Kitobni o'qish: «Река времени. По следам моей памяти»

Name: Река времени. По следам моей памяти
Author: Виктор Ярошенко
ISBN: 978-5-907363-12-0

Shrift:

Моим родителям и Оксане посвящается

Введение. Ни дня без строчки

Примерно до 60 лет я был прилежным и успешным экономистом, организатором, администратором, а затем вдруг что-то произошло, как будто поменялись местами во мне некие магнитные поля, и я стал упорным кропотливым аналитиком, писателем-мемуаристом. Быть может, эти мемуары станут моим маленьким вкладом в историю Отечества; такое занятие, полагаю, на сколько хватит сил, займёт моё время и мысли на всю оставшуюся жизнь…

Я совершенно уверен, что всё то, что происходит с нами на этом свете, имеет свои причинно-следственные связи, ничего не бывает просто так: всё зачем-то нужно, всё почему-то случается, а главное, что всё это – расплата за что-то очень важное… Ведь «Если звёзды зажигают, значит это кому-то нужно…» И если обернуться на прожитые годы, то каждый из нас имел тысячу и одну возможность сделать что-то очень существенное, добиться хоть какого-то успеха в этой жизни, но по разным причинам не все эти шансы реализовали. Когда же приходит время подводить итоги прожитого, и мы направляемся к неизбежному, как писал В. Высоцкий «вечному приюту», то начинаем охать и кусать локти. Отсюда у некоторых из нас появляется необходимость ещё раз пристально взглянуть на прожитые годы – так появляются мемуары, уникальный литературный жанр, который не только освежает память, но и позволяет пофилософствовать, посомневаться и даже поспорить с самим собой. В тексте мемуаров вдруг сам обнаруживаешь, что миром правит не только любовь, как поётся в одной популярной песне, но ещё и – ненависть, ревность и зависть… Чёрное и белое, – полосы дней и событий, которые так тревожили или радовали нас, могут превратиться просто в серые будни необратимого хода нашей российской истории…

Эта книга – своего рода попытка взгляда изнутри на драматические события новейшей истории нашей страны: на бестолковых политиков и коррумпированных чиновников, заблудшую интеллигенцию и жадных бизнесменов, которые со стороны читателю могут видеться совсем иначе, чем автору. В книге нет особых сенсаций, разоблачений, нет «жаренных фактов», нет исповеди или и душевного стриптиза. Люди и события не подразделяются на правых и виноватых. Я сам был заместителем генерального директора крупного объединения, в котором работали несколько тысяч человек, народным депутатом и членом двух российских правительств, торгпредом во Франции. По себе знаю, что всё не так просто и однозначно в управлении и принятии решений, как часто изображают наши журналисты и политологи.

Ассоциативная память перебирает один за другим различные факты, выстраивая их в цепочку событий, тогда значимых, а сейчас, быть может, – нет; которые складываются в большую, всегда неоконченную мозаику современной российской истории. Наш мозг, подобно компьютеру, обладает колоссальным объёмом механической памяти, возможно, он помнит практически все перемены, тексты, лица и события нашего бытия. Но природа не дала нам права легко считывать всю записанную в памяти информацию. Поэтому только иногда, в силу каких-то причин и обстоятельств нам удаётся вдруг считать в памяти этого загадочного мозга-компьютера некую уникальную, давно записанную и совсем забытую информацию… И, напротив, как каждый компьютер, наш мозг, засорённый «вирусами» и «спамами» стрессов и перегрузок, может дать сбой, затереть или сделать недоступной какую-либо явную и важную для других наблюдателей информацию. Так что не судите строго.

Одним из многих тысяч примеров прямо противоположного отношения разных людей к одному и тому же человеку является фигура И.В. Сталина: для одних он всегда будет спасителем Отечества, «эффективным менеджером», а для других – людоедом и жестоким тираном. Или, например, Майкл Джексон. Для меломанов и почитателей его таланта он обожаемый «король поп-музыки», а для многих других – мерзкий педофил. Ещё один пример – отношение к семье первого мэра Питера: для одних они являются достойной подражания семьёй новой демократической России, другие считают, что не было ещё в России более коррумпированной и гнусной семейки…

Каждый этап нашей жизни приносит свои испытания и свои радости, очарования и катастрофы, своё, проверенное временем, понимание людей и событий. Биологически все важные персонажи, о ком идёт речь, – одни и те же физические субъекты, а отношение к ним у читателей может быть прямо противоположное. Значит на самом деле причина не только в них, но в нас – в нашей осведомлённости и образованности, воспитании и политических взглядах, в умении или неумении мыслить логически, проверять и перепроверять подаваемую информацию, отличать компромат от подлинности… Что уж говорить о менее заметных личностях в разных областях нашей жизни: политике, экономике, истории. Одним словом, чтобы не разочаровываться в людях, не надо в них очаровываться – старый вывод напрашивается сам собой: не создай себе кумира…

Однажды в далёкие советские времена я увидел по телевидению интервью с известной писательницей и историком Мариэттой Шагинян. Она была известна в основном благодаря своей тетралогии «Лениниана», написанной при непосредственном участи и консультациях Надежды Крупской. Участие Крупской придавало книге элемент надёжной правдивости и документальности. Среди хвалебных работ о семье Ульяновых это было самое серьёзное. Сталиным книга была немедленно осуждена и запрещена, а Шагинян и Крупской вынесены выговоры и порицания. Было даже соответствующее решения ЦК ВКПБ. Суть претензий Сталина, в частности, заключалась и в том, что по информации официальной и многолетней жены Ленина Надежды Константиновны Крупской, Ильич совсем не был великороссом, а скорее наоборот. Исследования Шагинян невольно нарушали придуманную сталинскую довольно стройную причинно-следственную «русскую» связь трагических для России событий октября 1917 года.

Сталин и сам был большим писателем и теоретиком (см. многотомное «Собрание сочинений»), и в своих трудах популярно объяснял рабочим, крестьянам и трудовой интеллигенции кто, что и почему всё «это» сделал с их необъятной родиной. Крупской же впервые было указано на то, что в книге озвучили сведения, что по матери Ильич был Бланк, ну а таких русских фамилий в империи отродясь не бывало. Эта тетралогия очень напрягала Сталина, поскольку после октябрьского переворота 1917 года некоторые сионисты откровенно назвали эти события «национально-освободительной борьбой еврейского народа». И это в то время, когда вождь всех народов, в свою очередь, упорно позиционировал всему миру октябрь 1917 года как «великую русскую революцию». Поэтому последовали предсказуемые репрессии и против самой тетралогии о семье Ульяновых, и против её незадачливых авторов, которые не уловили особенностей политического момента.

Такая же «запретная» судьба ждала книгу Карла Маркса «Секретная дипломатия XVIII века», которая в СССР вплоть до перестройки, когда скрывать уже было нечего, не издавалась (Marx Karl. Secret diplomatic history of eigtheen century. London, 1899). В этом опусе он оскорбительно высказывался о России и наивных русских, которым, по иронии судьбы, удалось навязать пресловутый марксизм.

Но дело не в этом, это так, художественное отступление (уже в 1972 году за свое исследование Шагинян получила Ленинскую премию от Брежнева, который в отличие от И.В. Сталина, не понимал, какого джина он выпускает из бутылки). В своем телеинтервью Шагинян среди прочего рассказала о многолетней кропотливой работе над книгой. То, что мне особенно понравилось и запомнилось, это её метод работы по принципу «ни дня без строчки», – именно такой принцип я взял для себя на вооружение.

Когда пишется серьёзная исследовательская работа, нельзя торопиться, иначе в спешке и желании как можно скорее ознакомить окружающих со своими мыслями, можно легко ошибиться. В этом случае выводы окажутся слишком легковесны, не очень аргументированы или даже ошибочны. А более тщательная работа, как утверждала М. Шагинян, занимает много лет, в течении которых надо кропотливо и методично работать, погрузившись в тему исследования, каждый день по крохам добавляя, что-то новое. Отсюда и её полезная формула, которой я стараюсь придерживаться всю жизнь: «ни дня без строчки». Это не означает, что каждый день я писал статью эту работал над книгой, но каждый день я оставался в теме, делал заметки, работал в личном архиве… Постепенно отдельные заметки формировали, как я их называл, «тетради» – маленькие кирпичики будущей конструкции, а те, в свою очередь, – «папки». Это очень интересно и полезно, всплывает и фиксируется давно забытая информация.

P.S. Добавлю для внимательных читателей моей книги: некоторые фамилии и имена участников событий умалчиваются или были изменены по их просьбе, либо по соображениям безопасности, этики, либо во избежание склочных судебных разбирательств обидчивых самовлюблённых персонажей. Любые совпадения имён, отчеств и фамилий (за исключением моих родных и близких) случайны, это однофамильцы, полные тёзки, либо вымышленные персонажи, похожие на реальных людей… То же касается и фотографий, рисунков, коллажей и прочих наглядных иллюстраций, если таковые будут размещены в данном издании.

Часть I. Всё течёт, всё изменяется

1.1. Отчий дом

Жизнь прожить – не поле перейти

Очень быстро и неумолимо течёт река времени, с каждым годом превращаясь в стремительный поток, который несёт нас, как пел Высоцкий, к последнему приюту. За 75 лет уже столько воды утекло, столько было событий разного масштаба… Начинаешь понимать, что жизнь состоит из бесконечной череды больших и малых дел, причём, значимость и масштабы этих дел постоянно меняются в зависимости от различных обстоятельств, возраста, семейного положения, здоровья и прочая. Иногда то, что было очень важно и ценно вчера, оказывается сегодня просто фетишем, а то, на что не обращал никакого внимания, может оказаться чуть ли ни смыслом всей жизни…

Всё, что происходит с нами, имеет глубокий смысл, причинно-следственные связи: всё случается зачем-то, почему-то и за что-то… Поэтому очень хочется понять и не потерять себя в водовороте событий, не опоздать, обернуться на прожитые годы и успеть рассказать о тех, кто был рядом, что было и что не свершилось, о чём думал, сомневался и мечтал – написать историю своей жизни на фоне жизни других людей и истории нашей страны. Для этого начинаешь заглядывать в самые удалённые и сокровенные уголки своей памяти, вспоминать, перечитывать и анализировать прожитое. Я бы сравнил этот интересный процесс с разборкой на чердаке своего дома, в котором прожил 70 лет и куда складывал на всякий случай всё то, что имело относительную ценность и до чего не доходили руки, а сегодня стало безумно интересным.

Если серьёзно и честно писать книгу (особенно мемуары), если не подгонять её выход из печати к какой-то дате или юбилею, то следует отключиться от стереотипов, пересмотреть, перепахать многие собственные взгляды, симпатии и антипатии, быть может уединиться и отключить телефоны. Но всё это сделать очень трудно или почти не реально…

Ещё раз хочу подчеркнуть, что мемуары – это такой литературный жанр, которому в отличие от беллетристики противопоказана излишняя скорость, суета и пламенная страсть. Их надо писать долго и тщательно, обращая в прошлое спокойный и, по возможности, объективный взгляд. Это такая, можно сказать, разновидность «литературного блюда», которое должно готовится очень долго и подаваться холодным после того, как остынут страсти, а его качество и вкус будут многократно проверены временем… Мемуары – это не только воспоминания о прожитых годах, событиях и людях, но и некоторые философские мысли и рассуждения вслух, которые раньше по разным причинам не произносились.

Книга не писалась к какому-то юбилею, не была никем заказана или поручена. Я писал её не ради денег, спокойно и с удовольствием, вспоминая и перелистывая заново прожитое, споря с самим собой, друзьями и оппонентами. Долго ли я её писал? И, да и нет.

Есть такая притча: на художественной выставке журналист спросил всемирно известного художника, как долго он писал картину, которой все так восхищаются. Художник подумал и ответил: всю жизнь.

– А вот и нет, – возмутился журналист, – я знаю от ваших знакомых, что вы нарисовали её за несколько дней.

– Ну, хорошо, – согласился художник, – считайте, что всю жизнь плюс несколько дней.

Примерно также писалась и эта книга: всю жизнь накапливался, «переваривался» черновой материал плюс несколько месяцев ушло обработку, систематизацию и правописание.

С возрастом у меня (полагаю, не только у одного меня) постоянно менялось понятие о старости, оно, как линия горизонта, по мере приближения всё время удалялось. Когда я был ребёнком, то пожилыми людьми считал всех, кому перевалило за 20, а после двадцати прожитых лет – тех, кому за 50. После пятидесяти лет я, наконец, понял, что это лишь зрелая молодость, а старость – это где-то в районе после 70. Но когда мне исполнилось уже полных 70, то стало совершенно очевидным, что настоящая старость, а, точнее, мудрость, придут, наверное, между 90 и 100 годам. Поживём – увидим. Посмотрим, что же будет дальше, где истинный предел для удаления линии горизонта, ведь земля-то круглая, а жизнь, не считая земной, вечна.

Большое место в воспоминаниях, естественно, занимают родители. До конца восьмидесятых годов по-настоящему историю своей семьи почти никто не знал… Заговорщики-большевики совершили в октябре 1917 года государственный переворот под лозунгами строительства государства «диктатуры пролетариата». Поэтому всё население СССР в разделах о происхождении бесконечных анкет и автобиографий вынуждено было поголовно писать «из рабочих» ну, в крайнем случае, «из беднейших крестьян». Не понятно при этом, куда же подевались остальные 60 % затурканного населения. В противном случае, если анкета была не рабоче-крестьянской, то получить квалифицированную работу, высшее образование, обеспечить себе и детям сносное существование было практически невозможно. Поскольку в официальных документах было записано «из рабочих и крестьян», то родители с детьми не очень-то откровенничали дома насчёт своего истинного происхождения и прошлого, а уж тем более прошлого дедушек и бабушек. Свежи ещё были воспоминания о «подвиге» Павлика Морозова, которого система коммунистического воспитания толкала доносить на своего отца…

Наша семья в этом смысле также не была исключением – никакой «лишней» информации о прошлом семьи дети не имели, это могло только помешать их будущей жизни. Я знал, что со стороны семьи матери – ни она, ни её родители – никогда не были коммунистами: членами КПСС, ВКП(б) и т. д. Хотя я не раз задавал наводящие и каверзные вопросы об их происхождении, что деду – Фабрину Ивану Максимовичу, что бабушке – Анастасии Ивановне, они до последнего вздоха хранили таинственное многозначительное молчание. Единственное, что я точно знал, так это то, что они коренные москвичи, а в 30-е годы их, как следует, «уплотнили», то есть, подселили в их квартиру ещё одну или две семьи.

Какие-то невнятные косвенные сигналы о прошлом их семьи и намёки о происхождении подавала мне мама, воспитывая меня строго и с определёнными полезными «интеллигентскими заскоками», привычками и навыками. Она почти 30 лет проработала заместителем директора Московского автомеханического техникума (МАМТ). Техникум готовил специалистов среднего звена, сейчас бы их назвали «синими воротничками», в основном, для таких машиностроительных предприятий, как Завод имени Лихачёва (ЗИЛ). Сегодня, в результате политика Гайдара, завод канул в лета, а тогда, в советские времена, был крупнейшим производственным объединением, на котором работали более 100.000 человек.

Сначала мама закончила МАМТ, затем Автомеханический институт и стала на всю оставшуюся жизнь бессменным заместителем директора по организационной работе и учебной части. Одновременно она преподавала там же черчение и ещё какой предмет, связанный с металловедением. Мне в некотором роде повезло, хотя мама и преподавала технические дисциплины, но она была настоящим опытным педагогом и знала, как убедить, заставить или увлечь меня делать то, что нужно делать в данный момент, а это, в свою очередь, помогло мне в будущем… Помню, связанный с её работой и воспитанием, один забавный случай. Как все городские послевоенные дети, я ходил в детский сад. Однажды, когда мне было лет 6, а сад по каким-то причинам не работал, девать меня было некуда, мама с разрешения директора взяла меня в техникум на свой урок черчения. Она решительно меня предупредила – смотри, не подведи… И я понял, что, наконец, мне предстоит серьёзное испытание. Когда мы вошли в аудиторию, я, как меня всегда учила мама, первый поздоровался, громко и уверенно сказал:

– Здравствуйте, – и так как народу была, тьма, добавил то, что часто слышал по радио и в кино, – товарищи.

В ответ я ожидал услышать громкое «Ура!», но, очевидно, что-то пошло не так. Ошарашенные студенты вскочили со своих мест, загудели, а потом и вовсе рассмеялись, нестройно поздоровались. Меня посадили на последний ряд, дали бумагу и цветные карандаши. Но я не рисовал, а всё это волшебное таинство лекции по черчению просидел с открытым ртом. Мама нарисовала мелом на огромной доске какую-то автомобильную шестерёнку, затем предложила студентам мысленно вырезать из неё четвёртую часть, и, наконец, сама начертила 3 проекции этого чудовища: вид спереди, сверху и сбоку – фантастика! Какое надо было иметь геометрическое воображение… Я был в шоке: в детском саду меня ставили в пример по рисованию, а теперь я с ужасом понял, что вообще не умею рисовать. Потом, несколько лет по совету родителей я всё-таки учился рисованию в различных детских студиях и кружках и что-то освоил. Занятия живописью не только воспитали определённый художественный вкус, но и способствовали распознанию некоторых особенностей характеров и вредных привычек человека по чертам лица, что очень полезно в практической работе, хотя, легко и ошибиться.

Профессиональным художником, конечно, я не стал, но зато навсегда получил культурную прививку от пошлости и безвкусицы. Полюбил живопись, скульптуру и архитектуру; понял разницу между искусством и шарлатанством, что со временем стало здоровой основой для коллекционирования и меценатства.

Меня очень удивляет отсутствие художественного вкуса у сегодняшних российских олигархов, которые покупают за любые деньги и даже у себя вывешивают так называемый «русский авангард». На самом деле, это обычный «арьергард», который махровым цветом распустился в Советской России. Особого развития он получил в 20–30 годы под духовным руководством и покровительством русофоба-атеиста Лейбы Давидовича Бронштейна и его жены. Или, того хуже, они покровительствовали шарлатанскому абстракционизму. Кто был ничем, тот станет всем! Благодаря этому ублюдочному, оторванному от национальных корней «искусству», была объявлена жесточайшая война многовековой русской национальной культуре, которая почти увенчалась успехом. Большевистская секта серийных убийц, захватив власть, насаждала в стране антиискусство с целью разрушения национальных традиций, искусства, самосознания и религии. Для этого они призвали и мобилизовали второсортных неудачников – в том числе художников, поэтов, писателей… Мобилизованные особенно не сопротивлялись – это был их единственный шанс пробиться на поприще искусства: в прямом и переносном смысле они стали злобными и агрессивными комиссарами большевиков в области культуры. Беспредметное искусство должно было, по мнению коммунистов, уничтожить национальные корни русской культуры.

Своей антииконой эта публика выбрала чёрный квадрат К. Малевича. В эту же стаю раскрученных коммунистами дилетантов сбились ставшие известными в различных областях В. Кандинский, М. Шагал, В. Маяковский, В. Мейерхольд и др. Этот грустный, потерянный для настоящего искусства период, можно рассматривать как неизбежный, но временный этап декадентского отката и деградации нашей культуры. Если уж «это» и коллекционировать, то, как курьёз, как дефект – ведь коллекционируют же, например, бракованные монеты и марки с опечатками…

Наконец, прозвенел звонок, и мы пошли обедать в местную столовую. Для кормления профессорско-преподавательского состава было выделено изолированное от студентов большое помещение с длинным общим для всех преподавателей столом. Самообслуживания в те времена практически не было и даже в обычных столовых посетителей обслуживали официантки – толстые тётки в белых коротких белых фартуках и головных уборах, напоминающих диадему из белой кружевной ткани. Они привычными ловкими движениями метали на стол ножи, ложки и вилки, тарелки с хлебом и салфетки. Преподаватели быстро всё расхватали и принялись за долгожданную трапезу, видно было, что проголодались. Я с достоинством разложил перед собой столовые приборы: вилку с салфеткой и хлебом – слева от тарелки, нож и ложку – справа. Стараясь особенно не чавкать, проглотил первое блюдо – половинку борща c куском чёрного вкусного бородинского хлеба. Посмотрел на маму – она утвердительно кивнула (значит, всё-таки пока не подвёл, не пропали зря её труды). Потом официантка принесла второе – сосиски с картофельным пюре. Я незаметно покосился на «красную профессуру» и с удивлением обнаружил, что большинство из них держат вилки в правой руке и смешно потрошат ими сосиски, никак не могут справиться. Передо мной встал мучительный вопрос: а как же правильно? Как они, или, всё-таки, как изо дня в день упорно учила меня мама? По своему опыту я знал, что мама всегда была права: поэтому в правую руку я решительно взял нож, а в левую вилку. Сначала этого никто не заметил, но потом воцарилась странная тишина, сидящие напротив перестали жевать и уставились на меня, независимо от того, в какой руке они держали вилку и нож. Я смутился и покраснел. Через много лет мама рассказывала, что в этот день она получила много комплиментов в свой и мой адрес… Она не скрывала, – было приятно, что её учёба пошла мне на пользу, а ей во славу и уважение. Потом она поняла, что некоторые подхалимы пользовались этим эпизодом, чтобы получить некие преференции, и стала уходить от разговоров на эту тему. Когда заместитель директора по хозяйственной части кивнув в мою сторону сказал:

– Конечно, чувствуется порода…

– Порода здесь не при чём – обычное воспитание.

Вспоминая маму, я должен отдельно ей поклониться за то, что она вернула и сохранила мне значительную часть потерянного из-за болезни здоровья. Когда мне едва исполнился один год, я был сражён страшной инфекционной болезнью – полиомиелитом. В СССР началась эпидемия, а вакцина от этой болезни еще не была внедрена, поэтому никакой вины моих родителей в том, что я заболел, нет. С первого дня мама не только молилась, но наметила и стала вместе с отцом последовательно и настойчиво реализовывать целый план действий по моему спасению. Это были специальные массажи и упражнения, грязевые ванны и парафиновые накладки, поездки в Евпаторию на грязелечебницы и лечебные ванны, операция, наконец. Я уже не был прикован к постели, вставал, начал ходить. А к 13 годам имел третий разряд по плаванию, ходил в пешие походы с рюкзаком за плечами летом и катался на лыжах зимой, немного увлекался борьбой и боксом, дрался, играл в волейбол, получил разряд по стрельбе из пистолета и винтовки. В общем, освоил «курс молодого бойца». Врачи делали удивлённое лицо и ставили меня и моих родителей в пример другим подросткам и родителям, у которых раньше времени опускались руки. Активная фаза реабилитации закончилась, но всю оставшуюся жизнь физическое здоровье требовало к себе особого внимания. Эта многолетняя борьба с невидимым противником невольно ковала во мне определённый характер, прививала работоспособность, настойчивость и целеустремлённость. Перед всей семьёй была поставлена сложная задача: поставить меня на ноги, и мы упорно стремились её решить. Иногда было больно, некогда или лень выполнять какие-то предписания врачей и тренеров, но мама всегда была на чеку, говорила:

– Витя, немедленно возьми себя в руки, никто не сможет тебе ничем помочь, если ты сам себе не поможешь. Тяжело в лечении – легко в бою.

Приходилось нехотя подчиняться, ещё тогда я понял, что что самое реальное и эффективное средство от депрессии и хандры – это упорная физическая и интеллектуальная работа: всё, как рукой снимет.

Родители воспитывали меня в умеренной строгости – все, что нужно было для текущей скромной жизни, они обеспечивали. Но для удовлетворения дополнительных запросов я должен был предпринимать особые усилия в школе, институте или на работе.

– Хочешь магнитофон (по тем временам это была роскошь, которая дорого стоила)? – Пожалуйста, в твоем распоряжении все московские овощные базы: разгрузка вагонов по ночам или выходным. …

– Ах, студент хочет автомобиль? – Хорошая идея, но у нас для этого лишних денег нет: займись после учёбы техническими переводами с французского языка и т. д.

– Любая учёба, Витя, тебе когда-нибудь пригодится, – нравопоучительствовала мама, – хоть в школе, хоть на пенсии, всегда будет интересно и содержательно жить. Вот помяни мои слова, главное – не теряй времени зря, жизнь, увы, очень коротка…

– Зачем ему эти уроки музыки, рисования, абонемент в консерваторию? – удивлялся отец. – Если есть свободное время, пусть лучше занимается спортом, плаванием и осваивает оружие…

– Я же не спорю, – отвечала мама, – у нас ведь для этого разработана целая программа. Пусть он хорошо плавает и стреляет, но этого мало, чтобы стать самодостаточным и гармонично развитым человеком. Чем больше мы заложим в него элементов культуры, тем легче будет ему жить и бороться. Тем больше он будет радоваться жизни. А то ещё, не дай Бог, вырастет слабак, зануда и нытик…

– А деньги на марки ты ему зачем даёшь, – не унимался отец, – что в них толку? Пустая трата времени и средств.

– Нет, не пустая, может быть именно в них и есть больше всего толку, это своего рода «Малая советская энциклопедия». В марках отражено всё. Там история и география; флора и фауна; живопись и скульптура; великие открытия и космонавтика. В общем всё, с чем сталкивается человечество. Марки – это первое приближение к общечеловеческой культуре… А дальше пусть сам выбирает свою судьбу, но уже будет из чего выбирать.

– Хорошо, хорошо, – упорствовал отец, – но пусть не забывает и мои уроки: никогда не комплексует; не зацикливается на потерях и неудачах; после каждого поражения делает выводы и становится ещё сильнее и бьёт первым.

– Не возражаю.

Обоим искренне хотелось, как следует, подготовить меня к предстоящей непростой (?) жизни. Одним из их кредо было научить меня найти гармонию в отношениях с самим собой. Добиться равновесия между желаниями и возможностями, между амбициями и обстоятельствами, между любовью и ненавистью… Но разве этому можно научить? К сожалению, это часто приходит только с годами, иногда слишком поздно…

На примере моих родителей и на собственном опыте я убедился, что самая справедливая и эффективная помощь детям, как сегодня принято говорить, – инвестиции в их образование, воспитание и здоровье. Вместо того, чтобы пичкать рыбой, научите детей пользоваться удочкой. Важнейшая задача для родителей сегодня – это убедить или, в крайнем случае, заставить детей учиться хотя бы до 25 лет. В этом случае и сами они войдут в жизнь потенциально обеспеченными людьми с достойной работой (если только не бездельники и лентяи), и государство получит дееспособных граждан, способных служить отечеству. При этом можно работать, продолжая учёбу.

Грубо ошибаются те же родители, которые сначала пускают всё на самотёк, а потом впихивают своим бесхозным отпрыскам бесконтрольные не заработанные деньги (в том числе на наркотики и алкоголь), тряпки и автомобили, квартиры и яхты, губят их на корню. Родители обрекают целое поколение «слабаков-мажоров» – своих наследников – на пустую, бессмысленную жизнь, которая часто заканчивается алкоголизмом, наркоманией, а иногда и самоубийствами.

Отец говорил мне:

– Как гласит народная мудрость, смысл жизни в том, сынок, что каждый человек должен воспитать ребёнка, посадить дерево и построить хороший дом…

– И это всё?

– Нет, не всё, а дальше, как записано в Конституции СССР: от каждого по способностям, каждому по труду. Вот так-то. Запомни.

Хорошие слова, между прочим.

Семейные заповеди

В общем, споры о моём воспитании и образовании продолжались до тех пор, пока я не стал министром и всё, чему я учился почти 40 лет, мне так или иначе действительно пригодилось в жизни, прямо в масть… Тогда отец однажды за обеденным столом нехотя сказал маме, имея в виду их извечный спор:

– А знаешь, Шура, насчёт всесторонней подготовки сына в чём-то ты действительно была права… Но не во всём, – поторопился он добавить, пытаясь сохранить «лицо».

На что мама великодушно промолчала и кивнула головой, основная нагрузка в нашем воспитании легла на её плечи. Со школьной скамьи мама наставляла меня, что каждый интеллигентный мужчина, выходя из дома, всегда должен иметь при себе, как минимум, расчёску, носовой платок и немного денег (на всякий случай, хотя бы на метро). Утром она в шутку будила меня словами:

– Вставайте, граф, Вас ждут великие дела.

Никакие возражения и просьбы не принимались, на всю жизнь появилась привычка легко рано ставать.

К столу она допускала меня и сестру только умытыми и причёсанными. Хлеб выбрасывать категорически запрещалось – следовало брать столько, сколько съешь.

– Всегда первый здоровайся, тебя не убудет – кроме того, это даёт инициативу в общении. Не «матерись», никого не «тыкай», но и не «тушуйся», смотри собеседнику открыто прямо в глаза, чтобы он не подумал, что ты боишься или не искренен. Никому не желай лиха, болезней или смерти – бумеранг судьбы часто возвращается.

Когда я научился читать, то очень полюбил это занятие и жадно «проглатывал» книги одну за другой. Иногда это происходило во время еды, за что меня дружно ругали оба родителя. Такая привычка, среди прочих, называлось «трущобной», но смысла этого странного слова я ещё не понимал и настойчиво пытался читать во время еды. Однажды, когда мне сделали очередное замечание, я решительно спросил:

– Ну, почему, ведь вы сами говорите, что читать это хорошо?!

– Читать – это очень хорошо, – ответила мама, – но нельзя делать два хороших дела одновременно.

– Как это?

– Ну, например, если одной рукой ты ведёшь автомобиль, а другой обнимаешь девушку, значит и то, и другое, сын, ты делаешь плохо, – пошутил отец.

– Да ну тебя! – засмеялась мама. Чему ты ребёнка учишь?

Тогда я ещё ничего не знал про девушек, которых нужно хорошо обнимать. Но было что-то важное, многозначительное и загадочное в их разговоре, чего я пока совсем не понимал, но тайный смысл этих слов помог мне покончить с дурной привычкой. Это оказалось гораздо сильней и убедительней, чем такое же непонятное слово «трущёбность» или запрет: «нельзя». А вот уже когда я уже подрос и окреп, когда ближе познакомился с таинственными девушками, а потом и купил настоящий автомобиль, то стал часто с благодарностью вспоминать этот полезный шутливый совет отца и пользовался им – ведь родители ничему плохому не научат…

Ещё один полезный урок я получил, когда учился в третьем классе; мама на всю жизнь закрепила одно из своих наставлений суровым психологическим шоком. А дело было так. В пятидесятые годы было признаком «хорошего тона», когда дети курили, матерились и читали всякие похабные стишки. Я, слава Богу, не курил, но во всём остальном старался не отставать от сверстников. Однажды в субботу мама, готовя в стирку мою школьную форму, обнаружила в брюках клочок бумаги, который мне одолжил мой школьный приятель для переписывания. Это и был как раз непристойный стишок. Когда, ничего не подозревая, в хорошем настроении я вернулся с прогулки пообедать домой, то с ужасом обнаружил на столе вместо обещанных фрикаделек этот злосчастный листок бумаги, на котором угрожающе лежал скрученный спиралью, как змея, широкий офицерский ремень моего отца. Как сказал бы Штирлиц, это был полный провал, который вызвал у меня оцепенение и панику. С одной стороны, было безумно стыдно перед мамой, ведь она женщина, а там такое понаписано… С другой стороны, было очень страшно: родители меня ещё ни разу не лупили ремнём, и вообще не рукоприкладствовали, но если бы отец взялся за дело, то… (тогда я не знал, что мама предусмотрительно «чтобы избежать ненужных жертв» отослала его в магазин). Наверное, пришёл и мой час.

Я стал в судорожно метаться по комнате: что делать? что?! Решил проглотить записку, но в горле от ужаса пересохло. Тогда я принял единственно правильное в этой ситуации решение – записку разорвал на мелкие кусочки и выбросил через форточку во двор, а ремень закинул от греха подальше на гардероб; сел за стол и стал якобы добросовестно готовить уроки. Наверное, именно тогда я впервые обратился за помощью к Богу:

– Господи, спаси и помилуй, – шептал я услышанные когда-то от бабушки слова, обращённые ко Всевышнему. Уверен, что даже ярые атеисты в тяжелые моменты жизни произносили их не один раз.

Прошла минута, другая, десять …вечность …я уже был в полуобморочном состоянии, не зная, что и подумать, когда в дверь тихо постучали.

– Неужели отец ещё вызвал милицию? – подумал я. – Нет, не надо, не хочу, не буду!

Я живо представил себе большого злобного милиционера, который одевает на несчастного ребёнка наручники. Но спокойно и тихо вошла мама – ни отца, ни милиции. Она была хорошим педагогом и блестящим психологом. Эта провокация с ремнём и длительная пауза нужна была ей, чтобы я сам всё осознал, пострадал и раскаялся. Дальше мучать меня было бесполезно и не педагогично. Она поставила передо мной тарелку с фрикадельками и компот.

– Приятного аппетита.

– Спасибо. И это всё?

– Пока – да. Кушай и как следует думай.

Никакой клятвы и заверений, что больше не буду, мама не потребовала, но этот урок я запомнил на всю оставшуюся жизнь… Я не был очень послушным ребёнком, но никогда родители не поднимали на меня руку. Зато угрызения совести, что я нашкодил, но не был наказан, делали своё созидательно-воспитательное дело… Детей наказывай стыдом, а не грозою и бичом.

Я вспомнил об этом эпизоде в связи с тем, как и на каком языке общались между собой и общаются сегодня люди, которые нас окружают. Партийно-хозяйственная верхушка СССР, включая генеральных секретарей КПСС, материлась по-чёрному и всех «тыкала». Это был признак надменности, отсутствия словарного запаса и общей культуры. Особенно эта барско-хамская привычка меня возмущала в М. Горбачеве, который всех «тыкал». Первое время этот политик вызывал у меня искреннее уважение. В 1985 году после соответствующего пленума ЦК КПСС я даже написал в его поддержку целую брошюру «Апрельские тезисы – причины и следствия». Потом по мере того, как он собирался построить «социализм с человеческим лицом», я стал понимать, что он в силу своей партийной ограниченности тащит нас в очередной тупик с большой потерей времени и средств для будущих поколений. Но, несмотря на лозунги о перестройке, в отличии от Б. Ельцина, сам М. Горбачёв по-настоящему перестроиться так и не смог. До сегодняшнего дня он ничего не понял в развитии исторических процессов и упорно продолжает долдонить о совершенствовании и развитии социализма.

Современная ситуация с русским языком сегодня оказалась ещё хуже. Газеты и журналы, радио и телевидение, кино, театры, я уже не говорю об интернете, соревнуются в том, кто больше обрушит мата и жаргона на головы ошарашенных слушателей и читателей. Налицо явные признаки культурной и моральной деградации и вырождения нашего общества.

Было много и других полезных навыков, и привычек, которые я так или иначе усвоил от моих родителей. Наверное, это была информация, которая, в свою очередь, также передавалась им «по наследству» от их предков. Очень важно сохранить преемственность поколений, стараюсь хоть что-то передать моим детям. В детстве я, как и многие мои одноклассники – послевоенные дети, хотел стал военным лётчиком, как минимум, летать на истребителе. Примером для меня стал знаменитый пилот Алексей Маресьев. Я много раз перечитал «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого о военном лётчике, который был сбит во время Великой Отечественной войны, с трудом выжил, ему ампутировали ноги, но он вернулся в строй и на протезах (какие тогда были протезы!) продолжал воевать. Тогда я твёрдо решил – буду лётчиком, это и есть настоящая жизнь, моя судьба. В том быть может была сила нашего послевоенного поколения, что мы воспитывались на героических, а не меркантильных примерах. Эта книга рассказывала, как можно служить Отечеству, оставаться человеком в самых тяжёлых нечеловеческих условиях и обстоятельствах. Кроме того, передо мной стоял наглядный образ отца, на котором в его 27 лет, после возвращения с фронта, боевых ранений было больше, чем наград, но он не сломался, не спился, – учился, работал и многого в жизни добился.

Следующее за нами молодое поколение стремилось в космонавты – это, по их мнению, и была настоящая жизнь, в ней есть место подвигу…

После 1991 года всё резко покатилось вниз – сначала примером «достойной» жизни для молодёжи стали бандиты, потом банкиры, а сейчас и того хуже – берущие взятки чиновники всех мастей. При этом никаких талантов иметь не надо, алгоритм успеха очень прост важно не зарываться и по чину брать…

Мамина работа в техникуме заместителем директора по учебной части требовала своего рода необыкновенных способностей, ведь в то время не было «умных» компьютеров и моделировать весь учебный процесс необходимо было в голове. Это была задача с очень многими переменными неизвестными. Надо было равномерно, без «дискриминации» и обид распределить почасовую нагрузку между почти ста преподавателями разных специальностей, разбив её на полугодия, четверти и месяцы, учитывая особенности дневного и вечернего отделения. С разбивкой на каждый день недели каждому преподавателю мама находила свою аудиторию, лабораторию или площадку для практических занятий… Всякому потоку, учебному курсу и каждой группе надо было найти свои программы и своих учителей. Затем надо было сделать так, чтобы у каждого из лекторов и преподавателей было как можно меньше «окон». То есть, не занятого учёбой времени, когда после первой «пары» (45 мин. х 2) работа либо вообще заканчивалась, – а ведь некоторые приезжали на работу даже из Подмосковья, – либо человек вынужден был несколько часов ожидать следующей «пары». К этому следует добавить, что преподаватели любили обедать на работе, так как продукты в магазинах сметали приезжие из других городов. Это была своего рода «карточная система», обеспечиваемая ЗИЛом, для которого, в основном, техникум и готовил специалистов. Автогигант, имевший свои подсобные хозяйства, выделял квоты продуктов для голодающих преподавателей и студентов. Поэтому в расписании, кроме прочего, следовало предусмотреть для тех, кто работал днём, возможность пообедать по скользящему графику. Одним словом, это была адская и одновременно виртуозная работа, а называлась очень просто: составить учебное расписание. Дальше это расписание начинало «жить» своей лихой жизнью. Каждый день кто-то заболевал, «уходил в декрет», уезжал в отпуск, увольнялся, повышал квалификацию и т. д. Это, в свою очередь, вызывало целую лавину изменений и корректив в расписании. И всё начиналось заново…

Иногда после работы мама приносила домой большие рулоны расчерченной ватманской бумаги и допоздна на кухне продолжала колдовать с расписанием. В эти минуты она мне казалась настоящим полководцем, который руководит целой армией неорганизованных и бестолковых студентов, а также беспомощных сотрудников, все они нуждались в её руководстве. Это была важная, но всего только часть её работы. Кроме организации процесса обучения она ещё отвечала за дисциплину, посещаемость, успеваемость, «рукоподнимаемость» и т. д.

В редкое свободное время мама могла позволить себе одно увлечение – рукоделие, вышивание цветов гладью нитками мулине. Такое у неё было хобби, она садилась за пяльцы и кропотливо вышивала большие красивые хризантемы на льняных портьерах, которые украшали все дверные проёмы в нашей квартире. Тогда это было модно и восхищало редких гостей и родственников.

У неё была только одна по-настоящему задушевная подруга – Малиновская Людмила Фёдоровна, красивая женщина, большая модница, преподаватель этого же техникума и по совместительству моя крёстная мать. Крестили меня, разумеется, тайно от отца и «доносчивой» атеистической общественности. С тех пор дома мама хранила мою икону Владимирской Богоматери, собственно, единственное (кроме воспитания и образования), что в силу различных обстоятельств только и осталось мне в наследство от родителей… Да, ещё от отца остались его боевые ордена и медали. Но я об этом совсем не жалею, родители всей своей жизнью подготовили меня к тому, что я должен всего добиться своим трудом, терпением и умом.

В техникуме мама не участвовала ни в каких интригах или группировках. Поэтому часто, когда между сотрудниками возникали конфликтные ситуации, её призывали в качестве нейтрального арбитра, своего рода третейского судьи. За 40 лет бессменной работы она, как говорят, «пересидела» шестерых директоров. И каждый раз, когда увольняли, шёл на повышение или умирал очередной директор, маму приглашал к себе тоже очередной действующий заместитель министра автомобильной промышленности и говорил примерно следующее:

– Поздравляю Вас, Александра Ивановна, принято решение, наконец, назначить Вас директором Автомеханического техникума. Вот я при Вас подписываю завизированный всеми приказ о Вашем назначении. Можете сразу приступать. Есть, правда, маленькое условие: надо срочно написать заявление в партком с просьбой о принятии в КПСС. А то такой достойный человек и вне партии. Не удобно как-то, ну какой пример мы показываем молодёжи?!

Мама заранее знала, зачем её приглашают, предугадывала эти хитрости и была готова к ответу – всегда отнекивалась и говорила, что она ещё не достойна быть членом партии великого Ленина, ещё не доросла, вот ещё с одним директором поработаем, а там… В результате, чтобы не бросать слов на ветер о достойном человеке, министерство ей давало очередную почётную грамоту, значок или медаль. Все прекрасно понимали, что это просто отговорка, что у неё есть другие, более глубинные причины не вступать в КПСС. Но формально придраться было не к чему – она была классным специалистом, и поэтому упорно, много лет продолжала учить подрастающие поколения уму-разуму. Фактически по умолчанию мама была пассивным диссидентом и многие об этом догадывались, но слова этого никто не произносил, – могло стать клеймом и приговором. Она была безгранично преданна как семье, так и работе. Когда мама навсегда покинула нас, на похороны пришли не и только все родственники, но и многие сослуживцы.

Последний бой, он трудный самый…

Мой отец – Ярошенко Николай Михайлович, родился на Украине в 1918 году в селе Снытыщи в Народическом районе Житомирской области в семье Михаила Архиповича Ярошенко и Домны Назарьевны Назарчук, семья которой была раскулачена и выслана в Сибирь…

Фамилия «Ярошенко» не очень распространённая как на Украине, так и в России. Разные генеалогические ветви рода «Ярошенко» породили известных экономистов, политиков, художников, учёных… Есть даже такой астероид «4437 Ярошенко», открытый в 1983 году в обсерватории моего любимого российского Крыма.

Когда умерла бабушка, родители взяли деда в Москву, где он через несколько лет скончался в возрасте 90 лет. Буквально за два дня до смерти, как бы предчувствуя её, дед попросил прийти меня в госпиталь попрощаться и сказал среди прочего:

– Твой отец – мой сын Николай, замечательный честный человек, настоящий герой войны; его есть за что любить и уважать. Но он убеждённый коммунист и сталинист, а я – нет. Я вижу, что ты, хотя и член этой сатанинской партии, но совсем другой. Поэтому я расскажу тебе то, что знала только моя жена, царствие ей небесное, твоя бабка Домна. В восемнадцатом году я воевал против красных в армии Корнилова, а потом, когда он погиб, – Деникина. Когда стало ясно, что мы проиграли, вернулся домой, к семье. Для всех окружающих я был на заработках в Москве. Время было голодное, так многие мужики делали, чтобы прокормить своих близких. Местная красная шпана, которая захватила власть, конечно, подозревала, что я был у белых, но доказать ничего не смогла. Поэтому, в конце концов, оставили-таки нас в покое, но навсегда записали в «неблагонадёжные» и ходу по жизни не давали. Отцу ничего не говори; он уже никогда не сможет измениться – пусть доживает в своём коммунистическом идеальном мире. А ты должен пойти дальше, сделать следующий шаг, я не знаю, как это будет называться… Рад, главное – вижу, что с коммунистами тебе не по пути…

Отцу, как и просил дед, я ничего не рассказал. Через некоторое время я стал народным депутатом, членом межрегиональной депутатской группы – первого в СССР официального объединения, оппозиционного той самой КПСС, о которой говорил мой дед.

Когда началась Великая Отечественная война, отец проходил военную службу артиллериста-зенитчика в приграничном Дальневосточном военном округе, где постоянно происходили локальные стычки с японцами. Он считал себя патриотом и сразу запросился на фронт. Логично, что одновременно, как это было принято, подал заявление с просьбой принять его в члены ВКП(б), что и было вскоре выполнено. После короткой переподготовки, в декабре 1941 года, в составе так называемых «сибирских дивизий» молоденький младший лейтенант начал свой боевой путь под Можайском на одной из линий обороны Москвы. Дальше в составе 21-ой, а затем 6-ой гвардейской армии им был проделан длинный путь через Сталинград, Курскую дугу, Украину, Белоруссию, Прибалтику и Восточную Пруссию. Войска армий, в которых он служил, прошли с боями по дорогам войны свыше 12 500 км.

На Великую Отечественную войну почти одновременно ушли три родных брата, но никто так и не дошёл до Берлина. Старший – Игнат – попал в окружение в первые месяцы войны. Через две недели вышел из котла в составе небольшой группы бойцов с боями и оружием, но без партбилета и других документов. Результат печальный – оставшуюся жизнь, как и дед, прожил с клеймом «неблагонадёжный». Всю жизнь проработал на почте служащим, насколько я помню, был очень уважаемым человеком.

Младший брат Григорий был тяжело ранен осколком мины в голову после форсирования Днепра в составе десантной группы в сентябре 1943 года во время Киевской операции, когда выполнял приказ Главнокомандующего. Был в обиде на Сталина (хотя тут Сталин не при чём) за то, что после мотания по госпиталям про него забыли и не присвоили звание Героя Советского Союза (сначала попал в списки без вести пропавших). Перед ночной операцией командование объявило о решении наградить среди добровольцев званием «Герой Советского Союза» тех немногих, кто смогут доплыть до правого берега Днепра и удержать захваченный плацдарм. Григорий выполнил приказ, но не только не был награждён, но и с такой серьёзной раной не смог занять в жизни достойного места – работал служащим в местной администрации.

По словам отца, в начале войны немецкая техника была более высокого качества, чем советская. Однако, когда под Москвой в сентябре-октябре, началась настоящая распутица и дороги стали не проходимы, эта техника безнадёжно застревала в нашем бездорожье. А в ноябре-декабре, когда ударили рекордные за последние 100 лет морозы, двигатели многих немецких танков, самоходных орудий и автомобилей просто перестали работать. Выяснилось, что горюче-смазочные материалы немецкой техники не были рассчитаны на суровые условия русской зимы и превращались в непригодное для эксплуатации вязкое месиво. Горючее для танков и автомобилей немецкие солдаты жгли для подогрева двигателей и собственного разогрева. Кроме того, «сибирские дивизии» были одеты в тёплые тулупы и обуты в валенки, а немецкие солдаты, которым обещали закончить восточную кампанию за 3–4 месяца, в сапоги, ботинки и тонкие шинели. Стратегическая ошибка Гитлера, который самонадеянно полагал, что сможет разгромить «русских варваров» задолго до Нового года, спасла под Москвой жизни многим десяткам или даже сотням тысяч советских солдат и офицеров.

Наша армия ещё не имела такого боевого опыта, как солдаты вермахта, и должна была стать их лёгкой добычей. Москва устояла не только благодаря героизму наших предков, но и благодаря лютым русским морозам, не надо это замалчивать. Почти под копирку была написана история наполеоновской армии, которую среди прочего также жестоко наказал «господин мороз». Хотя наши историки, естественно, склонны преуменьшать значение сильнейших морозов под Москвой в кампании 41-го года.

Зенитная артиллерия, в которой служил отец, была постоянной целью немецкой авиации. Прежде, чем с аэродромов взлетали бомбардировщики, над позициями советских войск кружили самолёты – разведчики люфтваффе, которые выискивали и фотографировали очаги советской противовоздушной обороны (ПВО). Как правило, несмотря на маскировку, им это удавалось. Поэтому первые ожесточённые, беспощадные бомбовые удары наносились именно по зенитным батареям; отец ненавидел лётчиков.

Четыре долгих года он провоевал в этом аду под свист и разрывы авиабомб, снарядов и пуль. Десятки друзей и сослуживцев были убиты и сотни ранены – трое навсегда оглохли, а один сошёл с ума; сам отец несколько раз был ранен и последний раз очень тяжело.

Последние из одиннадцати осколочных ранений он получил почти в конце войны в Восточной Пруссии. Немцы отчаянно сопротивлялись и предприняли неожиданную и дерзкую контратаку с целью выйти из окружения и прорваться на Запад. На дивизион зенитных орудий, которым командовал мой отец, после налёта авиации вышла колонна немецких танков и самоходных орудий. Командование полка предупредило командира дивизиона, поэтому отец приказал «приземлить» торчащие вверх стволы зенитных орудий и развернуть их в сторону предполагаемого движения немцев, чтобы бить по ним прямой наводкой – не в первый раз. Батареи, входящие в дивизион, уже имели опыт борьбы с «Тиграми» и «Пантерами» на Курской дуге. Однако немцы неожиданно вышли с правого фланга – очевидно имели данные авиаразведки о фронтальном расположении зенитных орудий, и быстро приблизились к дивизиону. Орудия развернули. Обстрел танков с дальней дистанции не получился. Отец закричал (как он потом рассказывал): «За Родину, за Сталина, огонь!»

Завязался ожесточённый бой на средней дистанции, который оказался для отца последним. В этом сражении ни у кого не было явного преимущества. Несколько танков были подбиты, но остальные, быстро приближались, продолжая стрелять на ходу. Трудно себе представить психическое состояние солдат и офицеров зенитной батареи после тридцати минут воя, пикирующих «Мессеров» и непрерывной бомбардировки, в результате которой кругом были разбросаны тела убитых и раненых – не успевали убирать и помогать.

Тут ещё через 10 минут на батарею, прямо в лоб, шли немецкие танки «Тигры» и «Пантеры». Естественно, рассказывал отец, что после боя на позициях стоял устойчивый смешанный запах крови, медикаментов и человеческих испражнений. Выжившие в таком бою часто не замечали того, что с ними происходит в состоянии величайшего напряжения и стресса. Никакие шутки на тему физиологии не допускались, по возможности просто меняли бельё и обмундирование… И, между тем, это были настоящие герои, это вам не кино…

Осколками снаряда отца ранило в левое плечо и перебило ключицу, он потерял сознание. Очнулся, когда над ним уже нависала громада немецкого танка, который «перепахивал» окопы, вокруг зениток. В последнее мгновение, буквально из-под гусениц танка его выдернул сержант по фамилии Аветисян.

– Запомни эту фамилию, сын, – говорил отец на мой восемнадцатый день рождения, – если бы не этот замечательный человек, то не было бы ни меня, ни тебя, ни твоего дня рождения, ни твоих будущих детей…

Регулярно, раз в три или пять, лет отец встречался с однополчанами. Обычно это происходило на станции Обоянь, недалеко от Курска, которая летом 1943 года находилась на острие главного удара немцев в рамках операции «Цитадель» – битвы на Курской дуге. Станцию, которую оборонял отец, немцам так и не удалось отбить у наших войск во время ожесточённого многодневного наступления.

Отец всегда тщательно готовился к этой поездке, чистил медали и ордена, а иногда даже брал с собой маму. Перед поездкой он обязательно ехал в какой-то армянский магазин или ресторан и покупал там самый дорогой армянский коньяк, чтобы подарить его сержанту Аветисяну. Очевидно, в Армении этого коньяка было «море разливанное», но, как рассказывала мама, Аветисян всегда в знак восторга опрокидывал голову, делал восхищённое лицо и закатывал глаза. За столом пили «боевые 100 грамм», но на коньяк Аветисяна никто не покушался – все знали, что это персональный подарок сержанту – спасителю командира.

Ветеранов становилось всё меньше и меньше. На очередную встречу отец поехал без коньяка, из чего я понял, что нашего сержанта больше нет. Потом эти встречи вообще прекратились, очевидно, встречаться уже было совсем не с кем, ушёл последний из могикан…

Через много-много лет, когда я стал заместителем генерального директора по экономике НАТИ, я несколько раз ездил в Ереван. Там у объединения был один из одиннадцати филиалов, в котором испытывалась создаваемая нами техника. Я попросил коллег помочь мне найти семью сержанта Аветисяна. Армянские хозяева всегда были очень гостеприимны и рады были бы помочь, но деликатно объяснили мне, что среди армян это настолько распространённая фамилия, что это всё равно, что искать сержанта Иванова в России. Но если вдруг он или его дети прочтут эти строки, то пусть обязательно отзовутся – я всегда найду бутылку хорошего французского конька.

Посмотрел на девушку – женись

Так после очередного тяжёлого ранения отец последний раз попал в полевой госпиталь, а уже через пару месяцев генерал-фельдмаршал В. Кейтель подписал в пригороде Берлина акт о полной и безоговорочной капитуляции Германии. Война закончилась.

И вот, в свои неполные 27 лет Николай Ярошенко возвращался с войны инвалидом второй группы, с одиннадцатью ранениями и таким же числом боевых наград. Как жить дальше израненному физически и морально, опустошенному войной молодому мужчине? Надо было как-то строить новую, непривычную для фронтовика жизнь. В одном полку с отцом под Москвой служил дальний родственник моей будущей матери, который ранее их и познакомил во время совместного короткого отпуска и первой поездки в Москву зимой 1942 года.

Мама рассказывала, что ей сразу понравился бравый молодой офицер с хорошей выправкой, ясным прямым взглядом и всегда начищенных сапогах. Эту хорошую привычку – каждый день чистить обувь – он пронёс до глубокой старости. (Это один из очень хороших навыков, который я, увы, не перенял).

В основном, они переписывались, – за все годы войны выпало лишь три или четыре коротких отпуска, которые они провели вместе.

– Если останусь жив, Саша, – говорил отец свей будущей невесте, уезжая на передовую, – после войны обязательно поженимся. Ты согласна, ты мне веришь?

– Верю, надеюсь, люблю, – отшучивалась мама. – Поживём – увидим.

Тогда он и представить себе не мог, что приготовила ему военная судьба. От скольких, оставшихся в живых, но инвалидов, после тяжёлых ранений отказывались не только невесты, но и законные жёны, дети, родственники… Никаких иллюзий или претензий к моей будущей матери у него не было. Ранения отца были настолько серьёзные, что он даже писем писать не мог, да и не хотел. Думал после госпиталя и демобилизации уехать куда-ни будь очень далеко, может быть даже в Сибирь, туда, где никто и никогда не знал его молодым, красивым, здоровым и лихим офицером в начищенных до блеска сапогах.

Когда его выписали из госпиталя, руки не слушались, он не сумел самостоятельно одеть шинель и рюкзак – помогли медсестра и соседи по палате. А на пороге госпиталя его уже ждала мама, о тяжёлом ранении и выписке ей написал тот самый однополчанин, её дальний родственник.

Однажды она разоткровенничалась и рассказала мне об этой важной для нашей будущей семьи встрече:

– Ну, что, Николай, – тяжело вздохнула мама, увидев моего искалеченного отца, – жениться после войны обещал?

– Обещал Саша, но ведь ты и сама видишь… Не хочу быть никому обузой… Зачем я тебе такой?

– Нет, – строго сказала мама, – посмотрел на девушку – женись. Ты ведь человек слова, правда? Для меня ты всегда будешь героем, а раны твои я залечу, это не самая страшная беда в семейной жизни…

Прожили они вместе 46 лет, всякое бывало: ругались, мирились, всегда много учились и ещё больше работали и всего добивались сами – некому было заступиться или помочь.

Родился я в Москве, на Нижегородской улице. После войны жили мы в старом деревянном доме, в коммунальной квартире, где занимали одну маленькую комнату, которую с большим трудом выделили фронтовику-орденоносцу. Это был своеобразный полукаре в виде буквы «П», стоящих вплотную друг к другу таких же старых, разваливающихся домов – своего рода «воронья слободка». В память мне врезался страшный пожар, который навсегда уничтожил эти трущобы и чуть не похоронил меня под своими развалинами. Было мне тогда чуть больше трёх лет. После тяжёлой болезни я с трудом стоял в детской кровати в одной рубашке недалеко от единственного в комнате окна и любовался большими языками пламени, которые уже вплотную подбирались к окну. Это горел соседний дом, у которого с нашим, очевидно, была общая стена, которая трещала. В комнате почему-то никого не было. А в коридоре голосили женщины, которые не могли открыть заклинившуюся от перекоса стены дверь. Прибежал отец, ногами выбил дверь, схватил меня в охапку и побежал куда-то по длинному коридору… Говорили, что я родился в рубашке…

Ещё одно воспоминание, связанное с отцом, которое врезалось в детскую память, связано с «шестидневкой». После войны был сначала восьмичасовой, а потом семичасовой рабочий день, но работали по шесть дней в неделю. В субботу после работы кто-либо из родителей забирал меня из детского сада, с «шестидневки». Домой надо было ехать довольно долго на трамвае, по-моему, это была «Аннушка» (маршрут А) – они в пятидесятые годы были в Москве самым удобным и надёжным видом транспорта. На этот раз, в феврале 1953 года, они приехали оба: отец и мама. Как я понял много позже, из её рассказа, мама была уже беременна моей младшей сестрой и до родов оставалось около месяца. Когда мы вошли в трамвай, свободных сидячих мест не было. Мама говорит, что отец вежливо попросил какого-то мужчину уступить место даме, которая «в положении». Так совпало, что именно этот гражданин оказался очень пьяным, и ко всеобщему удивлению стал материться и, ни с того ни с сего, обзывать маму проституткой. Ну, это уже слишком! Отец попросил вагоновожатого остановить трамвай, открыть двери и с помощью других возмущённых пассажиров (всё-таки он был инвалидом второй группы) выкинул маминого обидчика в большой сугроб снега. Зимы тогда были очень снежными, да и дворники работали прилежно. Конечно, мама рыдала, настроение было безвозвратно испорчено, но именно так должен был поступить настоящий мужчина, именно таким я навсегда запомнил отца: спасающим меня на пожаре и защищающего беременную жену. Он говорил, что если бы этого не сделал, то сожалел бы потом всю жизнь.

Прощание отца со Сталиным и спор с Хрущёвым

В том же детском саду 5-го или 6-го марта нас собрали в большой столовой и, очевидно, женщина-парторг или комсорг трагическим голосом объявила, что умер «вождь всех народов товарищ Сталин».

Сейчас даже трудно себе представить, что партийное руководство было везде: от сельских яслей и до Совета Министров СССР. В министерствах, на заводах, фабриках и т. д. партийные и комсомольские секретари имели отдельные кабинеты, увешанные кумачом, и, получая приличную зарплату, были освобождены от профессионального общественно-полезного труда. По всей стране это складывалось в сотни тысяч занудных бездельников и лицемерных нравоучителей. Их никто не любил, но все побаивались, так как от них зависело содержание характеристики, которую запрашивали на каждом шагу.

Что такое «умер» мы, конечно, не понимали, но имя «Сталин» слышали каждый день по радио (как сегодня дети слышат имя «Путин»). И вот кто-то из детей стал на всякий случай хныкать, затем второй, третий и через минуту уже все и взрослые и дети дружно рыдали и хлюпали носом. Я думаю, что в таком же болезненно-психозном состоянии в результате пропаганды культа личности находилась вся страна – от мала до велика. Все задавались роковыми вопросами: как же теперь без Сталина? Что с нами будет? Разве это можно? Ведь кругом одни враги?!

Девятого марта мой отец, искренний сторонник И. Сталина, можно сказать, по зову сердца, без всякого принуждения и партразвёрстки пошёл на его похороны. Его поколение, прошедшее под сенью Сталина самую кровопролитную в истории человечества войну, воспринимало эту смерть как личную трагедию. Отец попал в трагическую давку на Трубной площади, когда там в западню попала огромная колонна людей, идущих на траурный митинг. Тогда погибло от нескольких сотен, до нескольких тысяч человек и ещё больше было изувечено. Организаторы похорон бездарно проложили маршрут движения огромной толпы, а также не учли большую популярность И. Сталина – со всего СССР попрощаться с вождём и воздать ему должное приехали сотни тысяч, если не миллионы, советских людей. Транспорт, очевидно, не работал и отец вернулся домой уже поздно вечером пешком растерзанный и помятый – весь в синяках, без единой пуговицы на новом зимнем пальто, без шапки и галош.

– Господи, – заплакала мама, – спасибо, что хоть живой. Кто тебя так? Что они с тобой сделали?

Никто, кроме участников похорон, ещё не понимали, что произошло и тем более не осознавал масштабы катастрофы. Впоследствии данные о погибших и раненых были засекречены.

– Сволочи, – возмущался отец, – они заперли нас грузовиками, кругом спецвойска. Когда началась давка, людям просто некуда было деться, поток нёс нас по телам упавших. Многих мы сами затоптали до смерти. Там были женщины и даже дети. Это ужасно!

Потом отец рассказывал, что много лет по ночам его преследовали кошмары не только ревущих бомбардировщиков, но и картины этой бессмысленной мясорубки. Очень символично, что И. Сталин даже после смерти забрал с собой много невинных людей.

Я помню, как серьёзно относился отец к своей работе и лет в 35 стал директором крупного домостроительного комбината, который производил и монтировал панельные жилые дома. По тем временам это было очень современное и полезное производство. Жилья катастрофически не хватало. Многие в Москве жили в подвалах, даже один из моих одноклассников.

Когда в СССР по очередной дурацкой инициативе Н. Хрущёва началась компания по «сближению города и деревни», домостроительному комбинату, где работал отец, «спустили план» на многоэтажные панельные дома для строительства в подмосковных совхозах. Отец был в ярости.

– Это значит, – возмущался он, – окончательно загубить наше и без того дохлое сельское хозяйство. Крестьянин должен жить на своей земле, в своём доме, иметь своё хотя бы маленькое подсобное хозяйство. Уж я-то это знаю. Не может же он в коридоре кормить кур, а на балконе содержать козу… Надо что-то делать. Я не хочу и не буду в этом участвовать.

При помощи своих возмущённых сторонников он сделал соответствующие расчёты по использованию существующих на комбинате технологий, материалов и мощностей для строительства малоэтажного сельского жилья и направил их вышестоящему начальству.

В СССР существовала многоступенчатая система управления: завод – комбинат – трест – главк – министерство – Совет министров. Расчёты и записка отца, в конце концов, каким-то чудом дошли до министра. Тот вызвал его и «тэт-а-тэт» сказал, что он полностью поддерживает эту идею, но никогда вслух об этом не скажет, зная вздорность и вспыльчивость Никиты. Министр сказал, что он «закроет глаза», если отец, вопреки субординации, со своими предложениями обратится напрямую к Алексею Николаевичу Косыгину, который, насколько я помню, был то ли Первым заместителем Председателя Совета Министров СССР (Хрущёва), то ли самим Председателем. В общем, был техническим руководителем страны Советов. Отец так и сделал.

А.Н. Косыгин, очевидно, в душе поддерживал предложения моего отца, но в то же время, опасался гнева непредсказуемого Хрущёва. Поэтому, с одной стороны, он разрешил провести своеобразный эксперимент: построить под Москвой по проекту моего отца небольшую малоэтажную сельскую улицу. Она состояла из десятка одно- и двухэтажных домов со всеми городскими удобствами и сельскими подворьями. С другой стороны, чтобы самому не рисковать и не принимать никакого решения, Косыгин включил в рабочее расписание Н. Хрущёва поездку на эту экспериментальную стройку. Вдруг одумается?

Отец очень гордился своим проектом и, когда улица была почти закончена, пригласил нас с мамой высказать свое просвещённое мнение. Мама высказывала отцу всяческую поддержку, а я молчал, потому что просто не понимал, как может быть иначе. Разве могут крестьяне жить в пяти-, семи- и девятиэтажных блочных малогабаритных коробках без подвалов для хранения провизии и подсобных хозяйств? Где и как они будут содержать коров и лошадей, коз и свиней, кур и гусей и т. д.? На балконах? Где они будут выращивать картофель, овощи, фрукты – хотя бы для того, чтобы прокормить собственные семьи? На крыше или за версту от своих многоэтажных бараков?

Приезд Н. Хрущёва на стройку отца экспериментальной современной деревни откладывался несколько раз. Отец очень нервничал, думал, что всё пропало, но наконец позвонили откуда-то «сверху» и сказали:

– Ну всё, это окончательно – послезавтра сами знаете, кто приедет… готовьтесь.

Отец всегда утром очень тщательно брился, а тут от волнения стал бриться два раза в день – утром и вечером. Перед уходом в тот день на работу мама его перекрестила и на этот раз он не возражал или просто от волнения не заметил. Он говорил, что теперь малоэтажное строительство – это дело всей его жизни, это будущее страны. Даже в рамках коммунистического режима можно быть реформатором, быть полезным для своей страны… Отец пытался доказать упрямому Н. Хрущёву, что многоэтажные панельные коробки, куда принудительно хотят переселить крестьян, навсегда и окончательно отобьют у них охоту и навыки работы в сельском хозяйстве.

– Надо развивать на селе малоэтажное строительство, но со всеми городскими удобствами. Вот в чём сближение города с деревней. Иначе мы собственными руками погубим сельское хозяйство, – горячился отец, доказывая Хрущёву вздорность его идеи.

Глава государства устроил ему страшный разнос, а министры, которые раньше, как бы негласно поддерживали директора комбината, молчали, смотрели в землю, в небо или крутили головами по сторонам.

– Куда вы нас тянете, товарищ Ярошенко? – кричал Н. Хрущёв. – Вы что, не знаете, что мы строим коммунизм? Колхозники будут жить в красивых, благоустроенных многоэтажных домах, а не в ваших жалких «коттеджах», и продукты будут покупать в огромных стеклянных магазинах… Понятно?

– А в магазинах-то они откуда появятся, Никита Сергеевич? – не удержался и съязвил отец.

Он окончательно сжёг все мосты, понимая, что Н. Хрущёв не хочет или не может его услышать; окружающие помалкивали… В ответ Н. Хрущёв разразился трёхэтажным матом, затопал ногами и побежал к своему автомобилю. За ним потянулась свита и обслуга. Когда все уехали, к отцу подошёл его профильный министр и сказал:

– Слушай, Николай, ну зачем ты с ним споришь, ты же знаешь, что линия партии на сближение города и деревни идёт совсем в другом направлении… Один такой товарищ Ярошенко со Сталиным всё спорил и спорил. Ты, наверное, знаешь последствия? Ответ товарища Сталина на свои предложения он читал уже на Лубянке – доспорился. Что с ним дальше стало, никто не знает. До сих пор ищут. Тебе это надо? Так что ты, пожалуйста, успокойся, дня на три уйди на «больничный», а там будет ясно, что с тобой делать. Понял? И никаких глупостей!

Отец вернулся домой жутко расстроенный, злой и возмущённый.

– Ну, скажи, Шура, – набросился он на маму, – как партия могла доверить страну такому барану? Почему не было Косыгина? Неужели струсил?

Выпил водки и рухнул спать.

– Какая у вас партия, такие и бараны, других уже не будет, – тихо, чтобы отец не услышал, сказала мама куда-то в пустоту.

Три дня вылились в целую неделю тревожного ожидания – для родителей это была настоящая пытка. Наконец, отца вызвали к министру.

– Ну, Михалыч, – сказал большой начальник, – давай прощаться… (пауза). Сдавай дела на комбинате своему первому заму. Будет пока и.о.

– Я готов трудиться на любом участке, который мне доверят партия и правительство, – хоть начальником цеха, хоть мастером, даже рабочим на моём комбинате, – кипятился отец. На фронте и не такое бывало. Подумаешь, какой Хрущ!

– Ну, вот и славно, – улыбнулся министр. – Кстати, вот возьми фотографии – хорошо получился. С Никитой на полигон приехала целая армия журналистов и фотокорреспондент ТАСС. Все ведь думали, что благодаря тебе его удастся переубедить, и в газетах появятся статьи о новом курсе партии и правительства. На тебя была вся надежда, Николай! Не вышло, а вот фотографии получились хорошие – пусть останутся на память о твоём безумстве. Аккуратней надо было.

Дома я видел эти фото. На четырёх или пяти фотографиях был изображён толстый Н. Хрущёв в окружении министров, всякой челяди, сотрудников комбината и журналистов. Хозяин страны Советов был одет соответственно по зимнему сезону и достаточно демократично. Как сейчас помню: на Хрущёве была характерная светлая каракулевая шапка типа «пирожок»; серое полупальто (полушубок?) с каракулевым воротником – на некоторых фото он держал руки в вертикальных прорезях для карманов, как бы на животе. На ногах у Н. Хрущёва были одеты модные в то время светлые зимние сапоги то ли из короткого меха, то ли из байки, отделанные более тёмной кожей. Все остальные, включая отца, не могли себе этого позволить и были одеты более официально во всё чёрное (возможно в магазинах ничего другого и не было). Я знаю, что отец поверх обуви ещё надевал калоши. С одной стороны, тогда это было модно, а с другой – необходимо: кругом была непролазная грязь и сырость.

Отец взял конверт с фотографиями и понуро направился к выходу.

– Да, Михалыч, кстати, забыл тебе сказать, – продолжал играть свой спектакль министр, – Косыгин считает, что ты человек активный и полезный. Просто «нашла коса на камень», ну несвоевременно ты выступил со своей инициативой. Поэтому он формально выполняет указание Хрущёва о твоём немедленном увольнении, но повышает тебя сразу на три ступени – теперь ты уже заместитель начальника главка, но в другом министерстве, подальше от строительства на селе… Так что теперь можешь приходить ко мне без стука. Пошли, надо это дело обмыть. Ты ещё молод, у тебя вся жизнь впереди.

– Это что, почётная ссылка?

– Не гневи бога, Ярошенко, это большое повышение. Тоже мне «Меньшиков в Берёзово». Останешься в Москве на высоком посту, а там посмотрим…

Довольный своей шуткой министр рассмеялся и позвонил секретарю:

– Зина, сообрази нам по сто грамм и ещё чего-нибудь на закуску туда, в комнату отдыха…

Ярошенко-старший и Ельцин

Итак, снова возвращаясь к отцу. Он скептически относился к переменам, ко всему, что происходило в конце восьмидесятых в нашей стране, и не одобрял ни деятельность «реформаторов», ни твердолобость «консерваторов».

– Ты пригласи к нам домой как-нибудь своего Ельцина, – однажды, когда я уже был депутатом, сказал он, – посмотрим, что это за птица, я ему всё растолкую, что к чему. Пусть послушает старшее поколение. А то каждое новое поколение считает себя умнее и мудрее предыдущего. Лады?

Я думал, что отец шутит, и вообще от этой встречи ничего хорошего не ожидал, но отец несколько раз настойчиво повторил своё предложение и обещал вести себя прилично, не скандалить. И вот, после одного из заседаний Верховного Совета, как бы между делом, я сказал Борису Николаевичу, что мог бы организовать ему неформальную встречу с моим отцом, убеждённым коммунистом с почти 50-тилетним стажем, «который Вас приглашает, чтобы Вы услышали «глас народа»«.

– Не возражаю, – неожиданно согласился Б. Ельцин, – но надо найти время.

Когда мы вернулись из США, Борис Николаевич сам напомнил:

– у, я готов для схватки с Вашим отцом, но имейте ввиду – я приду без оружия.

Намёк был понят, и я провёл серьёзную беседу с отцом, взяв с него слово, что в связи с тем, что встреча будет происходить на его территории, он, как принимающая сторона, проявит максимум гостеприимства и такта.

– Не бойся, не съем же я его… Мог бы и не предупреждать.

Отец тщательно готовился к этой встрече:

– Меня, старого воробья, на мякине не проведешь, – глубокомысленно говорил он, собирая информацию для словесной дуэли.

В назначенное время А. Коржаков на своём «Москвиче» подвёз Б.Н. к нашему дому, Ельцин был даже с цветами для мамы.

После одиннадцати лет совместной жизни с первой женой наш брак распался, и я временно жил у родителей на улице Берзарина на четвёртом этаже пятиэтажного кирпичного дома без лифта. Высота потолков, между прочим, не менее трёх метров.

Борис Николаевич, легко, даже не держась за перила, поднялся на четвёртый этаж. Я подумал, что он сейчас недовольно скажет типа:

– Ну, вот, куда Вы меня притащили, надо было предупредить, что даже лифта нет и т. д.

А вместо этого Б.Н. сказал:

– Очень хорошо.

– Что?

– Хорошо, что Вы живёте в доме без лифта. Вы депутат, слуга народа. Вы должны знать, как живут Ваши избиратели. Как строитель скажу Вам – 30 % городского жилья в СССР не обеспечено лифтами. Вы представляете?

– Да, – поддержал я разговор, – и для здоровья полезно: специально спортом заниматься мне некогда.

Дверь открыла мама – я сразу заметил, что она немного подкрасила губы, что делала крайне редко, только в связи с очень важными событиями. Познакомились, поговорили о том о сём, сели ужинать. По договорённости крепких напитков не было – только немного пива.

Перед «дуэлянтом» лежал листок, на котором красивым мелким почерком были написаны тезисы его «разгромного выступления» и ключевые слова; на другом отдельном листке была подготовлена таблица с колонками цифр, показывающая насколько к каждому празднику Иосиф Виссарионович понижал для советских людей цены на товары первой необходимости, на сколько повышал зарплату.

Предварительно он делал заметки к любой встрече, совещанию, докладу, партийной конференции, чётко мыслил и ясно излагал. Постепенно разговор вошёл в нужное русло, выяснили, что оба были директорами домостроительных комбинатов, что помогло найти общий язык, а потом уже начался настоящий разговор с разногласиями. Спорили долго, до позднего вечера. Я и мама были на стороне Б.Н., но виду не подавали, чтобы не нарушать формальное равенство сил и не обижать отца. Он, несмотря на всю свою горячность и вспыльчивость, провел дискуссию в меру корректно, хотя иногда мама вынуждена была делать ему круглые глаза. Каждый услышал, в основном, самого себя и, естественно, остался при своём мнении, полагал, что именно он победил. В связи с этим я вспомнил чьи-то слова: если хочешь победить в споре, – избегай его…

Но Борис Николаевич сказал мне потом, эта встреча была для него интересна и явилась своеобразным тренингом для последующих дискуссий c оппозицией и выступлений перед сторонниками. Единственное, пожалуй, в чём они были полностью солидарны, так это в том, что М. Горбачёв какой-то никакой, не имеет чёткой программы действий и сам не ведает, что творит как во внутренней, так и во внешней политике. Интересно, если бы отец вёл дневник, что бы он написал об этой встрече? От прямого ответа на мой вопрос, что теперь он думает о Б. Ельцине, отец двусмысленно уходил и хитро улыбался.

У Бориса Николаевича была потрясающая память. Когда через год после этой дискуссии он, будучи свидетелем со стороны жениха, столкнулся во Дворце бракосочетаний с моим отцом, то улыбнувшись и погрозив ему пальцем сказал:

– А ведь мы так и не закончили наш спор, Николай Михайлович.

– Время, время нас рассудит, Борис Николаевич…

Так, моему прямолинейному и строптивому отцу удалось за свою долгую жизнь победить в войне с фашизмом, похоронить Сталина, обругать Хрущёва и поспорить с Ельциным… Он навсегда стал достойным бойцом нашего «Бессмертного полка».

Если посмотреть на историю трёх поколений семьи Ярошенко по мужской линии, то нетрудно заметить, как радикально за 100 лет поменялось наши политические взгляды. Дед, Ярошенко Михаил, был православным монархистом, воевал в армии Деникина за царя и отечество, против коммунистов. Отец, Ярошенко Николай, уже стал коммунистом-атеистом, убеждённым сторонником Сталина и самоотверженным героем в борьбе против фашизма. А на мою долю, Ярошенко Виктора, в свою очередь, выпало стать православным, как дед, но демократом и сторонником конституционной монархии. В свою очередь я боролся с коммунистами-атеистами, такими, как мой отец, и был активным членом ранней команды Бориса Ельцина. Вот так всё переплелось и запуталось в нашей многострадальной стране; аналогичные коллизии, к сожалению, наблюдались во многих российских семьях – почти 100 лет в России шли горячие и холодные гражданские войны…

1.2. И каждый миг уносит частицу бытия

Ближний сосед иногда лучше дальней родни

После пожара нам выделили на Октябрьской улице дом 7 комнату в 15 м² в трёхкомнатной квартире. В новом огромном, по моим понятиям, дворе я поначалу не очень ориентировался, легко было заблудиться, особенно вечером да зимой, что однажды и произошло. Однажды вечером на какое-то время я почему-то остался без присмотра взрослых один во дворе, на детской площадке, обнесённой частоколом из низкого штакетника, который просто определял границы площадки, но мне представлялся настоящим большим забором. Я решил, что потерялся и надо идти домой. Мне показалось, что мой дом находится где-то впереди и, чтобы не потерять его из виду, надо преодолеть штакетник и потом двинуться домой по дорожке. С трудом, используя поперечные планки, я взгромоздился на штакетник и понял, что дальше будет ещё сложнее. В конце концов, спускаясь, зацепился хлястиком зимнего пальто за острие штакетника и повис в воздухе. Оказалось, что пуговицы мамой были пришиты «на совесть» и хлястик не оторвался. Я стал дрыгать ногами, отчего опустился ещё ниже, но до земли так и не достал. Очевидно, это было забавное зрелище (зимний вечер, сумерки, идёт снег; на заборе в шапке, валенках, с детской лопаткой в руках, висит и дрыгает ногами маленький мальчик), но мне было не до смеха.

Прошло какое-то время, я не плакал и мужественно, сжав зубы, молчал. Наконец захрустел морозный снег и на дорожке замелькала фигура здоровенного (как мне казалось) мужика.

– Снимите меня, пожалуйста, – промяукал я, – честное слово, больше так никогда не буду…

Он удивлённо остановился возле меня, оценил ситуацию, всё понял и тихо рассмеялся. Потом великодушно взял меня «за шиворот», аккуратно снял со штакетника и поставил на дорожку.

– Лети, – сказал мой спаситель, погрозил пальцем и растворился в ночи.

Две большие комнаты в нашей коммунальной квартире занимала семья профессора – для меня он был «дядя Володя», его жена – Антонина Владимировна и взрослый сын тоже Володя. Как все советские дети, я ходил в детский сад на «шестидневку» – родители целыми днями упорно работали и учились.

После войны все субботы были «рабочими», поэтому и детские сады работали по принципу «однодневки» или «шестидневки». В выходные и праздники, когда вся семья собиралась дома, мы сидели буквально друг у друга на головах, особенно, когда родилась моя младшая сестра Надя.

Ночью родители укладывались спать на своей кровати, я – на диване, сестра в какой-то люльке на столе, девушка из провинции, которая днём нянчила сестру и готовилась к поступлению в институт, – на раскладушке.

К этому надо добавить ещё стоящий в комнате гардероб и пару стульев. В общем, если кто-то хотел ночью встать и выйти из комнаты «по нужде», то невольно приходилось будить всех остальных. Иначе никак.

Антонина Владимировна, видя наши стеснённые обстоятельства, а также, не дождавшись внуков от сына, в такие дни приглашала меня к себе в гости. Для этого она специально купила детский конструктор, состоящий из металлических пластин, угольников с отверстиями, винтов и гаек. Сидя у них на большом ковре, я подолгу по её заданию собирал замысловатые паровозы, автомобили, тележки и подъёмные краны. Иногда у меня что-то не получалось, я начинал капризничать, хотел всё разломать и уйти домой, но Антонина Владимировна строго на меня смотрела, грозила пальцем, приучая к терпению и усидчивости, а в качестве стимула клала у меня на виду большую красивую коричневую коробку с шоколадными конфетами. Если я успешно справлялся с очередной головоломкой, то перед моим уходом она открывала заветную коробку и разрешала мне выбрать любую, но только одну конфету. Это был ни с чем не сравнимый вкус. За всю свою последующую многолетнюю жизнь, как ни искал, я больше не встречал таких вкусных шоколадных конфет.

На лето 1952 года, когда мне уже исполнилось полных 6 лет, родители впервые оставили меня одного у родственников отца, в селе Народичи на Украине недалеко от г. Житомир. Это было большое зажиточное село, которое стало районным центром, с кинотеатром, церковью, универмагом, почтой, аптекой, больницей, санэпидемстанцией и другими очагами цивилизации.

В Народичах жили родители отца и два его брата с семьями, между которыми я постоянно кочевал, проводя у каждого в гостях по одной неделе. Мой отец был средним среди братьев и единственным, кто не вернулся после войны на Украину. Семьи обоих братьев, старшего и младшего, относились к местной интеллигенции или «среднему классу».

Старший брат Игнат Михайлович был человеком серьёзным, толковым и обстоятельным, работал служащим почтового отделения. Жена дяди Игната толстушка тётя Соня, по-моему, точно не помню, заведовала местной аптекой.

Младший брат отца Григорий Михайлович во время войны участвовал в знаменитой операции по форсированию Днепра. Получил тяжелейшее осколочное ранение в голову: лобовая кость была раздроблена и после удаления осколков на всю оставшуюся жизнь осталась большая пульсирующая рана. Как и мой отец, получил инвалидность. Тётя Ганя, его жена, работала медсестрой в районной больнице. Соседи её очень уважали, принимали за волшебного доктора Айболита, и часто приходили бесплатно полечиться. Тётя Ганя никому не отказывала: всем давала какие-то лекарства. Народ у нас очень доверчивый и внушаемый – многие сразу выздоравливали, хотя давала она обычно всем только по одной таблетке (и то, как я потом, через много лет выяснил, это был банальный аспирин). Во всяком случае, от него ещё никто не умирал, но успешно самовнушался.

В каждой из семей трёх братьев было по одному ребёнку: у старшего брата дочь Людмила, моя старшая двоюродная сестра; у младшего Валентина, моя младшая двоюродная сестра, которые и составляли мне компанию в эти и последующие летние месяцы…

Когда я жил в семье у бабушки, каждый день взрослые отправляли меня с маленьким бидоном за парным молоком на соседнюю улицу. Путь мой лежал мимо дома, во дворе которого играла белокурая девочка моих лет, как мне казалось – настоящая Мальвина. Я стал спрашивать бабушку, не нужно ли сходить на соседнюю улицу ещё за чем. Может за хлебом или конфетами? Она всё быстро смекнула и спросила:

– Никак влюбился?

– Ты что, ба, я ещё маленький. А как её зовут?

– Викой зовут твою невесту, гостит у бабушки, а фамилия её Ратобыльская – и тоже, вроде тебя – москвичка, у метро живёт.

Я изо всех сил старался быть замеченным моей Викой-Мальвиной, каждый день просил поменять мне майки и рубашки, проходя мимо, стучал по забору палкой, но всё тщетно, она во что-то играла, жила своей кукольной самодостаточной жизнью и меня упорно не замечала. Через пару недель приехали её родители, забрали Вику и больше я никогда её не видел. Она разбила моё детское сердце, это была моя первая искренняя любовь, как, казалось, навсегда. Но сегодня я не хотел бы её встретить вновь, боюсь, что меня настигнет очередное разочарование, так бывает…

«Страшная месть»

Постепенно я познакомился с ребятами нашего двора и подружился с Серёгой, моим одногодкой, который жил в этом же доме, но на первом этаже в большой двухкомнатной квартире. Он говорил, что живет с дедушкой, которого я никогда не видел, и мамой, которая не ходила на работу каждый день, что было тогда большой редкостью.

Когда однажды Серёга пригласил меня в гости, я обомлел – два кресла и диван в столовой комнате были покрыты белыми чехлами. Ну точь-в-точь, как на картинке у нас в детском саду – дедушка Ленин сидит на таком же зачехлённом кресле и беседует с крестьянами («Ходоки у В.И. Ленина»). Мне стало неловко за моё невежество – ведь факты на лицо, похожая обстановка, главное – такие же зачехлённые кресла, круглый стол. Значит Серёгин дедушка – и есть Ленин, но я всё-таки неуверенно спросил:

– Серёга, а правда, что твой дедушка – Ленин?

– Ты что, – возмутился Серёга, – мой дедушка аж генерал, – с гордостью сказал он (очевидно, в отличие от меня он ещё не знал, кто такой Ленин).

Действительно, через некоторое время машина привезла на обед солидного мужчину в военной форме и с красными лампасами на брюках. Всё встало на свои места: точно – генерал.

Со временем к нам присоединился ещё один «мушкетёр» из нашего двора – Валерка. Вместе мы взрослели, учились, пошли в школу, записались в спортивную секцию, кружки авиамоделистов и рисования.

В доме напротив, который был частью большого каре, окружавшего наш двор, жил страшный, ужасный хулиган, весь в татуировках, ну прям Бармалей. Настоящего имени его никто не знал, но все называли его за косоглазие «Кривой». Он не возражал, очевидно считал, что это придаёт ему дополнительный вес среди окружающих детей и подростков. «Кривой» был членом какой-то молодёжной банды, которая наводила ужас на соседнюю Марьину рощу (очень известный после войны неблагополучный район Москвы), и всегда ходил с ножом, которым любил хвастаться.

Однажды зимой, играя во дворе с нами в хоккей с мячом, он проиграл с большим счётом, придрался к Валерке, который забросил несколько шайб, и жестоко избил его клюшкой. Только зимняя одежда спасла Валерку от серьёзных травм.

Перед нашей троицей встала серьёзная задача: как поставить хулигана на место и «страшно» отомстить за синяки и поруганную честь нашего друга. Но, даже если бы мы собрали всех детей нашего двора, справиться с ним было невозможно – он был лет на пять-шесть старше каждого из нас, высок, силён, и к тому же вооружён. Потом он мог бы расправиться с каждым, но одиночке. И Серёга (не даром внук генерала) разработал гениальный план. Все знали, что недавно во время драки «Кривой» пырнул своим знаменитым ножом какого-то парня, члена другой конкурирующей молодёжной группировки из Марьиной рощи. Значит нападение на «Кривого» можно было представить, как месть пострадавшего конкурента. Так мы превратились в своего рода «охотников», а он – в «дичь» …

Напасть надо было неожиданно и так, чтобы он нас никто не видел – желательно ночью. Мы были детьми, и поэтому наша фантазия не заходила дальше вечернего битья оконных стёкол в комнате на первом этаже, где он жил в многокомнатной коммунальной квартире у тётки.

После целой недели колебаний, обсуждений и приготовлений всё было готово. Мы точно определили окно для молниеносной атаки, проследили, когда он возвращается домой из ремесленного училища. Окно комнаты «Кривого» выходило на противоположную от двора сторону. Место для операции было идеальное – глухое, тёмное, с глубокими сугробами.

Заранее скрытно вечером (темнело зимой рано) мы складировали и присыпали снегом небольшую кучу «боеприпасов», состоящих из осколков асфальта и льда; тщательно отработали пути отступления – кто в какую сторону побежит. Дали слово на следующий день в это же время встретиться для решительных действий за углом соседнего детского сада. Хотя было очень страшно, но никто не струсил – все вовремя пришли на встречу, разобрали «боеприпасы», подошли на расстояние 3–5 метров до окна и сделали два залпа «ручными гранатами» по окну ненавистного хулигана. После этого брызнули врассыпную. Наверняка нас никто не видел – окна были занавешены, а стёкла покрыты инеем.

Несколько дней весь двор гудел о дерзком нападении народных мстителей, а мы буквально дрожали от страха выдать себя и быть разоблачёнными. Поклялись никому об этом не рассказывать, даже по секрету. Для убедительности я привел слова моей бабушки: «если хочешь, чтобы все знали, расскажи кому-нибудь по секрету».

План на удивление сработал. Мы не только наказали злодея за Валеркины синяки, но и навсегда изгнали хулигана из нашего двора. Тётка, подумав, что, действительно, это предупреждение со стороны другой банды, – от греха подальше отослала «Кривого» в деревню и больше его никто никогда не видел. Он просто сгинул из нашей жизни навсегда – мы были на седьмом небе от гордости и радости, что освободили весь двор от ненавистного тирана. Быть может, мы действительно и его спасли от мести других хулиганов…

Не хочу жениться, хочу учиться

Французская спецшкола № 2 заложила во мне не только хороший фундамент разнообразных знаний и кругозора, но и мощную пружину осмысленности и целеустремленности, энергии и вкуса к жизни, которых мне хватило на долгие годы. Когда я учился в третьем классе, отцу на работе выделили новую жилплощадь, и мы переехали с Октябрьской на улицу Гиляровского. Несмотря на то, что он был директором строительного комбината, новое жильё тоже было практически коммунальной квартирой, но с одной соседской большой комнатой, а у нас их было целых три.

Квартира находилась на последнем четвёртом этаже старого отремонтированного кирпичного дома без лифта. Поскольку родители очень пеклись о моём образовании, то одна из комнат была полностью выделена в моё распоряжение – тут тебе и кабинет, и спальня, и библиотека в полкомнаты.

Нашей единственной соседкой была М.И. – пышная, симпатичная крашенная блондинка средних лет, трудившаяся в «Аэрофлоте» кассиром. Хочу напомнить, что в советское время кассир в этом престижном учреждении – это всё равно, что заведующий отделом Елисеевского магазина. Достать нужный билет на нужное направление, на нужное число и удобное время могла только эта замечательная женщина. Так как в этих услугах нуждались и другие, настоящие «заведующие складами», то записная книжка М.И. была заполнена полезными телефонными номерами, и по принципу «ты мне, я тебе» она могла достать буквально всё.

Наша соседка была одинокой женщиной и утром, перекусив на скорую руку, почистив пёрышки, она улетала в свою кассу в красивой фирменной одежде «Аэрофлота». Изредка вечером она возвращалась с работы не одна и потом я слышал, как она смущённо объясняла маме сложившуюся драматическую ситуацию. Оказывалось, что этот красивый мужчина – из Магадана (Симферополя, Баку, Тбилиси, Еревана…) не смог достать билет на самолёт (или опоздал), а мест в гостинице не было. И это чистая правда – гостиниц было очень мало, а места в них были только для интуристов. Бездомные, но красивые и состоятельные мужчины, видя, что она добрая женщина, на коленях с шампанским просились переночевать; она, конечно, нехотя соглашалась, но при условии, что без всяких там глупостей, и стелила им на диванчике. Горячие мужчины, особенно с Кавказа, очень любили наших московских «блондинок», но, почему-то никогда на них не женились…

Моя комната имела общую стену с соседской и в такие ночи иногда я сначала слышал стоны М.И., а потом её тихие нежные напевы. Однажды я спросил родителей:

– А почему ночью М.И. иногда стонет?

– Может быть нежданный гость наступил ей на ногу, или она споткнулась, когда шла в туалет, – отвечала мама.

– Тогда она должна плакать от боли, а она потом тихо мурлычет какие- то песни, – не отступал я.

Родители переглянулись, отец развёл руками:

– Ума не приложу.

Очевидно, этот разговор имел какое-то продолжение, и у М.И. за стенкой в такие жаркие вечера и ночи стало потише.

В коммунальных квартирах для забывчивых вывешивались графики уборки мест общего пользования. Все расчёты велись от числа официально прописанных в квартире душ. Как-то я обратил внимание, что по умолчанию соседка убирается за двоих, очевидно, с учётом гостей…

Недалеко от нашего дома в Больничном переулке накануне быстро построили из блоков и также быстро обжили новую красивую школу. Она была намного ближе, чем та, в которую я ходил – видна из окна кухни нашей коммунальной квартиры. Я видел, что по утрам возле школы притормаживали легковые автомобили и высаживали детей и подростков различного возраста – было ясно, что они живут далеко от школы, но не было ясно, почему они не ездят, как я, на метро и трамвае. Однажды я набрался храбрости и после уроков зашёл в этот новый храм знаний, чтобы узнать, можно ли перейти учиться в эту замечательную красивую школу: есть ли свободные места? На пороге школы меня встретила уборщица:

– Тебе че?

Я как мог, скромно сформулировал свой вопрос.

– Насчёт местов не знаю. Но это, милок, не районная школа, а специальная (!), городская, № 2. В Москве таких раз-два и обчёлся. Вон видишь: сын писателя Смирнова пошёл; а вон дочка певца Бернеса машину ждёт. А то и выше бери – из ЦК… Знаешь, как они уже после второго класса по-французски лопочут? У! Так что, иди, не мешай людям работать.

Меня такие препятствия только раззадоривают. Вечером я доложил родителям о своём твёрдом желании учиться именно в этой школе. Они отнеслись к этому с умеренным пониманием (ну, ладно, давай попробуем) и на следующий день отец встретился с директором школы. Оказалось, что свободные места, действительно есть, так как некоторые ученики не выдерживают нагрузки и покидают школу. Но чтобы поступить в любой класс, надо сдать экзамены по французскому языку за все предыдущие годы. Как правило, эти экзамены выдерживают дети дипломатов и внешторговцев, которые возвращаются из франкоязычных стран и уже хорошо знают французский язык. Мы оказались перед тупиком, но я настойчиво давал понять, что меня это очень интересует, что я хочу учиться в этой школе и готов преодолевать трудности, отказаться от летних каникул и готовиться к вступительным экзаменам. Тогда к директору в поисках окончательного согласия и репетитора пошла сама мама. Они договорились, что директор рекомендует нам репетитора, который должен готовить меня всё лето с тем, чтобы в конце августа я попробовал сдать эти экзамены по французскому языку. Но никаких гарантий.

Поскольку летом все преподаватели будут в отпуске, директор рекомендовала для занятий пионервожатую Колесникову Адель Давыдовну, которая закончила год назад институт иностранных языков. В ожидании вакансии – ухода на пенсию одного из преподавателей, она согласилась на эту временную работу и остро нуждалась в деньгах. Для А. Колесниковой это также будет тест: докажет ли она свои профессиональные навыки преподавателя, сдам ли я экзамены?

Таким образом, наши мотивации совпали: я хотел учиться в этой школе, а Адель Давыдовна хотела в ней работать преподавателем. И с начала июня мы активно принялись за подготовку к экзаменам. Программа оказалась для меня очень сложной – занимались мы три раза в неделю у нас дома: к каждому занятию надо было учить грамматику, произношение, и обязательно 50 новых слов. Каждый месяц проводился промежуточный экзамен: стоит ли учиться дальше?

Как все нормальные дети, я активно пользовался шпаргалками – писал на клочках бумаги, на обоях, на руке, на подоконнике окна, у которого стоял мой письменный стол – в общем везде, куда хватало остроты детского зрения. Адель Давыдовна, в принципе, была не против шпаргалок, считая, что, изготавливая их, я лишний раз обращаюсь к своей зрительной и механической памяти. Однако, она была категорически против их использования и каждое занятие начиналось с тотального обыска моей комнаты и беспощадного уничтожения шпаргалок. Был решительно снят даже лозунг: «Век живи – век учись», который мои родители повесели слева от письменного стола – на нём А.Д. также обнаружила шпаргалку.

Наша соседка по коммунальной квартире стала говорить, что я плохо выгляжу, и тогда родители для поддержания сил начали покупать мне много шоколада и трёхлитровые банки фруктовых соков. Вот это была лафа, должен вам сказать!

Наша эпопея благополучно завершилась: в конце августа я успешно сдал вступительные экзамены и был зачислен в пятый класс, а Адель Давыдовна получила долгожданный пост преподавателя французского языка, стала моим классным руководителем и проработала в этой школе до выхода на пенсию.

В спецшколе царила хорошая атмосфера соревновательности, трудолюбия и проявления здоровых амбиций: те, кто ленились, бездельничали и плохо учились, становились изгоями местного общества. Несмотря на высокие требования, многие заканчивали школу с золотыми и серебренными медалями. Те, кому удавалось дойти до финиша и получить аттестат, практически всегда поступали в ВУЗы. Мне нравилось учиться, я быстро втянулся в работу и был принят в свои ряды своего рода школьным «истеблишментом».

С семьёй Колесниковых я оставался в контакте ещё много лет.

Адель Давыдовна, как я уже сказал, стала моим классным руководителем; каждый год летом она уезжала с друзьями-альпинистами на Северный Кавказ, поднималась на его вершины и привозила нам фотографии сравнительно редкого цветка: эдельвейс с альпийских лугов Эльбруса, Казбека или Пика Пушкина.

Поскольку формально граница между Европой и Азией проходит по Большому Кавказскому хребту, а Эльбрус находиться севернее, то есть, в Европе, то она нам объясняла, что это заповедный цветок, который нельзя срывать, сфотографирован на самой высокой горе Европы.

Учительница географии, которая ей завидовала и ревновала, утверждала, что «самая высокая гора в Европе, милочка, находится во французских Альпах и название ей Монблан, – преподаватель французского языка должен был бы это знать…»

Составители справочников и энциклопедий, очевидно, услышали их «принципиальный» спор и сейчас записывают в самую высокую гору в Европе сразу две: Эльбрус и Монблан, хотя наша на 800 метров будет повыше.

…Когда Горбачёв пришёл к власти и выступил с программой серьёзных, как мне казалось, преобразований на Апрельском 1985 года пленуме ЦК КПСС, я был на его стороне. Воодушевлённый перспективой глубоких перемен, я написал М. Горбачёву 50-тистраничную записку-брошюру под громким названием «Апрельские тезисы – причины и следствия» со своим анализом ситуации в стране и предложениями реформ.

Глава семьи – Колесников Владимир Иванович, высокий, интересный мужчина, работал тогда в аппарате ЦК КПСС, кажется, начальником отдела писем или обращений граждан. Он имел хорошие связи в руководстве СССР, в свое время учился на юридическом факультете МГУ вместе с А.И. Лукьяновым, который более сорока лет проработал в ЦК КПСС и Верховном Совете СССР, как мы говорили тогда, «слуга всех господ» – от Брежнева до Горбачёва. Я попросил В.И. Колесникова критически прочитать мой опус, а также напрямую, если это возможно, передать предложения Горбачёву.

Через три дня мы встретились вновь, и он сказал, что аналитическая часть очень интересна, но подобных анализов в ЦК КПСС достаточно много, работают целые институты; все понимают, что дальше так жить нельзя. Что касается политических реформ, то Горбачёв на них до конца не пойдёт – он, конечно, реформатор, но убеждённый коммунист. Относительно экономических – он не очень разбирается в экономике и половину из того, что написано вообще не поймёт. Поэтому Владимир Иванович передать записку Горбачёву не считает целесообразным. Надо делать ставку на других политиков и писать в другие адреса.

Я знал В.И. Колесникова как умного и вдумчивого человека, он дал мне полезный совет, поэтому я не стал «лезть на рожон» и использовал её в дальнейшей работе с А. Яковлевым, Ю. Афанасьевым и Б. Ельциным.

Потом, почти через 20 лет, в 1995 году на открытие «Музея российского флага» во Францию приехал от Правительства России и зачитал приветствие посланец В. Черномырдина – им оказался спичрайтер Премьер-министра Сергей Колесников – старший сын Колесниковых. С младшим Колесниковым – Андреем, известным талантливым оппозиционным журналистом, мы также знакомы…

Лунная соната вместо уроков

Со школой связаны многие серьезные и курьезные воспоминания.

Однажды, уже в десятом классе, когда я за что-то был удален из кабинета физики, я сидел в большом школьном холле и пытался музицировать. На первом этаже стоял обычно запертый старинный разбитый рояль, на котором в тот раз не оказалось замка. Сначала я тихо сыграл «Элизе на память», потом «Рондо в турецком стиле», краем глаза я заметил, что мимо прошла какая-то женщина, явно не преподаватель, иначе я получил бы замечание. Приступил к своей любимой «Лунной сонате» (первая часть), женщина подсела рядом и стала слушать.

Когда я закончил, вместо того чтобы похвалить или поругать, она спросила, не хочу ли я попробовать свои силы в советском кино. Она (не помню её имени) оказывается, работает на «Мосфильме» помощником режиссера на съемках многосерийной «Ленинианы». Сериал будет сниматься много лет. Каждая серия посвящена определенному периоду в жизни Ильича. Сейчас ей нужен кандидат на роль Ленина в возрасте примерно 15–18 лет. Профессиональных актеров в этом возрасте, конечно, нет, поэтому она ходит по школам и ищет тех, кого бы можно было снять в этой роли…

Очевидно, ей музыка навеяла изображение каких-то кадров будущего фильма и еще сбил с толку мой китель – в старших классах мы носили уже не только гимнастерки, но и кители (как Ленин в симбирской гимназии). Я понимал, что это безнадежно, но пошел на фотопробу, которая, как и предполагал, закончилась ничем, но на память я получил большие замечательные профессиональные фотографии, которые через несколько лет моя младшая сестра Надежда вместе с макулатурой по ошибке отнесла на пункт сбора вторичного сырья.

Поскольку фотографии были очень большими и не размещалась в фотоальбомах, я вложил их в популярный в те времена журнал «Огонек». На мою беду во время очередного соревнования между пионерскими дружинами нашей школы по сбору макулатуры сестра вынесла из дома всю бумажную продукцию, за исключением советских ассигнаций. Так пропало моё изображение в образе Ленина.

Летом, когда я заканчивал школу и готовился к поступлению в Московский Государственный институт международных отношений (МГИМО), мне вновь позвонила та же помощник режиссера и сказала, что хочет искупить свою вину за мой несостоявшийся бенефис. Она пригласила меня сняться, но уже реально, без фотопроб в «массовке», т. е. надо было артистично стать частью толпы. Фильм, по-моему, назывался «К звездам» или «Сквозь тернии к звездам», – в общем, что-то про космос. Деньги по тем временам она предлагала немалые – три рубля за один съемочный день, что соответствовало прожиточному минимуму, и я, малоимущий абитуриент, конечно, согласился.

Съемки этого эпизода проходили на территории Кремля, в качестве туристов мы дружно ходили по Соборной площади, заинтересованно поднимали головы на колокола и входили в один из храмов. В течение дня делали 4–5 дублей, между которыми я имел возможность готовиться к экзаменам для поступления в институт. Потом наступал момент истины – бухгалтер по паспортам и спискам выдавал зарплату, долгожданные 3 рубля.

Когда фильм, наконец, вышел на экран, я, как бы невзначай, пригласил своих знакомых посмотреть это замечательное кино, в надежде, что они оценят мое актёрское мастерство, но вышел конфуз – кадры с моим скромным участием остались на монтажном столике киностудии. И, вообще, фильм был неудачный. После этого я окончательно решил в кино больше не сниматься. Правда, с тех пор никто больше и не приглашал.

В школьные годы мы были обычными подростками, любили всякие «капустники», концерты, тусовки, соревнования и, конечно, танцы. Обычно мы тайком (своего рода спецоперация) собирались вечером в пятницу или субботу у того, чьи родители уезжали на дачу. Курили, немного выпивали, но никаких наркотиков, это считалось трущобным и неприличным занятием.

Поначалу были танцы под музыку на пластинках, но хорошие пластики были большой редкостью и стоили дорого – поэтому покупали их копии, которые нелегальные умельцы изготавливали на рентгеновских снимках, почему-то часто это были рентгеновские снимки лёгких.

Потом появилась такая диковина, как катушечные магнитофоны, потом – кассетные. Во время официальных праздников в школе организовывались вечера с концертами самодеятельности, «капустниками» и танцами под присмотром строгих учителей. Разрешалось танцевать вальс, танго, фокстрот и «топтание на месте». Нам это быстро надоело и, однажды, кто-то принёс на вечер портативный магнитофон с записями «буржуазных» танцев. В то время, пока часть старшеклассников в актовом зале отвлекала бдительных учителей разрешённым репертуаром, другая часть спустилась этажом ниже и в коридоре зажигала твистом, рок-н-ролом и буги-вуги. Потом мы менялись местами, но вскоре были разоблачены и нам «перекрыли кислород».

Однажды, это было зимой, мне и выпало по жребию принести для «левых» танцев на очередную вечеринку магнитофон. Это была непростая задача и ответственное поручение, магнитофоны были ещё очень редки и очень дороги, практически все были иностранного производства. От меня зависела судьба вечера, танцев и хорошего настроения.

С большим трудом я одолжил у своего знакомого, отец которого был сотрудником МИДа и часто выезжал в загранкомандировки, новенький немецкий магнитофон «Грюндиг». В качестве залога и компенсации он взял у меня для перезаписи три очень редкие и дорогие французские пластинки.

На улице шёл снег, было скользко, но за неимением денег на такси, после метро, трамвая и троллейбуса я пешком в назначенное время приближался к месту сбора нашей компании. Я уже предвкушал, с какими воплями радости они меня встретят, набросятся обнимать и целовать, как вдруг обречённо понял, что поскользнулся и неотвратимо падаю на спину. В какую-то долю секунды молнией промелькнули грустные мысли, что вот сейчас я грохнусь и разобью этот чёртов «Грюндиг», за него мне никогда не рассчитаться, а главное, что я не оправдал надежд и подведу моих школьных друзей.

Когда спина и особенно затылок встретились с асфальтом, я на мгновение потерял сознание, а когда очнулся, то понял, что на вытянутых руках я крепко держу над собой «Грюндиг», этот бесценный атрибут культурного отдыха старшеклассников.

От сотрясения мозга меня спасла меховая шапка, а от расправы друзей и кредитора – страх, инстинкт и хорошая реакция. В общем, вечер удался на славу, танцевали почти до утра. Может быть именно тогда я впервые понял, что жизнь прекрасна и удивительна.

Кстати, полученные на съёмках фильма три рубля не были первой зарплатой в моей жизни. За два года до этого я добился права работать во время летних каникул во Всесоюзной государственной библиотеке иностранной литературы (ВГБИЛ). Это вместо поездки на Чёрное море.

Я сейчас не помню особенностей советского законодательства, но несовершеннолетнему школьнику работать было категорически нельзя, однако, я уговорил замдиректора библиотеки по кадрам. Летом многие уходили в отпуска, сотрудников не хватало и меня приняли на самую ничтожную должность на полставки в книгохранилище. Сокровищница располагалась в маленькой церквушке в Столешниковом переулке, который я тогда очень полюбил. (…В Москве я люблю абсолютно всё: от непорядков, до тёплых булок. Но есть в этом городе лично моё – это Столешников переулок…)

В Библиотеке иностранной литературы меня интересовала не столько половина крошечной зарплаты, сколько возможность работать с «закрытыми фондами» – в те времена всего лишь с газетами и журналами на французском языке, которых не было в продаже и других публичных библиотеках.

Поскольку я работал на полставки, то вторая половина дня была полностью свободной, и я оставался в библиотеке до глубокого вечера, чтобы читать эту запретную «подрывную» литературу и стараться понять, чем социализм отличается от капитализма и в какую сторону, что лучшего можно позаимствовать в каждом из них и можно ли их совместить. За два месяца я многое узнал, стал что-то осознавать, появились много новых вопросов – пока, конечно, без серьёзных ответов… Но даже это совсем неплохо, я стал сомневаться в справедливости и эффективности социализма, провёл своего рода самоподрывную работу в смысле безграничной веры КПСС. Постепенно стала появляться мысль, что дальше так жить нельзя.

«Моня, не пукай в штаники…»

Я не любил драться, но в жизни любого подростка это было почти неизбежно. Как учил отец, когда драка становилась неизбежной, я бил первым и всегда выходил победителем. Однажды в моём школьном дневнике появилась грозная запись директора: «На перемене ударил старшеклассника и разбил ему нос. Прошу родителей срочно прийти в школу». Собрали семейный совет, потребовали объяснений.

– За что?

– За оскорбление.

– Ну и правильно, – сказал отец.

– Нет, не правильно, надо было искать какой-то другой выход, – возразила мама.

– Нет, правильно, – настаивал отец, – дураков даже в церкви бьют.

В общем, репрессий на этот раз не последовало. Но было одно обидное и нелепое исключение, – я вступился за другого человека, своего приятеля, и был за это жестоко избит в неравном бою. Как говорят, ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.

Мне было тогда лет 14, и родители отправили меня в пионерский лагерь под Москвой, недалеко от села Мячково. В лагере мне нравилось: дисциплины я не боялся, привык вставать рано и чем-то заниматься; было много спортивных занятий и развлечений; библиотека.

Детей и подростков по возрасту и полу объединяли в отряды, которые жили в отдельных палатах. Я подружился с ровесником из параллельного отряда Мишей Фридманом. Он также, как и я, учился в спецшколе, но английской № 1, кажется, это где-то в районе Сокольников. Мне очень нравился английский, который я потом изучал в Академии внешней торговли, а ему – французский, и мы наперебой рассказывали друг другу стихи и прозу на языке оригинала… В общем, были тогда, как говорят, «не разлей вода». Нам было комфортно и хорошо, казалось, что эта дружба по интересам на долго.

Миша был толстым мальчиком, который умудрялся всё время что-то жевать – благо родители привозили еду целыми «авоськами». У него были ярко выраженные еврейские черты лица и некая невоспитанность. Ребята подсмеивались над этой его особенностью:

– Моня, не пукай в штаники (хотя эти насмешки я решительно пресекал).

За два дня до окончания смены, как обычно, администрация лагеря организовала праздник закрытия лагерного сезона с концертом местной самодеятельности и долгожданными танцами.

После концерта деревенская шпана, без труда преодолевая лагерный забор, оказалась на танцевальной площадке. По иронии судьбы, четверо сильно подвыпивших ребят стали приставать именно к моему Фридману. Деревенские предложили традиционное «пойдём, выйдем». Миша, обречённо обернувшись в мою сторону, поплёлся к выходу, я пошел за ними; как назло, никого из знакомых ребят рядом не оказалось. Когда мы немного отошли от танцплощадки, началась перепалка и пошёл мат-перемат. Один из парней толкнул Мишу, я встал между ними, он замахнулся, и я был вынужден ударить первым. Четверо против двоих – перевес был минимальный, кроме того, мы были на своей территории и могли быстро рассчитывать на помощь. Но Моня действительно пукнул в штаники и молниеносно исчез, – так быстро, что они за ним даже не погнались, он им стал не интересен. У меня ещё была слабая надежда, что он вернётся с подмогой, но говорят, что он заперся в палате своего отряда, бился в истерике и никого не подпускал…

Деревенские ребята были опытными бойцами – сначала, как свора собак, повисли на мне и повалили на землю, а потом уже методично обрабатывали ногами по голове и под рёбра.

Фридман с подмогой не вернулся, а музыка заглушала шум драки; когда закончился очередной танец, на вопли девушек сбежались вожатые и полуживого отбили меня у нападавших. Те без труда вновь перемахнули через забор – и след их простыл.

Почти без сознания меня потащили в лазарет лечиться. Прибежал испуганный директор, это было чрезвычайное происшествие (ЧП): он, наверное, боялся неприятностей и очень суетился (мы этого так не оставим, мы их найдём, накажем и т. д.). До отъезда, весь следующий день, я находился под наблюдением лагерного врача.

Ко мне приходили засвидетельствовать своё почтение администрация, девчонки и ребята из нашей палаты, – не было только моего друга Мони, за которого я сгоряча чуть было свою наивную жизнь не отдал. Он попросил директора лагеря позвонить родителям, чтобы они его срочно забрали, наверное, от стыда. Мои родители, встретив меня в Москве у остановки междугороднего автобуса, поняли, что расспросы были бы для меня неприятны, промолчали и дождались, когда я всё откровенно расскажу сам.

Поскольку во время избиения я интуитивно катался по земле, то отделался лёгким сотрясением мозга. Хуже оказалась ситуация с рёбрами. Потом два месяца дышать не мог – были сломаны два ребра, и ночью я с трудом засыпал только на спине. Гипсовую повязку на рёбра наложить невозможно, вот они и срослись кое-как: с тех пор спать на животе я больше не могу. Эх Моня, Моня…

Герой Советского Союза и роковая школьная любовь

Все мы в своё время были немного «якобинцами», поэтому на пишущей машинке печатали самиздатовский литературный журнал с нашими пародиями на коммунизм и критикой современной советской жизни.

Скромный, улыбчивый, неряшливо одетый директор школы Кильдишев Яков Степанович о нашем творчестве, конечно, знал, но смотрел «сквозь пальцы» и полагал, что эти 20–30 экземпляров наивной писанины коммунистическому режиму не угрожают, а иногда и сам просил, что-нибудь на ночь почитать.

Он любил нам повторять, что самая длинная дорога начинается с первого шага, а наш первый шаг – это хорошая учёба. Конечно, он был совершенно прав. Хотя директор и называл меня вольнодумцем, но я был у него на хорошем счету. Работал он в школе сравнительно недавно, жил в служебной квартире, отдельный вход в которую был с торца школьного здания. О нём мы почти ничего не знали, он был, как говорят, пришлый, не из местных учителей – его прислало таинственное ГОРОНО.

В десятом классе, вернувшись после летних каникул, мы узнали, что накануне, когда директор отдыхал в Крыму, была ограблена его служебная школьная квартира. Среди похищенного оказались боевые ордена и медали, в том числе звезда Героя Советского Союза – мы его явно недооценивали, оказывается, это был заслуженный человек… Злодеев, конечно, поймали, в те времена такая кража – это было ЧП, и награды вернули герою, а мы его сразу зауважали.

Вот ещё одна школьная история, которая потрясла учебный мир. Заместителем директора по учебной части и одновременно преподавателем математики в нашей школе служил очень своеобразный человек – С-ов Василий Иванович. В отличии от директора, он был всегда в начищенных ботинках, выглаженных брюках, в свежей рубашке и галстуке, чисто выбритый, с благородной сединой на висках, добропорядочный семьянин – он оказывал неизгладимое впечатление, особенно на женщин бальзаковского возраста. В общем, среди учителей и учеников он пользовался заслуженными авторитетом и уважением. Всех он называл на «вы»; мел, которым чертил на доске формулы и геометрические фигуры, Василий Иванович держал как-то необычно – двумя пальцами. Однажды, в сердцах, он своеобразно обругал меня:

– Вы совсем обнаглели, Виктор, уже вещи по диагоналям (!) бросаете.

Наша классная староста Наташа Марголина вела особый дневник с подобными перлами учителей, которые зачитывали и хохотали через много лет на ежегодных посиделках одноклассников.

В.И. был очень строг – никаких отклонений от графика размеренной жизни, да и вообще ничего такого за ним никогда не замечали. Даже когда он просто шёл по улице со своим неизменным портфелем, все понимали, что идет солидный человек. Правда, мы стали замечать, как от метро «Ботанический сад» (сегодня «Проспект Мира»), взяв его под руку, шла наша новая пионервожатая Люся. Была в каждой школе такая платная должность идеологического надсмотрщика за мыслями и поведением детей и подростков. КПСС не выпускали из своих цепких рук человека с первых лет его сознательной жизни: октябрёнок – пионер – комсомолец – коммунист. Но, как говорят, никаких глупостей, и вообще разница в возрасте у них была лет тридцать, если не больше; нам Люся говорила, что Василий Иванович готовит её для поступления в какой-то очень серьёзный институт с математическим уклоном. Ну институт, так институт, а нам-то что?! Была она оторвой – маленькая, толстенькая, глупая, энергично-нахальная, противная; откровенно говоря, ученики её не любили. И вдруг все стали замечать, что у неё живот медленно пополз к подбородку. Ах, какой же был скандал! Сомнений не было – это он, наш строгий В.И., был продолжателем рода. Отпираться было бесполезно. Завуча исключили за аморальное поведение из рядов КПСС, сняли с должности заместителя директора. Все эти директивы приходили из райкома партии и министерства образования, а сами учителя хотя и сплетничали, но очень вяло реагировали на эти инициативы – не хотели никаких репрессий (кто безгрешен, пусть первый бросит в него камень, – очевидно, думали они). Василия Ивановича после заступничества и ходатайств коллектива учителей с трудом оставили в школе рядовым преподавателем математики.

Мы уже закончили школу, когда узнали, что Люся родила, Василий Иванович развёлся с женой, женился на возлюбленной, а ещё через год умер от инфаркта, не выдержав резкой смены образа жизни, травли и позора…

Надо сказать, что учащиеся вообще довольно наблюдательны. За сорок пять минут, пока длится урок, мы полностью «сканировали» преподавателей: состояние обуви, одежды, причёски, лица, настроение… Мы первыми угадывали, кто из них в кого влюблён, кто женится – разводится; кто не ко времени беременеет (учебный год только начался), а кто уже собирается на пенсию. Почти про всех учителей мы всё знали.

Так, работала в нашей школе одна преподавательница (не буду называть её фамилию), которую регулярно, раза два в год, муж поколачивал, награждая синяком под левым глазом. Каждый раз она на «голубом глазу» рассказывала, что была на даче, полезла на чердак за дровами (?), полено выскользнуло из рук и прямехонько – в левый глаз. Вы представляете?! Мы каждый раз понимающе кивали головами и сочувственно охали… Ну надо же! Опять «полено»! Опять в левый глаз! Не повезло.

Надо признать, что не все преподаватели в нашей школе были достаточно педагогичны. Так, в школе учились много «семейных династий», несколько детей одной и той же семьи. Как правило, младших детей третировали, когда, к месту и не к месту, ставили в пример их старших братьев и сестёр. Если я не ошибаюсь, то младшему всегда расхристанному Александру Адабашьяну («перловка, сэр»), который прогуливал уроки, рисуя настенные газеты и оформляя актовый зал, приводили в пример его аккуратного и собранного старшего брата-отличника. Моему однокласснику, Алексею Порхомовскому, который неплохо учился, приводили в пример его старшего брата, который закончил школу золотой медалью. Моя младшая сестра Надя также часто приходила из школы вся в слезах, и я, не спрашивая, уже понимал, что ей очередной раз привели меня в пример. Она просила даже перевести её в другую школу, но родители были непреклонны. Учись!

Когда мне исполнилось 18 лет, это событие торжественно, но скромно и в узком семейном кругу отметили у нас на квартире, на последнем, четвёртом этаже без лифта по улице Гиляровского. С Украины приехал старший брат отца Игнат, который гарно спивал народные песни, младшая сестра Надя играла на пианино «Элизе на память» Бетховена, а муж моей крёстной дядя Митя рассказывал анекдоты для взрослых. Помню, что мама, как полагается в таких случаях, приготовила для гостей тазик салата «оливье», «селёдку под шубой» и ещё что-то очень съедобное. На стол среди прочего для тостов выставили пару бутылок «Советского шампанского». Я любил праздничные застолья за то, что, как правило, после них оставалось немного еды и на следующий день мини-пир продолжался, и всё казалось ещё более вкусным, чем накануне.

Гости произносили в мою честь какие-то обычные тосты, но особенно отличился назидательностью отец, который всё знал и учил меня, как правильно прожить предстоящие непростые и полные трудностей годы и, что «это тебе не поле перейти» … В качестве алаверды, на правах ведущего, он предоставил мне ответное слово в надежде, очевидно, услышать то, как будут выполняться мудрые заветы главы семьи. Я решил ответить на это занудство шуткой и произнёс тост благодарности не от имени его 18-тилетнего юноши, но, якобы уже заслуженного 50-тилетного человека, депутата Верховного Совета (ВС) СССР, доктора экономических наук, министра экономики Советского Союза. Я поблагодарил моего 80-тилетнего отца за то, что он для меня сделал, пожелал ему 100 лет жизни, подчеркнул, что все, чего мне удалось добиться в жизни, произошло исключительно благодаря его полезным наставлениям. Шутка имела определённый успех, последовали смех и аплодисменты, но отец «завёлся», вновь взял слово и сказал буквально следующее:

– Сын мой, ты богат юмором и это очень хорошо. Но даже если твой путь будет усыпан розами, не забывай, что у них очень острые шипы. Планка, которую ты в шутку хочешь преодолеть, слишком высока, очевидно, это тебе приснилось. Но, как говорится, флаг тебе в руки – иногда сны сбываются…

Прошло 26 лет, я уже имел учёную степень, был народным депутатом и председателем подкомиссии по налоговой политике ВС СССР, а 14 июля 1990 года был утверждён ВС РСФСР на должность Министра внешних экономических связей. По телевидению велась прямая трансляция этого заседания ВС, которую отец пропустить никак не мог. Когда я, измотанный собеседованиями, вопросами и голосованиями в парламенте вернулся, наконец, в свой «депутатский дом», он первым позвонил и сказал:

– Вот видишь, я ведь был прав, вещие иногда сны сбываются, конечно, если слушать отца и много работать.

Одних уж нет, а те – далече…

Как полагается, в старших классах было много всякой влюблённости: в учителей, одноклассников и старшеклассников (не считая, конечно, известных актёров театра и кино). Но это была либо тайная, либо романтическая целомудренная любовь без серьёзных последствий и клятв в вечных чувствах. Возможно, мы были слишком заняты текущей учёбой и подготовкой к поступлению в ВУЗы (считалось неприличным провалиться на вступительных экзаменах). И вообще, как говорили тогда: «секса в СССР нет»…

Зато, когда мы поступили в институты и университеты, пошли работать и поехали отдыхать, все отношения вышли наружу: одноклассники активно любились, женились, рожали детей и разводились… Три классных пары вскоре скрепили свои отношения семейными узами. Много лет мы ежегодно встречались на квартире Порхомовских – Марголиных, одной из таких пар, и узнавали последние классные новости. Кто-то женился, кто-то развёлся, кто-то женился второй или третий раз; кто-то тяжело болен. У кого-то отец увёл жену младшего брата; в какой-то семье единственный сын соблазнил жену своего тренера, которая была старше его на 15 лет и счастливо прожил с ней ещё столько же. Потом, правда, одумался… Кто-то, не дай Бог, умер. В общем «под каждой крышей – свои мыши»: свои проблемы и тайны, трагедии и комедии. Новости обновлялись раз в год во время таких регулярных встреч.

Много лет на моём жизненном пути встречались выпускники нашей школы, одноклассники и даже соседи по парте. В МВЭС и Государственном комитете по лицензированию работали Алексей Порхомовский и Павел Вахламов; в течении десяти лет заведовала секретариатами министерства, комитета и торгпредства моя верная помощница Нана Кутателадзе.

В старших классах учебный процесс в школе был организован таким образом, что почти каждому предмету соответствовала своя аудитория: кабинет физики, химии, биологии, литературы, французского языка… Таким образом, в старших классах одновременно у каждого из нас было по несколько соседей по парте. С некоторыми из них произошли неожиданные встречи через десятки лет после окончания школы.

Через тридцать пять лет после окончания школы, когда я приехал во Францию Торговым представителем, первым, кого я встретил, был выпускник нашей школы Александр Аристов, блестящий знаток французского языка – атташе по культуре Российского посольства (а он учился в параллельном классе). Каково было моё удивление, когда на совещании посла Ю. Рыжова он представил мне нового советника по экономике посольства Росси во Франции, кандидата экономических наук, моего бывшего соседа по парте на уроках литературы и русского языка. О его судьбе я давно ничего не знал, это был Кудрявцев Андрей, который золотой медалью закончил нашу школу.

Почти через 40 лет после окончания школы, после переговоров в Париже с крупной инвестиционной компанией, ко мне подошла молодая красивая женщина, сотрудница этой фирмы, занимающая в ней важный пост, и спросила по-русски:

– Извините, Виктор Николаевич, вы случайно не учились во второй спецшколе?

– Вы хорошо говорите по-русски, мадам?! А почему вы так решили?

– Я русская, а произношение у вас как во второй спец.

– Что же вас связывает с этой школой?

– Фамилия Кулешов вам ни о чём не говорит?

– Как не говорит – говорит! С Александром Кулешовым мы сидели за одной партой на уроках химии.

– А я его дочь…

Это был настоящий сюрприз. С Александром Кулешовым мы сидели за одной партой на уроках химии и во время перерывов подкладывали кнопки на стул добродушному «химику» Чернышеву Андрею Владимировичу. Однако, в результате особенностей комплекции ниже пояса, он их не чувствовал и иногда даже ходил по школе с кнопками в штанах.

Мы созвонились с Александром и в следующий его приезд в гости к дочери встретились. Я узнал его, таким и представлял. Это был заслуженный человек, труженик, то, что я люблю и уважаю в людях: доктор технических наук, профессор, академик РАН, директор Института проблем передачи информации. Недаром он закончил школу серебряной медалью…

Наше поколение было свидетелем многих важных событий, которые повлияли на ход мировой истории. Мы были свидетелями смерти Сталина и разоблачения его культа личности. Наблюдали за хрущёвской «оттепелью» и берлинским кризисом. Пережили карибский кризис и убийство Кеннеди. Радовались запуску первого спутника и полёту в космос Ю. Гагарина. Восхищались высадкой американцев на Луне и негодовали по поводу вьетнамской войны. Жили в эпоху брежневского застоя и падения берлинской стены. Приветствовали горбачёвскую перестройку и участвовали в подавлении путча 1991 года. С пониманием отнеслись к отставке Б. Ельцина и, наконец, с надеждой вступили в эпоху В. Путина.

В молодости мы увлекались подпольным самиздатом, с упоением слушали песни Высоцкого и Окуджавы; бегали на концерты Вознесенского, Ахмадулиной и Евтушенко; восхищались смелостью и остроумием Жванецкого, «штурмовали» революционную Таганку… С учётом знания французского языка сюда надо добавить особый интерес к французской истории, литературе и музыке.

Интересная жизнь только начиналась и казалось, что впереди ещё бесконечные сто лет. Однако очень быстро пролетело много лет, и когда в интернете при заполнении каких-то анкет, когда надо указать год рождения, начинаешь «листать колесо времени», то никак не можешь добраться до своего1946 года, уж очень он далеко укатился от сегодняшнего дня. За эти долгие годы в употреблении появились новые, обычные для сегодняшнего дня материалы: пластмасса, полимеры и синтетические ткани; фанера, линолеум и кафель; бытовая химия и туалетная бумага… У нас на глазах в широкий обиход вошли самолёты, автомобили и холодильники; стиральные машины, телевизоры и магнитофоны; компьютеры, мобильные телефоны и интернет, а также многое ещё… Относительно недавно (по меркам истории) ничего этого не было. Наше поколение пережило настоящую научно-техническую революцию.

Выпускников нашей школы можно встретить повсюду. Если я пошёл по экономической стезе, то дипломатами стали будущие послы Николай Афанасьевский, Игорь Овсянников, Владимир Шишов и многие другие. В кинематограф подались Андрей Смирнов, Александр Адабашьян, Татьяна Друбич; в журналистику – Сергей Бутман, Григорий Кричевский; в поэзию – Елена Гулыга и проч., и проч. Среди выпускников нашей школы работники МИДа и Российской академии наук, выдающиеся ученые и уникальные переводчики, поэты, писатели, бизнесмены, работники банков, инофирм, адвокаты.

Почти каждый год, к сожалению, из жизни уходят одноклассники, коллеги по парламенту, сослуживцы по работе, партнёры по бизнесу, родные и близкие – с одной стороны понимаешь, что это неизбежно, а с другой – ну как же так? Особенно «урожайным» для дамы с косой был 2015 год, когда умерли сразу четверо моих одноклассников, среди которых был Александр Глушков, участник церемонии нашего с Оксаной венчания в Москве – держал надо мной венчальную корону, и Нана Кутателадзе, мой верный помощник на протяжении многих лет. Нана умерла 22 августа, что очень символично – это день Российского флага, который она снимала со стены моего кабинета 22 августа 1991 года, чтобы поднять потом над Белым домом. Она была человеком очень интересным, красивым и остроумным: любила хорошую шутку, умела изобразить каждого из нас и не зло посмеяться. Насколько я понимаю, по умолчанию, она завещала не грустить на своих поминках, на которых собрались все её дети и много внуков и, если бы она видела коллизию, в которую мы попали с Оксаной через 6 месяцев, то от души посмеялась.

А дело было так. По православному обычаю мы помянули Нану через 40 дней, а 22 февраля 2016 года, через шесть месяцев после её кончины, собрались с Оксаной навестить её могилу на кладбище Монмартр, расположенном на севере Парижа в 18-м округе, недалеко от базилики Сакре-Кёр. Купили цветы и поехали на кладбище. Накануне я получил травму колена и поэтому с трудом перемещал себя на костылях, а Оксана шла рядом и несла цветы. Как только мы вошли на территорию кладбища, Оксане «приспичило» и она, отдав мне цветы, пошла «помыть руки». Кладбище является мемориальным и, если это уместно так сказать по отношению к последнему приюту 20.000 человек, даже красивым. На Монмартре много склепов и могил известных людей: Генриха Гейне и Эмиля Золя; Александра Дюма и Стендаля; Жака Оффенбаха и Полины Виардо… что привлекает много посетителей, включая туристов.

И вот, значит, стою я такой печальный у входа на кладбище Монмартр: одной рукой опираюсь на костыль, а второй ловко держу другой костыль и букет цветов для Наны. (Наверное, похоже выглядел у Ильфа и Петрова «отец русской демократии» Киса Воробьянинов, когда просил милостыню). Мимо с планом кладбища проходила группа, которая искала могилу певицы Далиды; какой-то мужчина прошёл мимо, очевидно меня пожалел, вернулся и остановился рядом, доставая деньги.

– Сколько это будет стоить? – тихо спросил он, показывая на цветы.

– Нисколько, – обиженно ответил я, – это не вам.

Еле от него отбился, а тут и Оксана подоспела, и мы пошли дальше, на могилу Наны.

Не то, чтобы я был так плохо одет, нет, просто «профсоюз профессиональных нищих» Парижа обязал всех своих членов прилично одеваться, чтобы не распугивать клиентов… Все подчинились, кроме цыган, а я просто случайно попал, что называется, «под раздачу».

Когда спрашивают, не хотел бы я родиться заново и прожить ещё одну земную жизнь, я отвечаю «да», но при условии, что это будет та же жизнь: я прожил её напряжённо и интересно, эффективно и достойно – можно повторить. Единственное, о чём я по-настоящему сожалею в этой жизни и что бы я исключил из гипотетического повторения в новой, – это трагическую и нелепую гибель старшей дочери Александры.

Часть II. За родным порогом

2.1. Сотвори себя сам

Мы пойдём другим путём

Кстати, в МГИМО, куда я готовился во время съёмок фильма «К звёздам», я так и не поступил, не то, чтобы провалился, а просто не попал – тогда я не достиг моей заветной цели. Хотя в школе учился достаточно хорошо, даже на «отлично» по тем предметам, которые надо было сдавать на вступительных экзаменах. Кроме того, каждые субботу и воскресенье я ездил на Манежную площадь, где в старом здании МГУ под сенью памятника великому Михайло Ломоносову внимательно слушал лекции по профильным предметам, которые были рассчитаны уже на первокурсников.

Я подал документы на экономический факультет МГИМО. По началу всё шло очень хорошо – на первых четырёх экзаменах я получил четыре раза по 5 баллов, т. е. четыре высших оценки. Оставалось написать только сочинение. Конечно, я очень волновался, но в школе был одним из «любимчиков» и лучших учеников Марии Ивановны Гореловой – преподавателя русского языка и литературы, которая также старалась подготовить меня, как она говорила, «к суровым испытаниям культурной жизни». Для сочинения были предложены три темы. Я решил не мудрить, выбрал какую-то достаточно стандартную и принялся за работу. Сначала составил общий план, потом его детализировал, потом все эти мысли превратил в добротный, как мне казалось, текст. Контрольное время ещё не вышло, поэтому я несколько раз перепроверил своё сочинение на предмет грамматических и синтаксических ошибок и успел его вовремя сдать.

Каково же было моё удивление и разочарование, когда через несколько дней я увидел вывешенные на стене в коридоре МГИМО результаты сочинения – напротив моей фамилии стояла редкая и странная оценка: 4,5 балла. Я пошёл в приёмную комиссию и попросил одним глазком посмотреть, в чём же я ошибся. После длительной дискуссии секретарь приёмной комиссии всё же показала мне это злосчастное сочинение. Оказалось, что на второй и на пятнадцатой страницах сочинения я повторил, но в разном контексте, слово «дело», и на полях сочинения мне отметили ½ ошибки (тавтология). Конкурс для поступления был 25 человек на место и проходной бал – 25. Я понял, что меня просто «срезали» ради какого-то другого, нужного абитуриента.

Когда удручённый я вернулся домой, отец всё понял и сразил меня словами анекдота, который я запомнил на всю жизнь:

– Может ли сын генерала стать маршалом? – спросил он.

– Наверное, – не ожидая подвоха, вяло ответил я.

– А вот и нет, у маршала есть свой сынок… То, куда ты сунулся, это пристанище определённой «касты», как им кажется, закрытое общество, междусобойчик для детей чиновников. Чужие там не ходят. Они считают, что у них белая кость и голубая кровь.

– Что делать? Как жить дальше без серьёзной цели?

– Ты сам решил туда поступать и должен был попробовать. Кстати, ничего страшного не произошло. Наберись терпения. Как говорил Ильич, мы пойдём другим путём. Ищи свой другой путь. И вперёд, цель не теряй, а дорогу осилит идущий… В жизни всегда будут потери, поражения, стрессы, трагедии. Я не говорю, что это очень хорошо, но это неизбежно. И положительная сторона этих событий в том, что человек проводит ревизию своей жизни, своих взглядов, встряхивается, перестраивается и часто к лучшему. Начинает новую жизнь. Вообще, нет худа без добра, но поспешай не торопясь…

Всё в жизни имеет свою цену и это, очевидно, справедливо – значит за всё в жизни надо платить. Надо платить за мечты и ошибки, преступления и приобретения, бездействие и торопливость. Платить не только в буквальном смысле деньгами, но и своими здоровьем, временем, трудом, терпением. Гораздо хуже, когда человек добровольно или в силу обстоятельств расплачивается совестью, честью или даже жизнью… Вот этого не надо. Как говорил Ленин, мы пойдём другим путём…

И я пошёл. В результате, я поступил во ВТУЗ (высшее техническое учебное заведение), в котором недельная работа на ЗИЛе чередовалась с недельной учёбой в институте. Это был уникальный опыт, который всё больше и больше используется за рубежом. Производственное обучение, на мой взгляд, является самой эффективной и надёжной формой получения практических знаний. Сейчас мой бывший институт гордо называется МГИУ (Московский государственный индустриальный университет).

Кстати, наши дети во Франции прошли именно такую школу жизни: во-первых, с 18 лет они учились и работали, зарабатывая себе на жизнь, во-вторых, своим трудом обеспечивая оплату высшего образования. Мы гордимся таким трудовым воспитанием, которое безусловно пошло им на пользу. Во Франции эта система называется «альтернанс» и не все молодые люди выдерживают такого напряжения.

Итак, я пошёл совсем другим путём: получил высшее техническое образование, затем – высшее экономическое; закончил аспирантуру; защитил диссертацию; успешно проучился в Академии внешней торговли на курсах английского языка и подготовки сотрудников ЮНИДО (ООН по промышленному развитию).

Отец оказался прав – через долгих 15 лет упорной учёбы и работы я был приглашён работать заместителем начальника отдела международной кооперации в ГКНТ (Государственный комитет по науке и технике). Комитет имел статус выше, чем любое министерство, в нём трудилось много классных специалистов. И работа там была очень интересной, высокооплачиваемой и престижной, что, не скрою, щекотало моё честолюбие. Мне было 32 года, я стал самым молодым руководителем в ГКНТ и находился на высоком уровне в своеобразном табеле о рангах. Достаточно сказать, что я имел спец обслуживание (специальные льготы, которые мы с Ельциным в своё время пытались безуспешно отменить).

Советские льготы – это специальные поликлиники, санатории, продовольственные пайки, персональные автомобили и т. д. – меня очень смущали, пора их отменить. Я посоветовался с родителями, не стоит ли добровольно отказаться от льгот, на что отец резонно заметил, что это будет бесполезной демонстрацией перед моими коллегами. Дескать, вот я какой – гораздо лучше, чем вы.

– Не ты их придумал, не тебе отменять. Запомни, сын мой, – многозначительно сказал отец, – всему своё время.

Советские льготы, которые мы наивно хотели ликвидировать, не идут ни в какое сравнением с тем разгулом вседозволенности, роскоши и бесконтрольности в высших эшелонах власти, с которым мы сталкиваемся сегодня. Все: президент и премьер-министр; министры, депутаты и сенаторы; губернаторы и мэры городов; руководители судов различного уровня и силовики – почти все они, живущие на налоги с полунищего населения, нагло придумывают себе бесплатные льготы. Это элементарное злоупотребление своим служебным положением, что является разновидностью хорошо организованной коррупции на государственном уровне. Можно даже не знакомиться с докладами и расследованиями Немцова, Навального и других правдоискателей о бесконечных дворцах и резиденциях, яхтах и самолётах, санаториях и поликлиниках, автомобилях и водителях, охранниках, различной обслуге и так далее. Всё это легко сегодня можно найти в интернете и стоят эти удовольствия власть имущих сотни миллиардов долларов, которых так не хватает десяткам миллионов людей, отброшенных за черту бедности.

Что наша жизнь? Игра!

Благодаря усилиям школьного преподавателя русского языка и литературы М. Гореловой, мы полюбили русскую литературу и стали заядлыми театралами. Лично я обошёл почти все московские театры и пересмотрел их основные репертуары: начиная от революционной «Таганки» и заканчивая классическим МХАТом.

Во МХАТе свободных мест, как правило, никогда не было, и я вынужден был за 30 копеек покупать самый дешёвый входной билет. Такой билет давал законное право школьникам и студентам садиться на покрытых ковровыми дорожками ступеньках между рядами мягких кресел и с открытым ртом восхищаться русской классикой. Как сейчас говорят, это был и «кайф», и «драйв», и одновременно полное блаженство.

Когда же денег совсем не было, я ждал последнего звонка и, если оставались свободные места, контролёры «за настойчивость» бесплатно пропускали в зрительный зал.

В Малый театр я с удовольствием ходил на Грибоедовское «Горе от ума» с Михаилом Царёвым в роли консерватора и брюзги Фамусова. Как же я был потрясён, увидев того же Михаила Царёва в противоположной роли – роли «якобинца» Чацкого в старой экранизации того же спектакля. Я знал, что существует «метод Станиславского», понимал, что он гений перевоплощения, но я чувствовал, что здесь, что-то большее, что-то другое: Михаил Царёв просто изображал тогдашнего самого себя, с годами помудревшего человека… В молодости, когда он играл Чацкого, то искренне ощущал необходимость «революций» и хотел, как большинство из нас, быстрых социальных перемен и справедливости, именно поэтому он и был в этой роли так блестяще убедителен. А когда через много лет он также глубоко, искренне играл на той же сцене, но уже консерватора Фамусова, он также изображал самого себя, он во многом чувствовал и думал, как его герой. Интуитивно он понимал, что нужно хранить, «консервировать» всё лучшее из завоеваний и достижений предыдущих поколений.

Думаю, что эти естественные метаморфозы происходят с большинством из нас – странно видеть людей и особенно политиков, которые надолго задержались в своём «революционном детстве» – они уже не современны, инфантильны и бесполезны. Мне показалось, что я своевременно понял что-то, что окажется важным и полезным мне в будущем. Подспудно моим слоганом стали слова отца: «Всему своё время».

Тот, кто в молодости не был «якобинцем», а с годами не стал консерватором, просто не прошёл путь естественного развития и отбора. Но консерватор консерватору – рознь. Хорош тот консерватор, который стремится сохранить всё то лучшее, что удалось создать за предыдущие годы, а не всякий исторический хлам.

Эта любовь к театру однажды чуть не стоила мне жизни под колёсами уходящего автобуса. Я предпочитал ходить в театр один, чтобы никто не отвлекал от таинства, которое происходило на сцене, но иногда ходил с друзьями или приглашал девушек.

В десятом классе, после спектакля, я провожал домой красивую девушку из параллельного класса Жанну Тарасову. Я не был влюблён, но она мне немного нравилась. Денег на такси после театра у школьника, естественно, не было, и мы поехали на метро, после которого надо была пересесть на автобус. Было уже очень поздно и подошёл последний автобус; если бы я поехал дальше её провожать до дома, то уже не смог бы вернуться домой.

Жанна мне всё это популярно объяснила, кроме того, жила она рядом с автобусной остановкой, да и в Москве тогда было сравнительно безопасно. Она убедила меня остаться, запрыгнула в автобус, двери закрылись, я помахал рукой и сделал шаг назад. Стояла холодная снежная зима, на остановке не успели убрать накатанный снег, и я поскользнулся; через мгновение мои ноги оказались перед задними колёсами тяжёлого автобуса, который стал газовать, чтобы стронуться с места. На моё счастье скользко было не только мне, но и автобусу – колёса не сразу покатились по накатанному льду. Звериный инстинкт самосохранения подсказал мне, что я не успею выбраться из-под автобуса, если буду ногами отталкиваться ото льда. Доли секунды мне хватило, чтобы самому развернуться параллельно машине, которая медленно проплыла мимо. Незнакомые люди помогли мне подняться. После окончания школы я потерял Жанну из вида, а любовь к театру так и не прошла.

Работая во Франции, я не забывал о представителях одной из древнейших профессий – журналистах. Вокруг торгпредства мы сформировали журналистский пул или условно «клуб друзей России». В этот своеобразный клуб входило примерно до 30 российских и десяток доброжелательных по отношению к России французских журналистов. Для них мы готовили пресс-релизы по франко-российским экономическим отношениям; организовывали пресс-конференции российских руководителей; приглашали на культурные и патриотические «тусовки».

Во время выставки, посвящённой 300-летию российского флага, ко мне нерешительно подошла полная женщина и сказала, внимательно глядя в глаза:

– Здравствуй, Витя!

– Здравствуйте, мадам!

– Неужели ты меня не узнаёшь?

– Простите, нет.

– Ведь это я, Жанна.

Она очень, очень изменилась, очевидно, была тяжело больна. Оказалось, что, когда после окончания школы красавица училась в институте иностранных языков, в неё страстно влюбился работавший в Москве французский журналист, женился и увёз с собой в Париж. Этот журналист много лет был членом нашего «клуба друзей России» и часто бывал в торгпредстве, но без Жанны, она, возможно, стеснялась произошедших с ней перемен, а тут ещё я её совсем не узнал… Больше Жанна в торгпредство не приходила. Болезнь сделала своё дело: через год она, к сожалению, скоропостижно скончалась.

Bepul matn qismi tugad.