня в комнату, посреди которой, на столе, стоял гроб со свечами в изголовье. В гробу, в темном костюме, сложив на груди крупные жилистые руки лежал мой преследователь из метро, уставив в потолок седую бороду. Оказывается, это и был дедов товарищ-художник. Узнав, что приехал я не столько проститься с усопшим, сколько за картиной, меня выставили вон – на творение деда даже взглянуть не дали. Родственники покойного собирались продать картину, полагая себя в полном праве, раз их кормилец все эти смутные годы прятал эпатажное полотно у себя. За картину его жена заломила цену, которая тогда была мне не по карману. На меня же смотрели как на столичного мажора, с неприкрытыми злобой и завистью – конечно, дед был успешен, имел в Москве галерею, а не прозябал в глухой деревне, средь коз и алкашей. Уехав в Нижний не солоно хлебавши, я прокручивал в голове, у кого бы занять нужную сумму. Как вдруг на следующее утро в мой гостиничный номер постучали. Я едва не обделался от страха, дамы и господа, пардон муа! Глубоко вздохнув и рывком распахнув в дверь, обнаружил за ней жену покойного. Лицо ее было бело, губы сжаты. Не говоря ни слова, она впихнула мне в руки обернутую в какое-то тряпье картину и быстро пошла прочь. В жизни не видел столь напуганного человека, ну разве что – себя – в зеркале, в последние дни. Развернул в номере тряпки. На холсте был Никита Сергеевич в сером костюме, на голове – черный цилиндр как у Скруджа Макдака, вокруг и на заднем плане в таком же полумультяшном – полусоветско-реалистичном стиле были нарисованы поля кукурузы, Гагарин в ракете, художники с перекошенными лицами, закрывающие собой картины… Не знаю, что именно испугало мою визитершу и вынудило отдать картину безвозмездно. Но теперь это полотно висит в дедовой галерее. Несколько раз его пытались купить, но по разным, не самым приятным для потенциальных покупателей причинам, сделка срывалась и вскоре среди коллекционеров эта картина приобрела репутацию прОклятой…

Лысый толстяк хмыкнул:

– Занятно… На нее и сейчас можно взглянуть?

– Конечно.

– А съемки ваши потом возобновились? – с легким прибалтийским акцентом спросил загорелый блондин.

– Да, почти сразу после моего возвращения из Нижнего.

Эмин улыбнулся Олуше:

– Спасибо, Гриша. Это хорошая история.

Коста помотал головой, чтобы скорей согнать морок и проснуться, но вместо пробуждения получил лишь подкатившую от резких движений тошноту.

Олуша тихо сочился улыбкой, в глазах гуляло сумасшествие, и он совсем не выказывал волнения.

– Антон, ваша очередь, – сказал Эмин.

Коста, наконец, пересилил себя и взглянул на Зудина. Пистолет от его виска убрали. Антон сидел сгорбившись, опустив взгляд на сложенные перед собой руки и часто моргал.

Кровь горячо прилила к щекам Косты от больного затылка и заметалась в висках. Безумие – это было самое верное определение творящегося вокруг, где за одним столом уживались довольный Олушин и застывший в панцире безнадеги Зудин. Не поднимая головы, он облизнул губы и забубнил:

– Мне было десять. К нам в класс перед девятым мая привели ветерана.

Сидящие за соседним столом подались вперед, чтобы лучше слышать.

– Старик рассказывал, как дрался под Сталинградом. Его слова я плохо помню. Только общее – как сполз в окоп его товарищ и больше не шевелился. И как дед на несколько минут оглох. Я знал этого ветерана. Он жил в нашем подъезде, обычно от него кисло пахло капустой и спиртом. Кажется, родственников у него не было. Я часто видел его в магазине. Он всегда брал хлеб и водку. После его рассказа, когда все вышли из класса, я подошел, и дал… протянул деньги… родительские, на обед. А он их не взял… и заплакал.

Зудин провел по лицу рукой.

– Меня отвели к директору. Я до сих пор не знаю, правильно или нет поступил.

Собравшиеся молчали, глядя на ссутулившегося критика.

Эмин негромко барабанил пальцами по столу.

– Гриша, дорогой, твоя история интригующая, – наконец, сказал он. – Но к ней я могу подобрать определение – сказочная. У Антона она жизненнее. Я выбираю ее.

Исмаил вскинул руку с пистолетом, негромкий хлопок, Олушин дернулся и завалился на спину вместе со стулом. За долю секунду до выстрела губы на его лице из улыбки сложились дудочкой, словно он собирался удивленно присвистнуть, но не успел.

Коста вскочил. Актер лежал на боку. По майке у сердца расползалось темное пятно.

Антон застыл, перегнувшись через столешницу. Глаза и рот были распахнуты в немом крике.

Бесшумно ступая, Исмаил подошел к неживому телу и оттащил в кусты.

Коста вдохнул с такой силой, что беседка поплыла перед глазами.

За соседним столом сидели спокойно. Никто не вскакивал, не визжал. Только с любопытством разглядывали их с Антоном.

Эмин тихо проговорил:

– Что ж, Антон, поздравляю… И даю время подумать. Вы единственный из игроков, кому выпало рассказать две истории, а не одну.

Исмаил держался неподалеку от Зудина, все так же безучастно глядя в пространство, скрестив перед собой руки. В верхней сжимал пистолет со стволом, удлиненным глушителем.

Антон сидел, широко растопырив локти, вцепившись побелевшими пальцами в стол, словно боясь упасть, и не отводил взгляда от того места, где минуту назад лежал Олушин.

– Это бред, бред, – бормотал он, глядя перед собой.

«Бред, бред, – словно по телеграфу передалось от Зудина Косте и заскакало у него в мозгу. – Не может быть!»

– Не может быть! – вырвался этот бешенный отстук наружу криком, – Эмин, не может быть! Соня – девочка с мольбертом – это же Соня? Не могла Воскресенская согласиться на это!

Отвергая дикое, неправдоподобное утверждение, будто мать может сознательно оставить дитя сиротой, Коста хотел развоплотить реальность происходящего. В особенности, ту его жуткую суть, в которой дирижировал кошмаром непосредственно Эмин.

– У Сони есть тетка. В случае чего я оставлю девочке хорошее обеспечение, – легко ответил дядя.

«"В случае чего" не будет», – с ледяной ясностью осознал Коста. Эмин решил убить Антона. Не Ирину же – будущую создательницу его биографии.

– Не может быть, – уже самому себе, своей не высказанной мысли, прошептал он.

В опустившейся на него апатии все стало не важно.

– Антон – время, – негромко позвал Эмин.

Зудин, сжавшись, глядел в одну точку.

– Либо вы убьете меня, либо оставите ребенка сиротой. Да, господин Кара?

Антон помотал головой:

– А хрен вам. Не буду я рассказывать, чертов ублюдок!

Коста мельком глянул на дядю – Эмин прищурился, с интересом глядя на критика.

– Но вы же понимаете, что это выбытие из игры, – спросил он, словно обсуждая шахматный ход.

Плечи Зудина часто и мелко вздрагивали то ли от смеха, то ли от рыданий, он опустил голову и Коста не видел его лица.

Лысый толстяк отложил трубку в сторону. Вгляделся в Антона. И коротко сказал что-то Эмину – Коста не расслышал.

Антон, зажмурившись, вскинул длинный подбородок и тонко завопил:

– Не буду… играть этот херов фарс! Не буду!

Крик его, как у раненного зайца, был страшен и… Что «и» Коста додумать не успел. Зудин раскрыл обезумевшие глаза и уставился на Косту. Оцепенение наконец спало. Тело будто поднялось вверх, пузырясь от ярости – Косте всегда казалось, что злость превращает его кровь в газ и десятикратно обостряет зрение.

Вот и сейчас он увидел, как высунулась из плюща голова шмеля, увидел его выпуклые гуманоидные глаза. Эйфория бешенства отталкивала землю из-под ног, легкие разворачивались в груди. Бешенство от того, что Зудина мучали перед ним, не спрашивая, не считаясь, и тем самым совершая насилие над самим Костой, заставляя его ненавидеть себя.

В два прыжка он достиг Антона, толкнул его плечом, и оказался перед Исмаилом. Сжал кулаки, подобрался. У Исмаила под черной футболкой напряглись бицепсы, глаза цепко следили за Костой, но сам он не шевелился. Зудин сзади страшно захрипел, словно отдавая концы. Коста едва успел развернуться, чтобы подхватить его. Не удержался на ногах и оба рухнули на землю.

Зудина корежили судороги. Рот широко раззевался в безуспешном вдохе, в уголках рта повисла слюна, глаза закатились.

Косту грубо оттолкнули в сторону, и голова критика опустилась на колени лысому. Толстяк крепко ухватил чахлую зудинскую руку и вонзил в нее неведомо откуда взявшийся шприц.

– Он – эпилептик? Астма?

– Задыхался часто… Нервный. Не знаю, – ответил Коста.

Зудин задышал ровнее, закрыл глаза.

Обернувшись на движение, Коста застыл. Олуша скорбно глядел на Антона, склонив голову набок, как олененок. Вместо майки с пятном на нем красовалась свежая рубаха.

Ярость, сдержанная припадком Зудина, снова выгнула спину и кинула тело Косты вперед. Вместо крови осетинские предки с ножами в зубах кружили сейчас в его венах. Коротко вдохнув, он съездил кулаком по уху Олуши. Тот охнул, согнулся и отскочил назад. Но Косте он был уже не интересен, ему хотелось разнести здесь все.

Он бросился к соседнему столу, задел ножку стула, на котором сидела грудастая. Девица заголосила и плюхнулась на колени к своему пухлому соседу. Тот взвизгнул и прикрылся за ней, как за щитом.

Разодрать их мягкие тела! Бить друг о друга лбами, пока не сдохнут!

Но его схватили за плечи.

«Исмаил!» – со злым восторгом догадался Коста.

И откинул назад затылок. Угодил в плоть, радостно осклабился.

Первые секунды Косте везло. С разгона он ударил локтем под дых противнику и – с разворота, ногой – в бедро. От остальных ударов мерзавец уклонился. Судя по резким броскам, дядин оруженосец был профессиональным бойцом. Исмаил каким-то змеиным движением скользнул за Косту и заломил ему руки за спину. Правое запястье пронзила боль, добежала по жилам до мозга и Косту едва не вырвало. Продолжая держать его руки скрученными за спиной, Исмаил толкнул Косту в плечо и повалил хребтом на стол. Коста сжал зубы, чтобы удержать кислый ком, подкативший к кадыку. Сквозь радужные змеи перед глазами с удовлетворением отметил кровь на верхней губе склоненного над ним смуглого лица. Исмаил разогнулся, разжал руки. Убедившись, что тяжело дышащий племянник хозяина нападать не собирается, скользнул в заросли акации. Коста скосил глаза – сквозь прыгающую муть, как на старой пленке увидел удаляющуюся по дорожке фигуру – эту чуть прихрамывающую походку Эмина он помнил с детства.

Коста опустил веки. Подождал пока дыхание выровняется. И медленно, через бок поднялся. Никого. Зудина унесли, наверное. Остальные разошлись.

Вокруг стола лежали рассыпанные яблоки. Прижав к животу правую кисть, Коста побрел в парк. Под большой пинией, расклешившей в небо хвойную юбку, его стошнило. Присев, он подождал, пока верхушки деревьев прекратят водить над ним хоровод. В ушах стоял звон, но головная боль ушла, изгнанная недавним впрыском адреналина.

Надо идти искать Зудина.

Впрочем, искать не пришлось. Едва Коста дошел до санатория и взялся за ручку входной двери, из-за дома появился мужчина в синей медицинской форме, с чемоданчиком в руках. Коста придержал ему дверь и пошел следом – на второй этаж, откуда слышались голоса.

Антон лежал в комнате, соседней с Костиной. Миниатюрная девушка поила его из чашки. Что за девушка, Косте было плевать. Мельком он отметил ее веснушчатое лицо со вздернутым носом.

Лысый толстяк был здесь же. Вместе с медбратом они вынимали из саквояжа какие-то склянки и трубки.

– Выйдете все, – сказал Коста.

Девушка выпрямилась, откинула со лба волосы, чтобы лучше видеть грубияна. Стрижка у нее была чудная – короткая, почти мальчишеская, если бы не косая, спадающая на глаза, челка.

– Выйдете, говорю. Или мне полицию вызвать? – не повышая тона, повторил Коста.

Веснушчатая вопросительно взглянула на доктора, тот прикрыл глаза и слегка кивнул.

Коста подтащил стул к кровати. Допил воду из Антоновой кружки, смывая привкус рвоты во рту.

Зудин был бледен. Дышал с трудом, то и дело судорожно пытаясь сделать глубокий вдох.

– Позвонить в полицию? – спросил Коста.

Зудин заелозил по подушке головой, поморщился и прошептал:

– Не надо… Видео… ты смотрел?

– Что за видео?

– Эмин показывал… пока ты не пришел. Там мы… после кальяна. Я в основном.

Антон подышал.

– Все увидят… И мои.

По «моими», догадался Коста, Антон подразумевал в первую очередь родителей и бабушку. Зудин происходил из классической питерской семьи: мать – переводчица с французского училась в Сорбонне. Отец и бабка работали в Эрмитаже. Сын и внук славного рода не должен вращая зрачками посылать мокрые поцелуи небесам, или что там делал вчера Зудин. Одновременно, Коста почувствовал облегчение, что полицию вызывать не надо. Все же это не просто вызов, а вызов в дом Эмина.

– Я пока тут… – прошелестел Зудин. – Мне уже лучше.

Коста с сомнением глянул на страдальца. Под глазами – синь, в зрачках – боль. Совсем это не похоже на «лучше». Зудин тронул Косту за руку, и он инстинктивно отдернул кисть от холодных пальцев.

– Привези мне, пожалуйста, вещи.

Прозвучало это как-то по-детски, точно Антон просил отца купить лошадку.

Коста кивнул.

– Коста… ты останешься?

Во взгляде Зудина сквозь затравленное выражение проступала надежда и почти мольба. Косте захотелось стукнуть его кружкой.

– Останусь.

В огромных карих глазах вспыхнула радость, и критик затрясся в приступе кашля. Дверь отворилась. Вошли толстяк и девушка. Белобрысая катила перед собой капельницу, вероятно, собранную из привезенных медиком трубок.

– Молодые люди, вынужден вас прервать. Больному нужен отдых. Наташа, начинай.

Говорил лысый негромко и спокойно, в его голосе чувствовалась уверенность, что возразить ему никто не посмеет.

Зудин скосил глаза и показал на джинсы, висевшие на стуле. Запустив в их карман руку, Коста выудил ключ с биркой от гостиничного номера.

– Ореанда? – спросил он.

Жюри и большая часть приглашенных остановилась там. Коста тоже собирался, но в итоге его задушила жаба выкладывать восемь тысяч рублей за номер в сутки.

Антон кивнул и что-то проговорил.

– А? – нахмурился Коста, думая о том, что деньги за оставшиеся пару ночей в «Бристоле» ему не вернут. Былая неприязнь к Зудину развернула в груди гремучий хвост.

– Он говорит, что забыл код от сейфа, – негромко проговорила Наташа, прилаживая капельницу к бледной зудинской руке. – Антон, у вас там документы?

Вместо «да» Зудин опустил ресницы.

– Ничего, – улыбнулась Наташа, – вы просто устали. Сейчас поспите и вспомните.

«Откуда тут ангел и где он летал все это время?» – подумал Коста.

Зудин открыл уже мутные, полусонные глаза и снова пробормотал нечто едва различимое.

– Ну что? – спросил Коста, присаживаясь на корточки перед ним.

– Спасибо тебе. Я думал, ты знал… про кальяны… и что снимать будут.

– Не знал.

– Да, я понял, – Зудин судорожно вздохнул, и Коста поймал быстрый Наташин взгляд.

– Ладно, засыпай. Позвони, как код вспомнишь. Я до вечера в Ялте.

Под действием усталости и лекарств Антон, наконец, отключился. Коста продиктовал Наташе свой номер. Переведя озабоченный взгляд на Антона, она нахмурилась и обернулась на лысого. На лице ее появилось выражение, которое бывало у матери Косты, когда отец после заседания ученого совета приходил домой слегка навеселе: укор, не превращавшийся в осуждение.

– Можно вас? – кивнув на дверь, обратился Коста к толстяку.

Не отвечая, тот прекратил расставлять на столе пузырьки с лекарствами и пошел к двери.

В коридоре Коста спросил:

– Вы врач?

– Так точно. Владимир Яковлевич Сперанский. Полковник медицинской службы в отставке.

Коста усмехнулся:

– Интересно, какое звание соответствовало вашему у нацистов?

– Оберст-арцт, полагаю, – невозмутимо ответил доктор.

– Не удивлен, что вам знакома эта терминология.

– Молодой человек, ближе к делу.

Владимир Сперанский смотрел спокойно, понимающе. За это понимание Косте невыносимо хотелось съездить ему по морде с обветренной, дубленой шкурой и голубыми, чуть навыкате, глазами.

– Я хочу сказать, херовый из вас доктор, раз позволили довести человека до нервной горячки!

– Психоза, скорее.

– Что?

– У вашего товарища, похоже, реактивный психоз.

– Спасибо, док!

С легкой издевкой доктор наклонил голову.

– Почему вы не отправили его в больницу?

– Потому что здесь уход за ним будет лучше, чем в любой крымской клинике. Вы видели лекарства и оборудование? Оставшееся привезет Исмаил.

– Откуда?

– Из Севастопольского госпиталя.

– У вас там знакомые?

– Так точно.

«Кроме того, в больнице Зудин может что-нибудь ляпнуть, а тут хоть оборись», – подумал Коста.

– Коста, нам с Наташей можно доверить вашего отважного критика. Наташа – ординатор института Бакулева, будущий кардиолог и уже сейчас очень толковый медик. Это я вам как врач с сорокалетним стажем говорю.

Сперанский улыбнулся. В лучах света, тянущихся от окна в конце коридора, танцевали пылинки.

Коста устало потер лицо.

– Вы – сборище уродов…

Развить мысль он не успел. Снизу донесся голос. Он взвивался, срывался почти в плач, усиливаясь по мере того, как его обладательница поднималась по лестнице. Коста узнал его мгновенно.

– Я не понимаю! Как можно сотворить такое? Человек разве мышь? Даже мышь жестоко пугать удавом! Я видела! В детстве, в зоомагазине. Мышь посадили в клетку на корм удаву. Он спал. А она забилась в угол, смотрела на него и от ужаса родила! Я видела! И вы так же!

В коридор влетела Анна. Короткие, вьющиеся волосы растрепались, глаза сверкали, щеки покраснели.

Доктор выставил вперед ладони в умоляющей-покорном жесте:

– Аня, Аня! Анюта! Он спит, умоляю тебя, не кричи!

Анна развернулась к Косте.

«Какая красивая!» – в который раз, хоть и не к месту, подумал он.

– Коста, – она взяла его за плечо. – Я не знала! Не знала! Наташа, Эля и я только вернулись из Севастополя, с фестиваля. И тут выясняется…

– Аня, я не сомневаюсь… Тут нормальные, похоже, только женщины. Хотя и не все, – добавил он, вспомнив пухлогубую.

Слова Косты вызвали улыбку на лице Эмина, показавшегося в коридоре. Он быстро оглядел племянника, проверяя, очевидно, не нанес ли железный Исмаил тому видимый урон. Весело переглянулся с доктором и перевел взгляд на жену. Смотрел на нее с мягкой улыбкой, как на капризное дитя. Этот отеческий взгляд Анне не понравился. Она сжала губы и отвернулась. Коста заметил странное выражение, промелькнувшее на ее лице, определения которому дать не смог. Однако на отпущение грехов, как в случае с Наташей и доктором, это не было похоже.

– Я хотел вызвать полицию. Зудин не дал, – сказал он, ни на кого не глядя. Благодушие мэтров действовало на нервы, но усталость притупляла раздражительность.

– Ясно, – помолчав ответил Эмин. – Но раз уж ты этого не сделал, надеюсь, останешься и будешь чувствовать себя здесь как дома.

Память моментально макнула Косту в недавнее: твердый стол под лопатками, острая боль в запястье и подступающая к горлу рвота. Нет, дома он чувствовал себя совсем не так.

Кивнув Ане, он пошел к лестнице.

За домом его встретил Владимир Ильич. Ленин стоял на высоком постаменте, спиной к санаторию. Когда-то клумба вокруг статуи цвела тюльпанами, теперь ее изножье густо заросло бурьяном. Ныне, когда санаторные будни дома остались в прошлом, казалось, Ильич, выставивший вперед ногу, хотел сбежать по аллее из этого больше не принадлежащего ему мира.

Захваченный узнаванием и воспоминаниями, Коста остановился.

Подъездная аллея к бывшему имению графа Ростопчина «Усадьба Сарыч» пролегала через парк. Его называли Задний. Эта часть почти всегда была в тени скалы, отделяющей дом от Южнобережного шоссе. Задний парк отличался от Итальянского, в котором сегодня несчастного Зудина едва не довели до помешательства. Из-за пиний с высокими кронами и ливанских кедров, пропускавших солнце широкими полосами, Итальянский парк был наряден и светел. В Заднем парке по бокам аллеи вставали темные сосны, дикий виноград опутывал лохматые тисы. Коста вспомнил, как перед приездом в санаторий бабушка просила главврача, с которой дружила, поселить ее с внуком в комнату с солнечной стороны, с видом на море. Еще вспомнилось, как бабушка обводила его вокруг графского дома, построенного из гурзуфского песчаника и ялтинского известняка. С этой – теневой стороны, усадьба казалась серо-коричневой, а с фасада, обращенного к морю, отливала зеленцой, характерной для известковой породы.

Крыльцо под козырьком, сразу за Ленинской спиной, вело когда-то в приемную, где оформляли санаторные карты и выписывали оздоровленных трудящихся. Сейчас задняя дверь была закрыта решеткой. Коста улыбнулся дому как родному. И не спеша пошел по аллее. В самом начале мощеная дорожка ответвлялась к холму, который еще с Ростопчинских времен венчала беседка-ротонда. Беседка была на месте, правда ее некогда белоснежные колонны облупились и посерели.

В будке у ворот сидела пара охранников.

– Здравствуйте, вы тут круглосуточно? Я вернусь около полуночи, здесь кто-нибудь будет?

Один из парней встал и уставился на Косту так, как смотрят все российские охранники: сперва прицеливаясь в лоб, затем распарывая взглядом до паха.

– Будет. Можно ваш паспорт, уважаемый?

– Пока нельзя. На обратном пути будет можно. Меня зовут Коста Ажаев.

Послышался шум двигателя и из-за поворота показалось такси, вызванное десять мнут назад.

Коста опустился на потрескавшееся дерматиновое сидение, и желтая машинка помчала его по узкой бетонке под нависшей скалой, выбралась на Южнобережное шоссе и устремилась к Ялте.

В городе Коста первым делом сделал рентген руки. Аппарат показал, что перелома нет, и Коста облегченно вздохнул. Зимой он сломал правое запястье во время неудачного горнолыжного спуска в Валь-д'Аосте. Снова ходить в гипсе, печатать левой рукой или с помощью голосового набора не хотелось – он так и не смог ко всему этому привыкнуть. На сей раз Коста отделался тугой повязкой над кистью.

Спустя пару часов, когда вечер опустил на Ялту дымчатый взор, Коста сидел в ресторанчике на набережной. На нем была свежая футболка, рядом стоял рюкзак с вещами, под столом – небольшой гладкокожий чемодан Зудина. Коста направился за ним сразу от травматолога: Наташа позвонила и продиктовала код, всплывший в сознании проснувшегося Антона.

Так же звонил неуемный Соколов, жаждущий подробностей. По его словам, вчера вечером, увидев, с какой скоростью духовное в собеседниках побеждает телесное, он решил приложится к Костиному кальяну. Но скотский актеришка не позволил. Очень скоро вечеринка закончилась, всех стали рассаживать по машинам, только Коста с Антоном валялись на подушках. Что они курили?

Коста нарочито повздыхал в трубку, пару раз буркнул нецензурное… И кое-как отделался от приятеля.

Очень хотелось курить. Решив, что компромисс – не поражение, попросил кальян с яблоком.

Где-то на первых тяжках позвонила мама. Коста сообщил, что задержится в Ялте. На вопрос об Эмине соврал, что виделись мельком.

– А ее видел? – спросила мать.

Поняв, что речь об Анне, Коста ответил, что тоже мельком.

Глядя как ветер разглаживает и сминает море у горизонта, Косте казалось, он погружается в транс. Шум толпы на набережной отдалился. И вместо теплой июньской Ялты перед мысленным взором встал далекий вьюжный предновогодний вечер…

Мир готовился встречать Миллениум. В бабушкиной питерской квартире стояла большая елка. Грянул дверной звонок. И в прихожую, прямо из вьюги, как казалось десятилетнему Косте, шагнул Эмин. Словно переступил не порог квартиры, а границу двух миров. Одной рукой он вел за собой новое тысячелетие, другой обнимал румяного белозубого пацана. Так Коста увидел дядю впервые. И смотрел на него, оттертый в суете к стене коридора, точно на Шиву – многорукого, всесильного и огромного. Огромнее, чем бабушкина елка.

Белозубый улыбчивый парень оказался сыном Эмина. Звали его Саваш. Бабушка присела перед ним, обнимала, целовала в кучерявую голову:

– Ты еще больше стал похож на маму, – она быстро вытерла глаза. – Какой ты славный, мой золотой! Знаешь, когда мы летели с твоими родителями из Москвы в Петербург, тебе тогда едва год исполнился, перед тобой выросла целая гора сладостей. Все угощали тебя: и стюардессы, и моя соседка – доктор наук, такой ты был хорошенький… что смеешься? Ах, ну конечно, я тебе это уже рассказывала.

Саваш и впрямь очень напоминал Марию – старшую сестру Костиной мамы. Те же темные кудрявые волосы, огромные глаза, тонкие ноздри. Теткины фотографии стояли и в родительской московской квартире, и здесь – в Питере, у бабушки.

Прижимаясь к стене, Коста подумал, что его в самолете ни стюардессы, ни доктора наук конфетами никогда не кормили.

Он родился семимесячным. С Костиных детских фотографий исподлобья глядело худое остроскулое существо. На малышовых снимках он никогда не улыбался, словно трагические события, изгнавшие его из материнской утробы раньше срока, впрыснули ему яд через пуповину и грудное молоко.

Однако мысли о неравномерном распределении конфет между ним и двоюродным братом, которого он, кстати, видел тоже впервые, промелькнули и быстро исчезли. Мало занимал его и сам Саваш. Коста не сводил глаз с Эмина. Еще недавно дядя был директором банка, а теперь – главой строительной фирмы. Бывают же такие отцы! Например, его, Костин отец, занимался скучным – преподавал арабский язык в Институте стран Азии и Африки. Одет Эмин был в черные костюм и пальто, словно только купленные. Отец носил дома растянутую вязанную кофту с кожаными налокотниками. И лишь на заседания кафедры надевал мягкий костюм, сидевший мешковато на его полном теле. Отец пах книгами. Эмин – одеколоном и приключениями. Они даже улыбались по-разному: Эмин – глядя в глаза. Отец – опустив голову, словно пряча улыбку. И наконец, образ жизни их отличался, как отличается жизнь по эту и ту сторону телеэкрана. Отец обитал в Москве, в обычной квартире. Летом – на даче. Пару раз ездил за границу на международные конференции арабистов. Иногда навещал родню во Владикавказе, откуда был родом. Иногда, в Питере, – тещу, вот как сейчас. Он всегда был либо с семьей, либо со стариками. Иное дело Эмин… Дядя и Саваш жили в Стамбуле, в своем – личном, поместье. Одни, безо всяких женщин. Дела у дяди были во всех концах мира. Он летал в Германию, в Америку. В Индию даже летал!

В тот предновогодний вечер Эмин оставил сына бабушке на каникулы и быстро уехал, даже не посидев за праздничным столом. А для Косты отныне все пираты и путешественники из приключенческих романов имели дядину внешность. Тем более, он прихрамывал, как настоящий флибустьер.

Следующее их свидание случилось, когда Косте было тринадцать. Эмин опять привез сына на Новый год в Питер. И так же быстро уехал. Саваш был старше Косты на два года, а опытнее, лет на десять, как казалось самому Косте. В свои пятнадцать Саваш занимался альпинизмом, умел ездить на лошади, побывал в Америке. А главное, обладал умопомрачительным житейским опытом. И просвещал младшего брата в течение всех праздничных дней. Например, он говорил:

– Если идешь на свидание, не жри перед тем орехи и бобы – будешь пердеть. И не покупай девчонке слойки – крошки прилипнут к ее помаде, она зажмется и не будет с тобой целоваться.

Коста был потрясен. Особенно его поражало, что всем этим премудростям Саваша научил Эмин. Коста даже представить не мог, чтобы его отец заговорил о таком. Единственное, чему отец учил его в отношении женского пола: как подать даме пальто, придержать дверь и придвинуть стул.

Говорил Саваш по-русски отлично. В этом тоже была заслуга Эмина. Он считал, что раз сын наполовину русский, то должен знать язык. Корни – это для дяди было святое.

Третья встреча Косты с Эмином была печальной. Хоронили бабушку. Перед смертью она ослепла на один глаз и почти оглохла. Скончалась вскоре после возвращения Косты из армии и поступления в ИСАА – словно решив, что теперь может оставить внука без своего земного присмотра. Саваш, учившийся в Гарварде, прилететь на похороны не смог. Отдать за него последнюю дань приехал Эмин.

Снова был снегопад. Дядя смотрел как гроб Марии-старшей опускают в могилу рядом с могилой Марии-младшей, – его бывшей жены. Коста смотрел на дядю и отчаянно хотел поговорить. Рассказать, что в ИСАА учится на турецкой кафедре и теперь может общаться с Эмином на его родном языке. Но подойти не решался – подозревал, что по-прежнему остается для него мальчиком в углу коридора. Косту злило, что он думает об этом сейчас – на похоронах той, которая любила его больше жизни. Общения и в этот раз не получилось – пока Коста рефлексировал, Эмин по своему обыкновению уехал. На поминки не остался.

Со смертью бабки семейные связи между Турцией и Россией прервались на восемь лет. Пока в прошлом году Саваш не разыскал Косту в соцсетях. Старшее поколение узнало о достижениях племянников: родители Косты – о ночном клубе Саваша в Стамбуле, Эмин – про успехи Косты в литературе. Кажется, здесь господин Кара впервые заинтересовался племянником. Так у конкурса «Русский роман» появился генеральный спонсор «Боаз Холдинг». Общение с пиратом, наконец, состоялось. И правое запястье у Косты теперь ноет.

Коста как-то спросил Саваша в мессенджере, почему дядя вдруг решил взять под крыло его сомнительную литературную битву.

– Из-за тебя, конечно, – ответил брат.

В это Коста не верил. За время, что длился конкурс, Эмин ни разу не связался с ним и не поздравил с выходом в финал, вплоть до своего давешнего явления в «Фабриканте». Скорее всего, полагал Коста, участие племянника в состязании стало для Эмина удобным предлогом. Ходили слухи, что «Боаз Холдинг» планируете не только перестроить санаторий, но и управлять будущим отелем. Имидж покровителей искусства, каким бы кривым оно не было, всегда шло на пользу бизнесменам. Мама разделяла подозрения Коста, сказав:

– Не строй иллюзий, это не ради тебя, а из-за отеля. Не зря же церемония награждения будет в Крыму.

Да, его дядя человек деловой. Вместо долгих разговоров предпочел устроить утреннее шоу, чтобы одним махом дать урок зарвавшемуся критику и понаблюдать за реакцией почти незнакомого ему племянника.

Коста вскинул здоровую руку, зовя официанта.

Хорошо, что сейчас лето. Что дорога предстоит неблизкая. Коста набрал номер такси. Пусть вместе с запахом полыни и моря в салон войдет его далекое крымское детство. Успокоит и почти убаюкает по пути к Ласпи.

Через час он шел по темной алле к санаторию. По бокам безжизненно свесили головы обесточенные фонари. За ними влажной глыбой дышал парк. Обогнув дом, он вынырнул в поднебесный простор. Луна сияла меж кипарисов и кидала на море серебряную полосу. Все окна были темны, кроме одного.

Поднявшись на второй этаж, он заглянул к Зудину. Антон спал. У окна медсестра читала при свете лампы.

И только когда Коста повалился в постель, в уже готовое отключится сознание, просочилась оттертая дневными переживаниями мысль: еще вчера он не поверил бы, что проникнется уважением к предмету постоянных насмешек Соколова. И что поведение рафинированного критика, хоть и пускающего от ужаса изо рта пену, но не молящего о пощаде, было, наверное, неожиданно для самого Эмина.

Глава 3. Пороки и таланты

Третье утро подряд пробуждение получалось скверным. Он еще не открыл глаз, а уже не хотел видеть никого из здешних обитателей. Ну, почти никого…

«Как только Зудин окрепнет, погружу его в такси и смоюсь отсюда к чертовой матери, – решил Коста. – А до тех пор: уроды отдельно, я – отдельно».

Однако совсем уж избежать уродов не удастся. С этим следовало смириться. Коста оголодал, а поиск пропитания требовал коммуникаций. Он нажал звонок вызова горничной. Семнадцать лет назад никаких звонков в номерах не было. В остальном комната осталась прежней. Время и политика оказались бессильны перед плюшем и люрексом – венцами крымского шика.

Маленькая горничная явилась сразу, словно несла караул в коридоре. Румяная, смышленая – Коста и спросить не успел, а она уже предложила прогуляться на кухню. Пока спускались, Коста узнал, что весь персонал: повара, горничные, электрики – привозной, утром приезжают на служебном автобусе, вечером уезжают.

На первом этаже створки входных дверей были придвинуты ведрами, в них дробилось и сверкало кипарисовое утро, перепрыгивало через бортики и скользило солнечными пятками по плитам пола. Коста невольно замедлил шаг, подставил лицо теплому свету и зажмурился. Раскрыв глаза, встретился взглядом с незнакомкой в длинном голубом платье. Она смотрела на него с уличной площадки и ласково улыбалась.

«Вот и уроды», – подумал он.

Не кивнув, повернулся спиной, и зашагал за горничной в темное чрево первого этажа.

Кухня, точнее столовая, Косту поразила. Тут не было и намека на обветшалость остальных помещений. Футуристическими болидами уходили ввысь стальные холодильники и подобно медным гонгам висели на стенах сковороды. Обеденных столиков было мало, штук шесть. Все центральное пространство занимало главное – столы с мармитами: салаты и закуски под стеклянными колпаками. Едва дождавшись, когда Оксана – так звали горничную, отрапортует о часах обеда и ужина, Коста пробормотал:

– Пардон, можно я… – и ухватил за скобяной хвостик ближайшую крышку.

Манная каша!

Горничная подсунула миску с ложкой. Коста зачерпнул нежное, а малютка уже протягивала тарелку. Вместе, по-товарищески деловито, они наполнили ее салатами и хрустящими сэндвичами. Ловким жестом Оксана извлекла из лотка тарталетку с клубникой

– А? – спросила она.

Коста кивнул.

Пока он жевал, нимфа кухонных чертогов досказала про вольный быт местного общества.

– Здесь у всех свой распорядок. Господин Кара с супругой обычно кушают у себя, остальные: кто возле фонтана, кто в номерах, кто прямо здесь. Ежели выходить из комнаты не хотите или приболели – позвоните, вам принесут. И не стесняйтесь заглядывать в холодильник – в нем держат вчерашние супы и салаты.

Коста спросил:

– А если ночью прийти?

– К холодильнику-то? Да кто ж мешает?!

И расхохоталась. Не смотря на мрачный настрой, Коста не удержался и улыбнулся в ответ. Не так уж плоха жизнь, если можно поесть ночью.

– Ну а если будет нужен кто, покричите вон туда, кто-нибудь да придет, – махнула Оксана на двери, отделяющие зал от кухни. И, распрощавшись, скрылась за ними.

Покинуть столовую беспрепятственно у Косты не вышло. На кафель пала тень, и в дверном проеме возникла она – единственная зрительница вчерашнего истязания Зудина. Загородив проход, дева оперлась локтем о дверной косяк и уставилась на Косту круглыми глазищами. На вид ей было лет двадцать пять. Ноги до колен затягивали длинные белые гольфы а-ля японская школьница, плиссированная юбка едва скрывала то, что должна скрывать, между ее поясом и коротким топом виднелся пупок, в пупке – кольцо.

«Это ж надо, – думал Коста, – как при гипертрофированных вторичных половых признаках из женщины изгнан любой намек на женственность. Груди как мячи, нос Майкла Джексона, губы – шины… Хэллоуин в отделении пластической хирурги какой-то».

Карие глаза с розоватыми белками довершали ее облик, в котором было нечто коровье и откровенно непристойное. Коста вспомнил, как жадно и тупо приоткрылся вчера ее рот во время турнира, и не говоря ни слова отодвинул развратницу с дороги. На ощупь она была неприятно мягкая. Коста брезгливо вытер ладонь о джинсы, не заботясь о том, что она это, конечно, видит.

В холле он покосился в сторону распахнутых входных дверей. Улыбчивой в голубом не было. И черт с ней.

На втором этаже, услышав за спиной шаги, обернулся. Его догнала Наташа, подручный ангел доктора Сперанского.

– Доброе утро! Вы к Антону?

Он кивнул и спросил в свою очередь:

– Бегали?

На ней были кроссовки, гладкие бриджи и майка. Веснушчатый нос блестел.

– Да… – она протянула руку, – Наташа.

– Коста.

Пожатие у нее было энергичное, взгляд открытый. И Коста внутренне немного ослабил оборону.

– Вы, ведь, внук Марии Выгодской?

Он снова кивнул.

– В институте мы изучали кардиологию по ее пособиям. Жаль, что вы не врач, все же столь яркие профессионалы оставляют после себя династии. В смысле, я хочу сказать не жаль, а удивительно. Я уверена, вы – талантливый писатель. Хотя не прочла еще вашу книгу… книги. Но прочту…

Она замолчала, смутившись. И Коста снова, второй раз за это трудное утро, улыбнулся:

Наташа c готовностью улыбнулась в ответ.

– Знаете, мой папа был с ней хорошо знаком. Анатолий Смирнов, может слышали?

– Еще бы. Бабка говорила о нем, как о талантливом молодом враче… для нее все, родившиеся после войны, были молодыми.

– Да-да, он смеялся, что только для одного человека на свете он – толстый, плешивый профессор – всегда молодой.

Наташа помолчала.

– Он умер. Как и ваша бабушка.

– Соболезную. А Владимир… Сперанский, если не путаю?

– Сперанский, да. Лучший папин друг и мне как отец. Они оба бывшие военврачи. В Афгане папа командовал медицинской ротой, в которой служил Владимир. С тех пор вот…

Наташа посмотрела ему в глаза. Косте показалось, что она сейчас молчаливо просила прощения для Владимира. Постояв немного, они, не сговариваясь, словно заключив хрупкий, такой же молчаливый пакт о ненападении, пошли по коридору.

В комнате было светло и тихо. Антон спал. Выглядел, по мнению Косты, так же паршиво, как вчера. По лицу пробегала судорога, вздрагивали веки, подергивался рот.

– Вечером тут была медсестра, – прошептал Коста.

– Ночная сиделка. Днем он тоже под присмотрим: заходим мы с Владимиром, горничные приносят еду… правда, пока с аппетитом у него не очень.

– Когда он оклемается?

– Думаю, через недельку можно будет везти домой. И наблюдать у врача. Сейчас он, извините, до туалета с трудом доходит…

– От меня помощь какая-то нужна?

– Не бросайте его надолго, говорите с ним.

– Ну, это само собой, – пробормотал Коста и, кивнув Наташе, вышел.

Перспектива зависнуть среди уродов и к ним примкнувших на неделю в сомнительном статусе Зудинского опекуна не вдохновляла. Решив пока ничего не решать и ориентироваться по обстановке, Коста переоделся в номере в плавки, кинул через плечо полотенце и вышел во двор.

Перед фонтаном сидели четверо. На диване средь подушек развалился, обмахиваясь платком, давешний пухлый тип в белом костюме. В кресле рядом утопала Ирина Воскресенская. Подле нее – девочка, по-видимому, ее дочь, снова что-то штриховала на бумаге. На некотором расстоянии от пухлого в шезлонге возлежала дама в голубом, улыбавшаяся недавно Косте. Воскресенская помахала Коста, он махнул в ответ, не остановившись.

Под балюстрадой узкая дорожка вела вниз. Стянув кроссовки, он заскользил, балансируя на сыпухе, словно ставя пунктир растопыренными пальцами. Кое-как, едва не кубарем, достиг воды, махом разделся. Нырок – и он словно провалился на пару десятков лет вниз – к себе самому и друзьям пацанам, купавшимся у волнореза. Вот вечер, они, босые и мокрые, выходят на ялтинскую набку (никто из них не называл набережную иначе), толкаются меж собой и залихватским жестом заносят руки над плечами девчат, костенея в этом незавершенном объятии в последнюю секунду, в миллиметре от разгоряченной девичьей кожи. Курортники-отдыхайки, улыбаясь глядят на их веселую гурьбу. В волосах у него соль, впереди – каменные заборы дворов. А засыпая, он слушал лай далеких собак у Массандры.

Коста вынырнул и поплыл к двоящемуся до рези в глазах горизонту. Снова нырнул. Июньская вода румянила тело, вспенивала настроение. После очередного заныра Коста разглядел тонкий силуэт на пляже. И бросками полетел к берегу.

Анна сидела на камне, подтянув одну коленку к груди, перебирая пальцами другой ноги гальку у подножья валуна. Каждый ноготь был покрашен в свой цвет, большой – в синий, следом гладко блестел фиолетовый и так до алого мизинца.

– Привет! – сказал Коста этим веселым пальцам.

И прищурился в сияющую высь, где солнечные лучи огибали шляпку с каким-то африканским орнаментом. Из-под загнутых полей точно вылетел рой светлячков, когда на него глянули лукавые глаза. И Коста трусливо съехал взглядом к тонкой талии, перехваченной ремнем от шорт. Подтянувшись, выбросился на гальку и распластался на спине под жгучим солнцем.

– Что у вас с рукой? – ее голос склонился над ним.

– Потянул вчера, ерунда.

– Вы заходили к Антону?

– Да. Герой спал.

– Я тоже заходила после йоги. Под глазами у него круги…

– Ну да. После знакомства с Эмином у него нервный срыв, как у сэра Генри после встречи с собакой Баскервилей.

Анна хмыкнула.

– Занимаетесь йогой? – постарался сменить тему Коста.

– В восемь утра практикую на лужайке, приглашаю всех желающих.

– И много их? Желающих?

– Наташа – раз. Она вообще спортсменка, после йоги еще и бегает. Два – это Соня… такая умничка! И три, иногда, – Олуша. Приходите, будете четвертым.

Коста услышал улыбку в ее голосе.

Он приоткрыл глаз и наверху, над белыми перилами балюстрады увидел как раз его – Олушина. Снова в чем-то мешковатом и с солнечным нимбом над головой.

– Вот и он, – пробормотал Коста. – Кто, кстати, его дед? А то вчера… – Коста запнулся, – а то я понятия не имею, кто он такой.

– Да вы что! Он же знаменитый художник, фамилия та же, что у внука. Неужто не слышали? Сколько раз выставлялся на Крымском валу, да много, где еще… А известен благодаря плевку Хрущева, – тут Анна расхохоталась.

Коста сел и наконец взглянул ей в лицо.

Всем ее зрителям и подписчикам была знакома эта улыбка, от которой уголки губ вздергивались как у кошки, а по щекам пролегали две длинные бороздки.

– Именно на картину деда Олушина на знаменитой выставке в Манеже отлетел плевок Хрущёва, когда он сказал: «Тьфу, пидарасы». Что это была за картина – сомневаюсь, что сейчас кто-то помнит, кроме Олуши. Но с того плевка дед кормился всю жизнь – сначала славой пострадавшего от режима, потом, после распада Союза, изданием мемуаров и выставками. Но как художник он довольно посредственный…

– Давно Эмин знаком с чокнутым Гришей?

– Давно. Гриша, конечно, не от мира сего, но в отличие от деда, талантлив. Он играл русского военного в каком-то турецком сериале, забыла название. Эмин говорил, что из всех снимавшихся, Олушу единственного можно назвать актером. Боаз Холдинг был спонсором фильма, так они и познакомились… Это с подачи Эмина Гриша читал Борхеса на Церемонии вручения вашей Премии. Любит он Борхеса и Олушино исполнение.

Коста вспомнил вчерашний Олушин спектакль. Надо признать, действительно, талантливый. Хотя и безумный.

– Идет ему прозвище.

– Ваше имя тоже необычное. Коста…

Солнечные мушки просачивались меж нитей шляпы и скользили по ее широкому, круглому лбу.

– Это в честь Косты Хетагурова, осетинского поэта. Мой отец осетин, донна Анна, а сам я наполовину кавказец. И при этом, по традиции – москвич.

Она расхохоталась.

– Просто Аня. И давайте на «ты». Ваш отец, если не ошибаюсь, востоковед?

– Да, арабист.

– Я тоже хотела стать востоковедом.

– А я стал.

– А я знаю.

Улыбаясь, он снова утопил локти в гальке и уставился в горизонт.

– Значит мы с вами… с тобой, Коста, папины сыночек и дочка: мой отец был геологом, преподавал в Белгородском университете. А лучшим его другом был капитан дальнего плавания, грек по национальности. Когда возвращался из плаваний – гостил у нас, и рассказывал о том, о чем мои одноклассники не читали даже в книжках. Так что я росла среди дальних стран, чертила их карты – реальные и выдуманные.

– Капитану могу противопоставить своего деда по отцовской линии. Тот был членом Союза писателей. Умер задолго до моего рождения.

– Про что писал?

– Эмин не говорил?

– Нет…

«Ну еще бы», – подумал Коста.

– В основном сказки на основе осетинских преданий, да пару поэм на производственную тематику… Леван Ажаев. Вряд ли ты слышала о моем осетинском деде в своем Белгороде.

– Я давно не живу в Белгороде!

Желая сгладить свою очевидную, пока не вполне понятную оплошность, звонко отрикошетившую от Аниного голоса, Коста коснулся круглых часов на ее узком запястье.

– Где же браслеты?

– Браслеты?

– Ну да. Яркие такие нити. На фотках из Тая. Я читал твой Лайф джорнал «Тай Сабай». Ты отлично излагала

– Мерси! Нити – это сайсины, их повязывают буддийские монахи в качестве оберегов. А способность излагать – мамино наследство. Она преподавала русский в универе.

– Она в Белгороде живет?

– Жила… родители умерли. Несколько лет назад. Сперва отец, потом мама.

– Прости, не знал.

Она помолчала.

– К их ужасу, я сразу после школы уехала в Тай, и это вместо поступления в университет. Год проработала гидом на Пхукете – тайский выучила еще в школе. Потом ездила туда во время учебы в универе, пришлось перевестись на заочный. Работала также гидом. Была, между прочим, одной из первых русских, кто осел в Тае надолго. Жила на севере, где белых можно было пересчитать по пальцам, а все остальные делились на тех, у кого был старый бирманский паспорт, китайский и тех, у кого паспорта вообще не было. Как раз тогда и завела ЖэЖэ о Тайской жизни.

– Почему забросила журнал?

– Когда в Азию хлынули наши дауншифтеры, все эти йогини с губищами и дядьки с сальными глазищами, мы – первопроходцы, как-то растворились в их желании дешево пожрать и потрахаться.

Она сдула с колена букашку:

– Любая группа в сети – это, ведь, не про место: Тай, или, там, Крит, это либо про зарабатывание денег, либо про ублажение тщеславия. И везде, знаешь, одно и тоже – завсегдатаи меряются членами, неофиты поют дифирамбы. Члена у меня нет, а петь хором я не стану даже про самое любимое. А тут меня как раз позвали на телевидение в «Мою планету» делать передачи о Тае и Суматре. К тому времени я уже выучила индонезийский…

– Еще и индонезийский. Сколько языков ты знаешь?

– Шесть. Плюсом к перечисленным: английский, испанский, греческий и французский. Ах да – и турецкий, конечно. С ним семь. Но он, единственный, дается мне сложно. А ты?

– Всего три: инглиш, арабский и турецкий.

– Арабский? Круто.

– Не особо, учитывая, что в доме лингвиста-арабиста даже тарелки бились со звуком «шукран» и «мерхаба»… А твой греческий, полагаю, из-за дружественного капитана?

– Ну да. Выучила по греческим песням.

Она щелкнула пальцами и пропела тягучую фразу. В незнакомых словах, оканчивающихся на «-ос», Коста уловил только «Александринос» и «Фарос».

– Греческий – мой первый иностранный. Через него, как через Суэцкий канал, лежала моя дорога ко всем остальным языкам и странам.

– Красиво, – пробормотал Коста, – жаль только на этом пути потерялись нитяные браслеты, которые ты больше не носишь. Хотя часы, конечно, элегантные.

– Коста, снимай уже маску Тура Хейердала! В конце концов, всему свое место!

– Все-все, не сердись, – он поднял руки.

– Не сержусь, релакс, – она белозубо улыбнулась и стянула шляпу.

Короткие темные волосы заскакали вокруг лица. Был в ней какой-то мальчишеский задор, отчего девичья хрупкость и белокожесть проступали еще очевиднее.

– О чем твой нынешний роман? – спросила она.

Коста поморщился:

– Ой, вот не надо о нем. Там от литературы столько же, сколько от твоего Тая на форумах. У меня ощущение, что я пишу в соавторстве с маркетологами. Написал страницу – мысленно прикинул время просмотра и количество прочтений на Литресе.

– Тогда бросай это дело. У меня так было с передачей про Турцию. Предложили вести пару лет назад, когда мы с Эмином уехали из России в Стамбул. Я согласилась… и в итоге не смогла. Потеряла кучу нервов и времени.

– Почему не смогла?

– Совсем не моя страна. Так и не стала моей, – она кивнула в ответ на невысказанный вопрос, – да-да, мой муж – турок. Но мы с Эмином в Турции жили недолго, обычно он и я в разъездах…

Она куснула губу и сказала:

– Коста, слушай, я не могу спокойно думать о вчерашнем. Это бесчеловечно.

– Аня, стоп! Давай закроем тему. Прямо сейчас. Я рад, что ты реагируешь именно так. Но также имей ввиду, что и Зудин накануне, на пляжной вечеринке, вел себя как мудак.

– Вот ты уже и находишь ему оправдание, – усмехнулась Анна, – хотя вчера был настроен более решительно.

Кому «ему» Коста понял.

– Ок! Нет так нет, – она провела двумя пальцами по губам, словно застегивая их на молнию. – Больше не говорим.

Анна вскочила с камня.

– Так, Коста, я убегаю играть на дудке.

Коста невольно вскочил следом.

– На…чем?

– На фуэ. – Анна рассмеялась, – Японская флейта. Не слышал? Послушай обязательно. Словно тишина поет.

– А яхтой ты не управляешь?

– Могу, – легко согласилась она, – окончила в Турции шкиперские курсы. И катером еще умею.

Полюбовавшись его лицом, она хлопнула Косту по плечу:

– Я полетела. Мы занимаемся с мастером по скайпу и у меня всего пять минут, чтобы добежать… Мастер Фукуда из Токио – поищи на Ютубе, если захочешь послушать флейту. Он знаменитый.

– Ты уже третий раз сказала «знаменитый», если что.

Анна в ответ скорчила смешную рожу и, споро взобравшись на холм, скрылась в плавком мареве жары.

Натягивая джинсы, Коста думал, откуда в ней эта жадность до обучения: уметь то, изучать это. Вспомнилось как в репортаже из Новой Гвинеи она разучивала местный танец, двигаясь в нем изящнее своих полногрудых наставниц. Возможно это желание соответствовать Эмину, вихрем носившемуся по миру, оставляя после себя торговые центры и дома.

По рыжеватому косогору Коста поднялся на поляну перед усадьбой.

Рядом с безжизненным фонтаном сидели все те же, только без дамы в голубом. В плетеном кресле утопала Ирина Воскресенская, одетая не по погоде во все черное, видимо, чтобы скрыть излишки тела, подумал Коста. Девочка все так же рисовала в альбоме, не поднимая головы: две косицы, тонкие ноги в носочках – не хватало только фартука и коричневой школьной формы – вышла бы типичная школьница шестидесятых. Белизну одежд толстого господина, которого вчера Коста хотел растерзать, разбавляли пара коричневых пятен, расплывшихся подмышками. Он что-то говорил Воскресенской, лениво покачивая в такт словам ладонью, а писательница, наклонившись, внимала ему. Завидев Косту, она осторожно коснулась рукава пухлого.

Глаза за огромными стеклами-бабочками блеснули.

– Коста! Идите сюда!

Меньше всего ему хотелось идти к ним. Но из вежливости пришлось приблизиться.

Заслонившись рукой от солнца с изяществом статуи Советской пловчихи, Воскресенская осведомилась:

– Вы купались? Как вода?

– Нормальная.

– Ну же, Коста, присядьте! – оно кокетливо похлопала по свободному креслу слева от себя.

«Что ее так заводит?», – с тоской подумал Коста, глядя на огоньки в дымчатых очках и не делая больше ни шагу.

– Евгений, позвольте… Это Коста – очень талантливый автор, мне стоило большого труда обойти его. Коста – это, если вы не знаете, Евгений Маркович Бельский – импресарио великой Элеоноры Бельской, и ее супруг.

«Сегодня прям утро великих, знаменитых или на худой конец, талантливых», – подумал Коста. Кто такая «великая Элеонора» он представлял себе смутно, что-то шевелилось в памяти, но никак не желало быть опознанным.

– Нас познакомили вчера, душенька, – едва глянув на Косту, проронил пухлый, – порывистый мальчик…

– В штанах у тебя мальчик, – лениво ответил Коста.

Девочка вскинула глаза, покраснела и Коста неожиданно для себя подмигнул ей.

Воскресенская залилась громким смехом:

– Евгений Маркович, простите его – молодые писатели так импульсивны! Особенно после пережитого!

– После пережитого Зудин не может подняться с кровати, Ирина, – ответил Коста. – Вам рассказали, почему? Что он, например, предпочел сдохнуть, но не лишать вашу дочь матери. И для него это не было веселым шоу.

– Ну, не утрируйте, – Евгений Маркович картинно развел руками, – пришел бы в себя, как миленький рассказал! И потом, это же была шутка.

– Для вас – да, – спокойно ответил Коста. – Но вы и визжали громче всех, даже без пистолета у виска.

Бельский побагровел и всем телом развернулся к Воскресенской, призывая ее в свидетели такого неслыханного хамства. Но та молчала, впервые на памяти Косты, оставив игривый тон. Закусив губу, писательница смотрела на Соню. Послышался цокот, и из высоких дверей вышла уже знакомая Косте силиконовая дева-школьница. Она несла поднос. Достигнув стола, наклонилась, отчего два загорелых вымени, едва удерживаемые вырезом, колыхнулись у носа импресарио, и поставила перед ним чашку с чем-то желтым, дымящимся.

– Спасибо, Мариночка, – Бельский не глядя огладил ее по руке.

И пояснил Воскресенской:

– Ромашка.

Когда Мариночка удалилась, импресарио, отдышавшись, и несколько охолонув из бордового в розовый, сказал, демонстративно игнорируя Косту:

– Знаете, Ира, ромашка – вот настоящая королева цветов, а вовсе не роза. Ну по крайней мере, для нас, желудочников. Например, несравненная Нирецкая, которая ставила меццо-сопрано Элечке в Ленинграде, когда он был еще Ленинградом. Вы же слышали о ней?

– Конечно, – все еще во власти своих мыслях отозвалась Воскресенская.

– Так вот, у нее были проблемы с поджелудочной. Я ей посоветовал ромашку – три раза в день… Такой талант, что вы! – Он зажмурился. – Теперь ставит голоса в Метрополитен-опере.

Открыв глаза сказал:

– Но так пахло иной раз изо рта, вы знаете, ужас!

Воскресенская картинно прикрыла глаза рукой.

«Ё…», – подумал Коста и уже сделал шаг в сторону дома, как из-за пиний показался высокий загорелый мужчина, сидевший вчера на шоу рассказчиков рядом с Эмином и доктором. Сегодня за плечами он нес рюкзак. Мельком взглянув на собравшихся, не сбавляя шага, он проследовал в дом.

– А это кто? – спросил Коста Воскресенскую.

– Друг Эмина – Юргис, литовец. Скалолаз и инструктор по выживанию. Слышала, вчера он уехал в Балаклаву и через Айю шел сюда по тропе… Железный человек. Видите, в руках у него альпеншток? Им он отгоняет собак, женщин и проповедников.

Бельский хмыкнул и, заглянув в Сонин альбом, сказал:

– Твоя мама, Соня, на редкость остроумная фемина!

Соня на секунду замерла над альбомом, и продолжила штриховку.

– А вон идет наш Олуша. Как он читал Борхеса на церемонии вручения, правда Коста? – ободренная похвалой мэтра, Воскресенская смело закинула ногу за ногу.

– Мне он запомнился в другой роли…

– Понимаю, – усмехнулась Воскресенская, видимо, выровняв на чашах внутренних весов отношение и к случившемуся, чему не была свидетелем, и к его участникам. – Но все мы тут творческие личности, с этим надо смириться. Олуша просто дитя на волнах искусства, не так ли Евгений Маркович?

– Дитя святой кинематографической троицы, я бы сказал. Один его отец снимал комедии, другой – про войну. Мать пела на экране и пила в жизни. Как тут остаться в твердом рассудке?

– А мать – Инга Олушина? – спросила Воскресенская.

– Да, миловидная такая… ничего, впрочем, особенного. Вы ее наверняка видели в комедиях – играла студенток и молодых работниц-энтузиасток. Спилась, бедняжка. Гриша незаконнорожденный, что в его среде только плюс к имиджу. Настоящий отец, тот, что снимал про войну, его так и не признал, боялся, что интрижка с Олушиной разрушит его семью, а жену свою он любил… Вы же понимаете, о ком я? – многозначительно посмотрел на Ирину Бельский.

Та прикрыла глаза, млея от осознания сопричастности к тайнам великих.

– Ну вот, ну вот… А муж Олушиной, тот, что снимал комедии, и, стало быть, приходится нашему Грише отчимом, ясно не горел любовью к пасынку. Он знал, конечно. Все знали. И после развода с Олушиной, он тогда как раз стал засраком… заслуженным работником культуры, с Гришей почти не общался.

– Мальчик, который никому не был нужен, – пробормотала Воскресенская, глядя на спускающегося к пляжу актера.

Коста сделал второй шаг к дому, но и в этот раз ретироваться у него не получилось. Из дверей, словно фея из цветка, появилась дама в голубом платье. Обернувшись, Евгений Маркович высвободился из подушек, оттер фею от Косты широкой спиной, протянул навстречу руки.

– Элечка, душа моя, наконец-то, что так долго?!

Уйти теперь было бы хамски и глупо.

Воскресенская замерла, держа на лице выражение восхищения, а в глазах – азартного любопытства, зрачки ее так и бегали, так и кружили вокруг пары, словно галки над хлебными крошками.

Ласково коснувшись руки Бельского, дама не остановилась и не ответила на его вопрос. Она была высока и приятно округла. Статная, подобрал определение Коста. Подошла к Соне и заглянула в ее альбом:

– Это Вселенная?

Коста тоже скосил глаза на лист бумаги со звездным круговоротом и млечной пеленой.

Девочка кивнула.

– Как вы угадали, Элеонора! – воскликнула Воскресенская, – Соня ходит в астрономический кружок. Астрономия и живопись, такие нечасто соседствующие меж собой увлечения…

Элеонора едва улыбнулась ей уголком рта. Она гладила Соню по голове, и Косте, стоящему по другую сторону Сониного альбома, казалось, что молчание голубой гостьи адресовано ему – она подбирает слова, чтобы нарушить его.

– Вас зовут Коста?

Коста слегка поклонился. Ее мягкий грудной голос соткал в памяти образ тети Аланы из Владикавказа и мокрый сад с тяжелыми каплями на пятипалых листьях инжира. Хотя, во внешности у Элеоноры ничего Владикавказского не было: пшеничная коса, перекинутая через плечо, и голубые глаза.

– Я буду петь сегодня вечером. Приходите к восьми в бывшую библиотеку, на первом этаже, – сказал она.

– Я знаю, где это, – и смутившись, что ответ прозвучал резко, добавил, – отдыхал здесь в детстве, мадам.

На «мадам» она улыбнулась. Из-за ее плеча выступил Бельский, оттесненный на периферию разговора, и бурно возликовал:

– Как я рад, что ты переменила решение и подаришь нам блаженство!

Ухватив супругу под локоток, он повлек ее к шезлонгу, подальше от дерзкого сероглазого наглеца с жесткой щетиной на подбородке. Воскресенская проводила чету взглядом и оценивающе, словно в первый раз увидев, уставилась на Косту. Полузадушенный тугим клубком чужих, неясных ему реакций, он поспешил в дом. У себя в комнате повалился лицом в подушку и мгновенно уснул.

Проснулся Коста в ранних сумерках, в час, который соединяет не только разное время суток, но и разные пространства: глядя на сизую дымку за окном, он видел первые зажегшиеся лампы в московских многоэтажках и слышал смех молодых коллег-корреспондентов в Анкаре, захлопывающих ноутбуки и стремящихся в пахнущие корицей улочки. Сполоснув лицо, Коста надел белую рубашку, в которой был на вручении Премии, и пошел в соседний номер.

Зудин возлежал на высоких подушках, скользя большим пальцем по дисплею смартфона. Выглядел бодрее, чем утром. Рот не дергался, синь под глазами поблекла.

– Привет, – радостно сказал он, – ты что же, без подарка?

В ответ на взметнувшиеся Костины брови кивнул на прикроватную тумбу, уставленную тарелками. Блестя глазами, почти как в прежние времена, Антон проговорил:

– Ко мне сегодня… п-пришла Элеонора Бельская! Принесла малиновый пирог. Испекла для меня. Сама!

– Это которая певица, что ли? – интеллектуально поддержал беседу Коста.

– Ажаев, ну ты полено! Не удивительно, что твое последнее творение говно.

– Подушкой удавлю, – сказал Коста, – по существу давай. Кто она?

– Элеонора Бельская, – размеренно, как на лекции, занудил Зудин, – прима Мариинского театра. Бархатные сумерки – так ее прозвали за очень мягкое меццо-сопрано. Калька с итальянского Крепусколо ди велюто – ее титул в Ла Фениче… Это оперный театр в Венеции, если что.

– Понятно, – сказал далекий от оперы и вообще от музыки Коста.

Зудин вздохнул, прощая неуча за невозможность разделить восторг.

– Она прекрасна. И будет петь сегодня, внизу. Очень жалела, что я не смогу прийти.

– Прям очень? Головой о косяк билась?

Антон со смирением миссионера прикрыл глаза:

– Кстати, о косяках. Заходил Олушин. Рассказывал, что вчера это была шутка. Всего-то. Презерватив с краской и леской под его майкой.

Он помолчал.

– Принес мне косяк с травкой, вон, на столе. Для поправки нервов.

– Извинился, хоть?

– Да. Сказал, не ожидал такой моей реакции, – Зудин отвернулся, видимо, припомнив, как умирал вчера перед публикой и мял траву в корчах.

– Актер – врачеватель душ, – процитировал Коста и матерно выругался.

Нецензурная брань, обычно осуждаемая критиком, сейчас подействовала на него благотворно, словно выдернув из амплуа жертвы. Расправив плечи, он блеснул глазами:

– А до актера чудесная Наташа принесла колонки, чтобы я слушал концерт. И еще была Ирина Воскресенская. Благодарила, и утешала, – усмехнулся Антон.

– Сказала, ты посвятил ее в подробности вчерашнего… Книгу свою подарила с автографом, – он кивнул на стул.

Коста взял том в твердом переплете, с золотистыми буквами на обложке: «Золотые рыбки капитанши Бахрушиной». На первой странице вытянутыми, заостренными буквами было выведено:

«Самому мужественному из критиков. С вечной благодарностью и восхищением – от автора».

Коста подождал, не последует ли рассказ о визите главного виновника заточения Зудина средь добрых докторов и капельниц. Но Антон молча смотрел на него, и, Коста был в этом уверен, отлично понимал его невысказанный вопрос.

«Выходит только двое из шутников – Сперанский и Олуша, посетили потерпевшего» – подумал он.

– Какие все щедрые. А остальные яства откуда?

– Горничная возит в огромных количествах. Не могу я столько съесть.

– Правильно. Курить тебе тоже незачем. Одного раза достаточно.

Коста взял со стола самокрутку, раскрошил ее в мусорную корзину. Потрепал скривившегося критика по голове и вышел.

Спустившись на первый этаж, Коста оказался перед высокими дубовыми дверьми. Когда-то они преграждали вход в библиотеку санатория: за ними бушевали волны, встающие на пути капитана Блада, и двигался сквозь пески отряд англосаксов в поисках копей царя Соломона. Коста шагнул через порог. Полки опоясывали зал, уходя изголовьями во тьму. Раньше все пространство меж ними занимали столы со стульями. Теперь остались только стулья и один стол, на котором ждали своего часа бокалы, бутылки и поднос с тарталетками. Коста подумал, что вскоре вслед за столами отсюда изгонят и сами книги. Со времен читальных залов его детства прошло без малого двадцать лет. Но за это время книга перестала быть роскошью, что изменило манеру чтения – читают с дисплея, на диване или в вагоне метро. Библиотеки больше не храмы со священными ритуалами: тишиной в залах, прямой посадкой за столом и светом лампы, падающим слева. В тех, что еще живы, читателей сменили участники мастер-классов, а освободившиеся книгохранилища отданы под кружки и секции. Может отыскать на полках романы, в которые он погружался здесь, под правильным светом? Забрать с собой. На память.

– Это даже приятно, чувствовать себя немного мастодонтом, – пробормотал Коста и повернулся к окну.

Вот чего раньше из мебели здесь точно не было, так это белого рояля. Он уже потянулся нажать клавишу, как из-за спины прозвучало:

– Нельзя! Фу!

Коста вздрогнул и обернулся. Наташа прыснула и опустилась на стул.

– Извините, не удержалась.

Он улыбнулся и сел рядом с ней, поближе к дверям.

– Для вас сегодняшний концерт тоже неожиданность? – спросила она, разглядывая его небритое лицо.

– Услышал о нем десять минут назад от Зудина, – соврал он.

– Когда мы только приехали, было объявлено, что Элеонора любезно споет для нас. После вчерашнего… случая она отказалась. Хотя вот уже и рояль доставили. А сегодня, внезапно, объявили, что концерт все-таки будет. Почему вдруг, не ясно.

– А кто объявил? – спросил Коста рассеянно, чтобы поддержать разговор, в сущности, ему было все равно.

– Эта… Марина, что ли, – Наташа изобразила перед собой огромный бюст.

– А, дева-грудь… кто она?

– Точное определение, – рассмеялась Наташа. – Секретарша Бельского и его любовница. Меня поражает, как Элеонора все это терпит.

– Раз терпит Бельского, то и секретаршу его тоже… Какое имя необычное – Элеонора.

– Скорее – провинциальное, – послышалось от дверей, и по другую сторону от Наташи опустился грузный доктор. – Бельская родом из Шадринска. Анжелики, Марианы и Эвелины сплошь и рядом населяют затерянные в глуши русские городки. Редко у кого судьба складывается ярко, под стать имени, как у нашей примы. В основном ими полнятся магазины и кафе вдоль трасс.

Наташа спросила:

– Вы были у Антона?

– Только что, моя дорогая. Обструкции у него уже нет, не хмурься.

Сперанский с улыбкой смотрел на нее, терпеливо ожидая прощения.

Коста обернулся на шаги. Ирина Воскресенская вела за руку Соню, облаченную в тяжелое бархатное платье. Коричневый цвет делал особенно резким контраст между бледной кожей девочки и проступающими под ней синими жилками.

Доктор спросил Соню:

– Не видел вас вечером на улице, мисс. Неужто опять томились взаперти?

– Занималась математикой, – ответила она, не зная улыбаться или смущаться от такого обращения.

– Соня, мы с вами, Наташа, да Эмин, единственные здравомыслящие люди в этом рассаднике творческой рефлексии. Надеюсь, мама разрешит вам гулять перед сном – для ясности мысли это крайне полезно, – серьезно произнес Сперанский.

– Что такое рефлексия?

– Ну, например, когда Евгений Маркович съест на завтрак больше обычного, а потом, боясь последствий, раскаивается.

Воскресенская залилась смехом.

– Какой же вы желчный! Но главное, потише, тут все так слышно…

Доктор развел руками:

– Вы правы. Все забываю, что современные люди начисто лишены чувства юмора. Шаг в одну сторону – защитники животных, в другую – яжематери, в третью – верующие… К вам это, конечно, не относится, – галантно закончил он.

Из коридора послышался смех и в библиотеку вошли Эмин с Анной.

– Володя, если что мы все слышали, надеюсь, великого импресарио нет поблизости, – делая страшные глаза, сказала Анна.

На секунду Косте почудилось, что на ней надето сари, а не узкое алое платье. В нем она походила на богиню Парвати с ярких гравюр индийских сказок. Только вместо лотоса держала стеклянную банку.

Эмин с улыбкой погладил по голове Соню.

– Как поживает твой ослик?

– Понимает все, что я ему говорю! – ответила Соня, с обожанием глядя на Эмина.

Коста поймал себя на мысли, что в ее возрасте так же глядел на дядю из темного угла бабушкиной квартиры.

– Смотри, кого я поймала. Бегала в холле, бедолага, – Анна протянула банку Соне. На пучке травы замерла зеленая ящерка. Девочка обхватила банку пальцами, разглядывая узницу.

– Когда я училась в универе, – сказала Анна, – у меня жил хамелеон. Но лучше, конечно, выпускать хвостатых на волю. Подумала, ты захочешь освободить ее сама. Завтра утром, перед йогой. Давай?

Соня подняла глаза и Коста впервые увидел, как она улыбается – с каким-то болезненным восторгом. В ответ с высоты Анна полнокровно сверкнула ей белозубой улыбкой. Кольца волос вились вокруг лица как темные змейки.

И такая тоска поднялась из самого нутра Косты, что страшно стало сделать вдох. Он отвернулся от сияющей Парвати и перехватил дядин взгляд, устремленный на нее же, конечно, на нее, на кого здесь возможно было еще смотреть в ее искрящемся жизнью и радостью присутствии? Смесь нежности и, как показалось Косте, печали, промелькнули в дядином взгляде. Впрочем, разобраться Коста не успел. Эмин обернулся к нему и мягко спросил:

– Что с рукой, Коста?

– Ничего страшного, старая травма.

Тот кивнул и сел рядом с доктором. Ирина замешкалась. Расположиться подле Эмина она не решалась, не смотря на свое полупривилегированное положение придворного летописца, но быстро сориентировалась, точно определив достойное местоположение матери и ребенка на вечернем концерте – у стола с лимонадом и закусками. Девочка не отрывала взгляда от ящерицы и подняла голову, лишь когда вокруг задвигали стулья – мужчины вставали, приветствуя вошедшую Элеонору, следом за которой перекатывался одетый традиционно в белое супруг.

Была в Элеоноре плавность: тягучесть речи, округлость жестов. И мягкость взгляда – отметил Коста, когда пара голубых глаз глянула на него. Бельский склонился, насколько ему позволял живот, над рукой Наташи, которую та почти отдернула. Желая загладить неловкость, усмехнулась:

– Какой интересный у вас перстень, Евгений Маркович!

И потерла мизинец, в который секунду назад этот перстень вдавило страстное рукопожатие престарелого импресарио.

– Сие колечко когда-то принадлежало Солу Юроку, милочка. Не буду рассказывать, как оно попало ко мне, и сколько это стоило, – сделал многозначительную паузу Бельский.

Не увидев ожидаемой реакции, пояснил:

– Сол Юрок – великий импресарио русского происхождения, открывший Америке Анну Павлову, Шаляпина, Айседору Дункан. Если б я не служил беззаветно Элечке, я бы тоже открыл западу немало русских звезд. Но я предан лишь одной!

«То-то твоя секретарша носа в приличном обществе не показывает», – подумал Коста.

Поклонившись Анне с Эмином, Бельский протянул руки к Ирине, шумно с ней расцеловался и погладил по голове Соню:

– Садись поближе к роялю, юный звездочет!

Краем глаза Коста уловил движение – скользнул в темноту дальнего угла Олуша и завозился там на диване, почти не досягаемый отблеском свечей.

Комната вспенилась звуком, это под неожиданно проворными пальцами Бельского запел рояль. Без шва и границы влился в него голос Элеоноры. Он жаловался, что никого до сих пор не любил. И в унисон ему горечь пустых лет терзала Косту, словно он слушал не о чьей-то еще, а о собственной сердечной апатии, о своей способности на порыв, но закрытости от чего-то большего, о чем печально сообщал голос на незнакомом итальянском языке, понятном сейчас без переводчиков. Он не смотрел на певицу – Бельская была лишь транслятором, средством для разговора с высшим существом. Оно как из пещеры выводило на свет его метания. Оно, со звуками следующей арии, поведало, как страшна любовь, когда она все же приходит. Как травит ядом мозг, подобно жрецу, опоившему дурманом индейца, и тот с восхищением глядит на идола, перед которым ему вырвут сердце. Даже не помышляя в своем смертельном восторге о бегстве.

Несколько раз голос смолкал, Коста переводил дух, но с каждой новой кантатой все глубже увязал в осознании собственной обреченности. Приказывал себе не глядеть на четкий, чуть выдающийся вперед профиль Анны. Глядел. Надеялся на ответный взгляд, ругал себя за это. Но она смотрела только на сцену. И лоб Косты покрывала испарина.

Когда звуки рояля утихли окончательно и плеск оваций заметался меж стен, Коста выскользнул из зала, через прохладный холл – в пряную ночь.

Пахло полынью, как пахнет только в Крыму, когда терпкая истома опутывает весь подлунный мир. Снова, как несколько дней назад в «Фабриканте», из-за спины долетали смех и звон бокалов. Но недавние терзания казались сейчас насморком по сравнению с предчувствием любовной несвободы, изгнавшей его, как из дома, из привычной жизни, с ее полудетскими желаниями и самоедскими метаниями. Грядущее новое обдавало холодом и надеждой.

Услышав за спиной шаги, он обернулся. Нет, не она.

Элеонора вскрикнула:

– Коста! О, Господи… с вами все в порядке?

Он растеряно глянул, и она пояснила:

– Вы очень бледны!

Коста вдохнул, стараясь запрятать поглубже всех рвавшихся наружу ангелов и демонов.

– У вас удивительный голос, Элеонора. Действительно, сумерки… бархатные.

В благодарность она улыбнулась.

– Вы бываете в опере?

– Нет, не люблю ее… Извините!

Она беззвучно рассмеялась и повела подбородком в сторону парапета, приглашая прогуляться. Ветер приятно студил лоб, и Коста неспеша пошел рядом с ней.

– Не сердитесь, у меня, видимо, нет органа, отвечающего за музыкальное восприятие… – он осекся, вспомнив, недавний концерт. – Ну или он недоразвит. В детстве меня едва не изгнали с позором с «Иоланты» из Большого, куда мама повела меня перед Новым годом. Я заржал посреди арии «Кто может сравниться с Матильдой моей»… У двоюродной сестры была тряпичная кукла Матильда, которую она звала Мотей, мазала зеленкой, лупила и ставила в угол. «Матильда» в моем понимании равнялась «дуреха»… Как-то с оперой у нас с тех пор не сложилось.

Он искоса взглянул на Элеонору.

Прима улыбалась.

– Очень живое знакомство с классикой. Это дает надежду на последующие отношения.

Они остановились перед балюстрадой. Ночь захлебывалась стрекотом цикад. Луна, море и кипарисы – любимые натурщики крымских художников, были по-прежнему неразлучны, и Коста испытал легкое дежавю от проскальзывания меж времен: что он видел в детстве, а что на картинах? Где его, где чужое? Возможно, и морок, наведенный на него в библиотеке, прижился в нем лишь вследствие чрезмерной впечатлительности натуры. И можно жить дальше без скребущейся под ребрами тоски.

Ободренный, он впервые за вечер по-настоящему увидел Элеонору: полные купеческие плечи обнимало темное платье, подчеркивая наготу белых рук. Голубые глаза были по-детски прозрачны. Словно не со сцены шагнула она сюда, а вдруг, среди светелки с кошкой на печи и спящими дитем в люльке, обернулась на шорох: то ли мышь за печкой, то ли домовой в сенях, то ли ветер за окном.

– Какие у вас, Коста, глаза знакомые. Как у Саваша.

– Наш материнский капитал… У бабки были такие, и у мамы Саваша, моей тетки.

Элеонора задумчиво сказала:

– Я видела ее на фотографии у Эмина – поразительно красивая женщина. Похожа на Одри Хебперн.

– Так многим казалось. Наши матери, правда, были совсем не схожи, – проговорил Коста и сам удивился откровенности с малознакомым человеком.

К счастью, объяснять сказанное не пришлось, со стороны дома завозилось, запыхтело и из мрака выступил Евгений Маркович. В руках он нас яркую шаль.

– Вот, Эля, твои зауральские рюши, – взмахнув ею над плечами жены, он осекся, только теперь заметив стоявшего в тени кипариса Косту.

– А, и вы здесь, – без удовольствия отметил импресарио.

Коста удержал едкий ответ. Слегка поклонившись Бельской, сказал:

– Спасибо за вечер. Где-то наверху, припав к колонкам, задыхается в экстазе один критик.

– Я рада, что вы с Антоном меня слушали – хотелось сделать вам приятное после пережитого, – сказала она, и Бельский потупил глазки, сморщив пухлые губы как нашкодивший второклассник.

Попрощавшись с Бельской, Коста пошел к дому.

Следующее утро впервые за последние дни разлепило его веки мягко, не взрывая нервы и мозг. Косте казалось, что он, едва пробудившись, застыл в золотистом эфире, между прошлым и будущим. Вчерашние бури не улетели в другие края, до поры до времени они свернулись клубками в коридорах и на верхушках кипарисов, стали частью Костиного мира и беззаботно качались на ветках вместе с утренними сойками. Коста сам удивлялся легкости, поселившейся в теле этим утром, внутренне примирившись со всем произошедшем и принимая будущее. Как в детстве в первый день каникул.

Позавтракав в одиночестве, он вышел на площадку. Ночью тополя разослали своих детей покорять новые земли – в солнечном воздухе пружинил пух, мир казался веснушчатым и тихим.

На привычном месте, перед уставленным чашками и вазочками столом, помещался в подушках Бельский, и рядом с ним в шезлонге – Воскресенская. До Косты донесся голос импресарио

– … и даже к коту своему обращался на «вы». Но представьте, воровал у соседей по квартире сахар…

Не желая знать, о ком на этот раз сплетничает приемник великого Сола Юрока, Коста укорил шаг, кинув в пространство меж чаевниками «Доброе утро!».

Возле балюстрады ему встретились Соня и Исмаил, ведущие под уздцы ослика, Соня – с одной стороны, Исмаил – с другой. Немой показывал Соне, как держать руку под уздечкой, легкими быстрыми движениями поправляя пальцы девочки. Он приглашающе похлопал по седлу, но Соня, покачав головой, что-то серьезно ответила. Исмаил слушал и улыбался в свою ваххабитскую бороду. Он едва скользнул по хозяйскому племяннику взглядом – без злорадства или насмешки. И не сбив шага, продолжил путь к морю.

«Сукин сын!» – подумал Коста. То, что сукин сын, по-видимому, отлично ладил с детьми было особенно неприятно. Одного вида Исмаила оказалось достаточным, чтобы знакомая тошнота подступила к кадыку. За злостью на слугу потянулась и досада на хозяина – как и во время конкурса, Эмин никак не проявлял себя по отношению к племяннику. Отчего Коста чувствовал себя здесь необязательным элементом, блюдцем на столе: убери – обстановка не изменится и мало кто заметит его отсутствие. Раздражала противная мыслишка, что в этой досаде эхом бормочет его рудиментарное детское стремление услышать от дяди-пирата что-либо кроме «привет» и «пока».

От безмятежной легкости пробуждения не осталось и следа.

Тропинка вывела на солнечную поляну, окруженную соснами. Посреди лужайки в шезлонге сидела Элеонора в знакомом голубом платье. Блики падали на ее лицо и руки.

Напротив, за мольбертом, пожав под себя ногу, устроилась Анна. В драных джинсах, разноцветно-пятнистой футболке и неизменной шляпе, защищавшей светлую кожу от солнца.

– Коста, привет, – крикнула она, – я тут рассказываю Элеоноре, как месяц жила в Гималаях, училась технике тибетских тханок. Это такие рисунки на ткани.

В паре секунд Анна умещала несколько разных действий: метала взгляд с Эли на холст, остро чертила карандашом, чесала нос, закидывала за ухо волосы. Казалось, само время рядом с ней торопилось. Но она все же обгоняла его с улыбкой. Как мальчишка. Такая же ловкая и лукавая.

– Там красиво невероятно, – говорила она, – бамбук, сосны, цветы. А над всем этим Гималаи, это просто… – Аня выбросила вверх руку с карандашом, – бум!

Засмеявшись, вернулась к холсту:

– И я рисовала от рассвета до заката, каждый день. Сперва дают перерисовать голову Будды – делят лист диагональными и вертикальными линями, и ты копируешь эту голову. Часами. Техника не меняется столетиями. Потом дают тело Будды. По нанесенной сетке, из угла в угол копируешь и его.

Коста сел на траву рядом с Элеонориным шезлонгом.

– Пригодилось тебе это?

– Что «это»? Тханки? Конечно! Вся фишка в том, чтобы линии были твердыми и тонкими в каждой малюсенькой детальке – чем тоньше линия, тем выше мастерство. Со стороны сложно оценить… Так же, как понять, сколько сил нужно, чтобы держать ногу вот так.

Она кинула карандаш, вскочила с табурета, и застыла с вытянутой ногой параллельно земле.

– Давай попробуем, кто дольше простоит?

– Ань, я пас. Ты точно победишь, – поднял руки Коста, – так в чем тебе пригодились тханки?

Единым движением из свой чудной позы она оказалась на табурете. Взявшись за карандаш, сказала:

– Ну вот смотри, рисунки и узоры для одежды из моих передач делаю я сама. Видишь, на майке? Здесь тоже есть маленький кусочек тханки…

Коста прищурился. То, что издали он принял за пятна масляной краски на ее футболке, было перетекающими друг в друга мазками, в середине собирающихся в женское лицо с закрытыми глазами и точкой меж бровей.

Анна скинула на траву шляпу, взъерошив волосы. Под темными завитками волос белые виски блестели от пота – солнце вступало в полуденную силу.

– Ты же сам, – сказала она, – жил за границей, в Анкаре. Мне Эмин говорил.

– Два года, да.

– Значит, ты тоже получал новый опыт, который использовал потом для себя, написания статей, например.

– Для себя я использовал в основном вино. Боялся, что сопьюсь. Статей не писал – до серьезных тем нас, молодых спецкоров, не допускали. Мы переписывали новости с турецких информагентств. Так что это больше походило на веселую тусовку.

– Все равно, – тряхнула головой она. – Итогом стал твой роман про Анкару. И кроме того. Почему все надо переложить на практическое так схематично? Ты же пишешь книгу не для того, чтобы ее продать, хотя, разумеется, надеешься на доход. Но движет твоими пальцами не это.

– Нет?

– Нет, – тряхнула головой Анна, не принимая шутливого тона, – тебя прет, тебе в кайф. Иными словами – ты самореализуешься. Так же, как мы с Элеонорой.

– Ну просто у тебя столько вариантов этой самореализации… Ты и рисуешь, и на дудке дудишь, и яхту водишь. Уверен, что и танцуешь что-нибудь эдакое, экзотическое. Не калинку-малинку.

– Угадал, например камбоджийский танец Апсар.

– И что? Выхлоп-то какой? Чувствуешь себя самой крутой?

Она отложила карандаш и в упор глянула на Косту.

– Чувствую себя собой.

– Хорошо, что у тебя для этого есть все средства, как у любимой дочки, в смысле, девочки Эмина.

Уже заканчивая фразу, Коста жалел, что ее начал. Конечно, сказанное ничуть не скомпрометирует и не развенчает Анну в его собственных глазах, а выставит для всех, в том числе себя самого, злобным идиотом.

– Коста! – впервые подала голос Элеонора.

Анна схлопнула деревянный этюдник, сунула подмышку.

– Эля, извините, давайте продолжим в следующий раз.

И не оглядываясь пошла прочь.

Помолчав, Элеонора спросила:

– Что с вами, Коста?

Удивительно было слышать столь обыденный вопрос и столь обычный, пусть и приятный голос. Где-то там, в недрах ее груди таилось нечто, не принадлежащее ни ей, ни одному человеку. Где оно прячется, когда Элеонора не поет, а говорит?

Коста сказал:

– Простите, что стали свидетелем моего грехопадения.

Элеонора сидела не шевелясь. За время диалога Косты с Анной она не изменила позу. На плечо падала коса, чуть склонив голову прима рассматривала Косту.

– Вчера вы сказали, что ваша мама не такая, как сестра. Почему?

– Из-за вашего сравнения меня с Савашем. Сложно представить двух более непохожих сестер, чем наши матери. Хотя Машу, мою тетку, я лично не знал. Не успел… Но вырос под сенью всесемейной скорби о ней.

– Что же случилось? – осторожно спросила Элеонора.

Радуясь тому, что она не говорит об Анне, Коста растянулся в траве у ее ног и закрыл глаза.

– Тетка погибла в аварии за семь месяцев до моего рождения. Она с мужем и сыном прилетела из Стамбула на свадьбу моих родителей в Москву. После свадьбы Эмин, Маша и Саваш, которому исполнился год, гостили в Питере у моих бабушки и деда. Ну а когда ехали в аэропорт, на Лиговском их такси подрезали, был дождь… Столб, удар… Эмин успел выбраться и вытащить Саваша, а жену не успел – машина взорвалась.

– Я не знала. Простите, Коста.

– Ничего, меня ведь тогда и на свете не было. Но из-за горя мать родила раньше срока.

Коста взглянул вверх. Маленький башмачок, округлые колени. Ему понравилось, что она не вздыхает скорбно, не говорит лишних слов. Захотелось и дальше лежать бревнышком у ее ног, словно у прохладного ручья в чаще.

– Саваш тогда не пострадал?

– Нет, он и дядя единственные были пристегнуты. Маша сидела сзади, рядом с Савашем, ее зажало меж сиденьями. Она потеряла сознание. Водителя выкинуло через лобовое.

– Эмин… не успел вернуться за ней?

– Да, пока оттаскивал от машины сына. Ему от удара сильно повредило ноги. Это с тех пор он хромает.

Элеонора впервые, кажется, пошевелилась, сев в шезлонге прямо. Молчала, закусив губу. Косту удивила тоска в ее глазах – пусть сердце артиста чувствительно, но речь все же шла о чужом, незнакомом человеке.

– Господи, какое горе, – как-то очень просто и тихо сказала она. – Самое страшное потерять ребенка. Не может быть ничего страшнее.

Она совсем не была похожа сейчас на звезду мировой сцены.

– Как ваши бабушка с дедушкой пережили смерть дочери?

Коста даже смутился от силы ее сопереживания, поскольку сам привык воспринимать гибель тетки, как семейное предание, привычный ритуал, лишенный горечи.

– Первое время, пока Эмин лежал в больнице, бабушка и дед жили с Савашем. Забота о нем давала им сил. Когда Эмин выписался и уехал с Савашем в Стамбул, появился я и весь пыл родственной любви пал на меня.

Коста сел.

– И только благодаря этому я жив. Родился мало того, что недоношенным, так еще и рос болезненным дрищем.

Элеонора улыбнулась.

– Если б родные единым фронтом не кинулись на поправку моего здоровья… Бабушка была врачом. Переехала из Питера в Москву на время, чтобы водить меня на лыжи и плавание, хотя ради этого ей пришлось уйти из кардиоинститута. Раз мы отдыхали с ней здесь, бабка дружила с директором санатория. А в остальное время на лето меня забирала во Владикавказ сестра отца, тетя Алана. Алан и Алана… Мой отец – Алан… «Мой золотой мальчик приехал!» – Коста раскинул руки. – Так меня всегда встречала тетка и бежала ко мне… Она, бабушка и дед уже умерли. Дед, кстати, единственный, кто поддержал меня, когда я решил заняться каратэ и позже, когда пошел в армию.

– А могли бы не ходить?

– Конечно. Отец преподавал в ИСАА, и место у меня было. Я занял его, когда вернулся.

– У них получился отличный результат, у ваших родных, – засмеялась Элеонора, оглядывая крепкую фигуру Косты.

– Спасибо. А как вы с Эмином познакомились?

– Ваш дядя большой любитель оперы. Мы познакомились на приеме во время Стамбульского музыкального фестиваля. С тех пор Евгений Маркович неизменно включает его в число тех, кому рассылают приглашения на премьеры, в каких бы странах они не проходили.

«Какой дальновидный Маркович», – подумал Коста, глядя на виднеющуюся сквозь сосны графскую усадьбу.

– Чем вы занимаетесь, помимо написания романов? – спросила Элеонора.

– Пишу обзоры и рецензии на все переведенное с турецкого и арабского. Иногда сам перевожу. И веду колонку в мужском журнале… вот, кстати, сегодня сдавать в номер очередную.

– Тогда пойдемте, – кивнула Элеонора, поднимаясь.

Коста взял ее шезлонг, покосился на высокий, осиротевший мольберт напротив. Подобрал брошенную Анину шляпу и вместе с Элеонорой направился к дому.

Глава 4. Коста ныряет и снова дерется

Журнальную колонку он домучил к вечеру. От никотинового голодания в горле разрастался пузырь. Отправив написанное главреду, он покосился на кровать. На ней лежала шляпка с заколотыми полями. Весь день, пока он набивал положенные четыре тысячи знаков, она дурманила его, наколдовывая на своем месте образ хозяйки. Коста клацнул мышью и создал новый безымянный файл. Не задумываясь написал:

«Окутана свежестью. Словно съела апельсин, сок еще блестит на губах и аромат вплетен в дыхание.»

Палец замер над клавишей. Представилась тонкая Анна и крепкий Эмин. Он обнимает ее, она подается ему навстречу… Коста мотнул головой. Нет, не то. Не туда. Какой-то морок.

Захлопнув ноут, он взял шляпу и вышел в коридор. Из номера по соседству ответом на свои мысли услышал знакомый смех.

Аня сидела на табуретке рядом с Зудинской кроватью. Сам больной выглядел куда бодрее, улыбался и даже порозовел впалыми щеками.

– Привет, Коста, – кивнул он из подушек, – заходи.

Анна тут же встала:

– Антон, до завтра.

Помедлив, чтобы она отошла подальше от комнаты, и Зудин не смог подслушать, Коса махнул рукой что-то бубнящему критику и выскочил за дверь.

– Аня!

Она шла не оборачиваясь.

Догнав ее, преградил дорогу.

– Аня, прости негодяя! Ну прости. Смотри, я принес твою шляпу.

Не став поджимать губы, отворачиваться и тратить время на другие пассажи, она сказала, глядя ему в глаза:

– Ты извиняешься за слова, а не за мысли. Суть в том, что ты хочешь видеть во мне скучающую от безделия мадам. Но не хочешь, чтобы об этом твоем желании знали другие.

Взяв шляпу из рук Косты, опешившего от столь близкого к истине определения, она шагнула прочь, как вдруг резкий, противный до сверлежки в мозгу звук вспорол тишь коридора. Коста вздрогнул и непроизвольно выругался.

– Что это?

– Сонин осел. Живет в бывшей оранжерее.

– Завидую своему родственнику. Ты на него хотя бы не злишься. Ань, мне, действительно, трудно было уложить в сознании твои таланты. Я лишен практически всех. В конце концов, каждое восхищение должно пройти стадию отрицания…

Она помолчала.

– И как? Прошел?

– Прошел. Осознал. Раскаялся.

Он поднял руку, видя, как снова сбираются ее брови.

– Я серьезно. Хочешь, побей меня своей треуголкой и давай снова дружить.

Она не выдержала и улыбнулась.

– Нет, треуголку жалко. Купила ее в Нью-Йорке…

– В каком-нибудь, очень знаменитом магазине, наверное.

– Так, ты опять за свое.

– Ну просто ты любишь все знаменитое.

– Не люблю, а ценю. Первые пару лет работы на ТВ ко всем моим успехам обязательно прицепом добавляли присказку «хотя сама из провинции». К тому времени я уже прожила несколько лет в Тае и видела куда больше, чем московские редакторы канала о путешествиях. Но все равно отовсюду лез вот этот ваш московский снобизм: «хотя…»!

– Идиоты!

– Да.

– Я не такой. Все замкадыши мне братья и сестры. Да я и сам наполовину осетин.

Анна расхохоталась и слегка стукнула его шляпой.

Вместе они спустились по лестнице в горьковатые сумерки. На площадке пред фонтаном сидели трое: Бельский – на своем неизменном диване, в шезлонге – Элеонора и рядом с ней – Соня. Несмотря на теплый вечер, на девочке была кофта. Соня чертила в огромной тетради, время от времени что-то поясняя Элеоноре. Увидев Анну, она встрепенулась и радостно прокричала:

– Аня, привет!

– Привет, привет! Что делаешь?

Анна присела на корточки рядом с ней.

– Отмечаю планеты в Атласе звездного неба.

– Прекрасное дитя, скажи, какие мультфильмы ты предпочитаешь перед сном? – вопросил импресарио, который, похоже, не мог молчать более двух минут.

– Я не смотрю мультики, – не поднимая головы, ответила Соня, – смотрю только передачи про животных, про астрономию или математику. А перед сном мне мама читает что-нибудь хорошее. Потому что меня няни испортили.

Все озадаченно поглядели на девочку.

– Одна мне страшные сказки рассказывала, – пояснила Соня Ане.

– А другая говорила, что меня Бабайка заберет, если я спать не буду, – повернула она голову к Элеоноре. – И я одна пока не могу засыпать.

– Никто тебя не заберет, не бойся, – осторожно проведя рукой по Сониному затылку, мягко сказала певица.

Соня подумала.

– Бабайка не заберет. А разные плохие люди могут. Они иногда забирают детей.

И снова вернулась к свои планетам.

Зашуршал гравий и из-за поворота нога в ногу выбежали Наташа с Юргисом.

– Вот и спортсмены, – пробормотал Бельский.

Грузно выбрался из подушек и объявив, что пора пить пилюли, удалился. С противоположного бегунам конца променада показалась Ирина.

– Всем добрый вечер, – поздоровалась она, – Элеонора, спасибо, что вы с Евгением Марковичем приглядели за Соней!

Наташа с Юргисом поравнялись с компанией, и Анна резво вскочила на ноги.

– Вот хорошо, почти все сборе! Наташа, какая ты молодец, что бегаешь, а я ленюсь.

Наташа фыркнула, стягивая со лба широкую повязку.

– Ну уж, в лени тебя не обвинишь!

– Ребят, поехали завтра к Фиоленту? – Анна кивнула головой в сторону моря. – Мы арендовали катер на весь день, с капитаном.

– Ой, мы с Юргисом затеяли поход к Храму Солнца, не хочется откладывать – послезавтра обещают дожди. А у меня Храм давно в хотелках, – огорчилась Наташа.

Юргис кивнул:

– Ань, спасибо за предложение, но откладывать и правда не могу. Не известно, когда еще окажусь в Крыму после того, как он стал вашим.

– Разве литовцам запрещено въезжать в Крым? – ангельским голоском спросила Воскресенская.

– Нет. Но многие литовцы сами не поедут в Крым после четырнадцатого года. Я здесь только по приглашению Эмина, – отчеканил Юргис.

Писательница понимающе закивала.

– Расскажете потом про Храм Солнца, я о нем слышала, но прогулка совершенно не для моих сил, – она кокетливо улыбнулась. – И на катере мы не сможем… Соня простудится, ветер еще очень свеж.

– А вот это напрасно! – деловито возразил Юргис, вращая руками, чтобы размять плечи. – Ребенка нужно закалять.

– Но делать это постепенно, – возразила Воскресенская с твердостью опытной матери, – а Соня очень болезненная. Малейший сквозняк – и все!

Юргис, похоже, оседлал любимого конька.

– Потому что вы ее не закаляете! Каким спортом она занимается?

Коста искоса взглянул на объект их обсуждения. Соня разглядывала Юргиса как картонный макет супергероя в торговом центре. Крепкие загорелые икры, жилистые руки – все, чего была лишена она сама.

– Никаким.

– Рекомендую отдать на плавание. Не знаю как в современной России, но не все же развалилось после Союза. Наверное, есть у вас более-менее приличные детские секции?

– Да, кое-какие есть, – весело ответила Воскресенская, – но зимой и взрослые часто болеют из-за недосушенных волос.

– Досушивайте и возите ребенка на машине. У вас есть машина?

– Есть. Пришлось продать дачу, чтобы купить Панду. Сонечка поступила в физмат школу, а она далеко от дома…

– Ясно, – нетерпеливо кивнул железный человек, которому недосуг было слушать про туземный быт матерей-одиночек в дикой стране. – Скоро вы переедете в Турцию. Это во всех смыслах отличный шанс. Не знаю, говорил ли вам Эмин, но под Кемером у нас детский спортивный лагерь. Его племянники проводят там каждое лето. Привозите девочку.

– Спасибо, Юргис!

Он кивнул, словно это было делом решенным. Впервые за разговор окинул Соню взглядом, оценивая к чему ее можно приспособить в кузнице смелых и здоровых детей.

Элеонора накрыла руку Сони своей, точно защищая от распоряжающихся ее судьбой взрослых.

Коста пожелал Юргису:

– Удачного похода завтра. Остерегайтесь местных мужиков с медведями на цепях.

Наташа прыснула, Элеонора опустила голову, пряча улыбку.

Юргис холодно взглянул на Косту и пошел в дом. Послав компании воздушный поцелуй, Наташа поспешила следом.

– Видела у дяди Юргиса на правой руке шрам? – наклонилась Аня к Соне. – Это его змея кусала.

– Какая? – деловито спросила девочка.

– Болотная гадюка, в Лаосе.

– Это очень ядовитая гадюка! Он мог умереть.

– Едва не умер. А еще он сломал ногу в ущелье, в Хибинах. Выбраться не сумел, но продержался двое суток почти без воды, пока его не спасли.

– А что за лагерь под Кемером и каким боком там Юргис? – спросил Коста.

– Он же известный скалолаз, – Анна осеклась и быстро взглянула на Косту, – действительно известный. В альпинистских кругах. Недавно австрийцы сняли документалку об Андах, он там и консультантом, и участником был. У него своя школа скалолазания в Литве и курсы по выживанию при ней.

– Мастером спорта он вроде еще при Союзе стал, – вставила Воскресенская.

– Наверное… – ответила Аня. – А лет десять назад повез группу начинающих скалолазов в Турцию. И однажды заметил с берега двух мальчишек, барахтающихся в море рядом с катером. Как потом выяснилось, один из них прыгнул в воду и утянул за собой второго, когда тот тащил его из воды. Выбраться на катер они уже не могли – соскальзывали с высоких бортов и порядком обессилили, когда Юргис доплыл до них и затащил в катер.

– А как же он забрался? – спросила Соня.

– А он за мотор ухватился и уперся ногами в корму. Вот так, – Аня подтянула к себе два сжатых кулака. – Мальчишки-то были меньше и слабее, потому не сумели. Один из пацанов оказался племянником Эмина, младшим сыном его сестры.

– Кажется, она под Гейнюком живет? – спросила Ирина.

– Да-да, у ее мужа там большой дом. Вот так Юргис с Эмином и познакомились. Эмин тоже считает, что дети должны заниматься спортом, – улыбнулась Аня. – Так под Кемером появился детский спортивный лагерь. Строила компания Эмина. А Юргис пригласил инструкторов по скалолазанию, плаванию и выживанию. Сам он главный куратор обучения. Племянник Эмина, кстати, в лагере с самого его открытия проводил лето, пока не вырос. Хотя родня сперва не сильно этой идее радовалась – мальчики из богатых турецких семей часто балованы, а тут младшенький, и надо его на все лето отдавать на истязания, – она подмигнула Соне.

– Но… – Аня запнулась и отвернулась к морю. – С Эмином трудно спорить. В общем, парень вырос почти двухметровым красавцем, – снова улыбнулась она. – Так что, Сонечка, если захочешь, уверена, тебе интересно будет. Девочек в лагере много. И они не только спортом занимаются – там масса кружков: танцы, театр. Это целый детский город.

Соня водила пальцем по атласу. Воскресенская подошла к дочери, обняла и поцеловала в русый висок:

– Мы обязательно подумаем об этом, обещаю!

Собрав карандаши и сунув атлас подмышку, Соня эхом, следом за матерью, попрощалась с присутствующими и задумчиво побрела в дом. Видимо, идея стать здоровой и ловкой ее занимала всерьез.

– Вот мы и закончили день тем же составом, что и начали, – улыбнулась Элеонора.

– Значит, мы банда! – подхватила Анна. – Ну что, едем завтра?

– Поехали, – отозвался Коста.

– С удовольствием, Аня, спасибо! – сказала Эля.

– Отлично! Еще Олуша поедет. Эмин и Владимир не смогут – им надо работать.

– Евгений Маркович тоже пропустит, я уверена, – кивнула Элеонора.

– Итак, нас четверо! – Аня подкрутила воображаемые усы и выпятила грудь. – А сколько у нас мушкетов? Четыре! А сколько шпаг? Четыре! – и вскинула руку к небу.

Все расхохотались.

Утром Коста повращал правым запястьем. Вспомнил вчерашнюю невозмутимую физиономию Исмаила. Размотал бинт и запустил его в мусорную корзину.

Кипарисы за окном стояли в нимбах тумана. По небу росчерками грядущей непогоды скользили перьевые облака.

Быстро собравшись, Коста так же быстро позавтракал, проглатывая первое, что попадалось в мармитах. Горничная Оксана прыскала, глядя, как молодой хозяйский племянник торопливо жует яичницу, показывая ей, Оксане, большой палец. С последним глотком кофе Коста был уже в дверях столовой. Он вырвался в дымчатое крымское утро влекомый к морю единственным ожиданием. Под невидимыми для окружающих знаменами, что несли на себе оттиск улыбающегося, темнокудрого образа, он долетел до обрыва.

Внизу, у берега, пришвартовался катер – широкое, не первой молодости судно, с квадратной рубкой, высокими бортами и тентом над кормой. Видимо, всю свою жизнь оно возило туристов вдоль крымских берегов. Колченогий пузач в фуражке принимал на трапе большую сумку от Исмаила. Анна с Олушей стояли рядом. По пригорку спускалась Элеонора в белом платье, за которой пыхтящий импресарио нес плетеную сумку, выпускающую наружу полосатый хвост полотенца.

– Коста, бонжур! – закричала Анна.

С обрыва, где стоял Коста, она казалась игрушечной. Джинсовые шорты, яркая майка и джинсовая же смешная панамка.

Он помчался вниз, по горнолыжному затормозив в развороте возле Элеоноры, поклонился ей, и завершил спуск возле Анны с Олушей, оставив за спиной Исмаила.

– Салют!

В ответ Олуша склонил голову и молитвенно сложил перед грудью руки.

«Вот клоун», – весело подумал Коста.

В это утро он готов был любить весь мир, если вычеркнуть из него дядиного слугу.

Анна отпустила Исмаила, заверила Бельского, что всей командой они будут беречь Элеонору от сквозняков, после чего путешественники взошли на борт. Колченогий, оказавшийся капитаном, просигналил три раза в честь отправления.

Устроились на носу.

Коста разложил Элеоноре шезлонг в тени рубки и у ее ног сейчас же пристроился Олуша. Оставив людей искусства общаться, Коста встал у перил рядом с Анной.

Катер шел вдоль берега. По правому борту показалось светлое здание санатория Боткина. На балконе второго этажа доктор курил трубку.

– Что за дела держат Айболита взаперти? Из несчастных, которым нужно пришивать новые ручки и ножки, у него один только Зудин, – спросил Коста.

– Директорские дела, полагаю. Наташа говорит, он каждый день до обеда работает. Пишет, звонит…

– А он директор чего?

– Реабилитационного центра под Питером.

– Дай угадаю. В Центре он пытался научить дядиного террориста кричать Аллах Акбар не только мысленно, но и вслух и через то познакомился с Эмином?

– Не угадал, – усмехнулась Анна, и стянув панамку, подставила лицо ветру. – Точнее, лишь отчасти. Знакомство их и правда произошло по медицинской части, но связано не с Исмаилом, а с твоей семьей. Владимир сшивал и выхаживал Эмина после аварии, в которой погибла его первая жена. А попал Эмин к нему благодаря твоей бабушке. Она попросила своего ученика – Наташиного отца, позаботиться об Эмине. Смирнов, это Наташин отец, тогда заведовал хирургией в питерском военном госпитале. Владимир был его замом, и ему Смирнов поручил оперировать Эмина.

– Почему ему, почему не сам?

– В воспитательных целях, так сказать. Ой, там целая история… Владимир и его старший брат служили в Афгане, Владимир – в медицинской роте, а брат был, кажется, артиллеристом. И они с тремя бойцами попали в плен, причем брат был тяжело ранен в живот. Их привезли в кишлак и велели Владимиру лечить моджахедов, сказав, что за каждого умершего будут расстреливать по одному из его товарищей. Понимая, что без помощи брат с такой раной не выживет, Володя дал ему смертельную дозу морфия. После этого Владимира увели в барк, который служил медчастью, где у него на столе тут же умер моджахед. Володя говорит, он даже одежду на нем разрезать не успел. Но одного из русских сразу расстреляли. Наши освободили Владимира и двух оставшихся в живых через неделю…

– То есть, никто из бородатых пациентов больше не откинулся…

– Да… А ему тогда лет тридцать было всего. По возвращению из Афгана у Владимира случилась черная полоса. Это мне Эмин рассказывал. Он начал пить. Все думал о брате. Вдруг бы тот выжил, бывают же чудеса… Ну, ты понимаешь. Вот тогда Смирнов и дал Владимиру оперировать и наблюдать Эмина. И тем спас обоих. Владимир оставался на ночные дежурства из-за моего мужа, собрал ему аппарат, когда он заново учился ходить. Они сдружились. Один потерял брата, другой жену… С выздоровлением Эмина для обоих начался новая жизнь.

– Думаю, их объединяла не столько потеря, сколько чувство вины, – сказал Коста, глядя на проплывающие за бортом каменистые берега, поросшие кривыми соснами, словно присевшими с растопыренными руками над обрывами.

Анна развернулась и по своему обычаю, без предисловий, спросила:

– Твои родные винили Эмина в Машиной смерти?

– Открыто нет. Насколько я знаю, бабка лишь раз, сразу после аварии, спросила: «Почему ты не спас ее?». И все. Эмин ей ответил, что не успел – машина взорвалась. Но для матери, бабушки и деда между «не успел» и «не попытался» всю жизнь стоял знак равенства. Они осуждали его столь же единодушно, как раньше восхищались им. Вот если бы он погиб, спасая Машу, тогда да. Другое дело. Он так и остался бы для них иконой. Эмин это понимал. Потому так редко привозил Саваша. А после бабкиной смерти и вовсе перестал.

– Почему?

– Он считал бабку единственно достойным членом семьи, – усмехнулся Коста. – Она пережила блокаду, работала хирургом, имела железный характер. Про моих родителей тебе Эмин говорил когда-нибудь?

Анна покачала головой.

– Потому что они ему не интересны. В его представлении: отец – книжный червь, мама – простушка… Совсем не похожая на его царевну-жену.

– Ты тоже винишь его?

– Как я могу, Ань? Меня там не было. Ему, с покореженными ногами, надо было выбирать, кого спасать: жену или ребенка. А для Эмина Саваш не просто ребенок – это его кровь и плоть. Ты же знаешь, как он повернут на своем роде. Вон, целую романистку нанял. Был у него шанс спасти еще и жену? Никто не знает.

Анна молчала. Глаза ее глядели сквозь Косту.

– Так что там с Владимиром? Что случилось после починки Эмина? – спросил он.

– С Владимиром? – очнулась она. – Он прошел потом обе Чеченских. Рассказывал, что выполнял по 800 операций в год… ты представь – это по две операции ежедневно. Потом они со Смирновым работали в реабилитационном центре для ветеранов. Смирнов умер от рака года три назад. А его Наташа как дочь Владимиру с самого рождения, свою семью он так и не завел. Наташа ординатуру проходит, потом в Норвегию на практику собирается – все это с подачи Владимира. А сам он больше не оперирует. Наоперировался, говорит.

Она заглянула ему в глаза:

– Только, Коста… не говори никому о смерти его брата. Про это мало кто знает.

Примагниченный к огромным зрачкам, окруженный теплом, исходящим от ее висков, губ и шеи, он кивнул. На пару секунд Аня замерла, потом моргнула и отвернулась, разорвав пульсирующее, затягивающее кольцо.

– Смотрите, Фиолент! Ай-да купаться! – прокричала она Олуше с Элеонорй.

Миллионами бенгальских огней пылало под солнцем море и в этом яростном сиянии вставали конусы скал, самый большой из которых притулился у брега, точно зуб-резец.

Близко к Фиоленту решили не подходить, чтобы избежать человеческого ажиотажа, царившего на большом пляже, вдоль которого сновали узкие тела каноэ.

– Друзья, я с вами не пловец, оставьте меня здесь, – промурлыкал Олуша, поведя рукой над палубой, – но сперва давайте перекусим, ибо с утра я медитировал и крошки во рту не держал.

– Позову капитана, – кивнула Анна и едва договорив, скрылась за белым боком рубки.

Мотор заглох, заворочалась в чреве катера якорная цепь. Через пару минут появилась Анна и, следом за ней, капитан. Брюки он сменил на красные шорты, походившие на семейные трусы. Фуражка висела на его круглой голове, съехав к уху.

– Ребята, идем, – махнула Анна рукой и по короткому трапу спустилась в кают-компанию.

Из огромной сумки-холодильника извлекли соки, шампанское и разную снедь, уже порезанную и упакованную.

Капитана звали Борисом, он имел южный говор, седую щетину и рыбьи глаза пропойцы. Деловито вскрыв шампанское, кэп потянулся к бокалу Элеоноры.

– Нет-нет, спасибо, – качнула та головой.

Анна тоже отказалась.

– Рулить не помешает? – спросил Коста, глядя, как плеснув им с Олушей, Борис щедро льет Перье в свой бокал.

– Газировка-то? А тебе точно больше не треба, а то нырять не смогешь, – Борис хохотнул, подмигнул Косте, и осушил бокал.

Элеонора нахмурилась и, отвернувшись от щетинистого наглеца, спросила Олушу.

– А вы, Григорий, почему не хотите плавать?

– Да, я как-то не любитель… Лучше здесь, под тентом, с видом на Фиолент. Красиво… Хотя, как по мне, лучше в Азии. Любой европейский или российский пейзаж не возбуждает после Индии или Индонезии. Согласны?

– Не согласна, – смягчая отказ улыбкой, проговорила Элеонора. – Для меня нет ничего лучше русского пейзажа. Люблю наши широты за смену времен года. Особенно весну, когда березы стоят по колено в талом снегу. Это состояние внешнего покоя, которое скрывает оглушительную силу.

– Отлично сказано, – кивнула Анна, – а мне нравится весь мир. И Фиолент, и Эквадор.

– Бывали мы в Эквадоре, на рейде дней пять стояли, – вставил капитан, дожевывая бутерброд с икрой. – А вы, стало быть, супруги, извиняюсь за любопытство?

– Нет, мы все хорошие друзья, – легко ответила Анна. – Ну что, идем переодеваться?

– Элеонора, вода холодная, – подал голос Олуша, – не простудите горло?

– Спасибо, Григорий, я – сибирячка, – улыбнулась она, – к тому же с детства люблю плавать.

Гуськом они вышли из каюты. Задержавшись в дверях, Анна сказала:

– Борис, не стесняйтесь, угощайтесь пока нас не будет.

– Спасибо за доброту вашу! Так-то я не приучен скромничать. Мой батек говорил: Борик, вокруг такие же козлины как ты, ничего не стесняйся!

– Где ты его откопала? – негромко спросил Коста, едва сдерживая смех.

– Да нигде! – шепотом ответила Анна, – Должен был плыть другой, но не смог. Это – то, что прислали на замену.

Зажав рот рукой, она затряслась от беззвучного хохота.

– Отвратительный тип, – передернула плечами Элеонора.

Нырять решили на камнях у берега метрах в тридцати от катера.

Быстро скинув одежду за рубкой, Коста вышел на корму. На мягкой скамье вдоль борта, под тентом, пристроился Олуша, курил косячок, выпускал в небо терпкий дым. Из-за рубки показались Анна с Элеонорой. Коста подумал, что, кабы не тонкая талия, фигура у Ани – точь-в-точь как у длинноного пацаненка-жеребенка. Обе они с Элеонорой были белокожи. Только белизна Анны казалась прозрачной, а у певицы отливала крутыми сливками. В отличие от Анны, облаченной в яркий спортивный бикини, округлые бедра Элеоноры, спину и грудь закрывал черный слитный купальник.

Выбрав из мешка на палубе маски с трубками и ласты, ныряльщики спустились по металлическому трапу в море.

Вода хоть и горела огненной бирюзой, хлестнула холодом, и Коста задохнулся при погружении. Надвинув маску, он опустился в гулкий мир, закачавшийся зеленой мутью перед глазами.

Как обычно потеряв под водой счет времени, он вынырнул рядом с камнями. Элеонора пыталась вскарабкаться на один из них, но волны то и дело оттаскивали ее назад. Уперевшись ногой в камень, Коста подсадил ее под локоть, помогая выбраться из воды, и со следующим накатом выскочил на черный базальтовый осколок рядом. Анна еще ныряла, сверкая ластами над искрящим аквамарином.

– Вот же неугомонная, – улыбнулась Элеонора и помахала ей.

Прижав руки к бокам, Анна по-нерпичьи длинными изгибами, словно и впрямь морское животное, поплыла к ним, вынырнув у ног оперной примы.

– Как ловко вы, Аня, плаваете, – улыбнулась она.

– Спасибо. Мы с отцом каждое лето ныряли здесь за рапанами, а сейчас что-то не нахожу ни одного.

– Наверное, капитан распугал всех своими семейниками, – сказал Коста.

Анна с Элеонорой рассмеялись.

– Или Олуша – ганджубасом, – Аня держалась за камень, поднимаясь над ним в такт волнам.

Элеонора вздохнула:

– Такой талантливый молодой человек, жаль только…

– … что конченный наркоман, – закончил ее фразу Коста.

Анна закусила губу и спросила:

– Сколько времени, как думаете? Час дня уже есть? Я быстро сплаваю на катер… Вы пока поныряйте и позагорайте без меня.

И прежде, чем Коста успел что-либо сказать, исчезла под водой. Он проводил взглядом ее тень и стараясь не выдать своего желания немедленно плыть следом, повернулся к Элеоноре:

– Вы тоже отлично плаваете. Где учились?

– В уральских реках, – улыбнулась она.

– Разве певцы не кутаются в шарфы и плащи от всего холодного и мокрого?

– Многие – да. Особенно, если с пеленок изнежены. А напрасно. Плавание закалят горло и развивает легкие.

Элеонора хотела что-то добавить, но осеклась.

– Вы слышали, Коста?

Катер качался на волнах к ним носом. Прислушавшись, Коста уловил какое-то звяканье и, кажется, женский крик. В ту же секунду он был в воде и быстрыми гребками плыл к катеру. Сквозь шум крови в ушах ему теперь отчетливо слышался хрусткий звон и высокий, срывающийся голос Анны.

Подплыв к корме, Коста увидел поднятый трап – его последняя ступенька качалась высоко, дотянутся до нее он не мог. Отгребя от гладких, скользких боков катера, Коста проревел что было мочи:

– Олуша!

Отплыл чуть подальше и увидел в вышине над бортом пятку и белую штанину – значит, актер слился с Нирваной на той же лавке, где они его оставили. Выдернув из маски трубку, Коста запустил ее вверх, но промазал – легкий пластик не долетел до палубы, шваркнулся о борт, а Коста макнулся с головой в пучину. Вынырнув, выкашливая соль, он прицелился и отправил в актера маску, которая отскочила от перил и упала в воду.

– Олуша, твою мать! – заорал Коста, посылая вверх ласту, и колотя по воде руками для пущего шума.

Он уже тянул с ноги вторую ласту, когда над перилами показалась всклокоченная желтая грива.

– Спусти трап! – закричал Коста.

Олуша помедлил, прислушиваясь к звукам из недр катера. Очнувшись от матерного Костиного окрика, исчез за перилами. Коста подгреб к опускающейся лестнице. Не дождавшись, пока она застынет в крайнем положении, оскальзываясь руками и ногами, он вскарабкался. Оттолкнув что-то вопрошающего Олушина, в несколько прыжков достиг лестницы в каюту.

Внутри, среди разметанных тарелок и бутылок, Борик зажал в угол дивана Анну, одной рукой пытаясь ухватить за волосы, другой вдавил ее плечо в стену. Она извивалась, уклоняясь от его пятерни.

– Ты ж… сука… сама пришла, – пыхтел Борик, у которого покраснели даже уши.

Не проронив ни звука, Коста бросился на него, отшибя от Ани. Кэп рыгнул алкогольным смрадом, не удержался на ногах и повалился на диван. Мельком Коста поразился какой неожиданно твердый живот у Борика – как натянутый барабан. Заревев, капитан вскочил, раздулся как жаба и растопырив руки бросился Косте головой поддых. Коста увернулся, но задетый цепкой корявой клешней повалился боком на стол. Капитан навалился на него всей кабаньей тушей. Схватив пустую бутылку из-под шампанского, Коста огрел противника по голове.

– На газировку, мразь!

Из-за неудобного положения удар прошел по касательной. Но хватку морской драчун ослабил, и Коста вскочил на ноги. С упоением он наносил удары по раскрасневшейся морде, пропустив в азарте хук в ухо от противника. Он продолжал бы избивать ненавистное тело до кровавого месива, если бы голос Анны не пробился сквозь яростную муть в голове:

– Коста, хватит! Остановись!

Тяжело дыша, он откинулся назад и смотрел как ворочается на полу пухлая масса, а заляпанное кровью лицо пытается выхаркать то ли зуб, то ли кровяной сгусток.

– Надо его связать, – сказала Анна и выбежала из каюты.

Прижавшись к стене, у входа стоял Олуша, грубо выдернутый из мира любви и единорогов. Борик не пытался встать – ощупывал руками лицо.

– Принеси ремень из моих джинсов на палубе, – велел Коста актеру, и тот, пошатываясь, исчез за дверью.

Одетая в шорты и футболку вернулась Анна. Кэп не сопротивлялся, когда Коста стягивал его руки ремнем от Анниных шортов. Он перекатился к дивану, вперевалку принял сидячее положение и вытирал о плечо окровавленный рот.

Коста оперся о стол – в глазах двоилось после капитанского удара в ухо.

– Ты в порядке? – спросил он Анну.

– Нормально, – тряхнула она головой и когда подняла руку, чтобы поправить волосы, открылся багровый отпечаток пятерни на белой коже запястья.

Злость вновь всклокотала в Косте, и он занес ногу, чтобы засадить ее под ребра Борика, но тот сжался, даже не пытаясь ответить, выставляя вперед связанные руки.

– Коста, Коста…

Анна осторожно повернула к себе его голову и не успев собраться после ярости, направленной на кэпа, он, очутившись с Аней лицом к лицу, сейчас же без слов все ей выложил, ощущая, как расширяются и темнеют его зрачки и лицо окутывается нежностью. Она, не отрываясь смотрела, продолжая осторожно сжимать его виски. Моргнув, провела пальцем по скуле:

– Поищу перекись.

Коста по инерции подался за ней, еще чувствуя на горячих щеках холодок узких ладоней. Когда она вернулась и принялась деловито его мазать, опустил веки, не желая ни смущать ее, ни ловить взгляд.

– Надо чтобы Владимир тебе осмотрел, – сказала она и Коста раскрыл глаза.

Аня осматривала его, не решаясь трогать.

– Болит где-нибудь?

Коста качнул головой.

– Позвоню Эмину, – взяв со стола мобильный, она вышла на палубу.

– Мужик, слышь, – подал голос Борик, – развяжи меня, – он сглотнул. – Помялись и хватит. Ты прости если шо не так, я ж не знал, что вы с ней того… Но она сама за мной ходила, ну, ты видел: сю-пу, идемте к столу, да не стесняйтеся. И на катер сама вернулась. Так что, это… все по взаимному согласию.

– А трап ты тоже с ней по взаимному согласию, сука, вытащил?

Коста сплюнул кровь из разбитой губы. Хватаясь руками за стены, вернулся Олуша. Ремнем от джинсов Коста стянул капитану ноги и не вслушиваясь более в пьяное бормотание вышел.

На палубе спросил у актера:

– Сигарета есть? Нормальная, без дури?

Гриша захлопал по бокам и из складок необъятного балахона вытащил пачку «Парламента».

Заложив одну сигарету за ухо про запас, Коста с наслаждением затянулся и зажмурившись, выпустил в небо дым.

– Боже мой, Коста, Григорий, что случилось?!

Коста обернулся. Перед ними стояла Элеонора, вокруг ее ног натекла лужица.

«Вот же черт, я совсем забыл о ней!» – подумал Коста.

Мягко взяв Элю под локоть, он повел приму к месту, где были сложены ее вещи. Кратко рассказав о случившемся, обошел рубку со своей, «мальчиковой», стороны и, привалившись к стене, выкурил сигарету до фильтра. Многострадальное правое запястье опять стреляло болью, на костяшках пальцев кожа была содрана о капитанские зубы. Подумав о том, что было бы не окажись на катере Олуши, Коста сжал кулаки. Отгоняя от себя эти мысли, он оделся и вышел из-за рубки.

Анна, Олушин и Элеонора что-то обсуждали на носу.

– Коста, – как обычно решительно и звонко начала Анна, – за нами идет моторка. Мы двинемся ей навстречу, пересядем в нее, а катер до берега доведет Исмаил.

– Голова кружится? – спросила Элеонора.

– Все нормально, – улыбнулся он, подумав, что предпочел бы этот вопрос от другой.

Другая, быстро глянув на него, отвернулась и пошла в рубку.

Раздался знакомый скрежет якорной цепи, катер дернулся и дал задний ход.

В голове у Косты хороводил туман. Чтобы не усугублять, он прилег на лавку, где давеча Олуша общался с Праной. Элеонора устроилась в шезлонге рядом.

Потом пришла моторка с Исмаилом за штурвалом. Гриша, Анна и Эля уехали (Элеонора порывалась остаться с Костой, но он настоял на ее отправке). Исмаил сменил Анну в рубке катера, а Коста так и остался лежать на палубе: на всякий случай, если Борик надумает глупостей и захочется освободиться – так Коста объяснил отбывающим свое решение. Это была только часть правды, другая часть заключалась в плывущем перед глазами мире. Поездка на вертлявой посудине при скрученном тошнотой желудке грозила выйти не эстетичной.

Когда они пристали к берегу, пришвартованная моторка скакала на волнах. А на причале Косту ждали Эмин с доктором.

– Как ты? – спросил дядя, оглядывая племянника.

– Нормально.

– Зайди к Владимиру. Он осмотрит тебя.

Эмин улыбнулся и дотронулся до его щеки:

– Спасибо, мальчик мой.

– Не торопитесь, Коста, – сказал Владимир, – идите передо мной, я долго буду взбираться на холм. Как раз в том темпе, который вам сейчас нужен. Голова кружится?

– Немного. А что будет с этим…

Сперанский понял, о ком речь.

– За ним уже едет полиция.

После этих слов Коста расслабился, мысленно растекся и через какое-то время обнаружил себя в комнате доктора, где послушно следил за пальцем Владимира у своего носа, позволял светить себе в глаза и ощупывать кисть.

– Небольшое сотрясение, – заключил Сперанский. – На руку наложу повязку. Постарайтесь в ближайшие пару недель никого больше не бить.

Перед сном Коста зашел к Зудину – развлечь морскими рассказами томящегося в лазарете. Из глубокого кресла Антон разглядывал свежий бинт вокруг запястья товарища и его вспухший висок. Он слушал, не задавая вопросов. Косте уже был знаком этот задумчивый, пристальный взгляд и склоненная на бок голова. Шоколадные глаза говорили о том, о чем их хозяин не желал сообщать вслух. Но сейчас разгадка всей этой пантомимы давался Косте с трудом, и порядком нервировала, хотелось хорошенько тряхнуть Зудина, чтобы вытрясти невысказанное из его умной головы. В висках зашумело, а перед глазами замелькали образы растрепавшейся от схватки с капитаном Анны. Прокляв гипнотический взгляд критика за наведенный морок, Коста буркнул:

– До завтра.

Получив в ответ лишь многозначительные кивки, пробормотал:

– Позер херов.

У себя в комнате Коста выкурил взятую у Олуши сигарету и мягко отъехал в сон.

Глава 5. По пятам солнца

На следующий день он стал свидетелем омерзительной сцены. Идя по пустому коридору, услышал женский визг:

– Да я на всю твою паршивую жизнь тебе насосала, боров похотливый! Уволить он меня вздумал! Уволь, попробуй! Я такие мемуары накатаю, ни в один театр тебя и певичку твою не возьмут!

Коста узнал голос Марины. Несся он из-за двери, где несколько смежных комнат занимали Элеонора и Бельский.

– Ты имя свое без ошибок напиши! Напишет она, – послышался приглушенный голос импресарио, который располагался, видимо, дальше от входной двери, нежели секретарша. – Я предупреждал, чтобы ты не вешалась на мужиков?!Если б я не вошел вчера, ты б уже раздвинула ноги перед Исмаилом! И черт бы с тобой, но это приличный дом, и ты меня позоришь! Видела, как этот немой смотрел на тебя? Даже ему было мерзко. И с ним бы тоже черт, но ты моя помощница! В общем Марина, серьезно тебе говорю, – возвращаемся в Москву и расстаемся, ступай работать в порно.

– Неужто твоя фригидная прима из Шадринска стала ублажать тебя лучше, чем я? Ха-ха-ха, ни за что не поверю! Ты ж, кобелина, нашел кого-то мне на смену, помоложе! Тебе ж чем младше, тем лучше!

Быстрые шаги тяжело протопали по направлению к Косте, как раз поравнявшемуся с комнатой, дверь распахнулась и на пороге возник красный, трясущийся от негодования Бельский:

– В-о-о-он, тварь! Немедленно!

Увидев Косту, он замер и уставился подозрительно, гадая, что тот успел услышать. Пала тень и мимо Бельского, в коридор выдвинулся бюст, а следом за ним и вся его хозяйка в обтягивающем коротком платье. Взглянув на Косту, дева растянула губы в улыбке и не глядя на импресарио пошла к лестнице, покачивая сочной как дыня задницей, по которой так и тянуло шлепнуть. Про порно Бельский заметил верно – нечто гнилостно-сладостное, жестокое вилось вокруг его помощницы.

Телефон в кармане джинсов Косты тренькнул эсэмэской, на экране высветилась надпись «Эмин».

«Коста, привет. Как себя чувствуешь? Зайди, пожалуйста, в бильярдную, за столовой. Приехал следователь».

Обогнав на лестнице ядовито-упругую секретаршу, Коста затормозил на ступенях. Закусив губу, Анна задрала голову и смотрела, как он спускается. В потертой джинсовой панамке, с этюдником подмышкой, она была похожа на школьницу, гадавшую, позволит ей отец кататься сегодня с братьями на лодке или нет.

– Привет! Как закончишь со следователем, приходи на поляну, где я рисовала Элю, – сказала Анна и, не дожидаясь ответа, пошла к входной двери.

Проводив ее взглядом, Коста подумала, что ведь она даже не спрашивала: сможет он или нет. Просто распорядилась – приди. И он придет.

Минуя холл и столовую, он вошел в комнату, занимавшую все правое крыло первого этажа. Огромные окна в пол глядели на Итальянский сад. Перед ними стояла пара бильярдных столов. Остальное пространство занимали круглые столы и диваны. Что тут было во времена санатория, Коста не помнил. За одним из столов сидел немолодой, грузный человек. Было в нем что-то от бассета – то ли из-за брылей, то ли из-за отечных нижних век с опущенными уголками.

– Коста Ажаев? – спросил он.

Получив в ответ кивок, представился:

– Юрий Петрович Никоненко. Следователь.

Разговор вышел коротким. Коста рассказывал, следователь иногда кивал. И задал только два вопроса.

– Анна сказала, зачем вернулась на яхту?

– Нет.

– В каких вы с ней отношениях?

– Родственных.

– Что ж, не смею больше задерживать.

Коста встал и уже в дверях спросил:

– Где сейчас Борик?

– В СИЗО… Вы здорово его отделали.

Шагнув на улицу, Коста не почувствовал свежести, как бывает, когда попадаешь на воздух. Дышать было тяжело. Солнце заволокло облаками. Морщась от боли в запрокинутом затылке, он углядел над входной дверью мигающую красным видеокамеру и поразился, что до сих пор ее не замечал.

По тропинке меж кедров и пиний Коста вышел на знакомую поляну. Если в прошлый раз она была по-Шишкински разлинована янтарным светом, просеянным меж сосновых ветвей, то теперь сумрак клубился по ее окраинам. Только Анна по-прежнему сидела, поджав ногу на высоком табурете за мольбертом.

«Вот бы эта поляна была за тысячи километров отсюда, – подумал он, – где-нибудь, где солнце тонет в рыжих камышах».

– Как самочувствие? – спросила Аня, когда он приблизился.

– Нормально, спасибо.

– А Владимир говорит, у тебя сотрясение.

– Пусть говорит.

– Послушай, – Анна облизнула обветренные губы, – я рада, что ты был вчера на катере. Спасибо!

И проворно отвернула мольберт от норовящего заглянуть в него Косты.

– Не люблю, когда смотрят на незаконченное…

– Ань, давай как в первый раз, помнишь? Оставим эту тему. Все нормально. Что рисуешь? Элеонорин потрет?

Она кивнула. Коста растянулся в траве перед мольбертом так, чтобы он не заслонял художницу.

– Рад, что следователь явился сам, и нам не пришлось ехать к нему в Севастополь. Или в Симферополь?

– В Севастополь. Да… Это все Эмин, – Аня быстро водила карандашом по листу.

– Что с Бориком будет?

– Отпустят скорее всего. Ну штраф… Мне, честно говоря, все равно. Следователь привез видео с его извинениями, – Анна поморщилась.

– Покажи.

– Уже удалила. Мне сказали, что, если захочу, его доставят извиниться лично. Но все чего я хочу – это больше его не видеть.

– А что тебе понадобилось на яхте, когда ты вернулась?

Она усмехнулась.

– Тебя тоже спрашивали? Мне понадобился телефон. Закрой глаза, тогда расскажу.

Заинтригованный, Коста опустил веки и, закинув руки под голову, лег на спину.

– Я говорила, что сняла сюжет для канала «Дискавери»?

– Ого!

– Да. Про разность восприятия одних и тех же явлений на Западе и на Востоке. Например, ты знаешь, как провалилась в Индии социальная реклама по снижению рождаемости? Одному крупному европейскому агентству заказали плакат, который должен был донести: рожайте меньше, будете жить лучше. Рекламный баннер был разделен на две части: на одной – семья из мамы, папы и одного ребенка в ярких, чистых одеждах на фоне дома и автомобиля. На другой – многодетная семья в обносках на фоне жалкой холупы. С нашей с тобой точки зрения смысл очевиден. И для индусов тоже. Только наоборот: абсолютное большинство восприняло его как посыл: земные блага не важны, главное – это дети.

Коста рассмеялся:

– Сколько времени ушло на съемки?

– Два месяца. Я ездила в основном по тем местам, где бывала раньше. В итоге получилась сорокаминутная передача.

– Как Эмин пережил твое отсутствие?

– Оно ему не понравилось. Я вернулась, и мы поругались. Все же в понимании твоего дяди, жена должна сидеть дома и воспитывать детей. Ну и посещать с мужем приемы, чтобы блистать и давать ему повод для гордости. Эмин турок, конечно, но турок европеизированный, на мое счастье. Потому мне так долго было позволено работать на телевидении. Баловаться, чтобы наиграться и остепениться.

– И как у тебя с остепенением?

– У этой передачи про Индию был очень высокий рейтинг. Она понравилась не только зрителям, но и руководству канала. Мне предложили сделать серию репортажей, но уже про всю Юго-Восточную Азию. Рабочее название: «Differences» – «Различия». Вчера должен был прийти окончательный ответ. Мы с продюсером договорились, что он напишет мне в час дня по нашему времени. Я думала мы успеем понырять, но занервничала… А вдруг что-то не так, или вдруг, если я сразу не отвечу, все сорвется. Как девчонка! Так что вернулась, прочла сообщение и тут на меня набросился Борик.

– Борик как мстительный и похотливый дух патриархата, – пробормотал Коста. – И что теперь? Едешь в Америку?

– Да. И потом в ЮВА.

– На сколько?

– Минимум на полгода.

– Эмин уже знает?

– Пока нет.

Повисло молчание. Карандаш царапал бумагу. Ни дуновения ветерка, ни шелеста трав. Чтобы разбить паузу, Коста спросил про тему следующей передачи и вопреки уговору подглядывал сквозь ресницы. Щеки Анны розовели, карандаш она и вовсе отложила, чтобы на мешал показывать, как в танце Апсар камбоджийки выгибают пальцы рук и что это значит. Он смотрел на нее и думал, что в это путешествие она не возьмет никого, и повезет лишь тому, чей путь совпадет с ее. Вспомнил, где раньше видел эту потертую панаму, еще вчера показавшуюся ему знакомой, – на одной из первых фотографий Ани в ЖЖ. В ней она голосовала на какой-то пыльной тайской дороге. С рюкзаком за плечами, драных джинсах и широкой улыбкой… Это только вопрос времени, когда Эмина покинет девчонка, следующая за солнцем.

Анна замолкла на полуслове, повернула запястье и глянула на часы.

– Коста, пардон, у меня сейчас как раз созвон с продюсером. Я побегу.

– Давай я заберу этюдник, – предложил он, поднимаясь.

– Нет, я возьму.

Она захлопнула деревянные створки, и когда Коста подошел, встала на цыпочки и поцеловала его.

– Спасибо!

– Зачем я закрывал глаза?

– Чтобы не сглазить меня, пока я говорила про планы, – она стояла очень близко, задрав голову в панамке. – Я суеверная.

Когда воздух в груди Косты закончился, она отвела взгляд и не оборачиваясь пошла прочь.

Минуту спустя, идя той же тропинкой, он встретил Исмаила. Немой царапнул по Косте взглядом, обошел его и направился в сторону моря. Коста гадал, видел тот или нет поцелуй Анны. И был уверен, что видел. А также был уверен, что своим появлением хотел дать понять это самому Косте. От мысленной приладки подозрений к действительности голова разболелась и вязкий туман в ней напомнил не только о полученном ударе, но и о голоде – в конце концов не ел он почти сутки.

В столовой он накидал на тарелку всякой всячины, и едва опустился на стул, появилась Элеонора. Налила кофе и села напротив. Она не успела ничего сказать, как Коста, у которого все плыло перед глазами, с раздражением отодвинул тарелку, возбуждавшую в нем лишь тошноту, и спросил:

– Элеонора, почему вы живете с козлом?

Она выпрямилась и сказала с несвойственной ей резкостью:

– Коста, вы говорите о моем муже!

Ударение сделала на «моем».

– Хорошо, простите. Но… Вы же способны обойтись без него.

Она не стала вздыхать и хмуриться.

– Способна.

– Так какого черта?

– Я не могу иметь детей.

«Имей ты детей, сцена была бы для тебя вторична, а значит, нашему любителю общества достались бы жалкие крохи», – подумал он.

Пожал плечами:

– Не думаю, что для вашего мужа это большая потеря.

Она вглядывалась в лицо Косты пристально, с надеждой, как ему показалось. Но раздражение и ноющий затылок мешали сконцентрироваться на причинах этого ищущего взгляда.

– Наш союз устраивает обе стороны, – ответила Элеонора. – Мне, например, не приходится беспокоиться, ворует ли мой импресарио, ведь имущество у нас общее.

– Логично, – хмыкнул он, – в остальном каждый делает, что хочет?

– Именно. Я – пою.

– Как-то сухо.

Она опустила голову и тихо, твердо произнесла:

– Я и так сказала вам достаточно.

Поднялась и вышла за дверь. Коста отодвинул тарелку с едой, такой же нетронутой, как кофе в чашке Элеоноры, дошел до своей комнаты, не раздеваясь упал на кровать, и отрубился.

Проснулся в сладковатом запахе вечерних трав. Небо за окном подернулось сиреневой дымкой, цикады громко переговаривались на своем межнациональном языке. Голова была не в пример последним часам ясной.

Внизу, на площадке перед фонтаном, слышались голоса и смех. Заглянув сперва к Зудину, и убедившись, что критик спит, Коста спустился к обществу.

За столом с шампанским и закусками собрались Сперанский, Юргис, Воскресенская и Элеонора.

– Коста! – воскликнула Воскресенская, – вот он, наш герой! Идите сюда!

Коста сел рядом. Со словами:

– Если доктор позволит, – она подвинула ему бокал.

Окинув Косту быстрым взглядом, Сперанский кивнул.

– Кстати, Владимир, – кокетливо сказала Воскресенская, чувствуя себя царицей мужского внимания на фоне сдержанной Элеоноры, – утром Наташа показала мне фото своего отца с вами. Я бы не узнала вас в том худощавом военвраче.

Сперанский наклонил голову.

– Так точно, сударыня. Мой вес – резко континентальный. По возвращению из Афгана я весил пятьдесят пять килограммов против нынешних ста двух.

Коста подумал, что никогда не слышал слов доктора, сказанных без иронии.

Воскресенская улыбнулась:

– Я эту цифру – пятьдесят пять, помню еще с советских времен. Ваша матушка, Юргис, весила столько. Для женщин Союза это было золотым, обычно недосягаемым, идеалом. Стандарт Эгле Дагиелене, так это называли.

– Вы – сын Эгле? – удивился Коста.

Юргис кивнул и, судя по дрогнувшим уголкам губ, был польщен.

– Неужто ваше поколение знает ее?

– Мама любила ее песни. Когда мы отдыхали в Паланге, каждый вечер ходили к летней эстраде послушать прекрасную Эгле.

Коста вгляделся в Юргиса. Определенно в нем было сходство с той изящной зеленоглазой женщиной. Только вместо волны дымчатых волос – темный ежик, и глаза не такие ярко-изумрудные – скорее серо-зеленые, словно на внешность матери наложили негативную фотопленку.

– Как сейчас поживает ваша матушка? – спросил он и тут же мысленно чертыхнулся – вдруг она уже умерла?

– Давно не поет. Живет в Паланге, ухаживает за садом и внуками – детьми моего младшего брата.

– Расскажу маме при случае. Помню, в Паланге скульптуру «Эгле – королева ужей». Мне казалось, она чем-то похожа на… – Коста запнулся, литовскую фамилию запомнить и выговорить он не мог, – на прекрасную Эгле.

Юргис усмехнулся, прекрасно поняв причину заминки Косты.

– У вас с братом не было желания пойти по проторенной дорожке? – спросила Воскресенская. – Все же мама была звездой…

– Я люблю музыку, но сам не музыкант. А брат по молодости играл в группе, – Юргис осекся. – Но времена были смутные – конец восьмидесятых.

Он уставился в небо. Лицо его стало холодным. Воскресенская подчеркнуто внимательно слушала, блистая глазами.

«Писателка знает какой-то скандал», – отметил про себя Коста.

– И что же? – спросила она. – Сейчас ваш брат играет?

Юргис искоса взглянул на Элеонору. Та безмятежно глядела на горизонт. Доктор сосредоточенно раскуривал трубку. Коста более не сомневался – весь этот пинг-понг взглядов имеет под собой какую-то скверную, соблазнительную историю, ему неизвестную.

– Нет, – отчеканил Юргис. – Брат давно и успешно работает продюсером на Литовском ТВ.

И прямо-таки поставил голосом точку.

– А у вас, – спросил он Воскресенскую, – был свой Лев Толстой в прародителях?

– Что вы, – залилась смехом Ирина, – я из семьи военного. Возможно, кто-то из пращуров и царапал на берестяных грамотах, но мне о том не ведомо. У нас, провинциальных девчонок, другие орудия. Зубы, когти и беспринципность.

– Еще и талант бывает, – прогудел доктор и галантно склонил голову в сторону певицы.

– Безусловно! – с жаром подхватила Воскресенская, не выказывая обиды на слова Сперанского, обращенные не к ней, а к Бельской.

– Но все же обычная советская, а не прибалтийская, провинция требовала изрядных телодвижений, чтобы выбраться из нее. Не так ли, Элеонора?

– Я люблю свою родину, – спокойно ответила Бельская. – Если бы не сцена, я с удовольствием преподавала бы музыку, как моя бабушка. И жила, как она, в доме над Исетью. На рассвете в яблоневом саду пели соловьи… Все арии Верди, по сути, – это восход солнца над соловьиным садом. И каждый раз я оживаю вместе с ним, – точно дух рассвета, призванный упоминанием, тронул ее губы, щеки и колыхнулся в зрачках, устремленных на Косту.

«Из трех местных звезд, – подумал он, – только Элеонора органично воспринимает свое нестоличное происхождение. Воскресенская им бравирует и сделала литературным оружием, Анна энергично стремиться изжить».

При мысли о ней, Коста улыбнулся, глядя на Бельскую, но видя перед собой другие глаза.

– Как же душно! – воскликнула Воскресенская. – Коста, хочу вас попросить… Я плохо сплю в духоте. Вы не против посидеть полчасика с Соней? Она быстро засыпает – я пройдусь вдоль моря и обратно.

Рука Элеонора с бокалом замерла. Воскресенская глядела чисто и ясно, как обычно, когда втыкала в жертву шпильки.

«Мы все знаем, кто был бы рад посидеть с Соней, старая ты язва», – мысленно обругал ее Коста.

Вслух смиренно ответил, поднимаясь:

– Конечно.

В комнате на втором этаже горел ночник. Соня, одетая в пижаму, сидела в постели и держала книжку.

– Сонечка, дядя Коста почитает тебе, а я пройдусь до моря, хорошо?

Девочка послушно кивнула и мать исчезла за дверью.

– Так, – сказал Коста, устраиваясь на стуле рядом с Сониной кроватью, – что тут у нас? Ага, про улитку и кита.

Коста читал, сидя вполоборота к Соне, чтобы она могла видеть на картинках вулканы и айсберги, мимо которых путешествовала на ките улитка-авантюристка, и чувствовал тонкий запах ландышевого мыла, исходящий от девочки.

– А вот высоченные волны пляшут,

И плещут, и пенными шапками машут

Счастливой улитке на быстром ките -

На мокром его хвосте.

– Хочу быть такой улиткой, – пробормотала, засыпая Соня.

– И не ты одна, – улыбнулся Коста, снова видя перед собой веселые глаза и длинные ямки на щеках.

Когда мягко, точно большая кошка, в комнату зашла Воскресенская, неся на себе свежие отголоски ветра, дочь спала.

– Совсем одна не засыпает? – прошептал Коста.

– Совсем, спасибо тупейшим из нянь, – Ирина отошла к столику и включила чайник.

– Хорошо хоть денег ее отца хватало на то, чтобы няньки сидели допоздна, пока я задерживалась в издательстве.

Она искоса взглянула на тактично молчащего Косту и усмехнулась:

– Мы с Сониным отцом познакомились в редакции, когда там печатали его книгу. Он – математик. Профессор. Давно и прочно женат. Меня тут все устраивало – ребенка я рожала для себя… В качестве жены я мало кому нужна. Характер не тот. Сонин же отец прав на нее не предъявляет, но алименты, если их можно так назвать у неженатых людей, платит исправно.

– Он не против Турции?

– Он фактически ни против чего не против. Ему нет дела до нас.

Звякнула эсэмэска:

«Коста, привет. Не спишь?»

Писал Эмин.

«Нет»

«Зайдешь ко мне на чай?»

Коста жестом остановил Воскресенскую, занесшую чайник над чашкой.

– Эмин зовет, – пояснил он.

– Спасибо, что посидели!

– Всегда пожалуйста, – машинально ответил он, мыслями уже не здесь.

Следуя кратким указаниям из эсэмэс, Коста спустился в холл и подошел к лестнице рядом с бильярдной, где утром разговаривал со следователем. Неторопливо поднимаясь по ней, Коста думал, что еще вчера преодолел бы ступени единым махом, спеша к Эмину. Сегодня о дяде он вспомнил лишь раз, когда понял, что Анна вскоре покинет его.

На небольшую площадку выходили с разных сторон три двери. Одна, по правую руку Косты, была приоткрыта, в щелке виднелись нос и борода подсматривающего Исмаила. Комната в торце площадки была закрыта, а дверь напротив Исмаиловой распахнута, ее нутро тонуло в полумраке.

– Коста, входи, – позвал из недр комнаты дядя, – только прикрой дверь.

Глава 6. Эмин говорит

Коста пересек прихожую и ступил в освещенную настольной лампой комнату. В волнах теплого воздуха покачивалась занавеска перед балконом, то пряча, то открывая взору желтый диск Луны с кляксами кратеров.

Обстановка в комнате сообщала о переходном периоде в жизни дома. Мебель советских времен: темные комоды и кожаные кресла, была сдвинута к стенам. А все центральное пространство занимали два низких дивана с разноцветными подушками и такой же низкий стол. Этот яркий островок принадлежал совсем другому миру. Его хозяин поднялся навстречу Косте.

– Проходи, – Эмин улыбнулся и повел рукой, приглашая садиться.

Облачен он был в длинный черный халат.

Коста осмотрелся.

– Кажется, это и есть Кремлевский номер, о котором все говорили, но мало кто видел. В наш с бабушкой приезд его готовили для министра здравоохранения Украины.

– Значит я не ошибся. Смутно помнилось, как Мария Андреевна говорила, что вы отдыхали здесь.

– Да, было дело. Тут правда десять комнат? Так сплетничали отдыхающие.

– Бессовестно врали. Всего четыре: эта, спальня, кабинет и гостиная – жена использует ее под свои хобби. Показать их, к сожалению, не могу. Аня спит. Не будем ее тревожить.

«Он не может не знать. Не знать, что жена так и не станет турецкой ханум. И вероятно, вскоре перестанет быть женой», – подумал Коста.

– Надеюсь, ей снятся Индийские джунгли, – сказал он.

– Вероятно.

«О поцелуе немой соглядатай тоже донес…»

– Номер напротив всегда был для прислуги? – спросил Коста.

Эмин усмехнулся и опустился на соседний диван.

– Хочешь кальян? На этот раз просто кальян.

– С удовольствием, без табака, если можно.

– Бросаешь?

– Пытаюсь… Утренние клятвы самому себе самые горячие. И самые недолговечные.

Эмин нажал кнопку на телефоне:

– Сделай два кальяна с чабрецом.

Отложив мобильный, сказал:

– Хочу поблагодарить тебя за Аню. Нам повезло, что ты оказался рядом. Болит голова?

– Все в порядке.

В стеклянные стаканы, похожие на тюльпаны, Эмин налил чай.

– Как родители?

– Тьфу-тьфу-тьфу. Мама – бессменный секретарь Союза журналистов. Отец по-прежнему весь в научных трудах, симпозиумах и студентах.

– Он все там же, в ИСАА?

Коста кивнул.

– Почему ты решил учить турецкий? Давно хотел спросить, – улыбнулся Эмин.

– Семейная традиция, – улыбнулся в ответ Коста, оставляя за стандартной формулировкой главную причину и персону своего решения.

В круг света от лампы вступил Исмаил с двумя кальянами в руках. Коста не слышал, как он вошел, двигался немой легко, словно лишенный плоти. Получив кивок от Эмина, так же бесшумно вышел.

Коста затянулся сладковато-пряным дымом – помимо чабреца в нем угадывались фрукты и какие-то неведомые травы. Закрыв глаза, опустил голову на спинку дивана.

– Расскажи мне, – попросил он, – расскажи, как ты жил в Турции, пока не приехал в Союз.

Из-под ресниц он видел, как дядя также откинулся на подушки.

– По-разному… тебе рассказывали о моих родителях?

– Почти нет. Мама раз упомянула, что у тебя было непростое детство.

– Непростое… можно сказать и так. Что ж, про моего деда по отцовской линии, ты наверняка знаешь. Генерал армии Ататюрка. Его имя носят улицы в городах. Слава его вполне заслужена. С одной стороны, он был непримирим к врагам Ататюрка – подавлял восстание дервишей, которым не нравилось, что в Турции провозглашена светская власть. С другой – всегда справедлив к гражданским, не допускал армянских погромов и под страхом смерти запрещал солдатам трогать женщин и детей. Его сын – мой отец, Доган Кара, служил дипломатом, был сотрудником МИТ, турецкой разведки. Мать так же была из знатного рода. Образованная, владела арабским и французским. Она умерла, когда мне было три года, от осложнений после рождения моей сестры. Но я хорошо помню ее: высокая, тонкая, с русыми волосами и светлой кожей – в ее роду были черкесы.

Эмин улыбнулся:

– Твоя матушка при нашем знакомстве с милым простодушием сказала, что я совсем не похож на турка. Вот, наверное, поэтому. Внешне я во многом пошел в мать.

Он помолчал.

– Когда мне было десять, а сестре Лейле – семь, отец погиб в Иордании, во время Черного сентября. Нас воспитывала бабушка. Но спустя два года умерла и она. Нас отдали тетке, маминой сестре. И жизнь… изменилась.

Сквозь ресницы Коста видел, как резкий профиль Эмина еще более заострился, губы сжались в тонкую линию.

– Дом ее тоже был в Стамбуле. Только мои родители жили на Европейской стороне, а теткина семья – по другую сторону Босфора, на Азиатской. Что было символично… Нас с сестрой воспитывали в светских традициях, с пяти лет мы учили английский, я занимался боксом. А в доме тетки Айгуль царил ислам. Намаз пять раз в день, а когда мы его пропускали из-за учебы следовало совершить каза – пропущенный намаз. Но дело было не в исламе, а в том, что меня с сестрой откровенно не любили. Не просто не любили, а вымещали на нас зависть к нашим родителям. Айгуль ханым хоть и приходилась родной сестрой матери, абсолютно на нее не походила. Это часто случается с сестрами.

Коста открыл глаза.

– Неуклюжая толстуха Айгуль с дурной кожей всегда любила сладости и сплетни. Несмотря на то, что она была старше матери, выдать замуж ее удалось много позже – за колченогого торговца кофе и специями с Азиатской стороны, такого же грубого, как она. Родня и знакомые как это тоже часто бывает, сравнивали мужей двух сестер. Не в пользу дяди – Гохана бея… Так мы его называли. Конечно. Разве мог малообразованный торговец с врожденным дефектом бедра тягаться с блестящим дипломатом? Дополнительный повод для ненависти тетке с дядей давало наше образование – даже переехав к ним, мы ходили в хорошую частную школу, а я должен был продолжить образование в университете, деньги на это были отложены отцом в банке. Тогда как их дети посещали религиозную школу. Поступить с нами так же они не смели – после смерти отца нам был назначен опекун, его друг и коллега по МИТ, которого мы прежде не видели и называли Каплан-эфенди. И только страх перед ним хоть как-то держал в узде приютивших нас родственников. Изо дня в день со злорадством тетка повторяла, глядя на нас: «кто высоко взлетел, тот больно падает».

Эмин глубоко затянулся.

– Мы спали на тюфяках в каморке без окна. Поскольку тетка с дядей считали наших родителей безбожниками, на первых порах с нами за стол они не садились, считая, что меня и сестру надо сперва… очистить. Есть приучали руками, а не приборами. Что было дикостью для нас, а для Лейлы неудобно вдвойне, ибо брать пищу полагалось правой рукой, а она была левшой. Левую руку во время еды ей привязывали к телу и шпыняли, что ест она неаккуратно как собака. Кормили объедками, как правило испортившимися, отчего мы постоянно мучались животами. К великой потехе наших кузенов. С тех пор не люблю кислый вкус… нигде. Даже в хорошем вине. За общий стол мы садились только на Курбан-байрам, и тогда нас ругали за любой поворот головы, и лишний кусок мы никогда не просили. Все время между учебой и намазами мы работали: сестра – по дому, я – в магазине у дяди, развозил заказы на велосипеде и через Босфор – на лодке. Особенно тяжело приходилось сестре… По натуре она была очень похожа на мать, такая же мягкая, нуждающаяся в любви. От усталости и унижений она стала заикаться и плохо учиться, что грозило непереводом в следующий класс, поэтому после работы и вечернего намаза, я помогал ей с уроками.

Сперва я часто дрался с братьями: у тетки был старший сын – пучеглазый бугай и близнецы – брат с сестрой, толстые и ленивые, в мать. Братья набрасывались на меня вдвоем, но наказывали, как ты понимаешь, меня одного. Например, после развоза заказов, велели вымести лавку или разгрузить пришедший со склада товар… Со временем я стал избегать выяснений отношений с братьями – после таких дополнительных заданий у меня просто не оставалось сил, чтобы помочь сестре и самому выучить уроки. Однажды, когда я отказался восполнять пропущенные из-за работы молитвы и учить Коран, дядя решил наказать меня физически. Я попросил его не делать этого, ведь, Шариат предписывает уважать младших родственников, как своих детей. Он же ответил, что почтение к старшим – это обязательное условие, а во мне его нет. И он преподаст мне урок, который я запомню на всю жизнь… Братья меня держали, а дядя бил палкой. Когда бил, у него расширились зрачки и оттопырилась нижняя губа. Представлял, наверное, что бьет не меня, а моих отца и деда. Братья… предлагали не ограничиваться побоями и проучить меня этой палкой иным способом. Ты понимаешь.

Коста кивнул.

– После избиения два дня я не мог подняться, и тетка пришла проведать меня, приведя служанку с какими-то мазями. Не из сострадания, разумеется, а из-за страха, что вести о наказании дойдут до Каплана-эфенди. Я же думал только о том, что, если зарежу братьев с дядей и подожгу магазин, во-первых, обреку сестру на еще большие мучения, во-вторых, обесчещу свой род.

– Сколько тебе тогда было?

– Четырнадцать… Так вот. Снова встав на ноги, я, как и боялась тетка, встретился с Капланом-эфенди.

– Вы же были незнакомы?

– Более того, его полного имени я тоже не знал. Зато знал, где живет адвокат. Тот, что вел дела отца. Я пришел к нему и сказал, что хочу увидеть опекуна сегодня же. И пока он не назовет адрес, буду сидеть на пороге его дома. Видимо, выглядел я решительно и отчаянно, – улыбнулся Эмин.

– На пороге меня сидеть никто не заставил, конечно. И уже через пару часов я был в кабинете Каплана-эфенди, к счастью, на тот момент он оказался в Стамбуле.

– Наверное, синяки на твоем лице все сказали за тебя?

– О нет, – усмехнулся Эмин, – дядя предусмотрительно не бил меня по обнаженным частям тела. Скорее, о повреждениях можно было судить по тому, как я двигался. У опекуна я попросил совета. Рассказал, как все было и спросил, как бы он поступил на моем месте. Каплан-эфенди заставил меня показать побои – пришлось задирать рубашку и спускать штаны. Он вызвал врача, который тут же меня осмотрел. Выяснилось, что было сломано ребро и отбита печень. Опекун попросил меня никого не резать, ничего не поджигать и не бежать с сестрой из дома. Сказал, что время отомстить еще будет, а пока надо подождать. Он написал письмо моему дяде. Велел отнести и назавтра явиться с ответом.

– Читал письмо? – быстро спросил Коста.

– Нет. Отдал запечатанным. Когда я показался на пороге, он сжал кулаки. Но прочтя письмо, уставился на меня как бурый медведь и отныне смотрел на нас с сестрой исподлобья. Если раньше в их с теткой взглядах было злорадство и презрение, то отныне – страх и неприкрытая злоба. Но с этих пор нас, во-первых, перестали кормить тухлятиной – раз в неделю в дом приходил врач и осматривал меня и Лейлу. Во-вторых, я перестал работать у дяди в лавке. До и после школы я разносил послания от эфенди по разным домам. Иногда это были письма, иногда цветы. Иногда – пожелания и благодарности, которые следовало слово в слово передать адресату. Если был нужен ответ, я ждал и делал уроки.

– У вас продается славянский шкаф? – пробормотал Коста.

– Я знаю, откуда эта фраза, – улыбнулся Эмин. – Да, именно так.

– А Лейла?

– Она продолжала работать по дому, но нагрузку ей снизили. Спать теперь она ложилась до полуночи.

Эмин помолчал.

– Так продолжалось до тех пор, пока эфенди не попал под следствие – его едва не арестовали, и он бежал из Турции. Больше мы не виделись. После его побега со мной беседовали в МИТ. Но из того допроса вряд ли всплыло что-то ценное, ведь никаких официальных поручений он мне не давал – все цветы да пожелания… Поэтому за мной просто приглядывали, определив в архив сортировать бумаги. Потом перевели в государственный банк, примерно на ту же должность. Врач к нам приходить, понятно, перестал. И родственники немного воспряли. Я как раз поступил в Университет. А Лейла снова работала до ночи, от усталости в школу ходить больше не могла. Но хуже всего, что старший сын наших благодетелей ее откровенно домогался. И однажды, ей только-только исполнилось четырнадцать, едва не изнасиловал. Ее он считал своей собственностью – родители решили выдать Лейлу за него замуж, когда она достигнет пятнадцатилетия. Как невестка она была очень удобна: бессловесная, уже выдрессированная рабочая сила. Так что мне пришлось выкрасть сестру.

– Выкрасть?

– С помощью университетского приятеля и его сестры. Лейла сказалась больной, хотя ей и притворяться не пришлось – она и так жила в полубессознательном состоянии. Уже ничему не противилась и решила наложить на себя руки сразу перед свадьбой. Сестра друга, которая училась на медицинском, пришла в дом якобы как снова приглашенный врач от друзей из МИТ. Родственники порядком струхнули. Пока она после осмотра Лейлы с ними беседовали, я вывел сестру на улицу, посадил в машину, и мы навсегда увезли ее из этого дома. Поселили ее в летнем поместье, принадлежавшим семье друга, на самом берегу Босфора. Точнее сказать, спрятали. Сам же я перебрался жить в дом моих родителей.

– Нежные родственники не пытались вас вернуть?

– Они боялись поднимать шум. Пусть эфенди за границей, а мои связи с разведкой смутны, но одного намека на МИТ хватало, чтобы держать их на расстоянии.

– Связи с разведкой, надо полагать, не прервались. Не просто так тебя пристроили работать в банк. Сейчас они тоже есть, эти связи? – улыбаясь спросил Коста.

– Это такие связи, которые не рвутся всю жизнь, – в том же шутливом тоне ответил Эмин.

– Еще слышал, что Боаз Холдинг финансирует Азербайджанских военных в Карабахе…

– А вот про это либо говорят с доказательствами, либо молчат, Коста.

Коста поднял ладони.

– Ок, ок… так что стало с Лейлой?

– Она год прожила в том загородном доме. Сестра моего друга входила в студенческую организацию «Вместе», борющуюся за права женщин. Лейла, что естественно, тоже заразилась идеями феминизма, присутствовала на собраниях и готовила для их посиделок, которые регулярно проходили в поместье. Достигнув совершеннолетия, я переселил сестру к себе – в дом наших родителей, став ее опекуном. И вскоре к ней посватался другой мой университетский товарищ – сын отельера. Парень звезд с неба не хватал, но любил Лейлу, она его тоже, плюс у него было много усердия и отцовских отелей. Так что я дал согласие. Радикально-феминистские идеи Лейлы очень быстро отступили перед лицом счастливого брака… Сейчас она живет под Кемером среди всеобщей любви: мужа, его родителей и пятерых детей. Может быть, ты слышал, как Юргис спас на море мальчишку?

Коста кивнул

– Вот это и был сын Лейлы. Саваш в детстве часто гостил у нее.

– С дядей своим ты больше не виделся?

– Почему же… разве я мог забыть о нем.

Эмин выпустил изо рта плотную струю дыма.

– Мы встретились в девяносто первом году. Я тогда только-только был назначен директором банка.

«Спустя два года после аварии, в которой погибла Маша», – подсчитал в уме Коста.

– Дела у него шли хорошо. Магазин, где меня били палкой, расширился. Появился еще один, маленький. Дядя с сыновьями взяли кредит под постройку пары лавок на другой, Европейской стороне. Предполагалась сеть магазинов, при которых будут кофейни и собственная служба доставки. Для этого в порту планировали открыть свой склад, потому что пока весь товар приходилось держать на складе основного магазина… Однажды ночью, когда была завезена крупная партия, большой магазин сгорел. Сигнализация и пожарная система не сработали – комиссия вынесла заключение, что они были нарочно повреждены пред пожаром. Но никто ничего не видел… Я пригласил дядю с кузенами в свой офис. Забавно, что они смотрели на меня с надеждой… Я сказал Гохану бею, что запомнил его урок. Однако процесс обучения всегда обоюдный, учитель и ученик часто меняются местами. И сегодня мой черед. Отныне их долг по кредиту – долг моему банку. И у них два пути. Либо он – отец, при мне побьет палкой каждого своего сына и тогда банк пойдет навстречу, поможет уладить дело со страховой, и они смогут построить магазины со складом в порту. Либо они отдают банку дом, под залог которого и был взят кредит. Но при любом выборе, на месте сгоревшего магазина новый стоять не будет. Они начали кричать, и охрана вывела их. Потом приходила тетка. Тоже кричала. Я спросил: где ты была, когда твой старший сын едва не изнасиловал мою сестру? Она ответила: я приютила вас после смерти родителей, поила и кормила. Я ответил: да, объедками и те жалела. И работали мы на твою семью с утра до ночи. Так что еду и кров Лейла и я отработали сполна.

– И что в итоге?

– Их дом снесли. Земля, на которой стоял он и магазин, ушла с молотка. Маленький магазин и недостроенный склад они продали сами. Старики переселились к дочери. Сейчас у каждого брата есть по небольшой лавке, но ни о какой сети магазинов-кофеен со складом на Босфоре речи более нет.

«Правы мама с бабушкой – горе от потери жены не смирило его», – подумал Коста. Вслух же сказал:

– Да, ученики, бывает, удивляют учителей… Ты, например, не ожидал, что Зудин поведет себя именно так на том дьявольском шоу, которые ты для него устроил?

Эмин усмехнулся:

– Не ожидал. Он оказался крепче, чем кажется.

– Он – да. А ты поступил скверно.

– Ты так думаешь, потому что живешь в том же эфемерном мире, что и критик Зудин.

– Возможно. Но и тебе тут гордиться нечем.

Склонив голову, Эмин с интересом разглядывал его. Он встал, подошел к балкону и пару минут смотрел в перелитую слюдяным светом ночь. Развернувшись, так что Луна светила ему в спину, и Коста видел перед собой только высокий темный силуэт, сказал:

– Знаешь, что делает мужчину мужчиной и отличает от мальчика? Вовсе не сила, храбрость или умение зарабатывать деньги. Отсутствие иллюзий. Надо их утратить, чтобы понять причины человеческих поступков и их последствия.

Он подошел к Косте:

– В тебе есть смелость и дерзость. Броситься с голыми руками на вооруженного человека и даже не ради спасения собственной жизни… Это было отважно. Но тебе не хватает понимания вот этого механизма, приводящего мир в движение. Ты был воспитан женщинами и рос в благополучной среде. Мой тебе совет – уезжай из столицы. Куда угодно. Больше езди: в командировки, путешествия. Прощайся с иллюзиями. Несчастная любовь тоже пойдет тебе на пользу.

– Спасибо за совет. Но у меня есть отец.

– Конечно. Однако в твоей замечательной семье всегда царил матриархат, – зубы и глаза Эмина блеснули в лунном свете.

Коста прищурился на Луну и медленно произнес:

– Ты, ведь, никогда не строил иллюзий на счет отношения моих родных, верно? Только… у тебя не палка, как у твоего дяди, а Исмаил.

– Будь это так, ты бы рассказывал истории на поляне. Следом за Зудиным, – тихо ответил Эмин.

– Возможно, и рассказывал бы, не будь вокруг столько народа.

Они молча смотрели друг на друга со своих диванов, точно с противоположных берегов.

– Савашу тоже надо утрачивать иллюзии? – нарушил молчание Коста.

– Саваш почти мужчина… Это «почти» скоро исчезнет. Он, кстати, приезжает завтра. Видел дверь в торце коридора? Вот в той комнате и поселится.

Глядя в холодные глаза Эмина, Коста наблюдал в них себя во всех ипостасях: заморыш у стены; автор бестолкового романа; недоросль, несравнимый с божественным Савашем. В полумраке за дядиной спиной стремительно таял облик флибустьера – книжного, нереального. Казалось, обернись сейчас Эмин, и встретится взглядом с этим никогда несуществующим двойником.

– Скажи, – поторопился Коста задать вопрос, окончательно разъединяющий двух Эминов, – почему «Боаз Холдинг» на самом деле стал спонсором Премии?

– То есть, в версию родственных связей ты не веришь?

– Никогда особо не верил. Твой холдинг, действительно, собирается владеть отелем?

– Для начала его надо построить, – усмехнулся Эмин.

Когда Коста спустился в холл, из распахнутой на улицу двери ему навстречу шагнула фигура.

– Элеонора? – удивился Коста. – Так поздно?

– Нынче тихая ночь… – негромко ответила она. – Все замерло. Так бывает перед бурей. И еще перед мартовскими ветрами. Вы любите март?

– М-м-м, – промычал Коста, мыслями еще в дядиной комнате.

– А я очень люблю! Я даже стихотворение про него сочинила. Хотите послушать, оно короткое?

– Конечно…

– Ах, март – волшебное слово,

Капризный предвестник весны.

Как будто зовет свою Марту

Поэт из далекой страны.

– Выразительно… Элеонора, я…

Он хотел извиниться за резкий утренний разговор, но она перебила:

– Прошу вас – просто Эля.

– Хорошо…

– Спокойной ночи, – улыбнулась она и пошла к лестнице.

– Спокойной, – пробормотал Коста, наблюдая, как певица, задержавшись на верхней ступеньке, долго глядит на него в сумраке.

«Флирт ей не свойственен, так же, как и кокетство. Бедняга влюбилась в меня… Сегодня вечер прозрений».

Глава 7. Последний день перед бурей

Коста слушал Зудина и чувствовал, как кренятся сосны и вываливается из-под ног тропинка.

Не застав перед завтраком критика в комнате, он увидел Антона в окно, гуляющим по аллее. Спустился и вот…

Слова Зудина гудели в голове, застревали в подкорке и мешали соображать.

– Я хотел уехать утром, но врач настоял, чтобы я задержался еще на ночь. Но завтра уж точно!

Косте казалось, что его застигли нагим и сонным прямо здесь, посреди аллеи. Еще вчера он ходил в статусе благородного гостя, не желающего бросать товарища. И вдруг роль его изменилась – он ищет и не находит повода, чтобы остаться. Ни Анна, ни тем более дядя, не просили его о том. Единственная, кто желала бы его присутствия – Элеонора, но она – замужняя дама и высказывать такие пожелания ей не с руки. Что же, черт возьми, делать? Разве возможно уехать от Ани? Или это и есть самое лучшее – уехать от нее? Но как? Это же невозможно.

– Ты со мной? – спросил так не кстати восставший из-под капельниц Зудин. – Коста?

– Хочу увидеться с братом, – пробормотал он пересохшими губами заклинание, способное на время отсрочить неизбежное.

– У тебя есть брат?

– Двоюродный… Эмин сказал, что Саваш приезжает сегодня.

– Твой Эмин – б-безжалостная тварь. Ты же понимаешь, что нет мерзости маленькой, способный на нее пойдет и на большее, – с вызовом сказал критик.

– Да-да, я понял… но пока не знаю, поеду ли завтра. Мы с Савашем не виделись с детства.

Суровый Зудин смягчился.

– Ну, скажешь тогда. В любом случае я ц-ценю, что ты был со мной.

Сегодня к нему вернулась прежняя уверенная манера держаться, подкрепленная, очевидно, не только улучшившимся самочувствием, но и осознанием скорого исхода из логова безжалостной твари.

Во власти невеселых мыслей Коста брел без разбору дороги, пока не уперся в парапет над морем. Солнце убегало от облаков, скакало из одной чистой небесной лунки в другую. Внизу, там, куда падали его лучи, купалась Анна. Она махнула Косте и он, перепрыгнув белоснежную ограду, помчался с обрыва, стягивая на бегу футболку. Бросился в море как был в шортах. И время раздвинулось, соединив и детские нырялки близ Ялты, и будущее. Пространство разрослось вокруг Косты – сразу за горизонтом лежала Турция и таинственные восточные страны, пряно пахнущие, с поющими под звездами пустынями и яркими базарами, а сразу за тонкой кожицей неба дышал огромный космос. Весь мир был старинной картой венецианцев – с пузатым бригантинами и морскими богами, выдувающими ветра сквозь морские раковины. Откидывая от лица волосы, Анна выскакивала из-под воды и топила его, погружая вниз, к чудовищам. И оттуда, из глубины, он притягивал ее к себе.

Отнырявшись и наплававшись, они сели на берегу.

– Когда уезжаешь? – спросил Коста.

– Через неделю.

– Когда скажешь ему?

– Сегодня или завтра…

«В конце концов, – думал Коста, – Америка – это недалеко. Это легче, чем остаться здесь».

– Вот, – из пляжной сумки Анна вытащила красно-оранжевую ткань, – камбоджийский платок с моим рисунком. Когда я танцевала танец Апсар, повязывала его на пояс.

Она привстала на коленях и накинула платок ему на шею. От тонких рук пахло солнцем.

– Носи его…

Замерев, Коста уставился в сердцевину ее расширяющихся зрачков. Анна тряхнула головой и опустилась на пятки.

– Лукаво празднуя победу, ложится шарф мне на плечо, – пробормотал Коста.

Она облизнула потрескавшиеся губы, глядя теперь растерянно и беззащитно. В небо неслась душа Косты, дуя в фанфары, от этой отраженной на ее лице хорошо знакомой собственной беспомощности – когда нечего возразить, не в чем обвинить. И этот чертов вопрос: «Что же я делал всю жизнь?» Чтобы не чувствовать себя мягким червем, или легким пером перед тобой. Мои достижения, мой опыт – все не важно, и самая моя сердцевинка выволочена, распята пред твоей улыбкой, и, если эта малость тебе не понравится, я сдохну. Узнавание своих мыслей в глазах напротив стирало всю историю, все человечество и ставило его над богами. Изваяния храмов Ангкора и фрески Джотто служили им зеркалами, и крупная галька под коленями была мягка. В едином отсчете времени опустили они головы, оделись и поднялись по склону.

Наверху, у балюстрады, словно тени из параллельного мира, на них смотрели Исмаил, Бельский и Воскресенская. Импресарио что-то оживленно шептал, всунув губы в ухо Ирине. Пройдя мимо теней, они без слов простились в холе – Анна пошла по своей лестнице, Коста – по своей.

Днем приехал Саваш.

К тому времени Коста остервенело печатал файл, посвященный Анне. Он назвал его «1», боясь, что любое осмысленное имя кто-то подсмотрит и все поймет.

«… и что за проклятущая у меня привычка — перекладывать счастливые мгновения в слова? С другой стороны, двойное, а то и тройное дно есть у каждого. И у нее. Взять ее рилс, выложенный вчера в соцсети: «Я как все девушки делаю селфи». Прекрасна, естественна, пишут ей в каментах. Но я-то вижу – она лукавит. «Я как все девушки…» Ключевое слово – «как». Как! Сама же понимает, что она – не все девушки.»

Он резко захлопнул ноут. Досадовал на себя, на охапку восторженных мужских комментариев под ее видео, на то, что она – жена дяди. Досада качнулась на тонкой, как у бледной поганки ножке, и пала под ликующим эгоизмом влюбленного. Восторг и лихорадочное опьянение перли наружу. Хотелось бежать из комнаты. Туда, где ветер, море и она.

Пискнул телефон. В окошке Мессенджера он прочитал сообщение от Саваша:

«Спускайся, я здесь!»

И Коста помчался к лестнице, выпуская на волю бешенную энергию, сминающую ребра и дыхание.

Возле столиков под глициниями собрались почти все обитатели дома, кроме пятерых: Зудина, отдыхающего в своей комнате, секретарши, находящейся явно не в фаворе, путешественника по параллельным мирам Олуши и бродящего по тропам Юргиса. А также Анны – о ее отсутствии он знал еще до выхода на улицу благодаря особому органу чувств, который появляется у всех влюбленных и позволяет на расстоянии безошибочно определять присутствие или отсутствие любимого человека.

Меж столиков сновали с бутылками шампанского три азиатских юноши, работающих на кухне, а сейчас исполняющих обязанности официантов.

Посреди площадки доктор похлопывал по плечам загорелого парня. Яркая улыбка, которую загар делал еще ярче, тугие завитки смоляных волос и огромное серые глаза – фотографии в соцсетях не врали, Саваш был, действительно, чертовски хорош. Невысок, ниже Косты на голову, и неширок в кости – материнское изящество сочеталось в нем с какой-то ладной ловкостью. Коста вспомнил, что детство брат проводил в спортивном лагере, а не только в богатом доме тетки на берегу моря. Судя по реакции доктора, с Савашем он был давно знаком. Воскресенская по своему обыкновению разглядывала молодого принца с веселым любопытством, которое в данном случае оправдывалось предметом ее предстоящей книги – это о его предках ей предстояло поведать миру. Импресарио взирал из кресла с сонным безразличием, Элеонора с улыбкой любовалась Савашем, как любуются скульптурой греческого бога в музее – спокойно и без влечения. Чего нельзя было сказать о Наташе – вот на кого Саваш произвел, по-видимому, самое сильное впечатление. Она украдкой разглядывала его из-за плеча Сперанского и обычно задорное веснушчатой лицо было серьезно. Эмин с Исмаилом и Соней стояли чуть поодаль, девочка что-то рассказывала Эмину и тот слушал ее ласково улыбаясь.

– Коста! – крикнул Саваш.

И немедленно схватил брата в объятия. Он тормошил его, захватывал локтем за шею, трепал по щекам и волосам. Озорство Саваша никуда с возрастом не делось и вернее всего свидетельствовало о том, что выпавшие из их общения последние годы, были благополучны и не омрачены слишком болезненными уроками взросления.

Спустя пять минут они, оставив общество пить шампанское под глициниями, шли к балюстраде над морем. Навстречу им, по тропинке из-под обрыва поднялась, как грех похоти из второго круга ада, секретарша импресарио. Яркое парео обхватывало крутые бедра, из желтого лифа выпирали загорелые груди. Облизнув Саваша взглядом, она замедлила шаг.

– Добрый день, – вежливо поздоровался Саваш, и отойдя на несколько шагов спросил у Косты:

– Это кто?

– Неизбежное приложение к другому неизбежному приложению к одной из гостей, – ответил Коста.

Они уселись на парапете. Небо затянуло тучами, ветер сник, море внизу посерело.

Саваш говорил с легким американским акцентом. Коста спросил:

– Долго ты прожил в Штатах?

– Семь лет. После Гарварда еще в клубах Сохо работал. Не с нуля же я в Бодруме свой открыл. Слушай, приезжай! У нас народ со всего мира. Не пожалеешь.

– Эмин одобряет? – улыбнулся Коста.

Саваш нахмурился и отвернулся. Повернувшись, был спокоен:

– Сейчас – да. А сперва и слышать не хотел. Хотел, чтобы я тоже… – Саваш щелкнул пальцами, с непривычки русская речь давалась ему не так бойко, как раньше. – Через время занял его место в компании.

– Посылал шпионить за тобой немого демона, когда ты в берете Че Гевары писал тезисы бизнес-плана для клуба?

Саваш усмехнулся:

– Это ты про Исмаила?

– Откуда он у Эмина взялся?

– Откупил его, когда тот лет в шестнадцать сбежал из детдома и попал в полицию за уличную драку с убийством. Он сирота – отец в Чеченскую воевал за одного из, как это… полевых командиров, что ли. А мать убили, когда федералы зачищали их дагестанский аул от боевиков. Отец увез Исмаила в Турцию, нанял ему учителей, в том числе по борьбе. С тех пор он отцу по-звериному предан.

– Как черный ворон общается с хозяином?

– У них какой-то свой язык жестов. Не понимаю его.

Они сидели над морем, пока у Саваша на зазвонил мобильный.

– Надо обсудить с отцом дела. В семь сыграем в бильярд?

Получив в ответ кивок, быстро пошел к дому.

Оставшись один в застывшем душном мире, Коста в который раз подумал, как бы увидеть Анну, и обругал себя, что не взял номер ее телефона. Явление немого утром над пляжем не выходило у него из головы и весь день бередило душу беспокойством. Теперь к нелегкому разговору Ани с мужем об отъезде в Америку прибавятся кляузы Исмаила. Коста попытался представить как жестами можно изобразить их разговор, а главное – их молчание на пляже. Кажется, молчание, переданное без слов, выходило еще более выразительным. И как на это отреагирует человек, спаливший (возможно, не собственноручно) магазин родственников и лишивший их дома.

На полпути к санаторию ему встретилась Элеонора. Она пошла с ним рядом и Коста сам не заметил, как ноги вынесли его к аллее под окнами четырехкомнатного Кремлевского номера.

– Расскажите про ваших родителей, Коста, – негромко попросила Эля.

– Они познакомились на факультетской игре КВН, – машинально начал он. – Отец, как и моя тетка, учился в ИСАА, только несколькими курсами старше. Он писал реплики для команды. Сам не выступал – больших сборищ он сторонился. Только преподавание и выступления на конференциях позже избавили его от этой застенчивости. Мама же – его полная противоположность, энергичная активистка. Она тогда только-только поступила на журфак и пришла поддержать старшую сестру. Хотя, вряд ли эта поддержка была необходима. Маша и так была звездой команды. Не только команды, впрочем.

– Мне хотелось бы познакомиться с вашим отцом…

Коста задумчиво поглядел на окна второго этажа – спальня и «зал для хобби», это видимо, вон те три окна, ближние к колонне.

– Лучше всего его характеризует один случай… – с усилием отвлекая себя от этих вычислений продолжил он. – В шестом классе мы с пацанами из озорства заперли в школьном туалете охранника. Дядьку освободил пришедший ему на помощь физрук, но выяснилось, что со стола сторожа при входе в школу пропал мобильник. Когда позвонила классная и сообщила о краже, отец побледнел. Сказал мне: «Я всегда буду любить тебя. Но прошу, не убивай меня». Я поклялся, что даже не видел, кто взял телефон – мы с другом, заперев охранника, сразу слиняли играть в футбол. Воришку быстро нашли, им оказался один из наших подельников. Да он сам и сознался: стянул из зловредности, обеспеченному парню на фиг не нужна была старая мобила. Но если бы вдруг это оказался я… Извиниться перед охранником отец заставил меня в тот же день. Единственного, кстати, кого привел лично родитель. Он бы действительно не пережил кражи, совершенной сыном. Так что его слова были не фигурой речи, а самой что ни на есть правдой… сердце у него слабое.

– Это только с медицинской точки зрения слабое, – заметила Эля. – Мне кажется, вы похожи на него, Коста.

Косте смутился и закусил губу.

– А ваши родители?

– Отец всегда хотел сына, – просто ответила она. – И упрекал мать, что она смогла родить ему только одного ребенка – и то девочку… Они оба давно умерли.

«Вот, значит, откуда это поедание себя за бездетность», – подумал Коста.

Эля спокойно глядела на него и улыбалась.

– А-а-а, вот ты где, душа моя! – раздался возглас – это выкатился из-за поворота Бельский.

Он приблизился и на Косту пахнуло спиртным духом. Импресарио перебегал взглядом с жены на Косту.

– Оперу обсуждаете, надеюсь? Может быть, ты споешь нам партию из «Невесты», например?

– Женя, – Бельская устало положила ладонь на локоть мужа.

– Только учти, что твой слушатель вряд ли оценит! Он слишком увлечен другой нимфой, как в греческой трагедии – женой родственника.

Сердце Косты тяжело стукнуло.

– Что за бред! – фыркнул он, отмечая, как быстро вскинула на него потемневшие глаза Эля. – Вы нарезались, маэстро. Можно это с вашим желудком?

– Мой желудок – не ваша забота!

– Евгений, – негромко позвала Элеонора, и Бельский споткнулся на полуслове.

– Пойдем, – кивнула она, и он послушно пошел рядом, промакивая вспотевший лоб платком.

Когда они поворачивали за изгиб дорожки, до Косты донеслось обиженное бормотание:

– Ну как же так, Элечка, ты исчезаешь… а я нахожу тебя с этим жеребцом…

Коста покрутил занывшим правым запястьем. Утром, во время купания, оно никак не напоминало о себе. Не болело и позже, когда он менял намокшую повязку. А сейчас тупо ныло. Та же ноющая боль наливалась в виске, тесно соприкоснувшимся с кулаком Борика. Травмированные кости и сосуды предсказывали надвигающуюся бурю, вторя застывшим травам, источающим вязкое, душное тепло.

Дождь налетел вечером. Омыл побережье от липкого удушья, как смывает с лица молоденькой актрисы вместе с гримом еще не натренированное выражение превосходства, обнажая чистую кожу, припухлости в уголках рта и холодную прозрачность девичьих глаз.

Коста и Саваш гоняли третью партию в бильярд. Коста был рассеян. Боль в голове то утихала, то усиливалась. Саваш играл весело, но без осатанелого азарта игромана, желающего победить во что бы то ни стало. Партии протекали лениво, с разговорами и отвлечениями на глоток-другой виски. Счет был пока равный.

За соседним столом, где вчера сидел следователь, под большой настольной лампой расположились за покером Эмин, доктор, Юргис и Олуша. Последний, судя по блуждающей улыбке и витиеватым движениям рук, уже покурил трубку мира. Он не столько играл, сколько развлекал собравшихся историями из жизни актеров. Обстановка была почти семейная. Ливень гнал за низкими окнами потоки, и мягкий полумрак комнаты был осязаемо теплым.

Идиллию нарушила распахнувшаяся дверь. В комнату вкатился Бельский. Костюм был помят, ворот рубашки расстегнут, волосы всклокочены. Запах алкоголя был сильнее, чем днем и опережал импресарио.

После секундной паузы, вызванной его появлением, Эмин холодно-учтиво проговорил:

– Евгений Маркович, добрый вечер. Все хорошо?

– Добрый… Г-господа, вы не видели Элю?

– Я видел, с полтора часа назад, она гуляла вдоль моря, – отозвался Сперанский. – А что случилось?

– Не могу ее найти! Исчезла и не взяла зонт…

Бельский уставился на Косту глазами с покрасневшими белками.

«Очкует старый козел, что жена в ответ наставит ему со мной рога и конец его сытой жизни», – подумал Коста и хмыкнул.

Это хмыканье подействовала на импресарио как удар. Уперев руки в боки, качнувшись и кривя губы, он прогнусавил:

– А где же прэлестный платок, что дала вам донна Анна, молодой человек? А?! Что ж не носите, как эту повязку на руке? Первую быстро что-то размотали – коне-е-ечно, вас тогда уложили на лопатки. Не нравится… Гордый-с. А нынешний бинт – другое дело! Вымпел в борьбе за честь прекрасной девы!

Коста даже не успел ответить. Юргис бросил карты на стол, с ненавистью глядя на Бельского:

– Как был свиньей, так и остался, – процедил сквозь зубы он, – ходячая концентрация мерзости.

– Семья жалких озлобышей! Такой же как твой отец. Жрешь свою злобу и не давишься ею! – проворно, как толстой мангуст, развернулся к нему импресарио.

– А ты деньгами моего брата не подавился?

– Я могу отчитаться за каждую копейку!

– Что-то вот уже тридцать лет как не отчитался!

– Потому что все на меня напали! Хамили… Раз не сложились гастроли – продюсер виноват, да?! А продюсировать кого? – Бельский театрально простер дрожащую длань, – кого, я спрашиваю? Мне ж спасибо сказать надо, я глаза ребятам открыл. Брат твой себя нашел, своим делом занят. А музыка не для всех!

– Своим делом это да, – процедил сквозь зубы Юргис, – твое, например, – трахать девок под боком жены.

Дальше последовала совсем уж неприятная сцена. Бельский завизжал ругательства тонким фальцетом. Откинув с грохотом стул, Юргис махом достиг импресарио и отвесил ему пару звонких оплеух. На секунду все замерли, включая непонятого продюсера, который быстро оправившись, вцепился в ворот обидчику. Масса в схватке была обратно пропорциональна силе, и Юргис вытолкал пухлую жертву в коридор.

Доктор пробасил:

– Господа, господа!

Он пересек комнату и взял за плечо Юргиса, оттаскивая от брыкающегося и всхлипывающего Бельского.

– Юргис, хватит, остынь!

Саваш застыл с кием в руках, переводя взгляд с брата на Эмина и на сплетение тел за дверью. Коста почувствовал, как от скул до ушей заливается краской.

Судя по дробному топоту, потрепанный скандалист ускакал во чрево дома. В комнату вошли доктор и хмурый Юргис.

– Эмин, прости, – сказал он. – Но на сегодня я пас, ты знаешь…

Эмин поднялся.

– И ты знаешь, что он здесь только из-за Элеоноры. Прошу тебя, не бей его больше, – слегка улыбнулся он.

Юргис кивнул и вышел.

– Володя, поднимемся ко мне, выпьем коньяку в спокойной обстановке, – обратился Эмин к доктору. – Олуша, составишь нам компанию?

– Благодарю, но мне скоро на съемки. Почитаю-ка текст перед сном.

Коста пересекся взглядом с дядей. Не говоря ни слова, Эмин и доктор ушли.

– Что это было? – спросил Саваш, не выпуская кия из рук. – В смысле что за уложение на лопатки? И что за платок?

Про драку на катере Коста рассказал брату еще днем, объясняя причину перебинтованного запястья. Про нехороший конкурс хороших историй говорить не стал.

– Потом… Скажи лучше, чего Юргис вцепился в Бельского? Они что – знакомы?

– Еще как. В конце восьмидесятых младший брат Юргиса играл в рок-группе и поехал в Европу с гастролями по клубам. Бельский взялся их продюсировать. Они же все из одной тусовки. Их папки были шишками – у Бельского в Министерстве культуры, или как оно там у вас называлось, у Юргиса – на телевидении. Но у нашего толстяка связи были в основном в оперном мире. А тут, видишь, он себя решил попробовать не с тенорами и сопрано, а с патлами-волосатыми рокерами. Ин зе спирит оф зе таймс…

– Ну да. Наши Алисы стали ездить за границу, а их Скорпионы – к нам…

– В общем, с концертами не сложилось, гонорар Бельский не вернул, ребятам едва удалось наскрести денег на обратную дорогу… Бельский потом еще и обосрал их, типа они – дилетанты, публику держать не умеют. У брата Юргиса случилась депрессия, вроде даже на наркоту подсел, молодой был. Сейчас все ок у него. Но с музыкой завязал. А отец их потом в отместку зарубил запись Элеоноры на Литовском радио. Хряк, видишь, этого тоже не забыл.

Саваш помолчал.

– Я удивился, когда узнал, что Бельский здесь. Для Юргиса он как кость в горле…

Коста перебрал в памяти прошедшие дни – действительно, Бельского и Юргиса вместе он видел только на состязании рассказчиков, и то по разные стороны стола. Устало потерев лицо, сказал:

– Ладно, вечер не задался. Давай до завтра? Голова раскалывается.

Брат не ответил. Кивнул и отвернулся к окну.

Прежде, чем подняться к себе, Коста вышел на улицу. Дождь стих. Луна мелькала меж быстрых облаков. А со стороны моря все было черно. Оттуда с рокотом надвигалась гроза, криво рассекая ночь раскаленным лезвием. Коста шагал к морю, не обращая внимания на редкие тяжелые капли. Остудив мысли размеренными, глубокими вдохами, он решил не уезжать завтра до тех пор, пока не поговорит с Аней.

Едва Коста повернул к дому, с боковой аллеи вынырнула навстречу Воскресенская.

– Поторопитесь, сейчас ливанет! – крикнула она в шуме усиливающегося ветра.

Поравнявшись с ним, сказала:

– Вышла подышать – сердце так и колотилось. Соня, как назло, не засыпала, пришлось оставить ее на скамейке перед домом. Не видели ее?

Коста отрицательно покачал головой, подумав, что сегодня все кого-то ищут.

– Значит, ушла в комнату. Побегу!

И тяжелой рысцой припустилась к дому. Когда Коста подошел к дверям, ветер отломил ветку глицинии, швырнув ее с причмоком о влажный камень. На улице никого не было: работники уехали, а обитатели бывшего санатория почти все спали – светилось лишь одно окошко с балконом на Эминовой половине – видимо, дядя с доктором засиделись допоздна за коньяком и разговорами.

Выпив таблетку от головной боли, Коста лег спать. За окном грохотало и высверкивало. Гроза добралась до их берега.

Глава 8. Кровные узы

Он проснулся от стука. За дверью кричал Саваш:

– Коста, открой! Коста!

Выпрыгнув из постели, он распахнул дверь, и брат влетел в комнату.

– Одевайся. Скоро приедет полиция. Бельский умер.

Спустя пять минут они мчались по лестнице вниз.

Как рассказал Саваш, тело Евгения Марковича нашли утром Анна и Юргис во время пробежки. Импресарио лежал возле бугра под белой ротондой в Заднем парке.

– Стой, – затормозил Саваш, когда они вылетели на улицу, – нам же, наверное, туда нельзя до полиции? Следы и все такое…

– Ну так она еще не приехала и ничего не запретила, – дернул подбородком Коста, – давай, не тормози!

И они снова, как в детстве, бок о бок припустились к потенциально-запретной цели.

– Так он что, из ротонды свалился? – спросил Коста.

– Наверное. У него шея сломана… ну ты помнишь, какой он вчера был.

– А полицию кто вызвал?

– Отец, кто еще. Он сейчас у Элеоноры. Я по пути к тебе встретил вашего нарика-актера, сказал ему, так он едва не обделался от страха, – даже не поворачивая головы, Коста мог поклясться, что брат презрительно скривил губы.

Обогнув дом, они выбежали в темную аллею. Острые еловые верхушки кололи небо в провисшее серое брюхо, с мохнатых лап падали капли. Импресарио было видно издалека – бело пятно среди травы. Кустарник на склоне был поломан, не оставляя сомнений в траектории, которую проделал Бельский перед тем, как свернуть себе шею. Он лежал ничком, рубашка выбилась наружу, облепив брюки. Голова была повернута в бок, правая рука согнута в локте, ладонь откинута, словно перед смертью Евгений Маркович репетировал египетскую походку. Коста шагнул с тропинки на влажную траву.

– Лучше останься, – сказал Саваш.

– Да не ссы, – процедил Коста фразу, которую в детстве чаще говорил ему брат.

Он опустился перед импресарио на корточки. Глаза Бельского глядели бессмысленно.

– А ты перед сном вчера ничего не видел? – спросил Саваш.

– Имеешь ввиду, не я ли его замочил?

– Вообще-то нет. А не ты?

– Не я. Но ты же говорил – он упал? – поднявшись, Коста отступил на дорожку.

– Ну, меня рядом с ним не было, – усмехнулся Саваш.

– Его нашли Анна с Юргисом? Слушай, у тебя есть Анин номер?

Саваш кивнул, не отрывая взгляда от Косты.

– Напиши ей, что я хочу поговорить. Пожалуйста.

Саваш не двигался.

– Пожалуйста…

– Что у тебя с ней?

– Ничего. Ладно, сам ее найду.

Саваш вытащил из кармана джинсов телефон и набрал сообщение. Подождал и сказал:

– Она будет ждать тебя в бывшей библиотеке.

– Спасибо!

Закусив губу, Саваш глядел на Косту, и тому почудилось сострадание во взгляде брата. Кивнув, Коста быстро пошел в дом, думая, что столкнуть Бельского из ротонды мог и Юргис, и грудастая секретарша, и даже Эля, если подумать. Другой вопрос, что им там всем делать ночью, в дождь. В самостоятельное выпадание Бельского из ротонды он не верил.

Проходя коридором первого этажа в библиотеку, Коста поразился тишине. Дом замер как живое существо, почуявшее смерть. Не было слышно всегдашних дневных звуков – звонких постукиваний, шипения готовящейся пищи, голосов. Посреди библиотеки Коста остановился в ожидании. И сам не понял: слышит или ощущает с биением крови дробь шагов со стороны лестница. Анна стремительно вошла и захлопнув за собой дверь.

– Аня, – он протянул ей руку, она проворно вложила в нее ладонь и повлекла к креслам.

– Коста, ты должен знать…

Ее напор ошеломил – он-то ожидал увидеть красавицу испуганной и растерянной после страшной утренней находки.

– Сядь сюда, слушай… Когда мы с Юргисом нашли Бельского, рядом с ним лежал кусочек Элиной шали с помпонами, в которой она гуляла по вечерам.

Коста открыл было рот, и она проворно приложила к его губам палец. Коста едва удержался, чтобы не поцеловать его.

– Не перебивай. Мы сразу пошли к Эмину. Ты же видел камеру над входом?

– Конечно, хотел спросить Эмина, зачем она там и что на ней.

– Я тебе скажу. Камера пишет файлы на компьютер Эмина. Ее повесили, потому что охрана на воротах всего лишь грозная фикция, на территорию с разных сторон может пройти кто угодно. Ну вот. И мы стали втроем смотреть. Сначала Ирина вывела Соню, посадила на скамейку и пошла гулять. Вскоре появился Бельский, поговорил с Соней, взял ее за руку, и они пошли за дом. Потом из дверей вышел ты. Минут через десять вернулась Ирина. Зашла в дом и быстро выбежала. Дальше вернулся с прогулки ты. И вскоре за тобой, из-за дома, появилась Ирина, прижимающая к себе Соню. Ночью пару раз на улицу выходила эта… Марина, секретарша Бельского. Второй раз она несла в руке кусок шали. Ну и утром опять выходила Ирина.

Коста помотал головой:

– Так, погоди…

– Эмин сразу позвонил Ире. Она пришла и рассказала. Вечером, не найдя Соню в номере, она побежала ее искать, говорит, шла по запаху ландышевого мыла. Начался дождь, но сквозь шум она услышала крик. Не могу говорить спокойно! Этот…

– Бельский…

– Да. Увел Соню в ротонду в Заднем парке, мол в просветах туч оттуда хорошо видно Венеру и звезды. Стал ее трогать и уже стягивал с себя штаны. Соня закричала, Ирина, к счастью, услышала. Прибежала и столкнула его. Потом, когда в номере успокоила Соню и бедняжка уснула, сходила посмотреть, что там с этим…

– Бельским.

– Да. Хорошо, что он умер. Иначе я сама бы убила его!

Коста потер лицо.

– А секретарша?

– Она, оказывается, видела в окно, как Бельский вел Соню за дом. Спустя пару часов отправила ему эсэмэску, не получила ответа и пошла смотреть. Нашла его со свернутой шеей и вернулась с куском Элиной шали, у них же смежные номера. И подложила ему.

– То есть, Эмин ее тоже допросил?

– Да. И показал запись. Точнее, только ту часть, где она бегает с куском шали. Так что, про причину смерти Бельского она не в курсе, если только догадывается. Эта овца не знала про камеру, представляешь? Не обращала на нее внимания, – Анна хмыкнула, – ну разумеется. Ее же другие вещи интересуют.

– Ясно. Как Соня?

– Она молодец. Держится. Пила чай, когда я заходила. А с самого утра с ней еще Наташа.

– Саваш знает?

– Пока нет. Про то, как было на самом деле, знают еще Владимир с Наташей. Мы скажем полиции, что камера не работает. Шаль Элину убрали… Гадина эта, Марина, то есть, не будет говорить, что видела Бельского с Соней: ни полиции, ни Элеоноре. Эмин ее припугнул, сказал: в случае чего – на записи есть она, выходящая из дома в ночь смерти импресарио. А все слышали, как они с ним ругались последнее время. Самое мерзкое, что она ведь даже не спросила, успела эта тварь перед смертью что-либо с девочкой сделать или нет. В общем, вот… Савашу Эмин, конечно, расскажет, но потом. Думаю, в Турции.

– Правду знать не надо прежде всего Эле, – задумчиво сказал Коста.

– Да. Ради нее и Сони с Ирой мы будем молчать.

– Интересы трех дам в данном случае совпадают с интересами Эмина, потому за дам я спокоен.

Анна в упор взглянула на него. Коста невесело усмехнулся:

– Ну, он же не захочет лишиться личного Нестора в юбке, а главное – бросать тень злодеяния на свое будущее пятизвездочное детище.

– Ты, ведь, не скажешь полиции про убийство?

– Не скажу.

– Тебе тоже говорить не планировали. Считай, это моя личная инициатива.

– Почему?

Анна не ответила. Телефон ее пискнул.

– Вот, кстати, и полиция. Пойду.

Он поднялся следом за ней.

– Ты сказала Эмину про Америку?

– Да. Вчера.

– И как?

– Это не было для него неожиданностью.

Губы Ани сжались и только сейчас Коста обратил внимание, что подбородок у нее твердый, как молодое яблоко. Глядя в сторону, она проговорила:

– Мы с Эмином, Савашем и девочками завтра улетаем. Через Сочи – в Стамбул. Если следствие будет не против.

Под «девочками» Анна имела ввиду писательницу с Соней, понял Коста.

Она помедлила.

– Дай мне свою почту. На случай, если вдруг я захочу тебе еще что-то рассказать.

Подождав пять минут после ее ухода, чтобы никто, в том числе полиция, не видел их вместе, Коста поднялся по лестнице.

В комнате Элеоноры он застал доктора, который при появлении Косты ласково пожал руку Эле и вышел.

Пахло корвалолом. Вдова была задумчива и бледна. Покусав губы, Коста сказал:

– Элеонора, соболезную вам…

– Спасибо, – грустно улыбнулась она.

И не давая ему продолжить, заговорила:

– Хорошо, что вы зашли. Я сама хотела позвать вас… Скоро ко мне придет следователь. Я не скажу ему о нашей с вами вчерашней встрече с моим мужем. Ни к чему это. Женя уже выпил и говорил глупости. Простите его.

Она смотрела на Косту так же ласково, как прежде. Только теперь во взгляде было не ожидание, а скорее прощание.

«Это она защищает меня от подозрений в убийстве. Защищает даже сейчас, когда муж умер, когда она знает, что я люблю не ее. И облекает это в такую форму, чтобы мне не стыдно было принять ее защиту», – думал Коста, не находя, что сказать в ответ.

– Все, Коста, идите! Идите скорей. Не нужно, чтобы полиция застал нас вместе.

Он вспомнил, как она вздрогнула вчера от ехидной сплетни Бельского про него и Анну. Встал, и так и не подобрав нужных слов, вышел.

Следователь – все тот же, с брылями, опрашивал свидетелей пару часов. Делал это без энтузиазма. Про ссору Бельского с Юргисом все ее свидетели заранее сговорились молчать. Описывая Никоненко вчерашний мирный вечер в бильярдной, Коста подумал, что среди гостей нет ни одного, кто бы не соврал следствию. Никоненко правда, сильнее стремился домой, нежели к истине. Судя по его репликам, он уже вынес для себя заключение о продюсере, который по пьяни решил помочиться из графской ротонды, расстегнул штаны, но оступился и отправился в полет на тот свет.

Вечером дом погрузился в тишину. Никто не собирался группками, не сплетничал, боясь ненароком проговориться о том, о чем молчал с полицией. Словно иней затягивал столы, за которыми еще вчера смеясь пили чай и шампанское.

Не в силах сидеть в комнате, Коста вышел на улицу, желая пройтись, а главное – встретить Анну. Но вместо нее в дверях столкнулся с осиротевшей секретаршей. Увидев его, она осклабилась.

– О-о-о, смотрите-ка, кто здесь. Причина последней ссоры усопшего с супругой! Я все слышала. И как она сбежала от него в библиотеку видела, мой сладкий. Но старой кобылке все равно ничего с таким как ты не светило.

За сегодняшними событиями и разоблачениями Коста как-то упустил роль Марины из виду. Царапнуло во время рассказа Анны и ушло за неотложными делами. И только сейчас до него дошло в полной мере.

– Так, – сказал он, – погоди. Значит, ты видела, как пьяный мудак уводит ребенка. И ты… что?

– Ой, да ладно! Это мамке надо было за дочкой лучше смотреть, при чем тут я?

На секретаршу словно навели огромное увеличительное стекло: он четко увидел родинку под ее подбородком и уже намечающиеся складки на шее. Сделав шаг, Коста молча накрыл пятерней эти полоски и с наслаждением сжал пальцы. Она заизвивалась как гладкая упругая змея. Выбросив вперед руку, с силой проскребла его щеку. Он почувствовал, как кожа полосками сдирается под лезвием когтей. С сожалением разжал пальцы. Марина отскочила и зашипела точно, как пресмыкающееся:

– Не смей меня трогать, не то я расскажу певичке как развлекался перед смертью ее благоверный!

– Убью, на..!

Он снова подступил и грудастая дева, взвизгнув, отскочила.

– Коста!

За ним стоял Зудин с огромными, размером почти с очки, глазами. Воспользовавшись заминкой, Марина шмыгнула за плечо критика и топая побежала вверх по лестнице, держась за горло.

– Зачем ты душил секретаршу?

– Хотел размяться перед сном.

– Я серьезно!

– И я. Ты ее спас, молодец, пойдем пройдемся.

Отбиваясь от вопросов, он повел Зудина к морю. После ночного ливня воздух был свеж, порывами налетал ветер. На горизонте мерцали огни далеких кораблей.

– Так что, едем завтра в Ялту? – спросил Антон.

– Давай ближе к вечеру? Если полиция разрешит…

– Как же Бельский все-таки так упал?

– Грехи притянули к земле. Или еще ниже, – пробормотал Коста.

Зудин искоса глянул на него, но спрашивать не стал.

Вернувшись в комнату, Коста обнаружил на экране компьютера окошко уведомления – в почте было письмо от Анны.

«Коста, привет, еще раз. Я сегодня весь день писала сценарий первой передачи для Дискавери. Надо отослать на утверждение. Почитай, скажи, как тебе».

К письму она приложила несколько фотографий: девочки в бусах, одетые и накрашенные, как взрослые; монахи; рисовые поля. Коста написал и ответ пришел быстро – она была в сети.

Невидимая сеть соединяла их сейчас над лестницами, диванами и чужими печалями. Ощущая Анну так, словно она была рядом, в этом невидимом для всех мире, один на один с ней и с собой, он написал:

«Я не знаю, что делать дальше, Аня».

Опустив руки по бокам от клавиатуры, подождал ответа. Но он так и не пришел.

До середины ночи сидел он над файлом «1». Текст в нем разросся до нескольких страниц.

«Что за дурацкая привычка у нас, пишущих. Законсервировать жест, взгляд. Дать определение. Пять утра, а я пытаюсь сказать об ее улыбке. Безнадежная затея. Уж столько метафор у людей, что почти каждая – штамп. Единственный образ, подходящий ей – фигура на носу корабля. Вне правды, лжи и сожаления. Просто летящая вперед.»

Утром Эмин собрал всех в бильярдной. Слева от него сидела бледная Элеонора в обрамлении Наташи и Сперанского, точно хранимая ангелами красного креста. Молодежь: Коста, Саваш и Зудин устроилась рядком на диване при входе.

– Что это? – шепотом спросил Саваш брата, мазнув себя пальцем по левой щеке.

За ночь следы от ногтей вспухли на Костиной скуле тремя рубцами.

– Кавказец опять п-подрался. На этот раз с женщиной.

Зудин явно поправился и был готов к выписке.

Женщина тут же и вошла – как обычно в короткой юбке, едва прикрывающей попу. Довольно осклабившись при взгляде на лицо Косты, она опустилась в кресло напротив Саваша и закинула ногу на ногу. Быстро оценив открывшийся вид, Саваш отвел взгляд. Следом, чуть отпуская Марину подальше от себя, вошла Анна. Присела на бильярдный стол по правую руку мужа и вопросительно подняла брови, разглядывая покореженную щеку Косты. Скосив глаза в сторону секретарши, он улыбнулся.

Когда собрались все гости, кроме Ирины с Соней, Эмин кашлянул.

– Дамы и господа, повод, собравший нас здесь тяжелый. Элеонора, примите еще раз наши соболезнования. Вы знаете – всё, от меня зависящее, я сделаю. Что до остального… Сегодня мой юрист общался со следователем. Задерживать никого здесь не планируют. Если вы желаете покинуть этот дом, скажите. Володя, что вы с Наташей уезжаете сегодня, я помню.

– Я тоже, – откликнулся Олуша, – скоро приедет такси, днем вылетаю на съемки в Питер. Эмин, спасибо за гостеприимство. Элеонора, – он приложил руки к груди, – мои мысли и молитвы с вами!

Элеонора в ответ прикрыла глаза.

– И я уезжаю, – с вызовом объявила Марина.

– Не смеем задерживать, – не поворачивая головы, проронил Сперанский.

Дева фыркнула, обвела собравшихся нарочито презрительным взглядом и вышла.

– Улетаю днем, Эмин, ты знаешь, – сказал Юргис.

Анна чуть приподняла бровь и Коста спохватился:

– И мы с Антоном уедем сегодня.

Эмин задумчиво глядел на племянника. Не кивая, не улыбаясь. Словно мысленно перекидывая костяшки на счетах.

– Что ж. Мы тоже отбудем вечером. Мне было приятно видеть вас всех, – наконец сказал он.

Эмин сдержано улыбнулся, словно ставя точку в прощании с гостями, и присел на корточки перед Элеонорой. Пока в бильярдной одни прощались, а другие молча смотрели на это, Коста выскользнул во двор. В кресле-качалке сидела Ирина. Она кутала плечи в шарф, пила кофе и глядела как Соня щеткой расчесывает ослику гриву.

– А, Коста, – улыбнулась она, – хорошо, что пришли. Попрощаемся. Мы с Соней через час уезжаем в аэропорт.

– Я думал, вы улетаете вместе с Эмином в Стамбул.

– Так и есть. Но этот день проведем в Сочи-парке на аттракционах. В океанариум, может, заглянем. А потом – все вместе в Стамбул.

Косту поразило ее спокойствие. Перед ним сидела прежняя Воскресенская, в ней не было ни напряжения, ни сдержанности, ни, напротив, лихорадочной нервозности – словом, ни малейшего намека на пережитое позапрошлой ночью.

«Какая эластичная у нее психика. Или это самодисциплина матери-одиночки?» – думал он.

Единственное зримое отличие этого утра от всех предыдущих заключалось в смене дислокации Воскресенской: она устроилась не за столом, где обычно проводила большую часть времени с Соней и почившим импресарио, а по другую сторону фонтана.

Поведение Сони, напротив, изменилось разительно. Она оживленно оглаживала ослика, что-то бормотала себе под нос. Это была совсем не та девочка, что замирала подле Бельского с опущенной головой, очевидно, чувствуя то, чего не замечал никто, даже мать.

– Повеселитесь сегодня. Хорошо вам долететь, и жду новую книгу, – совершенно искренне сказал Коста. – А тебе, Соня, желаю увидеть все те страны, которые видела улитка на ките.

Девочка подняла голову и впервые ему улыбнулась.

Войдя в дом, он встретил Зудина, шедшего прощаться с Элеонорой. Она, как и все остальные, уезжала сегодня. Решив, что после перекуса тоже зайдет к ней, Коста потянул дверь столовой.

Пискнул телефон.

«Осторожнее с Анной, брат», – пришло эсэмэс от Саваша.

Коста закусил губу. Во время собрания в бильярдной, они с Анной глядели друг на друга чаще, чем на говорящего Эмина, словно продолжая неоконченный виртуальный разговор. Он не успел додумать, когда с улицы донеслись крики Воскресенской, а по лестнице загрохотали шаги бегущих людей.

– ПрОклятое место, ей-Богу, – пробормотал Коста и припустился вон из дома.

В траве, рядом с шезлонгом, лежала Эля. Сперанский расстегивал верхнюю пуговицу ее платья и командовал Наташе:

– Неси в ее номер аптечку!

Владимир поднял Элеонору на руки как ребенка и понес в дом.

– Я п-помогу! – дернулся было стоящий рядом Зудин.

– Нет. Только я и Наташа, – коротко распорядился врач.

– Что случилось?! – спросил Коста.

– Я не сказала ей! Клянусь, не сказала! – Воскресенская стояла рядом, сжимая кулаки, – Господи, как хорошо, что Соня увела гулять своего осла!

– А кто сказал?

– А что сказал? – спросил Зудин.

– Юргис! Юргис сказал. И она пришла ко мне, узнать правда или нет.

Воскресенская закрыла глаза рукой.

– Я ей не говорила, но она поняла по моему лицу и… упала.

– О чем не говорила-то? – повысил голос Зудин.

– Ей я зла не желала… – тихо закончила Ирина.

Она осеклась и уставилась на Косту, закусив губу.

– Все нормально, я знаю, – быстро ответил он.

Уже делая шаг к дверям, обернулся:

– Когда Соня спросит… У вас есть очень хороший ответ: на каждого Бельского всегда найдется такой вот Зудин, – он кивнул на застывшего в недоумении критика и помчался к дверям.

Махом преодолев ступеньки, Коста постучал в дверь Элиного номера. Выглянул доктор:

– Коста, не сейчас.

– Что с ней?

– Пока все в порядке. Пришла в себя.

И захлопнул дверь.

Послышался звук колесиков катящегося чемодана, и в конце коридора появился Юргис. Не желая выяснять отношения перед Элиной дверью, Коста пошел ему навстречу.

– Какого черта вы это сделали? – спросил он.

– Вас это не касается, – холодно ответил Юргис, пытаясь обойти его.

– Тому, кому вы мстили, уже почти двое суток как все равно. Вы же убили ее.

– Не драматизируйте. Уедет в какую-нибудь Ла Скалу или Венецию. Будет купаться в обожании. Итальянцы любят блондинок. Хоть оргазм испытает.

Не говоря ни слова, Коста с размаху ударил его в челюсть, Юргис увернуться не успел, но ответил столь же молниеносным ударом. Коста чуть отклонил голову и кулак противника проехался по скуле. Они одновременно опустили руки, не стремясь продолжать. Привалясь к стене, Коста подумал: «иногда и мерзавцы бывают правы». Вслух же сказал:

– Ты, действительно, злопамятная скотина. Ничем не лучше того, кого ненавидишь.

Юргис взялся за чемодан. Дверь Элиной комнаты распахнулась. Доктор молча смотрел на идущего мимо скалолаза, не протягивая ему руки. Когда шаги на лестнице стихли, Коста подошел к Сперанскому.

– Как она?

– Жить пока будет.

Окинув Косту взглядом, произнес:

– Скоро здесь не останется никого, с кем бы вы не подрались.

И в глазах его мелькнул прежний насмешливый огонек.

– Кажется, вас ждут.

Проследив за его взглядом, Коста увидел Зудина возле своей комнаты. Выглядел критик решительно.

«Не отстанет», – понял Коста и пошел к нему.

Впустив Антона, закрыл за собой дверь.

– Это Воскресенская столкнула Бельского? – спросил Зудин.

Коста вздохнул:

– Ну, раз ты такой проницательный, то, наверное, понимаешь за что, – и рассказал, все что знал.

– Надеюсь, ты никому не расскажешь, – закончил он.

– Это кошмар для Элеоноры, – покачал головой Антон и вышел.

Эля уехала, не попрощавшись ни с кем, кроме Сперанского и Эмина. Когда Коста зашел в ее комнату, Наташа складывала аптечку.

– Не могла она никого сейчас видеть, Коста. Даже говорить толком не могла. Какой ужас – всю жизнь так любить, так хотеть детей и узнать, что твой муж… Оправится ли?

– Куда она поехала? Домой?

– Да. Эмин организовал и оплатил все расходы по доставке тела Бельского в Питер. Мы с Володей тоже уезжаем через час, ждем такси.

Коста вышел во двор. Пред закатом солнце, наконец пробилось сквозь облака и посылало земле мягкий апельсиновый свет. Коста вытянулся на шезлонге, где раньше сидела Воскресенская. Пала тень, и, прежде чем открыть глаза, он улыбнулся:

– Привет!

Анна подтянула стул и села верхом, поджав под себя ногу.

– Драчун, – склонила она голову на бок, – забияка.

Как младенец в люльке не знает мороз за окном или жара, и даже о существовании самого окна пока не ведает, чувствуя лишь покачивание, так для Косты весь мир состоял сейчас из ее темных глаз. Он жил одними зрачками и видел всю ее до донышка. Время и пространства были неведомы ему.

– Как хорошо, что ты уезжаешь в Америку, – сказал он, словно подводя итог всем разговорам: письменным, устным и молчаливым.

– Ты был там?

– Нет. Так далеко я еще не заходил.

– А насколько далеко ты хочешь зайти?

– До конца. Но не по дороге предательства. Как бы я не относился теперь к… нему.

Когда он вернулся в комнату, солнце уже отправилось спать за море. Коста застегивал рюкзак, прикидывая вернуться в «Бристоль» или же поселиться, как и Зудин, в «Ореанде». Услышав стук в дверь, чертыхнулся, вспомнив, что не попрощался с Савашем.

На пороге стоял улыбающийся Эмин.

– Собираешься?

– Уже собрался.

– Возвращаетесь в Ялту?

Коста кивнул. Эмин окинул взглядом комнату.

– Жаль, что конец нашей встречи получился таким. Плохо заканчивать ее на печальной ноте… Самолет у нас ночью. Не хочешь сплавать со мной, Савашем и Аней на семейный пикник? Всего на пару часов. Когда-то мы еще соберемся вместе.

– С удовольствием, – улыбнулся Коста, – мы с Зудиным к самолетам не привязаны.

– Отлично. Я отправил Исмаила на машине к пляжу, где была вечеринка после вручения Премии. С вином и подушками. А мы поплывем на лодке. Спускайся как будешь готов, ждем внизу.

Коста зашел в соседний номер. Антон лежал на кровати одетым и читал. Рядом стояла сумка, привезенная из Ялты… когда? Вроде несколько дней назад, а казалось – недель. К идее задержать отъезд Зудин отнесся без удовольствия. Ему хотелось в кафе на набережную, пить вино, смотреть на гуляющих, чувствовать себя успешным и здоровым.

– Ты опять выбрал скверную к-компанию, – мстительно проговорил он и уставился исподлобья своим месмерическим взглядом.

Коста поморщился – разгадывать бессловесные ребусы Зудина не хотелось, взгляд критика нервировал.

– Так что, дождешься меня?

Антон вздохнул, видимо, отчаявшись внушить товарищу правильную мысль.

– Дождусь.

Во дворе Саваш и Эмин смотрели на телефоне какое-то видео и смеялись. Оживленные и подтянутые, они были похожи сейчас друг на друга. У Эмина через плечо висела сумка. Он весело оглядел Косту. Спросил:

– Не замерзнешь с короткими рукавами? Ну, в случае чего накинешь плед.

По тропинке они вышли к променаду над морем и спустились на берег, откуда несколькими днями ранее отчалил катер под управлением распутного Борика. В подпрыгивающей на волнах моторке склонилась над приборной доской Анна – в длинном красном сарафане на тонких бретельках, босая. Ветер развивал короткие черные кудри.

«Ей бы парус над головой. А мне – кисть в руки», – подумал Коста.

– Идите скорей, – крикнула она.

Эмин сел рядом с женой, Саваш и Коста – на скамье сзади и задрав нос моторка понеслась по морю.

Плыть было всего ничего, обогнув мыс, лодка пристала к берегу. Исмаил поймал трос, переброшенный Савашем, и намотал на валун, подтаскивая лодку. Отпустив остальных немного вперед, Анна шепнула Косте:

– Я отправила тебе письмо. Обещай прочесть только после нашего отъезда.

Он кивнул.

На прибрежной гальке было расстелено широкое покрывало и брошены четыре подушки. Когда здесь гуляли писатели, пляж лизали красноватые всполохи факелов, сейчас он тонул во мраке, и только за подушками светились прямоугольные фонарики, расставленные Исмаилом. Посреди покрывала на подносе блестели боками бутылка вина и бокалы.

– Исмаил, принеси кальян, – попросил Эмин, садясь на подушку.

Немой исчез в темноте.

– О, и кальян будет, – обрадовался Саваш, устраиваясь напротив отца.

– Да, сейчас Исмаил принесет из машины.

Анна и Коста опустились по бокам от Саваша.

Эмин налил всем красного вина. С улыбкой поглядел на Косту с Савашем.

– Какие вы уже большие, мальчики. Саваш, сын, хочу выпить за твое взросление. Ты идешь своей дорогой, и я спокойно отпускаю тебя по ней, ведь ты почти стал настоящим мужчиной. Мне осталось дать тебе последний урок…

Эмин приподнял бокал и отпил.

– Ты думал, я не узнаю о том, что в июне, в Бодруме, ты переспал с моей женой. Ты повел себя как мальчик, взбунтовавшийся против отца, но знающий, что отец простит. И ты прав. Тебя я прощу всегда. Но также ты должен понимать, что у поступков всегда есть последствия.

Коста, Саваш и Анна замерли.

– Самое важное – это узы крови. Любовь, дружба перед ними отступают. И ты запомнишь это навсегда, – тихо сказал Эмин.

По лицу Саваша катились слезы.

– Отец, прости… – прошептал он по-турецки.

Язык и губы Косты пересохли, он глядел на Анну. Профиль ее был четок и строг. Губы сжаты в линию.

– Аня, девочка, – мягко обратился к ней Эмин. – У тебя страсть к мужчинам нашей семьи. Даже к моему племяннику… К сожалению, роковая. Прощай, любовь моя.

Скользнув рукой в сумку, он вытянул пистолет с удлиненным дулом и навел на жену. Оттолкнув Саваша, Коста бросился вперед, желая заслонить собой Аню.

– Эмин, нет!

Он почти дотянулся, когда голова его взорвалась огненной, разноцветной крупой. Сквозь нее он увидел, как Анну отбрасывает назад. И мир схлопнулся.

Глава 9. Темный путь на рассвет

Косту трясли за плечо. Сознание возвращалось вместе с рвотой, кислыми сгустками исторгающейся из нутра. Голова, казалось, была расколота надвое и пылала из разлома лавой, как Этна. Он полз, шаря в темноте руками по гальке. Достигнув моря, прохрипел давясь:

– Включи фонарик.

Узкий луч выхватил черную воду с пеной прибоя.

Ходящее ходуном пространство посылало ему единственное сообщение: берег пуст. Здесь только он и… Зудин.

– Мы одни?

– Одни.

– Аня? Где?

– Не знаю, не видел…

Кажется, Зудин его куда-то вел или, скорее, тащил. И кому-то звонил.

Очнулся Коста в белой комнате. К руке припала капельница. Он попытался встать, но тяжелый затылок притянул обратно в подушку. Когда пришел врач, из его слов Коста уловил только «черепно-мозговая травма» и вопрос кому позвонить. Он попросил Зудина и закрыл глаза. Когда открыл, Антон сидел перед ним.

– Что было после моего отъезда? – не ответив на Зудинские вопросы, спросил он.

После отплытия Косты на пикник, Антон читал обзоры и новости. Что Косты долго нет, спохватился часов в одиннадцать вечера. Вышел на улицу. В доме не светилось ни одного окна. Потом послышался звук моторки. Антон пошел к морю. Навстречу по холму поднялся Исмаил. Мельком глянув на него, прошел в дом.

Звонки Косте на телефон остались без ответа. По тропинке Антон дошел до знакомого пляжа и обнаружил на берегу Косту без сознания. Одного.

В этом месте рассказа Коста закричал. На его крик прибежала медсестра и вколола в руку что-то холодное. Мир опять вздулся и вдавил обратно в липкие простыни.

Рядом послышалось:

– Задолбали эти москвичи, нажрутся и отдохнуть нормальным людям не дадут.

Он скосил глаза. На соседней койке лежал парень с обмотанной башкой и расползшимся на полщеки фингалом. Ворчун качнулся, утратил цвет, и серая муть затопила комнату.

Когда ему снова удалось разлепить веки, Антон по-прежнему был подле кровати. Коста прошептал одеревеневшими губами:

– Эмин убил ее.

– Как? – тихо спросил Зудин.

– Застрелил.

– Я д-должен был сказать тебе тогда, перед п-пикником. Ты потерял голову. Вы так друг на д-друга смотрели…Аня! Господи! Как могла она столько прожить с ним и не понимать… – забормотал Антон бессмысленное, с точки зрения Косты, несущественное.

Коста даже застонал от пустоты и неактуальности этих слов. Зудин перестал скорбно кивать и нагнулся:

– Что? Голова? Это Исмаил?

– Ну а кто?! – выплюнул он, ярясь от глупых вопросов критика, сидящего хоть и рядом, но живущего в других времени и измерении, навсегда отсеченных от Косты.

– Помоги подняться!

Невзирая на протесты, он кое-как оделся. И спустя час в кабинете знакомого следователя Никоненко писал заявление и давал показания об убийстве Анны Кара. Следователь разглядывал лицо Косты, оплывшее от синяков, с расцарапанной щекой. Снова спрашивал, в каких отношениях он был с Анной, употреблял ли алкоголь и наркотики накануне. Коста, в свою очередь, спросил, с кем вылетел Эмин Кара из Сочи в Стамбул (тут он задержал дыхание – вдруг ошибся?). Получив ответ, что с сыном, без жены, снова закричал и бросился через стол с требованием арестовать Эмина по прибытию в Турцию.

Ночь после этого Коста провел в КПЗ.

Выпустил его Никоненко на следующий день, под подписку о невыезде. Пределы полуострова Косте покидать запретили. Впрочем, он и не стремился.

После дачи свидетельских показаний Зудин вернулся в Москву, а Коста снял комнату в старом дворике Ялты, какие называют Крымским Шанхаем, где над каменными первыми этажами домов надстроены деревянные, а железные лестницы ведут то на крышу, то к соседней пристройке. Первые дни он безвылазно лежал в комнате. Голова кружилась и болела. Иногда рвало. Сердобольная хозяйка, жившая по соседству, носила полуживому москвичу куриный суп.

Когда переставало двоиться в глазах, Коста перечитывал письмо Анны в электронной почте.

«Привет!

Я не люблю обманывать. Обещаю никогда не врать тебе. Есть поступок, о котором я очень жалею.

С Эмином мы прожили пять лет, и я благодарна ему за них. Мы познакомились, когда мне было двадцать три, а ему пятьдесят три… Он всегда поддерживал меня, всегда говорил, что я – уникальна. Например, отговорил меня краситься в блондинку, когда я хотела. В нашей съемочной группе я была единственной женщиной, никогда не менявшей цвет волос. Он гордился мной, смотрел все мои репортажи. Пока ты был в Анкаре, мы жили в Москве. Потом вернулись в Турцию, и он изменился. Он считал, что я натешилась со всеми своими путешествиями. И пора завязывать. Хотел детей. Но я совсем не готова была становиться турецкой ханум. И детей пока не планировала. Мне был интересен мир. Я уехала делать передачу об Индии для «Дискавери». Когда через пару месяцев вернулась… Никуда больше отпускать меня Эмин не хотел. Мы поссорились. Потом он уехал по делам. Я понимала, что брак наш исчерпан. Собрала бумаги на развод и ждала его, чтобы сказать об этом.

Решила съездить в Бодрум, послушать выступление группы из Индии в ночном клубе Саваша. После концерта мы с Савашем сидели на берегу моря. Выпили вина. Он жаловался, что отец относится к его клубу так же, как к моим путешествиям. Меж тем Саваш планировал открыть еще один – по возвращении из Штатов у него появилось много знакомых среди музыкантов и диджеев.

В общем. В ту ночь мы переспали с Савашем у него в клубе. Конечно, ни о каких взаимных чувствах речи не шло. Это был бунт против Эмина. Каждый из нас вырос и хотел идти своей дорогой. На утро он попросил ничего не говорить отцу, и я согласилась. Мы оба понимали, что совершили ошибку. Мне было бы легче признаться мужу и уйти. Но рушить отношения отца и сына у меня права не было.

Хуже, что нас видел Исмаил… Этот черт следил за мной в отсутствии хозяина. Так что, Эмин знает. Но ни словом ни обмолвился об этом своем знании! Когда он вернулся, то попросил меня отправиться с ним в Крым. Важный контракт – строительство отеля в бывшем санатории, требовал его присутствия на приеме с женой. Но с самого возвращения он отстранился. Словно наблюдал за мной исподтишка. Мне кажется, все эти дни мы кружимся с ним в холодном эфире… Лишь раз, сразу по прилету в Ялту, накануне вашего праздника в «Фабриканте», Эмин сказал, что пригласил и Саваша навестить нас в санатории Боткина. Я внутренне напряглась, решив, что вот, возможно, будет объяснение. Но муж по-прежнему был холодно-безмятежен. Конечно, он знает, что я собираюсь уйти, потому так спокойно воспринял новость о моем отлете в Штаты. Надеюсь, он встретит женщину, с которой будет жить в согласии.

Что до меня… Мы прилетим в Стамбул. Я соберу вещи и уеду. Полечу сразу в Нью-Йорк. Там меня уже ждут.

Заканчиваю. Пора на пикник.

Напиши мне, если захочешь.

PS Мне понравились твои слова, что ты не пойдешь дорогой предательства. Жалею, что я ступила на нее. Получается из нас троих, уходящих от Эмина, только ты не выбрал кривой путь.

Аня»

Иногда Коста звонил следователю. Пару раз съездил. Все что узнал – был обследован дом и взяты образцы ДНК из лодки, так и стоявшей у брега. В ней нашли кровь, но чья она установить не смогли. По месту прописки Анны, в Белгороде, заявлений о пропаже не поступало, да и от кого – ее родители давно умерли.

Когда с берегов Крыма схлынуло лето, Коста по вечерам стал приходить на городской пляж. Он опускал ладонь в воду, надеясь, что одна из капель, что проплывает вдоль Южного берега, и касается сейчас его руки, касалась и Ани, лежащей на дне. В такие моменты ему хотелось одного – узнать, где это место, нырнуть, обнять ее, примотав себя к Анне бечевкой и никогда не всплывать, чтобы ей не было одиноко. В это желание всегда вплетались отвратительно натуралистичные картины – например, что замотана она, скорее всего, в покрывало, на котором они сидели на пикнике, и что рыбы уже обкусали нитки и добрались до нее… Как-то утром после такого ночного похода он заметил седину в бороде.

Раз, и сумрака, окружавшего его, в пятно света от лампы посреди комнаты выступил Сперанский. Казалось, доктор соткался из холодного воздуха, проникавшего из-за двери, которую Коста никогда не запирал. И он сперва принял Владимира за одно из видений, приходящих к нему по ночам. Но кровать протяжно заскрипела под грузным телом гостя, сообщая о его материальности и осязаемости.

– Давайте-ка вернемся к привычному, – сказал Сперанский.

Он ощупал Костин череп, как проверяют на спелость манго.

– Что-нибудь принимаете?

– Коньяк.

Сперанский оттянул Косте веки, посветив в глаза.

– Почему вы здесь? – без удивления спросил Коста.

– Приезжал давать показания.

– А Наташа?

– Она в Норвегии, на стажировке. Это правда – про Анну?

– Да. Вы говорили с Эмином?

– Говорил. Сказал, что видел жену последний раз с вами, после чего она пропала.

Коста устало закрыл глаза. Глядя на его худое, заросшее бородой лицо, Сперанский сказал:

– Я выпишу вам лекарства, рекомендую не запивать их коньяком. Оставлю свой номер – если станет хуже, сразу звоните. У меня есть знакомые в Севастопольском госпитале. А еще лучше, поезжайте домой.

Сгорбившись, Коста сидел не двигаясь.

– Вам станет легче, – сказал Сперанский. – Не сразу, но станет. Главное, до этого дожить.

Когда Коста открыл глаза, комната была пуста.

Осенью с него сняли подписку о невыезде, и он полетел в Москву – подавать заявление в Следственный комитет. Мать, которой Коста только недавно рассказал про убийство Анны, писала и звонила ему каждый день. Сперва просила не нести заявление в Следком, затем просила заехать домой по прилету в Москву. Последнее Коста пообещал, но не исполнил. На бесконечные расспросы матери не было сил. А главное, не хотелось демонстрировать ей свое осунувшееся лицо и седину. После этого врать, что он по собственной воле, ради написания очередного романа, поселился в Ялте уже не получится.

Вернувшись в Крым, сразу из аэропорта поехал в ялтинский ресторан «Чайка» – встречаться со следователем Никоненко. Впервые тот позвонил ему сам.

Юрий Петрович ждал за столиком. О визите Косты в СК знал. Это и было причиной его звонка.

– Вы вряд ли добьетесь чего хотите, – сказал он. – Из Турции пришел ответ, что Эмин Кара подал заявление о пропаже супруги в России. Там так же открыли дело, поскольку у нее помимо российского гражданства было и турецкое. И он указал, что последний раз видел жену с вами. Как думаете, кому поверят – уважаемому директору компании, собирающемуся строить здесь отель или вам – молодому писателю с сомнительной репутацией: драки, наркотики… В сети есть видео пляжной вечеринки, где вы курите явно не табак.

– Я знаю то, что видел. Он убил ее.

– Тела мы так и не нашли.

– А искали?

– Где? На дне морском? Предлагаете прочесать все побережье ЮБК?

– Почему нет?

Никоненко усмехнулся. Во взгляде оттянутых книзу глаз мелькнула жалость.

– Вы насмотрелись полицейских сериалов… Кто, скажите, подтвердит ваши слова? Его слуга и его сын? – спросил он, делая ударения на «его». – Да бросьте. И потом. Не только в Турции, но и здесь Эмину Кара простят многое – вы же понимаете, только ленивый не греет руки на строительстве отеля. Я помню, вы говорили, что он убил жену за связь с сыном, но знаете… Все это звучит как мелодрама. Вообще, это ваше летнее сборище творческой интеллигенции одна сплошная головная боль. То драка и домогательства. То свернувший себе шею продюсер, то ваш раскроенный череп…

Никоненко отпил чаю, подождав Костиных возражений. Не дождавшись, сказал:

– Ну хорошо. Допустим, он убил жену. Почему не убил и вас?

– Исчезновение сразу двух человек создаст больше проблем, чем его жены-сироты. А доказать я все-равно ничего не смогу. Теперь мне это понятно.

– Ок. Но для чего ему понадобилась толпа знаменитостей вокруг?

– Вот именно ради этого вопроса. Чтобы все видели, как он любит и ублажает жену, прогулкой на катере, например. Как непримирим к посягнувшим на ее честь – вы же не для всех записываете видео с извинениями от несостоявшихся насильников и приезжаете к пострадавшим лично на дом. Как там, кстати, Борик?

– Дебошир-то этот? Да вышел давно, вроде даже без штрафа обошлось.

– А Эмин интересовался его судьбой? Или, может, его адвокаты присылали запросы?

– Нет… – подумав, ответил Никоненко.

– Странно, да? Для такого трепетного супруга и особенно, учитывая, что его жена пропала…

– Да, странно.

– Но вместо этого вы спрашиваете меня, для чего было нужно столько гостей…

Никоненко молчал, барабаня пальцами по столу. Вздохнув, сказал, видимо, главное, зачем шел:

– Это долгое дело и, если честно, не думаю, что когда-нибудь, оно будет раскрыто. Мой вам совет. Возвращайтесь в Москву. У вас же там родители? Вы хорошо пишите – я прочитал ваш роман.

«До звонка из Следственного комитета или после?» – подумал Коста.

– Вы писатель – вот и пишите. Если что-то станет известно, мы сообщим.

Надежд следователя Коста не оправдал, оставшись в Ялте. Он вернулся к обзорам для журнала, заброшенным несколько месяцев назад. Контракт с издательством разорвал, заплатив неустойку. Жил тихо, выходя из дома только в магазин: за хлебом, колбасой, дешевым Коктебельским коньяком и сигаретами. Пару раз отправил Анне письма ответом на ее последнее письмо.

Перед Новым годом приехал отец. Оглядев Косту, сказал:

– Мать боится за тебя. Но я понимаю… невозможно жить не столько без веры в добро, сколько без веры в справедливость.

– Спасибо. Прости меня…

– За что?

– Я был не самым благодарным сыном.

– Ты всего лишь повзрослел, – как обычно мягко улыбнулся отец. – Но матери пока тебя лучше не видеть.

Когда на белый свет наползла пандемия, он радовался пришедшему вместе с ней безлюдью. Вокруг стало так пусто, как и следовало после исчезновения девчонки в драных джинсах. Вся прежняя жизнь, с ее новостями и ежедневным трэшем, вмиг окуклилась, превратилась в старое-доброе время. Уже невозвратное. Вместе со старым миром ушла и та, который были открыты в нем все дороги.

По ночам Коста бродил по улицам, распугивая котов, и спускался к холодному морю.

Весна явилась в Ялту вдруг, пополудни, вместе с капелью. Она барабанила в сухую земную корку, вызывая наружу новую жизнь. Ручьи бежали по дорогам и тротуарам извечным путем всех рек и первопроходцев – к морю. Ошалевшие дрозды, чайки и горлицы забыли, кто из них поет какую песню. И задыхаясь на вдохе, исступленно орали хором единое.

Однажды утром Коста сел в такси и поехал к бывшему санаторию имени Боткина, впервые с того дня, когда последний раз видел Анну. С собой он взял перочинный нож и кусачки. Вышел на шоссе и спустился к «писательскому» пляжу.

Серая галька, серые волны. Мертвый берег. Навсегда мертвый для него.

Он поднялся к калитке санатория по тропинке, которой Зудин вел его спотыкающегося, с разбитым затылком.

Кусачки не понадобились – дверца была примотана обычной проволокой. Размотав ее, он пошел вверх к знакомым кипарисам.

Все было как прежде, разве что не стояли во дворе столы и шезлонги. Да рядом со входом высился накрытый полиэтиленом штабель кирпичей – ремонт не успел начаться из-за пандемии. Дверь и окна, как следовало ожидать, были заперты. Он выбил стекло в бильярдной и по лестнице поднялся в покои Эмина и Анны. В комнате, где дядя рассказывал ему о детстве, остались и диван с подушками, и низкий стол.

«Наверное, где-то здесь он решил включить меня в свой дикий урок родоплеменных отношений, когда мы с Аней забыли об осторожности и все стало очевидно для всех», – думал Коста, проходя дальше.

В спальне шкафы были пусты. Кровать гола, даже без матраса.

Спустившись по лестнице, побрел в библиотеку. В спертом сумраке стало трудно дышать и он опустился в кресло. Здесь он слушал арию о своей любви, здесь Аня рассказывала ему об убийстве Бельского за день до своей смерти.

Между полок, хранящих приключенческие романы, его взгляд выхватил нечто знакомое. Из той, прежней, жизни. Он подошел.

Этюдник. Ее этюдник. Недоумевая, почему он здесь, Коста вытащил деревянный ящик на свет. В нем были заперты два листа. На одном – легкий набросок Эли в шезлонге. На другом – он, Коста… Значит, в последний раз на поляне, она рисовала его, а не заканчивала Элин портрет. В отличие от первого рисунка, на втором листе были только голова и шея, но все черты прописаны тонкими линиями, как на тханке. Словно Элю она писала играя, широкими мазками, а его – как на разлинованном холсте – голову Будды, старательно копируя даже тени над скулами. И спрятала рисунок сюда, чтобы не увидел Эмин.

– Девчонка ты моя, апельсинка, – пробормотал он, водя пальцами по портрету.

Сел на пол, привалясь к полкам. Закрыл глаза.

Пусть здесь все и закончится. Не поднимая век, вытащил из кармана нож и выбросил лезвие. Взвесил на ладони прохладное твердое тело рукоятки, представляя грядущую пустоту. Все наконец исчезнет, и темные ялтинские улицы отступят от него. И не будет безнадежного кружения по кабинетам следователей, обреченного на неуспех с самого начала.

Перед мысленным взором предстал улыбающийся Эмина. Он увидел магазин его дяди. Так ясно, словно сам зажег спичку, спалившую его. А потом на его месте простерлось Черное море, баюкающее Анну на дне.

«Утраченные иллюзии делают мальчика мужчиной», – услышал он голос дяди.

Сколько раз, лежа в ялтинской каморке, он представлял, как приезжает в Стамбул и убивает Эмина. Совсем как герой его паршивого, награжденного романа. И каждый раз понимал, что убьют на самом деле его самого, в какой-нибудь турецкой тюрьме, куда отправят, едва он пересечет турецкую границу. А дяде, давно и тесно связанному с разведкой, он даже не взглянет в лицо.

Мать… Сейчас он видел мать. Она потеряет благодаря турецкому зятю не только сестру, но и сына. Анна… Ее забудут. Забудут ту, которая даже в вечернем платье сохраняла озорство непоседы, голосующей где-то по пути на край света.

«Вы писатель – вот и пишите», – раздался в памяти голос следователя.

Коста открыл глаза и убрал нож в карман.

***

Роман Ирины Воскресенской «История рода Кара: от Ататюрка до наших дней» вышел в конце года в Турции. По его пятам в России появился роман Косты Ажаева «Настоящая история флибустьера Эмина К.». В нем описывались события нескольких дней в бывшем санатории имени Боткина от лица автора. Кое-какие события Коста опустил, например, причины, приведшие к смерти мужа оперной певицы – в романе он по неосторожности падал из ротонды. Имена и фамилии персонажей были изменены. Почти всех, кроме самого автора, Эмина и Анны. Правда, читающая публика без труда угадала за литературными псевдонимами и певицу с ее мужем-импресарио, и актера, и критика, и даже врача – директора Реабилитационного центра.

В рецензии на роман, опубликованной в «Ежедневной Афише», Антон Зудин писал:

«В отличие от предыдущего романа Ажаева, нашпигованного компендиумами всех штампов о Джеймсе Бонде, нынешний отличается почти интимной глубиной. Образ Анны передан без лакунов осязаемо. Это роман об утраченной любви, а не о сведении счетов. Потому он так цепляет…»

Однако юристам «Боаз Холдинга», как и Эмину, были чужды изысканные категории Зудинских рецензий. После выхода романа они подали иск. Благодаря сочувствию и поддержке чиновников из комитета по строительству, часть тиража сняли с печати и приостановили скачивание электронной версии. Но из-за скандала все вышедшие экземпляры были раскуплены. А строительство пятизвездочного отеля под Ласпи – заморожено. По официальной версии – из-за санкций.

Полным тиражом роман был опубликован в США, где экономические связи с Эмином К. отсутствовали. Свел Косту с американским издателем неутомимый Зудин. Ажиотаж вокруг книги в России и реальная детективная история исчезновения прекрасной ведущей с канала «Дискавери», служили роману лучшей рекламой. Дополнительную пикантность придавали родственные отношения, связывающие автора и турецкого миллионера – главного злодея.

Как-то на сайте Стамбульского таблоида Косте попалась заметка рядом с фото Эмина:

« Пиар на крови

Такими словами прокомментировал бизнесмен и меценат Эмин Кара выход книги своего племянника «Настоящая история флибустьера Эмина К.», в которой автор обвиняет господина Кара в убийстве его жены – русской телеведущей, за связь с собственным сыном.

– Мне жаль, что кто-то решил воспользоваться горем в моей семье – исчезновением Анны. Еще горше, что этот кто-то – мой племянник, сочинивший грязные домыслы про реальных людей ради продаж романа. Предыдущая его книга не могла похвастаться большими тиражами, — прокомментировал нашему корреспонденту господин Кара.

Справка редакции

Эмин Кара – член правления «Боаз Холдинга», его жена пропала два года назад в России. Господин Кара обвиняет племянника в ее исчезновении.»

С фотографии над заголовком глядел прежний Эмин, каким он был всегда, начиная с их первой встречи в бабушкиной квартире: плотно сомкнутые губы, острый взгляд, деловой костюм.

«Ради мести дяде он ждал почти двадцать лет. Интересно, как скоро Эмин решит убить племянника», – подумал Коста, глядя на фото.

Долго гадать не пришлось. Спустя пару дней позвонил Саваш. Напомнив о себе впервые за два года.

– Коста, привет, – голос брата был непривычно сдержан.

Не дождавшись ответа, продолжил.

– Не приезжай в Турцию. Никогда. Пока отец жив. Он обещал мне не трогать тебя, но… Турцию избегай. Кроме того, здесь ты главный подозреваемый в, – ровный тон Саваша дал сбой, – в ее исчезновении.

– Исчезновении? Как живешь, Саваш?

Брат помолчал.

– Я не стану свидетельствовать против отца, – спокойно ответил он. – Но и тебе зла не желаю.

– Удобно, – усмехнулся Коста в уже мертвую телефонную трубку, исходящую гудками.

– Маленький волчонок одной крови с отцом. Хорошо, что и с тобой тоже, – заметил Зудин, узнав о разговоре.

Они сидели в кафе над летным полем. Антон приехал проводить Косту в Шереметьево. До вылета рейса в Нью-Йорк оставался час.

Поймав знакомый пристальный взгляд, наливающийся магнетизмом, Коста поморщился:

– Зудин, завязывай говорить глазами, скажи нормально. А то простые смертные не поймут, будешь потом снова расстраиваться.

Антон вздохнул.

– Не особо митингуй там, в Нью-Йорке… Не обличай Эмина. Иначе это будет выглядеть так, словно ты явился в Америку как мститель, а не писатель – на презентацию книги. В общем, не давай лишний повод ему и его юристам.

– Воскресенская говорит, дело Ани в Турции заглохло также, как и у нас. Никто не будет расследовать его с тем же пылом, с которым дядя караулит повод вонзить в меня когти.

– Как у нее дела?

– Возвращаются с Соней в Москву.

– А остальные?

– Наташа по-прежнему в Норвегии. Она мне писала, спрашивала, как я… Не думаю, что они с Владимиром когда-либо увидятся с Эмином по собственной воле.

По громкой связи объявили посадку. Коста в десятый раз взглянул на часы. И наконец, появилась она.

Элеонора похудела, утратила округлость, но сохранила мягкость взгляда. Она подошла и Коста ощутил, что окунается в лесную прохладу, как обычно бывало в ее присутствии.

– Вы изменились, Коста. Но борода и проседь вам к лицу.

– А мешки под глазами, вряд ли, – усмехнулся он.

Элеонора летела в Нью-Йорк давать первый после длительного молчания концерт.

– Слышал, вы сменили фамилию. Почему Троицкая?

– Это девичья фамилия мамы. И бабушки.

– Рискованный шаг для звезды мировой сцены…

– К новой фамилии теперь просто прибавляют экс. Бельская. Этого я им запретить не могу.

– Ясно. Какие планы после гастролей?

– Пока не знаю… А у вас – после презентации?

– Еду военкором в Сирию. Но прежде, надеюсь, вы поужинаете со мной?

Она улыбнулась и как когда-то давно, зримое пространство отступило и ему почудилась уральская избушка, заметенная снегом, кошка на печке и спящее дитя в колыбели.