Kitobni o'qish: «Лунные зайцы. Книга переписанных сказок»

Глава

Глава первая. Ознакомительная. Можно не читать — всё самое интересное дальше

Люди добрые, и вы, детушки малые, что уж повыросли, да сказки слушать не разучились! Сядьте рядком, поговорим ладком. Поведаю я вам быль стародавнюю, не простую, а лунную, серебром шитую, звёздами крытую.

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее — в лесу дремучем, где и тропинки-то звериные, стоял дуб-великан. Не простой то был дуб, а тысячелетний: корнями в землю-матушку вросший, а кроной до самого неба достающий. И жили под корнями того дуба, в норе глубокой, что твоя изба с печкой, существа дивные — лунные зайцы. Да-да, именно лунные, не удивляйтесь! Мы о них оттого и не ведаем, что когда в небе полная луна, словно блин масленый, улыбается, мы уже крепко спим в своих кроватках, посапывая. А зайцы те в это самое время в серебряных лучах купаются, шёрстку свою шёлковую лунным светом моют.

И совсем они не чета солнечным зайчикам — тем озорникам, что сквозь окошко в дом пробираются, по стенам скачут, котов наших дразнят. Тех, солнечных, всякий малец зеркальцем поймать может и по горнице пускать. А лунные зайцы — существа иные: серьёзные, мудрые, с очами глубокими, как омуты. Они испокон веку хранили секреты лесной магии, волшебства, а в дупле дуба того великого берегли свитки со старинными рецептами, заговорами да преданиями седой старины.

Но вот какая беда приключилась. Волшебство и магия живы лишь до тех пор, пока о них помнят. Пока сказку сказывают, пока мифы читают — живы герои их, живы чудеса. А как забыли люди старые сказки, как перестали их детям на ночь сказывать, так и начало волшебство исчезать тихо, незаметно, словно туман поутру.

Почуяли это и лунные зайцы. Стали замечать они, что с каждой ночью всё прозрачнее и призрачнее делаются. Лунный свет уже не серебрит их шёлковый мех, лапки ослабели, ушки поникли, как трава под дождём. Хоть и звали они лекарей — а те, как водится, всё больше научные трактаты читают, а не сказки. Прописали зайцам витамины, велели есть побольше морковки да гулять на свежем воздухе. А они и так тем только и занимались, что по лесу гуляли да травы целебные жевали. Да не в том беда была.

Собрались тогда зайцы на совет великий под корнями дуба. Думали-гадали, как горю помочь. И решили они заглянуть в дупло тысячелетнего дуба, где хранились древнейшие мифы и легенды. Полезли — а там ужас-ужасный! Свитки и старинные книги почти рассыпались. Страницы их пожухли, словно листья поздней осенью. Переплёты потрескались, а картинки стали блёклыми, будто веками лежали не в тени дуба, а под палящим солнцем.

Поняли тогда лунные зайцы: пришло время переписать истории на новые страницы и возродить героев давно позабытых легенд. И закипела работа. Много ночей подряд трудились они, не покладая лапок: вплетали в книгу всё, что помнили о феях, водяных, драконах, гномах, Коте-Баюне и многих других. Книга росла, тяжелела, а обложка её из лунного серебра начала мерцать, как жидкая луна. Вплели зайцы в переплёт свои серебряные шерстинки, вдохнули в страницы лунный свет и отпустили книгу в мир белый.

И теперь каждая переписанная и прочитанная нами история возвращает им немного силы, а миру — немного магии. Вот она, эта книга — «Книга сказок лунных зайцев. Истинные истории сказочных героев. Для детей, которые уже выросли».

И вам, люди добрые, наказ: читайте сказки детям своим, не забывайте старину глубокую, и тогда чудеса не исчезнут, а будут жить вечно, как лунный свет в окошке.

Глава вторая. Как в наших краях появился Змей Горыныч. Выживший птеродактиль.

Слушайте же, люди добрые, да не мимо ушей пропускайте. Поведаю я вам сказ не простой, а стародавний, седой, как сам мир. О том, как объявился в наших краях Змей Горыныч — не выползок нечисти, не порождение чародейства тёмного, а существо из племени древнего, исполинского. Из тех летающих ящеров, что бродили по земле-матушке задолго до того, как первый человек топор в руки взял. Пусть учёные мужи в своих кабинетах головами качают да очки протирают, но мы тому сказу верим. Ибо сам Горыныч о том сказывал, а он змей почтенный, солидный, врать не приучен.

Так вот, в те незапамятные времена, когда небо было ниже, а звёзды ярче, когда земля ходила ходуном под тяжёлой поступью гигантов динозавров, жил-был птеродактиль по имени Горыня. Имя-то ему дали славное, гордое, древнее — «горный» означает. Да только судьба, видать, посмеялась. Родился Горыня не гордым орлом, а маленьким, щуплым комочком, дрожащим, словно цыплёнок, выпавший из гнезда в ненастье. Вылупился он из яйца, что лежало с самого краю кладки, там, где холодный ветер гулял да сырость забиралась под скорлупу.

А кладку ту высиживала матушка его — птеродактилиха видная, с размахом крыльев, как у штормового облака, заботливая, но с причудами. Гнездо она свила, ума лишённая, на самой макушке папоротника-великана, что рос, шатаясь, над пропастью, под самыми облаками. Яиц в кладке было пять — все как налитые, с голубовато-зелёной скорлупой, блестящей, что морская галька на солнце. Все, кроме одного. То самое, крайнее, вечно в тени, вечно на сквозняке. Мать, как ни крутилась, всё боком его задевала, всё хвостом откатывала к краю. А когда садилась греть потомство, то своё тёплое, мягкое брюхо клала на середину, на любимых, а до крайнего её тепло почти и не доходило. Мёрз Горыня в своей колыбели каменной, мёрз с самого начала.

Так и вышло, что проклюнулся он позже всех на два дня. И то — сам бы не смог, силушки не хватило, мать сама скорлупу надклевала, жалеючи. Пока братья его, крепыши горластые, уже на крыло вставали и друг дружке перья щипали, он всё барахтался в обломках скорлупы, дрожал и пищал тоненько, будто комар. Братья его невзлюбили, дразнили «Гришкой-поганкой»: вечно он путался под ногами, натыкался на хвосты, ронял лучшие куски еды. Горыня обижался, забивался в угол гнезда, но поделать ничего не мог — сила, она в яйце закладывается, а там ему явно недодали. Матушка пыталась подбодрить: грела его отдельно, совала самые жирные личинки, от которых у братьев слюнки текли. Но Горыня только воротил клюв — не лезла в него еда от обиды.

Время шло, стая подросла, окрепла. И вот пришла пора улетать в края тёплые. А перед тем разбушевалась над землёй гроза — не наша, а первобытная, дикая, яростная, будто само небо решило устроить генеральную уборку старого мира. Тучи нависли так низко, что цеплялись рваными брюхами за верхушки папоротников. Ветер выл на все голоса, гнул стволы в дугу, срывал листья и крутил их в бешеном хороводе смерти. Молнии сверкали так часто, что ночь превращалась в день, а гром грохотал с такой силой, что даже у самого смелого птеродактиля зубы выбивали дробь. Дождь падал не каплями, а сплошной стеной, и каждая капля была тяжела, как кулак.

Стая поднялась в воздух разом, словно по команде, только крылья захлопали, как мокрые паруса на ветру. Горыня, как всегда, замешкался: то лапу перепутал, то хвост не туда засунул, то чихнул от холодной капли, попавшей в нос. Мать кричала ему сверху, надрывая глотку: «Горынюшка, поспешай, погибель чую!» — но он лишь беспомощно разевал клюв. Наконец разбежался, подпрыгнул, взмахнул крыльями... и тут же зацепился за проклятый сук, торчащий, как рогатина. Перекувыркнулся через голову, в глазах звёзды заплясали. А ветер-злодей подхватил его, как пушинку, и понёс куда-то вбок, прямо к тому месту, где небо от собственной ярости треснуло.

И могла бы на том история и кончиться, нашли бы палеонтологи через миллионы лет его окаменевшие косточки, и был бы Горыня лишь экспонатом в музее. Но случилось невероятное, чему учёные мужи, конечно, никогда не поверят. Две чёрные молнии столкнулись лбами, как два каменных барана, и в месте их удара воздух не выдержал — лопнул, будто гнилой армяк, и распахнулся зев пространственно-временного портала. Из него тянуло ледяным холодом и чем-то незнакомым, тревожным — пахло другим миром, другой судьбой. Горыня и пикнуть не успел, как его всосало туда, словно семечко сквозь дырявый мешок. Только писк его тонкий и остался висеть в раскалённом грозовом воздухе.

Очнулся он в лесу совершенно чужом. Вокруг росли стройные берёзы и тёмные ели, пахло прелью и грибами, а не папоротниками. Попытался встать — и тут же повалился: тело его изменилось до неузнаваемости. Вместо привычных кожистых крыльев — перепончатые, но чудовищно огромные, тяжёлые, как плащи. Хвост вытянулся змеёй. А из шеи, как грибы после дождя, полезли ещё две головы. Шея чесалась нестерпимо, Горыня чесал её лапой, а из неё всё лезли и лезли новые наросты — одна голова, вторая, а потом и третья! Да ещё и чешуя стала твёрдой, как вековая кора.

Так и стал Горыня Змеем Горынычем — трёхголовым, огнедышащим, но всё с тем же невезучим, обиженным характером, что и в детстве. Вроде и страшен теперь, а в душе всё тот же писклявый, замёрзший птенец, которого мама не догрела.

И вот лежит наш Горыня на поляне, как мешок с костями, и понять не может, где он и что с ним приключилось. Первым делом решил он осмотреться, да только головы-то три, и каждая в свою сторону глядит. Одна налево, другая направо, а третья вовсе в небо уставилась, как будто звёзды считает, хотя день на дворе. И пошла у них перепалка.

Первой очнулась та, что справа: глаза открыла, зевнула и молвила:

— Это что за безобразие? Я спать хотела, а тут такое...

Вторая, что слева, огляделась и проворчала:

— Откуда я знаю? Я вообще есть хочу. Дайте мне чего-нибудь пожевать.

Третья, что посередине, самая длинная, только-только проснулась и философски изрекла:

— А я думаю, что мы есть порождение хаоса и неопределённости. И, кажется, мы теперь одно существо.

Первая:

— Как это одно? Я отдельно!

Вторая:

— И я отдельно! И есть хочу отдельно!

Третья:

— Спокойно. Будем решать демократическим путём. Кто за то, чтобы сначала поспать?

Первая подняла лапу:

— Я!

Вторая заорала:

— Нет! Сначала поесть!

Третья вздохнула:

— Ну вот, уже ссоримся. А ведь могли бы просто помолчать.

Горыня хотел закричать, чтобы все заткнулись, но из всех трёх пастей разом вырвалось пламя, и он поджёг ближайшую берёзу.

— Ой, — хором сказали все три головы.

— Это ты виновата, — сказала первая второй.

— Нет, это ты, — огрызнулась вторая.

Третья только вздохнула:

— Пламя — это всего лишь окисление при высокой температуре. Но берёзу жалко.

Так и появился Змей Горыныч. Сначала он был в ужасе: три головы постоянно ссорились, хвост не слушался, а огненное дыхание то и дело вырывалось, когда он чихал, кашлял или просто нервничал. Пришлось ему учиться жить заново.

Одна голова всегда хотела спать, вторая — есть, а третья — философствовать. Из-за этого Горыныч часто застывал на месте с открытыми ртами, потому что не мог договориться сам с собой, куда идти.

— Пойдём налево, там речка, — предлагала первая.

— Нет, направо, там, может, зайцы, — возражала вторая.

— На самом деле, направление не имеет значения, если мы не знаем, куда хотим прийти, — вставляла третья.

В итоге он шёл прямо и врезался в дуб.

Брёл он по лесу, как пьяный медведь, натыкался на деревья, ломал сучья, пугал зайцев. Зайцы, увидев такое чудо трёхголовое, в обморок падали, не добежав до кустов. Сороки на весь лес трещали: «Караул! Дракон! Три башки! Огнём плюётся!»

Когда он впервые попытался взлететь, то разогнался, подпрыгнул, замахал крыльями и... врезался в тот же дуб. Три головы по-разному отреагировали: одна заорала, другая засмеялась, третья сказала: «Ну, хотя бы дуб цел».

Так Горыныч поселился в лесном овраге, как медведь в берлоге, постепенно осваиваясь со своим новым телом. Был он не злым, а скорее растерянным, и если и пугал кого, то только случайно. А позже с ним приключились многие знаменательные истории.

Сведения о том, что Змей Горыныч является потомком древнейших летающих ящеров, записаны со слов самого Горыныча. А у нас нет оснований не доверять столь уважаемому и почтенному змею, посему мы не стали проводить научных изысканий по этому поводу. И тому быть.

Змей Горыныч и конь Ильи Мурамцева. Начало дружбы.

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее — в лесу дремучем, что за оврагом тёмным, жил-был Змей Горыныч о трёх головах. Жил он, как вы уж ведаете, не тужил, да сам с собою спорил. Одна голова, правая, всё спать хотела, другая, левая, всё есть просила, а третья, средняя, всё философствовала, будто её кто спрашивал. И вот однажды, сидючи на пенёчке, Горыныч возьми да и заскучай.

— Скучно, — вздохнула первая голова.

— Есть охота, — отозвалась вторая.

— А я мыслю, что скука — это токмо отсутствие стимулов, — изрекла третья.

И тут вторая голова как вскинется:

— Слышь-ка, а давай сыщем кого-нибудь! Ну, друга! Чтоб с ним беседовать, играть, репу вместе грызть!

— Ага, а он нас узрит да и убежит, — пробормотала первая, позёвывая.

— Отчего ж это убежит? — возмутилась вторая. — Мы из себя видные!

— Три головы, хвост змеиный, крылья перепончатые, изо рта полымя, — перечислила третья. — По моему разумению, убежит.

— Ну и пущай! Зато попытаем, — не унималась вторая.

И порешили они выйти из оврага да поискать себе товарища. А тем временем по лесу, по тропочке, шёл конь богатырский — Бурушка, верный спутник Ильи Мурамцева. Илья-то во град отлучился по делам ратным, а коня оставил на лугу пастись. Только коню тому не сиделось: заскучал он, решил прогуляться по лесочку, грибов поискать, ягодок. Идёт, хвостом помахивает, по сторонам поглядывает. Вдруг слышит: треск, шум, и навстречу ему из кустов вываливается нечто огромное, трёхголовое, чешуйчатое.

Конь как встанет столбом, уши торчком, глазищи — что плошки:

— Это что за чудо-юдо? Три башки, а ума, поди, на полторы!

А Горыныч и сам растерялся. Хотел было поздороваться, да все три головы разом и загомонили:

— Здрав буди, конь! — первая.

— Ты чей таков будешь? — вторая.

— А не изволишь ли обсудить бренность бытия? — третья.

Конь от такого напору попятился:

— Вы, голубчики, по единой глагольте, а то у меня в ушах звон стоит. И сперва поведайте, кто вы таковы и почто меня пужаете?

Первая голова хотела было молвить «мы Змей Горыныч», да вторая её перебила:

— Мы не пужаем! Мы просто гуляем!

Третья добавила:

— А ещё мы ищем друга. Точнее, я ищу смысл жития, а эти двое — невесть чего.

Конь фыркнул, но уже не со страху, а со смеху:

— Ну и ватага! Три головы, а столковаться не могут. Ладно, не боюсь я вас. Я конь Ильи Мурамцева, кличут Бурушкой. А вы, стало быть, тот самый Горыныч, о коем в деревне бабы шепчутся, будто он репу ворует?

Горыныч засмущался (коли такое возможно у трёх голов), и все три головы разом заалели, отчего из ушей у них повалил лёгкий дымок.

— Ну, репа... это не воровство, а временное позаимствование, — промямлила первая.

— Уж больно она сладка! — мечтательно протянула вторая.

— Собственность — это суть социальный конструкт, — заявила третья.

Бурушка аж заржал:

— Ну вы даёте! С вами не заскучаешь. А хотите, я вас к Илье сведу? Он как раз товарищей жалует, особливо таких... чудных.

— А не слопает он нас? — испужалась первая.

— А у него овёс водится? — оживилась вторая.

— А он горазд спорить о смысле бытия? — полюбопытствовала третья.

Конь покачал головой:

— Илья, конешно, богатырь, да не дурак. Сперва познакомимся, а там видно будет. Токмо один уговор: ничего не палить без спросу, а то у меня шкура дорогая, не хочу быть жареным.

— По рукам! — хором молвили все три головы.

И пошли они вместе по лесу: конь впереди, Горыныч позади, задевая крыльями ветки. Три головы всю дорогу гутарили меж собой, но уже не бранились, а мирно беседовали.

— А вот я ведаю загадку: кто ходит утром на четырёх ногах, днём на двух, а вечером на трёх? — спросила третья.

— Человек, — не задумавшись, ответствовал Бурушка. — Эту загадку ещё Сфинкс загадывал.

— А я и не ведал! — подивилась вторая.

— Ты много чего не ведаешь, — усмехнулась первая.

Так они и добрались до опушки. Вдруг слышат: трава приминается, кусты трещат, и выходит на луг сам Илья Мурамцев — могучий, борода лопатой, на плече палица булатная. Узрел он своего коня, а рядом с ним Змея Горыныча, да как возопит:

— Ах ты, чудище заморское! Почто моего коня увёл? Ну, держись, сейчас я тебя по кочкам разложу!

Схватил он палицу, размахнулся, а Бурушка встал промеж них и говорит человечьим голосом:

— Погоди, Илюша! Это друг мой новый. Он не со зла, он со скуки. Ты сперва выслушай его, а после уж палицей маши, коли захочешь.

Илья рот разинул от изумления! А Горыныч, видя таковое дело, живехонько спрятался за Бурушку, и все три головы выглядывают из-за крупа.

— Мы не хотели, — пискнула первая.

— Я токмо репу люблю, — всхлипнула вторая.

— Насилие порождает токмо насилие, — добавила третья.

Илья почесал затылок, палицу опустил:

— Ну и дела... Конь мой, ты, никак, травы белены объелся? Какой это друг? Это же Змей Горыныч!

А Бурушка ему:

— А ты приглядись, Илюша. Не таков уж он и страшен. Три головы — да все три дурашливые, а зла никому не чинят. Вот я и смекнул: пущай будет тебе помощник. В хозяйстве сгодится.

Илья погладил бороду, поглядел на Горыныча, а тот уж вылез из-за коня и стоит, виновато хвостом помахивает, а все три головы улыбаются, будто три солнышка.

— Ну, коли так, — молвил Илья, — давай знакомиться. Токмо уговор: огнём не палить, деревни не жечь, репу не воровать, а коли пособишь в поле али в дороге — я тебе буду овса давать и хлеба.

— А репу? — жалобно вопросила вторая голова.

— Репу тоже, да токмо ту, что сам вырастишь, — рассмеялся Илья.

Так и подружились Илья Мурамцев, Бурушка и Змей Горыныч. Горыныч воротился в свой овраг, а Бурушка — в конюшню к Илье. Но каждое утро, лишь зорька займётся, конь бежал к оврагу, и они вдвоём отправлялись на речку али в лес. А Илья, глядючи на это, токмо посмеивался в усы, да недолго музыка играла.

Вскоре поползли по селу слухи хуже змеиного шипения. Бабы у колодца языками чесали, мужики на завалинке судили-рядили: мол, совсем Илья Мурамцев берега попутал, якшается с чудищем болотным, позорит звание богатырское. Детишки, и те пальцем тычут: «Глянь, богатырь со Змеем в шахматы играет, а тот ему репу печёную таскает!»

Пригорюнился Илья. Не за себя — за репутацию свою ратную. Как людям в глаза смотреть? Ведь если народ решит, что богатырь с нечистью дружбу водит, так и вера в защитников земли русской пошатнётся. Думал он думу три дня и три ночи, а на четвёртый день поутру вышел на крыльцо, хлопнул себя по коленям, аж эхо по двору пошло, и говорит Бурушке:

— Ну, конь верный, придётся нам с Горынычем представление давать. Такое, чтоб у селян аж лапти от страху позаклинило, а после — от радости, что живы остались, да от гордости за богатыря своего!

Бурушка ухом повёл, поразмыслил, да и отвечает:

— А что, Илюша, дело говоришь. Главное, чтобы Горыныч со страху не перепутал, где дым, где огонь, а то спалим деревню к лешему.

Поскакал конь к оврагу, разбудил Горыныча. Тот спал, как всегда в три горла, и все три головы сны разные видели: одна — про подушку-перину, вторая — про репу в меду, а третья — про бесконечность мироздания. Растолкал его Бурушка и давай объяснять. Горыныч сперва испужался, аж чешуёй задребезжал:

— Да нешто Илья меня бить взаправду будет?! Я ж с ним вчера в бабки играл!

— Да не бить, а вид показывать! — ржёт конь. — Ты, главное, реви пострашнее, крыльями маши пошире, а огонь пускай мимо, поверх голов. Ну, и в конце представления — падай, как подкошенный, а после в овраг свой уползай, будто поражён смертью.

— А не стукнет он меня по-настоящему? — пищала левая голова.

— А репу-то за труды дадут? — облизывалась правая.

— А с философской точки зрения, сие действо не будет ли попранием истины? — задумалась средняя.

— Будет, — отвечает Бурушка. — Но сие действо спасёт нашу дружбу и твои рёбра. Собирайся, а о философии после потолкуем.

И вот настал день, о коем в селе потом год байки сказывали. Вывел Илья Мурамцев коня на широкий луг, надел кольчугу, что блестела как жар-птица, взял щит червлёный, меч-кладенец, что семь пудов весу, и ну трубить в рог. Народ сбежался со всех дворов, затаили дыхание, крестятся. А Илья стоит посреди поля, как утёс, и молвит громогласно:

— Выходи, Змей Горыныч! Выходи, чудо поганое! Силушкой с тобою померимся!

И тут как загрохотало! Лес застонал, земля задрожала. Из-за оврага поднялась туча чёрная, и в туче той — Змей Горыныч. Крылья — что паруса бури, машут — деревья к земле гнутся. Чешуя на солнце переливается, аж глаза слепит. Три головы извергают пламя и дым, ревут так, что у баб вёдра из рук попадали. Ну, чисто ужас летящий на крыльях ночи!

Подлетел он к Илье, и началась битва — не на жизнь, а на смерть!

Горыныч сверху пикирует, правой головой огнём дышит — Илья щитом прикрывается, а сам шепчет: «Левее цель, левее! Спалишь мне ус, я ж на тебе верхом кататься не буду!» Левая голова хватает богатыря за меч, да не больно, а так, для виду, а средняя орёт дурниной философские вирши: «Тщетно ты, смертный, сопротивляешься небытию!» — отчего Илья чуть не расхохотался прямо в разгар боя.

А конь Бурушка, умница, бегает вокруг, землю копытами роет, ржёт по-богатырски, подбадривает. То с одной стороны зайдёт, то с другой. Горыныч хвостом вильнёт — Бурушка перепрыгнет. Змей лапой махнёт — конь увернётся, как в пляске. Со стороны-то смотреть — смертоубийство невиданное: огонь до небес, дым столбом, гром от ударов за семь вёрст слышен!

А Илья уж в роль вошёл. Как размахнётся мечом — Горыныч отклонится, будто чудом спасся. Илья его палицей по спине — а сам сдерживает силу, чтоб только чешую пощекотать. Горыныч от этого щекотного удара аж подпрыгнул, да как завопит:

— Ай! Ой! Убивают! Ой, не буду! Ой, прости, народ честной!

Тут-то Илья изловчился, вскочил Горынычу на загривок, схватил за две головы, третью ногой прижал, и как крикнет:

— Вот тебе, змеище проклятущее, за репу ворованную! Вот тебе за леса подожжённые! А вот тебе за то, что коня моего пужал!

И давай его кулаком по макушке легонько постукивать, а Горыныч орёт, как резаный, дым из ушей пускает, крыльями по земле бьёт — такая пыль поднялась, что селяне накрылись с головой и наугад крестятся.

Наконец, Илья слез с него, взял меч, занёс над головой, да как гаркнет:

— Изыди, нечисть, в землю сырую! И не возвращайся, не то хуже будет!

Горыныч, как было договорено, издал душераздирающий стон, коим, правда, чуть не выдал себя — уж больно на репную тоску похоже было, — да и пополз, извиваясь и хромая на все четыре лапы, в свой овраг. Последний раз взвился в небо, пыхнул напоследок слабеньким дымком и скрылся в лесной чаще, будто и не было его.

Селяне в ладоши хлопают, шапки вверх бросают, кричат «Слава богатырю Илье Мурамцеву!». Бабы от радости плачут, дети саблями деревянными машут. Илья кланяется, улыбается, да пот со лба утирает. А Бурушка рядом стоит, бока у него так и ходят — то ли от усталости, то ли от смеха, то ли от всего разом.

Ну а как разошлись все по домам пить медовуху да славить Илью, конь и богатырь, да Горыныч, выползший из оврага и плюхнувшийся у костра, ещё долго сидели вместе и вспоминали представление.

— А вот когда ты, Илюша, меня палицей-то по боку, я, грешным делом, подумал: «А не передумал ли он?» — признавался Горыныч, почёсывая то место, где совсем чуть-чуть было щекотно.

— А я, брат, так увлёкся, что чуть взаправду не осерчал, — хохотал Илья. — Уж больно ты правдоподобно орал про репу!

— Я не про репу, я от страху! — уточнила левая голова.

— А я от щекотки! — добавила правая.

— А я ещё раз убедился в том, что толпа жаждет зрелищ, а не истины, — изрекла средняя.

Илья усмехнулся, бросил в костёр ветку и молвил:

— И то правда. Вот так-то, братцы. Мы с вами теперича век не разлей вода, а для селян я — герой, а Горыныч — чудище поверженное. И пусть так и будет, ибо людям надобен сказ, зрелище, вера в чудо и в защитника.

— Токмо репа пусть у нас будет общая, — заметила вторая голова.

На том и порешили. И стали они жить-поживать, да по-прежнему дружбу водить, токмо теперь уже потайно. А история эта, что была чистой воды лицедейство, обросла такими подробностями, что и не узнать. И вывод из неё, как водится, простой: иногда то, что мы видим своими глазами, — лишь умело разыгранная сказка, и не всякая битва, прогремящая на весь свет, стоит того, чтобы в неё верить. А уж что там было на самом деле — про то только Илья, Бурушка и три головы ведают, да и те помалкивают, покуда репа не кончится.

Змей Горыныч и Кощей Бессмертный.

Поведаю я вам, честной народ, бывальщину новую, досель не слыханную, про того самого Змея Горыныча, что о трёх головах, с конём Ильи Мурамцева, Бурушкой, дружбу крепкую водит. Всё-то он на подвиги ратные тянется, грудь колесом выпячивает, а выходит у него не по-геройски, а по-смешному, курам на смех. Слушайте да на ус мотайте, а где смешно — там смейтесь от души, не чинясь, лаптями не прикрывайтесь.

Долго ли, коротко ли, а токмо разнеслась по земле русской весть недобрая, чёрной вороной пролетела: якобы объявился в дальнем царстве-государстве злой Кощей Бессмертный, похитил красну девицу Василису Мудрую да запер её в башне высокой, под самыми облаками, за семью замками железными, за семью дверями дубовыми. И сидит та девица, слёзы льёт горючие, вышивает платочек шёлковый да ждёт своего избавителя. А царевичи окрестные, прознав про то, все как один по теремам своим попрятались, под лавки забились, ибо с Кощеем связываться — себе дороже: вмиг в паука обратит али в пень трухлявый.

Дошла весть сия и до леса дремучего, где Горыныч на пенёчке тёплом сидел, репу сладкую грыз, чешуёй на солнышке переливался. И вдруг вторая голова — та, что посередине, самая непоседливая — как вскинется:

— Слыхали, сестрицы? Василису Мудрую украли! Вот бы нам её вызволить! Стали бы героями на весь мир белый! И репы бы, чай, отсыпали целую бочку! А то и две!

Первая голова, что ближе к хвосту, лениво зевнула, потянулась и глаза прищурила:

— Оно нам надобно ли? Кощей — он ведь колдун, враз заколдует. Да и лететь далече — крылышки устанут. И вообще, у меня нынче по плану сон до обеда и после обеда.

Третья голова задумчиво молвила, глядя куда-то вдаль:

— Спасти девицу — деяние, вестимо, благородное. Но риск велик. Впрочем, ежели рассудить здраво, то геройство — это лишь выбор между страхом и славой.

Вторая:

— Вот и рассудила! Конечно, летим! Вернее, воспарим! Как соколы!

Первая:

— А может, ну его? Давай лучше почиваем? Солнышко-то тёплое, пенёк мягкий...

Вторая:

— Спать! Вечно ты токмо спишь! Пробудись, нас ждут великие дела! Мы будем как Илья Мурамцев! Токмо с тремя головами и чешуёй.

Третья:

— Сравнение с Ильёй Мурамцевым не совсем пристало, ибо он богатырь, а мы существо мифическое. Но цель у нас благородная. Я — за.

Первая вздохнула тяжко, аж дым из ноздрей пошёл:

— Ладно, токмо давайте по-быстрому. Мне ещё нынче сон досыпать надобно.

И порешили они лететь на выручку Василисе. Но прежде заглянули к Бурушке — другу верному, чтоб советом да напутствием запастись. А Бурушка пасся на лугу, травку жевал, хвостом мух отгонял. Узрел Горыныча, уши навострил.

— О, Горыныч! Каким ветром занесло? Али опять репа уродилась на славу?

— Нет, — ответствует вторая голова, аж подпрыгивая от нетерпения, — мы идём девицу вызволять! От Кощея Бессмертного!

Бурушка аж поперхнулся травой:

— Ку-куда? Вы? Супротив Кощея? А ведомо ли вам, что он бессмертный?

Третья голова:

— Нам ведомо. Но бессмертие — понятие относительное. К тому же у нас три головы, стало быть, и шансов втрое больше.

Бурушка:

— Либо втрое больше шансов что-нибудь натворить. Ладно, коли уж надумали, дам совет: Кощей не столь силён, сколь хитёр. Держитесь вкупе, не спорьте по пустякам и не жгите ничего без надобности. А главное — не врезайтесь в дубы. И в мельницы тоже.

Горыныч надулся (сразу три головы насупились):

— Мы, между прочим, уже выучились летать! Почти.

Бурушка заржал:

— Ну-ну. Тогда летите. Токмо осторожнее: у Кощея замок на скале, вокруг туман да вороны. И ежели что — ворочайтесь, вместе отобьём.

Так и отправился Горыныч в путь-дороженьку. Летел, крыльями махал, а три головы всю дорогу перекорялись.

Первая:

— Куда летим-то? Я ничего не вижу, у меня очи от ветра слезятся.

Вторая:

— Прямо лети! А лучше — за мной, я ведаю дорогу!

Третья:

— Вообще-то, по карте надобно брать правее. Там горы, а за ними — царство Кощеево.

Первая:

— Какая карта? У нас и карты-то нет!

Вторая:

— Зато у нас есть чутьё!

Третья:

— Чутьё — не навигационный прибор. Но будем уповать на звёзды.

Вскоре показалась и скала с мрачным замком Кощеевым. Вокруг — туман седой клубится, вороны над башнями каркают, а деревья скрюченные, аки старцы древние, ветвями-костями шевелят. Горыныч приземлился неподалёку, за валун схоронился и давай совещаться:

— Так, — шепчет первая голова, — надобно тихо пробраться, аки татю ночному.

Вторая:

— Или просто ворваться и всех спалить! Чего мелочиться-то?

Третья:

— Предлагаю дипломатию: поговорить с Кощеем, выведать его мотивы. Может, он одинок и токмо хочет внимания.

Вторая:

— Ты что, ума лишилась? Он злодей! Надобно его одолеть!

Первая:

— А давайте просто постучим и вежливо попросим отдать девицу?

Пока они спорили, тяжёлые створки ворот сами собой отворились, заскрипев так, что у Горыныча все три головы разом вздрогнули. И на пороге явился Кощей собственной персоной: тощий, бледный, в чёрном плаще до пят, с золотой короной набекрень. Горыныч от неожиданности подпрыгнул на месте и со всех трёх пастей как дыхнёт пламенем! Огненный вихрь окутал Кощея с головы до ног, но тот лишь отряхнулся, аки пёс после купания, и молвил с усмешкою:

— Здоров будь, Змей Горыныч! Вот так встреча! Ты чего ж это с порога огнём плюёшься да дымом пыхтишь, все ворота мне закоптил, ровно трубочист? Негоже гостю этак-то. Ну да ладно, вижу, не со зла ты, а с перепугу. Проходи, гостем будешь! У меня как раз обед поспел — угощу на славу.

Горыныч опешил, все три головы разом выпучили глаза:

— Неужто в ловушку нас заманить решил, коварный Кощей? Ежели что, мы весь замок спалить могём! Отдавай девицу Василису Мудрую, не то пожалеешь!

Кощей только руками всплеснул:

— Да полно тебе, Горыныч, страстями-то пугать! Какая ловушка? Я гостей завсегда привечаю, особливо таких… огненных. Ступай за мной, откушай, сил наберись. А там и о деле потолкуем. И девицу тебе покажу, коли охота.

Повёл Кощей Змея Горыныча в замок мимо стражей угрюмых, мимо колонн каменных, увитых плющом, в трапезную залу великую. А там — дух захватывает!

Воздух в зале стоял густой, насквозь пропитанный дурманящим ароматом жареного мяса, пряностей заморских и сладкой сдобы. Столы дубовые, длиннющие, ломились под тяжестью яств, накрытые скатертями браными, шитыми золотой нитью. Чего только взор не коснётся!

Вот пироги румяные, пухлые, словно солнце на закате: один бок надрезан, и из него выбивается пар, неся запах сочной говядины с луком, другой — с томлёной капустой да грибами лесными, третий — с ягодами сладкими, истекающими густым алым соком. Рядом — лебеди жареные, гордые, с золочёными клювами, лежат на блюдах, фаршированные яблоками антоновскими, что кислят и тают во рту. А вот гуси, тушённые в яблоках да черносливе, покрытые глянцевой корочкой, от которой невозможно оторвать глаз. Их сок, тёмный и густой, стекает на серебряные подносы. Икра чёрная да красная возвышается горами, переливаясь на свету, словно драгоценные камни. Рыбицы заморские, заливные да копчёные, разложены причудливыми узорами. Окорока копчёные, с золотистой кожицей, надрезанные тонко, так и просятся в рот. Сыры солёные да колбасы домашние, с перцем и чесноком, нарезаны щедро.

А в жбанах серебряных, покрытых испариной, плещутся мёды хмельные, янтарные, густые. Вина заморские в кувшинах расписных играют рубиновым да изумрудным светом. Фрукты диковинные — ананасы колючие, виноград спелый, налитой, орехи сахарные, хрустящие — насыпаны в вазы хрустальные.

Посреди залы — стол особый, для гостей дорогих, с кубками золотыми да приборами серебряными, где каждая вилка и ложка сияют, отражая огонь свечей.

У Горыныча аж три рта раскрылись от изумления, и слюнки потекли — да не по одной, а по всем трём сразу.

Кощей усадил гостя на лавку, сам напротив сел, налил ему мёду в кубок золочёный:

— Отведай, Горыныч, не побрезгуй. У меня всё своё, домашнее. Вот пирог с вязигой — пальчики оближешь. А вот студень с хреном — ядрёный, после него любая хворь отступит.

Горыныч уплетал за обе щеки (точнее, за все три), а Кощей всё подкладывал да подливал, нахваливал яства. Потом кликнул стражника и говорит ему:

— А поди-ка, братец, позови к нам Василису Мудрую. Скажи, гость у нас дорогой, богатырь трёхголовый, вызволять её прибыл. Пущай уважит, покажется.

Стражник побледнел пуще снега, задрожал:

— Боязно мне, хозяин. Не велено её по пустякам беспокоить. В прошлый раз, как потревожили, она в меня горшком швырнула. Еле увернулся.

Кощей усмехнулся:

— Так ты шлем на голову надень да латы покрепче, тогда и горшок не страшен. Глядишь, и жив останешься. Ступай, не трусь. А Василисе передай, что не зря зову: гость сомневается, будто я ее силком держу. Надобно, чтобы она сама всё объяснила.

Стражник перекрестился, нахлобучил шлем железный, панцирь натянул, латы на руки, щит прихватил — и поплёлся в башню.

Змей Горыныч слушает и диву даётся: что ж это деется, коли стражник девицы боится пуще смерти? Тут и сама Василиса Мудрая в залу входит. Да не тихо, а вихрем! Двери распахнула так, что петли загудели. Идёт, брови чёрные нахмурены, очи грозные мечут молнии, губки алые надуты, руки в боки. Коса до пояса, сарафан парчовый, на шее бусы жемчужные, а в руке — скалка деревянная, точёная.

— Это из-за кого меня беспокоить изволили? — гремит она, аки гром небесный. — Неужто из-за вот этого трёхголового чучела, что слюни по столу распустил? Неужто Кощеюшка сам не мог его спровадить восвояси, понадобилось меня от дела отрывать?

Кощей встал, поклонился ей учтиво, руку к сердцу прижал:

— Василисушка, свет очей моих, звёздочка ясная, не гневайся, душа моя! Вот, погляди, гость незваный пожаловал — Змей Горыныч. Говорит, будто я тебя силой в башне держу, спасать тебя прилетел. Ты уж объясни ему, сделай милость, что мы с тобой по любви да по согласию живём, а он всё не верит. Устал я уж от этих героев-спасателей: ходят и ходят, орут под стенами, спать мешают.

Василиса вздохнула тяжко, села на лавку, скалку на стол положила, да так, что кубки подпрыгнули:

— Ох уж эти мне спасатели! Спасения от них нету! Ну что ж, расскажу тебе, Змеюшка, правду чистую, а ты уж слушай да на ус мотай. Не для того я от мамки с папкой из дому сбежала, чтобы за первого встречного замуж идти, что мне под венец пихают. Иван-то, царевич здешний, собой пригож: лицом красив, кудри золотые, стан стройный. Да толку-то? Дурак он и есть дурак. Ему баба Яга наврала с три короба, что смерть Кощеева в игле, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, — вот он и бегает по полям, то за зайцами гоняется, то за утками ныряет. А я что, должна такого ждать? Мне надобен муж основательный, хозяйственный, чтобы дом — полная чаша, земли, скотина, амбары с зерном. Чтобы меня уважал, ценил, на руках носил, а деток наших в будущем обеспечил — и пряниками, и грамотой. А что мне красавец, ежели он печь-то от двери отличить не может? Кощеюшка мой, — тут Василиса погладила Кощея по костлявой руке, — мужчина видный, серьёзный, хозяйство у него знатное: замок, земли, леса, озёра. Он меня любит, уважает, на руках носит, пылинки сдувает. Свадьба у нас через седмицу. А ты, Змеюшка, лети-ка подобру-поздорову домой, да передай всем охочим меня спасать: в следующий раз сама выйду, да не с ласкою, а со скалкою! Объясню, что негоже без приглашения по чужим замкам шляться да конями посевы топтать. Понял ли?

Змей Горыныч сидел, рты пооткрывал, переваривал услышанное. Потом вторая голова пискнула:

— А… а как же геройство? Подвиги? Слава?

Василиса только фыркнула:

— Слава твоя — дым один. А вот репа твоя, сказывают, знатная. Вот и ступай, репу грызи. Оно и пользы больше.

Тут Кощей поднялся, подлил Горынычу мёду, хлопнул по плечу:

— Не обессудь, друг. Такова правда жизни. Но ты, вижу, малый не злой, только с порывом. Заходи, коли голоден, угощу. А за девицу мою голову не морочь.

Горыныч попятился, замахал крыльями, да так, что занавески взвились, и, не дожидаясь продолжения, взмыл ввысь. Летел и приговаривал:

— Вот так сходил за геройством. Спасаешь девицу, а она замуж за Кощея желает. Нет уж, лучше репа да тихий овраг.

Вернулся он в лес, к Бурушке, весь запыхавшийся. Конь поглядел на него, усмехнулся:

— Ну что, герой? Вызволил?

Горыныч (все три головы хором):

— Вызволил! От Кощея! Но от Василисы еле унёс ноги!

Бурушка заржал так, что эхо по лесу пошло:

— Так и знал! Девица-то, сказывают, языкастая и характером — не сахар. А ты хотел славы. Ну, поведай, как дело было.

И Горыныч поведал Бурушке всё: и про стол богатый, и про скалку, и про Ивана-дурака. Конь слушал, смеялся, а после молвил:

— Вот тебе и наука: не всякий подвиг кончается славой. Иногда лучше остаться дома и репу грызть.

С той поры Горыныч более не рвался в герои. Сидел в овраге, выращивал репу сладкую и размышлял о превратностях судьбы. А ежели и подумывал о подвигах, то все три головы тут же вспоминали Василису со скалкой и решали: «Не, не наша это стезя».

Вот вам и сказка, да в ней намёк, добрым молодцам урок: не всякого, кого спасать бросаемся, о том просят. Иной раз глянешь — беда, а на деле — счастье. Не лезь в чужую судьбу без спросу: может, там не плен, а любовь, не темница, а терем. Спасать надобно того, кто о помощи кличет, а не того, кто сам собой доволен. А то прилетишь героем, а улетишь дураком, и хорошо, коли только скалкой отделаешься, а не чем поувесистей.

Вот так и живёт Горыныч по сей день. А коли встретите в лесу трёхголового змея, не пугайтесь — это он самый. Токмо не предлагайте ему спасти какую-нибудь девицу, а то он опять в дуб врежется. Или, того хуже, в мельницу.

Глава третья. Как феи приплыли из Амазонии, или тропический десант в европейские сады.

В незапамятные времена, когда земля ещё не знала названий, а реки текли, не спрашивая ни у кого разрешения, у величайшей реки мира — той, что течёт от края континента до края и зовётся нынче Амазонкой, — зародилось всё живое, что мы знаем, и многое из того, чего уже не помним.

Среди густых джунглей, где воздух гудит от крыльев, а цветы раскрываются, как маленькие солнца, жили радужные колибри и необыкновенные бабочки. Они были так ярки, что, пролетая над водой, заставляли реку на миг вспыхивать жидким золотом. И вот однажды среди этого великолепия случилось чудо: на свет появился новый вид существ — крошечные создания с крыльями из лепестков и паутинки, с глазами, подобными каплям росы на орхидее. Мы назвали их феями.

Поначалу феи были совсем дикими: они не умели говорить, не знали, что такое одежда, и прятались от дождя в чашечках гигантских цветов. Но они быстро учились, наблюдая за бабочками и колибри. У бабочек они переняли искусство бесшумно порхать, у колибри — умение пить нектар, а у самой Амазонки — великую силу: связь с водой, лесом и небом. Их магия была тропической: они умели разговаривать с лианами, призывать дождь, зажигать светлячков по ночам. Но главное — они умели дружить с ветром, который разносил их песни по всему лесу.

Текли века. Феи блаженствовали в своём тропическом раю, пока однажды не явились странные существа — люди на громадных деревянных кораблях. Среди них был человек по имени Христофор Колумб. Он искал золото, а обрёл нечто несравненно большее.

Любопытные и беспечные феи сперва робели, но, увидев привезённые людьми блестящие украшения, стали подлетать ближе. Они вились над кораблями, запутываясь в снастях. Когда корабли двинулись в обратный путь, феи, не в силах совладать с искушением, укрылись в трюмах среди связок томатов, корзин с маисом, попугаев и мешков с какао.

Матросы же в те времена были по большей части грубы, невежественны и суеверны, однако весьма охочи до наживы. Посему вскорости изловили они всех фей и заточили в клетку. Так свершился великий тропический десант: вместе с диковинными растениями и зверями пересекли феи океан и прибыли к берегам Европы.

В порту Лиссабона клетку с феями, как и множество иных диковин, погрузили на повозки и отправили в королевский дворец. Однако в пути случилась беда: колесо одной из повозок наскочило на камень, повозка опрокинулась, и клетка разбилась. Феи разлетелись кто куда.

Новая земля встретила их неприветливо: холод, туманы, скудные цветы, чей аромат был совсем не так ярок, как в тропиках. Поначалу феи были в смятении, мёрзли и укрывались в пшенице. Но со временем приспособились: у местных эльфов и домовых переняли искусство вить гнёзда в дуплах, а у пикси — ремесло подшучивать над людьми.

Постепенно расселились феи по всей Европе: в Англии облюбовали сады, во Франции — виноградники, в России — леса да поляны. Они впитали местные обычаи, но сберегли тропическую яркость: оттого и крылья их переливаются всеми цветами, а смех звенит, точно журчание лесного ручья.

И всё это — истинная правда! Стражники, сопровождавшие повозку, разумеется, утаили, что феям удалось бежать, иначе их постигла бы суровая кара. И никто бы так и не проведал, откуда в Европе взялись феи с крылышками, кабы не один дотошный архивариус. Он обнаружил документальное свидетельство: таможенную декларацию самого Христофора Колумба! Там среди прочих диковин, прибывших на борту корабля, значатся и феи. Вы и сами можете узреть сей документ, коли окажетесь в пыльных архивах Лиссабонского порта.

Даже самое хрупкое создание способно пересечь океан, коли достанет ему любопытства и отваги. Главное — не страшиться перемен.

Фея Бригитта и капризная купеческая дочь.

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее — в земле русской, среди лесов дремучих да полей бескрайних, стоял уездный городишко. Не велик, не мал, а в самом сердце его, у базарной площади, возвышался дом купца Трофима Никитича. Купец тот был справный, хозяйственный: лавку держал со всяким продовольствием, амбары ломились от товара заморского и отечественного, дом — полная чаша, а в доме том — жена-красавица да деток полон угол. И всё бы ладно, кабы не меньшая дочка, любимица отцова, по имени Акулина. Собой-то раскрасавица: коса русая до пояса, глаза — васильки во ржи, щёчки — зорька алая. Да только нравом — сущая беда. Упряма, своенравна, капризна — ничем не угодить. Утром проснётся — и пошло: то не так, это не этак. Умываться не желает, кашу не ест, за книжку не берётся. Няньки да мамки с ног сбились, сам батюшка руками разводит, а Акулина знай себе ножками топает да криком кричит, словно гусыня на пруду.

А теперь заглянем в края далёкие, заморские, где реки текут, не спрашивая, а цветы пахнут так, что голова кругом. Там жила-была фея по имени Бригитта. Да только не была она той нежной барышней с серебристым смехом, что в книжках рисуют. Была она девка шустрая, уличная, прощелыга ещё та. Крылья у неё, конечно, имелись — стрекозиные, быстрые, с радужным отливом, — но пользовалась она ими не для красоты, а чтоб успеть туда, где погорячее, да ускользнуть оттуда, где сейчас прилетит. Характер имела весёлый, дерзкий, на язык острая, как шило. Обожала азарт, приключения да всякие передряги. Где ярмарка — там и она; где рыцарский турнир — первая зрительница, да не с галёрки, а прямо с шеста, на котором флаги развеваются.

Бывало, на турнирах таких она не просто глазела, а такие штуки вытворяла, что рыцари потом полгода вспоминали с красными лицами. Усядется, бывало, на верхушку шатра, свесит ножки в пёстрых чулочках и следит за поединком. А как рыцарь проигрывает — она быстренько подлетит к его шлему и незаметно поменяет пышные перья цапли на облезлые гусиные, что у деревенского гусака из-под хвоста выдрала. Рыцарь потом гарцует по арене, грудь колесом, шлем на солнце сияет, а над ним — перья торчат, как у ощипанного гуся, и колышутся при каждом шаге. Дамы в ложах смеются в веера, оруженосцы давятся хохотом, а рыцарь понять не может, отчего его краса померкла. А Бригитта уже на следующего нацелилась.

А уж как боевой клич орала — заслушаешься, если уши заткнуть. Бывало, трубы трубят, барабаны гремят, толпа ревёт, а она как взовьётся вверх, наберёт воздуху — и как завизжит: «Бей-круши-не-жалей!» Да так пронзительно, словно ястреб на добычу падает. Все бойцы от неожиданности копья роняли, кони на дыбы вставали, а герольды давились собственными фанфарами. Рыцари-то думали, что это у них внутри голос предков проснулся, а это фея надрывалась, давясь от хохота, потому что у самой от такого крика в ушах звенело.

Вот и в тот раз после славного турнира, где она устроила такой ветер, что с одного графа унесло парик, а с другого — сердце к ногам одной вдовушки, закатилась Бригитта в портовую таверну. Праздновали шумно, ночь напролёт: пила она там что покрепче, плясала на столе до упаду, спорила с заезжими молодцами до хрипоты. А под утро, когда в голове у феи шумело, как в улье, а ноги отплясали своё, решила она вздремнуть часок-другой. Увидела у причала телегу, гружённую фруктами заморскими, что купец какой-то на ярмарку вёз, — апельсины золотые, гранаты рубиновые, финики сладкие. Недолго думая, зарылась она в эти фрукты с головой, убаюкал её аромат дивный, и заснула Бригитта крепким сном беспробудным. А телега тем временем тронулась и покатила по дорогам в земли русские, через леса и реки, через поля и деревни — да и привезла фею прямым ходом в тот самый городишко, к дому Трофима Никитича.

Проснулась Бригитта оттого, что телега остановилась и кто-то начал мешки с товаром ворочать. Глядь: вокруг не замки с башенками, а берёзоньки белые, не море тёплое, а речка тихая. И сидит она на дне телеги, в апельсиновой кожуре, вся липкая от сока, с фиником за ухом. Поняла фея, что занесло её судьба-злодейка в края чужие, да не испугалась, а притаилась и давай смотреть, что дальше будет. А дальше начался в доме купца шум, гам, крик. Это Акулина опять расходилась: не хочет умываться, ложку с кашей отпихивает, книжку в угол швырнула. Мамки причитают, няньки уговаривают — не помогает. Выглянула Бригитта из-за мешка, посмотрела на безобразие, сплюнула финиковую косточку и покачала головой: «Ну и балаган. Девка-то красоты неописуемой, а орёт, как торговка с рыбного ряда. Без меня тут точно не обойдутся». И решила фея задержаться в доме купца, помочь ему дочку уму-разуму научить, да и самой развлечься на новом месте. Понравился ей и сам купец: всё-то у него в порядке, всё на месте, каждая вещь свою службу знает — сразу видно, хозяин рачительный, не скупердяй. «Вот такому и помочь не грех, — подумала фея, — и повеселиться заодно».

И начались в доме чудеса невиданные, да такие, что от феи-неженки не дождёшься.

Просыпается поутру Акулина, топает ножками, кричит: «Не буду умываться! Не хочу! Не стану!» И только рот откроет, чтобы ещё пуще заголосить, как ведро с ключевой водой, что стояло на лавке, вдруг само подпрыгивает — да не просто выливается ей на голову, а ещё и крутится над ней, обдавая ледяной водой с ног до головы. Визг, грохот, а ведро пустое уже не покачивается, а как будто пританцовывает, позванивая дужкой. Делать нечего — бежит Акулина скорее умываться, да так тщательно, как никогда прежде: боится, что в следующий раз ведро не отстанет до обеда.