Kitobni o'qish: «Шатун»

I

… Мотопила взвыла на высоких оборотах, окружила Сергея облаком сизого дыма и жадно вгрызлась в древесину пильной цепью. Из пильного реза на снег и на сапоги жёлтой струёй брызнули опилки, собираясь под ногами в кучку.

Кедр слегка качнулся, стряхнув с ветвей снег. Сергей успел быстро отойти в сторону и вот уже кедр, сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее стал падать, обламывая ветки на рядом растущих деревьях и окружая их снежной метелью. С тяжёлым стуком кедр упал, сломав при падении небольшое дерево и подмяв под себя кустарник.

…Поставив мотопилу на пень, Сергей снял шапку и тыльной стороной ладони вытер вспотевший лоб. Он достал из кармана смятую пачку сигарет, заглянул внутрь и недовольно вытряхнул на ладонь одну сигарету. Не закуривая, Сергей огляделся.

Прямо перед ним, вниз по склону сопки, стоял изреженный рубками и рассечённый трелёвочными волоками кедровник с редкими, одиночно стоящими деревьями лиственных пород. Там, далеко внизу по руслу ключа, в просвете между деревьями угадывался магистральный волок на лесосклад. А за спиной Сергея этот кедровник сплошной стеной уходил куда-то вверх по склону сопки к основному водораздепльному хребту и, казалось, упирался кронами в облака.

Справа этот кедровник, протянувшись на пару километров по склону сопки, переходил на противоположный склон, и где-то там, у основного водораздельного хребта, эти склоны сходились в узкий распадок – исток ключа Няубесани.

И только слева этот кедровник уступал место ельнику, который обрезался крутым берегом Катэна.

…Чиркнув спичкой и прикрывая ладонями дрожащий огонёк, Сергей закурил. Делая медленные затяжки и наслаждаясь дымом сигареты, он удовлетворением посмотрел на ряд спиленных деревьев, пытаясь так, «на глазок», определить объём каждого. Пересчитав их и умножив на объём каждого, он посмотрел на часы и довольно хмыкнул: время ещё только приближалось к полудню, а сменное задание он уже перевыполнил.

Сергей облегчённо вздохнул: теперь можно было немного расслабиться, потом свалить несколько крупных деревьев, чтобы сделать запас на пару ходок трактора на завтра.

А после этого, за часок-другой до конца рабочего дня, можно не спеша пройти по сопкам, поискать следы, оставленные соболями, а где и можно, тайком от всех поставить на них капканы.

Где-то, слева от Сергея, приглушённо надрывались тракторы, вытаскивая спиленные деревья по волоку на склад.

Бросив окурок в снег, Сергей поправил на голове шапку и пошёл поперёк склона сопки, оценивающе осматривая деревья. Он шёл, вдыхая полной грудью морозный воздух, густо заправленый ароматом кедровой хвои.

Выпавший минувшей ночью снег густо осел на ветках деревьев и на кустарниках, превратив их в нерукотворные застывшие кружева и прижав ветки почти до самой земли.

Снег ещё не успел слежаться и теперь чуть слышно шелестел под ногами Сергея. Осыпаясь с ветвей, он сверкал разноцветными искорками в лучах утреннего солнца, плавно и тихо и опускался на такой же пушистый снег, толстым слоем закрывший землю.

В зарослях лещины из-под снега вспорхнула стайка рябчиков и тут же скрылась среди заснеженных елей.

Сергей проследил их полёт, посмотрел на оставленные ими в снегу лунки. Кроме рябчиков ничто пока не нарушало целостности снежного покрывала, надёжно прикрывшего землю.

Сергей вышел на лесную прогалину, остановился и огляделся. Справа от него, за плотной куртиной молодых ёлочек, густо припорошенных снегом, угадывалось упавшее дерево и ветви его, как когтистые лапы паука-мутанта, торчали сквозь еловые кроны.

А немного дальше, правее ёлочек и выше по склону, был виден огромый подсыхающий кедр с раскидистой кроной.

Вывернутый с корневищем сильным ветром, кедр навалился на кроны растущих рядом елей и подмял их под себя. Обломав на елях ветви, кедр завис на них, не достигнув земли. Корневище кедра скрывали торчавшие из глубокого снега молодые ёлочки.

Сергей медленно направился к кедру, на ходу присматриваясь к нему. Он пытался определить, как его лучше спилить и вывезти домой на дрова.

Сергей подошёл к кедру со стороны корневища и, остановившись, замер. На корневище, под толстым слоем снега, темнело углубление, а на корневых отростках кедра висела бахрома инея. И на этой бахроме маленькими бриллианатами сверкали лучи утреннего солнца.

И ещё запах. Слабый запах, похожий на запах сарая с домашними животными, он исходил из углубления под корневищем и хорошо чувствовался в тихом морозном воздухе.

Сергей почувствовал, как у него вдруг учащённо забилось сердце, а в голове зашумело от прилива крови и перехватило дыхание. Берлога!

Острожно, не сводя глаз с обнаруженной берлоги, Сергей стал медленно пятиться назад, боясь потревожить спящего в ней медведя. И только наткнувшись спиной на дерево, он остановился, стряхнул попавший за воротник снег, круто развернулся и быстрыми шагами, насколько это позволял ему глубокий снег, поспешил назад.

Он торопился, изредка останавливаясь лишь за тем, чтобы захватить полную горсть снега и сунуть его в пересыхающий рот…

…Сергей остановился у пня, на котором оставил мотопилу. Сняв мотопилу с пня, он огляделся на свои следы: петляя между деревьев и кустарников, они неровной цепочкой уходили поперёк склона и терялись где-то за деревьями.

Достав из кармана пачку сигарет, Сергей нервно выбрал одну, зажал её в губах и, прикрывая горящую спичку в ладонях, с наслаждением закурил. Даже теперь, вдохнув полной грудью едкий дым, Сергей не смог успокоиться и унять нервную дрожь: в берлоге, которую он только что случайно нашёл – лежит медведь. В этом он был уверен: осевший на корневых отростках обильный иней и запах, который ни с чем спутать нельзя, как нельзя точно указывали на это.

Сделав несколько глубоких затяжек, Сергей немного успокоился. Он размышлял, как теперь поступить, чтобы найденную берлогу никто не смог обнаружить? И надо ли сообщить о своей находке Мишке Немову?

Бросив окурок в снег, Сергей снял шапку и, зачерпнув полную горость снега, медленно протёр разгорячённое лицо. Он чувствовал, как снег тает на лице, и холодные струйки медленно стекают с подбородка, пападают ему на шею, затекают за воротник рубашки…

Сергей ещё раз посмотрел на свои следы, надел шапку. Почувствовав прохладу шапки, уже успевшую настыть на морозе, он медленно поднялся с пня и взял в руки мотопилу. Решение было принято и, по мнению Сергея, оно было наиболее правильным. О берлоге надо сообщить Мишке: вдвоём можно что-то придумать, как поступить с этой берлогой. А по-ка, чтобы не спугнуть медведя, надо отвлечь трактора от этого кедрача и выпиливать ёлки слева и ниже по склону.

Сергей поднял мотопилу на плечо, взял в руку бачок с остатками бензина и решительно направился в ельник…

…Рабочий день закончился. На стоянку бригады подходили последние тракторы. Трактористы поставили тракторы в ряд, чтобы утром их было удобно заправлять топливом. Заглушив двигатели, они сливали из них воду и, выливаясь на снег, горячая вода на морозном воздухе тут же окутывала тракторы густыми клубами пара. Вальщики ставили на гусеницы тракторов пустые бензиновые бачки для мотопил.

На притихшей, до этого, стоянке бригады теперь слышны были громкие голоса рабочих, солёные шутки, смех. Кто-то громко спорил, что-то доказывая своему товарищу и энергично жестикулируя руками. Наконец, израсходовав запас убедительных аргументов и, махнув рукой, вернулся к прежнему занятию. Более энергичные, не тратя слов впустую, короткими фразами из «родной речи» подводили итоги рабочего дня, оценивали работу бригады в целом и каждого рабочего в отдельности, и при этом ещё ухитрялись сообщить о своих планах на предстоящий рабочий день.

Помощники вальщиков, вооружившись ломиками, вырубали между лонжеронами рамы смёрзшийся снег, освобождая от него тяги управления трактором; чокеровщики подносили порванные за напряжённый рабочий день чокеры,¹ пересчитывали их, сбрасывая в кучу у передвижного сварочного агрегата, о чём-то спорили и отпускали колкие шутки.

Здесь же, встречая каждый идущий на стоянку трактор громким радостным лаем, крутился чёрный, как головёшка в костре, кудлатый пёсик Будулай. Ещё по осени кто-то из рабочих привёз его с собой в бригаду, чтобы тот не гонял дома курей.

Будулаю, как ни странно, в бригаде понравилось, и он сразу же нашёл себе много полезных дел: проводив тракторы на лесосеку, он гонял по лесу бурундуков и, загнав их на деревья, взвизгивал и лаял, в отчаянии скребя ствол дерева лапами. Уставший, он прибегал на стоянку бригады, где его всегда ждали или аппетитная косточка, или банки с остатками тушёнки. Насытившись, он крепко спал, не обращая внимания на шум работающих тракторов и завывание мотопил, а вечером снова был слышен в тайге его звонкий голос.

Теперь, в его собачьи обязанности входило проводить домой рабочих бригады, и он был по-собачьи не в меру счастлив, когда каждый рабочий перед отъездом ласково потреплет его за ушко или по-дружески пожмёт ему лапку.

Единственным человеком, которого Будулай ненавидел и избегал, был бригадир Михаил Немов. Чем Михаил не по-нравился Будулаю – трудно угадать, об этом Будулай никому сказать не мог. Но, эту неприязнь к бригадиру Будулай проявил в первый же день своего появления на стоянке и при этом настолько открыто, что не заметить этого было просто невозможно.

Михаил терпеть не мог Будулая и при случае всегда старался ради забавы причинить ему зло: выдавить из домашнего пирожка повидло или варенье и, начинив его горчицей или молотым перцем, бросить его Будулаю.

Поэтому, трактор бригадира был единственным, которого Будулай не встречал, а поджав хвостик и опустив голову, прятался в сторожке сторожа-водогрея Василия Демьяныча Новикова.

Демьяныч часто заступался за Будулая и однажды за такую шутку с Будулаем «врезал» Мишке от души в присутствии всей бригады.

Ответить тем же Мишка не посмел: Демьяныч был почти вдвое старше его, и три года назад, до ухода на пенсию, работал мастером лесозаготовок на лесопункте. Мишка простить Демьянычу это не смог, но Будулая больше не трогал.

С этого дня Демьяныч стал для Будулая самым преданным другом и Будулай всегда старался отплатить Демьянычу тем же. Вечером, проводив лаем бригаду, Будулай оставался с Демьянычем, коротая вместе с ним в сторожке такие долгие зимние ночи.

Вторым человеком в бригаде, которого Будулай любил всем свои добрым и преданным собачьим сердечком, была по-вар бригады – Мария Лукьяновна Курилова, или тетя Маша, как все её звали в бригаде. Эта средних лет женщина, с локонами тёмно-русых волос, густо припорошенных сединой и, какими-то не по годам, по-юношески светлыми и чистыми добрыми глазами.

Тётя Маша старалась всегда сытно и вкусно накормить всех членов бригады, считая при этом Будулая равноправным её членом. Каждый раз, перед отъездом домой после работы, она всегда оставляла Демьянычу полную миску мяса или косточек для Будулая.

Вот и сейчас, едва тётя Маша появилась в дверях столовой с пустой сумкой и ведром в одной руке, и большой миской – в другой, как Будулай бросился к ней, радостно лая и неистово виляя хвостиком. Ласково потрепав Будулая по загривку, она поставила миску, с удовольствием наблюдая, с каким аппетитом Будулай освобождает её от содержимого. Поправив на голове платок, она подняла ведро и сумку и направилась к автобусу.

Чокеровщики, обрезав электросваркой кольца и чокерные крючья от обрывков тросов, проволокой связывали их и, открыв заднюю дверь автобуса, бросали под заднее сиденье.

Освободившиеся рабочие курили, ожидая экипаж бригадира Михаила Немова. Они уже успели выкурить по второй сигарете, когда из-за поворота, гремя и лязгая гусеницами, показался трактор. По тому, как резко остановился трактор, как энергично жестикулируя руками, Михаил что-то сказал двум рабочим, приехавшим с ним, было видно, что бригадир «на взводе».

Немов вышел из кабины и, с нескрываемым раздражением и злом, матом потребовал к себе вальщика Бредихина.

Сергей Бредихин молча бросил недокуренную сигарету и подошёл к Михаилу.

Едва сдерживая раздражение, Михаил взял Сергея за полу куртки: – Серёга! Я не понял, почему ты в ельник полез? Тебе что, кедрача не нашлось? Я же видел твои следы! Главное – дошёл до крупного леса, потом вернулся, зашёл в распадок и накрестил мне ёлки! К чему эта самодеятельность? Объясни…

Рабочие молча наблюдали за ними.

Немного успокоившись, Михаил достал сигареты и закурил.

Сергей, уловив момент, кивком головы отозвал его в сторону. – Ты, Мишка, зря на меня кричишь, разберись сначала. Я действительно после обеда решил по кедрачу с пилой пройтись – уж больно лес хороший. Думал, пока ты на том волоке лес соберёшь, я тебе с десяток кедрушек, кубов по шесть-семь, спилю. Тебе их и на сегодня хватит, и на завтра запас ходки на две будет. Я отошёл от волока метров, может, триста, всё приглядывался, что да как… Дошёл до завала, глядь: а там – берлога! Смекаешь? – Сверху-то, на завале, толстый слой снега, а снизу, на ветках – иней, как бахрома на занавесках. И запашок, как из сарая. Слабый, правда, но есть… Я что подумал: ни сегодня-завтра мы в любом случае дойдём до берлоги. Поэтому, чтобы как-то оттянуть время и не спугнуть медведя, я и полез в ельник. Думаю, сначала тебе скажу… Вот так-то! А ты… меня матом, да ещё прилюдно…

Узнав о берлоге, Михаил весь напрягся и воровато оглянувшись – не подслушивает ли кто – приблизился вплотную к Сергею: – Ты уже кому-нибудь сказал об этом?

– Да я что, глупее паровоза? – с раздражением ответил Сергей. – Только вот тебе и сказал. А, чё? – и выжидающе ждал, что ответит Михаил.

– А ни чё, Серёга, ни чё! – Михаил прищурился, что-то обдумывая и, положив Сергею руку на плечо, назидательно, взвешивая каждое слово, произнёс: – Что ты нашёл берлогу – молодец! Здесь, Серёга, ежели всё по уму сделать, можно и мясо к празднику, и хорошие деньжата срезать: медвежий жир и жёлчь, нынче, в хорошей цене, можно в Хабаровске толкнуть. Я верный адрес знаю, человек один сказал…

Мишка понизил голос до шёпота – Нинка моя говорила, когда там, в Хабаровске, на сохранении лежала, что один врач интересовался… Да и шкура тоже не дёшево стоит… Так что, Серёга – думать надо, как взять этого медведя, но так, чтобы об этом никто не знал…

Михаил задумался, нервно кусая губы.

– Сделаем так, Сергей… – Михаил говорил не спеша, обдумывая каждое слово – через четыре дня у нас выходной. Я по-прошу у Смолина бульдозер Степана Голотина на нарезку новых волоков… В выходной, когда вся бригада будет дома, нас сюда привезёт на «ЗИЛе» Петро Меняйлов…Мы берём бульдозером берлогу, мясо и шкуру грузим в машину. – Миш-ка довольно улыбнулся. – И, пока мы разделываем медведя, Степан нарезает нам новые волока. Обязательно ружья возьмём… Тех «белогрудок»² мы легко взяли, а это бурый медведь… в берлоге… Здесь надо…

Михаил вспомнил, как года четыре назад, уже пытались раздавить медведя в берлоге трактором. Медведь ушёл, но его, к счастью, выследили и на второй день убили.

Михаил облизал пересохшие от волнения губы.

– А завтра я Илью Бондаря тоже на ёлку поставлю – Михаил прищурившись, улыбнулся – здесь, Сергей, мы стразу двух зайцев убьём: и берлогу сохраним, и ель вырубим, чтобы нарушений не было… Четыре дня поработаем на ёлке – с нас не убудет… А перво-наперво надо сделать так, чтобы ни один трактор туда, в этот кедрач, и близко не подходил. Тут, Сергей, ты молодец – всё верно продумал… И будет очень хорошо, если про берлогу до нашего выходного никто не узнает… Ты, Серёга, смотри, никому не проговорись…

Спохватившись, Михаил обернулся к автобусу и кивнул головой: – Пойдём, нас ждут…

Войдя в автобус, Михаил сел на переднее сиденье, Сергей молча прошёл через весь салон и сел на заднее.

В автобусе повисла неловкая тишина.

Михаил слегка хлопнул Геннадия по плечу и автобус, лениво покачиваясь и хромая на ухабах, нехотя тронулся.

Кто-то из рабочих, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, достал затёртую мазутными руками колоду карт: – Ну, что мужики, у кого уши замёрзли? Сейчас можно разогреть! Ну – кто в «покера»?

… Играли до самого посёлка и уже забыли о конфликте между бригадиром и вальщиком: мало ли стычек и неприятностей бывает за день и если каждую принимать близко к сердцу – долго не проживёшь.

Сергей и Михаил, сидя в разных местах автобуса, молчали, и каждый думал о своём…

…Было только начала седьмого утра, но уже, несмотря на такое раннее время, на территории гаража было многолюдно.

Около кузницы стояли машины с работающими двигателями, окружённые облаками выхлопных газов. Из печных труб обогреветльных будок в кузовах машин в чёрное небо поднимались тонкие струйки дыма.

В ярком свете ламп наружного освещения гаража суетились рабочие лесозаготовительных бригад, загружая в машины рабочие тросы, чокеры, запчасти для тракторов. Чокеровщики выносили из кузницы новые чокеры, связанные проволокой по несколько штук и бросали их в открытые двери будок машин.

Несколько автолесовозов, рокоча двигателями, стояли у ворот гаража; около автолесовозов отдельной группой стояли их водители. Одни из них, отработав свою смену, передавали машины своим сменщикам и что-то, известное только им, горячо обсуждали.

Рядом с автолесовозами стоял автобус бригады Михаила Немова.

– Слушай, Гена! – волоча по снегу связку чокеров, к автобусу подшёл Женя Бородулин. – Ты смог бы ближе подъехать к кузнице, что бы нам, как каторжанам, не тоскать на себе эти «галстуки»? – и он с раздражением бросил чокеры у задней дверки автобуса. – Мне сегодня весь день, как проклятому, их по снегу таскать!

– Женя, мне приказано стоять здесь… – Геннадий подошёл к дверке и широко распахнул её. – Я вас всех понимаю, но…, наш «бугор» не резрешает… Вы же знаете Мишку: его слово – закон, а возражений он просто не терпит…

– Вот пусть бы он таскал эти чёртовы чокеры! – к ним по-дошёл Фёдор Бабич и бросил ещё одну связку чокеров.

– А почему это вы мне говорите? – обернулся к нему Геннадий. – Вы ему об этом сами скажите… – и, подняв чокеры бросил их под заднее сиденье.

Обернувшись к Жене, спросил: – Это все, или ещё есть?

– Кажется все… – Бородулин заглянул под сиденье и при тусклом освещении салона автобуса пытался пересчитать чокеры. – Все! Ну, а кому не хватит – сбегают в посёлок…

Хлопнув дверкой, Геннадий закрыл её на ключ и, обратившись с улыбкой к подошедшим к нему рабочим бригады, кивнул головой: – Уважаемые джентельмены, карета подана! – и первым вошёл в салон автобуса.

Рабочие молча рассаживались по местам, старась удобнее устроиться на сиденьях.

Закрыв входную дверь, он обернулся, внимательно осмотрел салон и, ни к кому не обращаясь, спросил: – Ну, что, все? Или… кого-то забыли?

– Немова нет! – поёживаясь от холода, нехотя ответил Тимофей Кожухарь.

– А где это наш «бугор» запропостился? – усмехнулся Андрей Скобелин. – Я же его здесь видел…

– Он какие-то вопросы с техноруком решает – зевая, нехотя ответил Геннадий.

– А вот и он… – Семён Рыжов, сидевший на первом сиденье, показал в лобовое стекло.

В лучах фар автобуса были видны технорук лесопункта Смолин и Михаил Немов. Они вышли из двери гаража и, по-сторонившись, пропускали выходивших из гаража рабочих.

Было видно, как Немов что-то говорил Смолину, и тот, видимо соглашаясь, кивал головой. Поговорив с Немовым, Смолин пожал ему руку и вернулся в гараж, а Немов направился к автобусу.

Табачников открыл ему дверь и Немов, войдя в автобус и громко хлопнув дверью, посмотрел на сидевших рабочих. Убедившись, что в автобусе вся бригада, он коротко бросил Геннадию: – Давай, за повором… – и молча сел на своё место за спиной водителя.

Выпустив сизое облачко дыма, автобус плавно выкатился с территории гаража.

Рабочие сразу оживились, обсуждая предстоящий рабочий день.

…Едва выехали из посёлка, Михаил обернулся к рабочим и тоном, не терпящим возражений, сказал: – Короче, так…, му-жики! – и мельком взглянув на Сергея. – Я вчера, после работы, был в конторе на планёрке, и нам приказано сейчас выбивать ёлку.

Разговоры сразу прекратились. Сообщение Немова для бригады было настолько неожиданным, что смысл сказанного не сразу дошёл до сознания рабочих, и они растерянно переглядывались.

– Михаил! – Дмитрий Рогожин резко повернулся к Немову. – Народ что-то не понял: то, что ты сейчас сказал – это неудачная первоапрельская шутка, или…?

Немов резко обернулся к Рогожину: – или, Дима, или…

– Накануне лесничий сказал техноруку, – Михаил внимательно посмотрел на каждого – если какая бригада оставит недоруб ели, то эту бригаду накажут рублём…

Он сделал паузу, видимо ожидая реакцию рабочих на своё сообщение.

Переглядываясь, рабочие растерянно молчали.

– А это, другими словами, чтобы вам понятнее было, – продолжал Михаил – бригаду лишат премиальных. В прошлом году за разрозненный недоруб ели леспромхоз заплатил очень большой штраф. Кедрач вырубили, тот, что крупнее, план перевыполнили и премии получили, а ёлку всю оставили в недорубе. А штраф за это нарушение заплатил леспромхоз… Получается, что мы и передовики, и нарушители.

Рабочие молчали, внимательно слушая Михаила.

– Сейчас за все эти нарушения будут платить бригады… Вы помните, как прошлый год лесники начисляли штрафы леспромхозу… – напомнил Михаил. – И ещё – не сегодня-завтра на ёлку перейдут все бригады, а пока начали с нас. Вот так!

Слова бригадира привели в бригаду в негодование и все, перебивая друг друга, говорили одно и тоже, что на ёлке до конца месяца бригада план сделать не успеет, а это значит, что не будет выполнен и годовой план. Чем это грозит бригаде – все прекрасно понимали, так как будет сорван план заготовки древесины всего лесопункта и леспромхоза.

– Здесь, мужики, есть еще один ньюанс – отозвался до этого молчавший Санька Блинов. – То, что мы сорвём план лесопункта – ежу понятно. А вот насчет леспромхоза… Сомневаюсь! Ну, сами подумайте: все леспромхозы края борются за звание победителя в соцсоревновании и за приз «Золотая тайга». Из всех леспромхозов края только наш готовит более миллиона кубов древесины. Соображаете? А из всех лесопунктов леспромхоза – только наш тянет план, потому как наша лесосырьевая база ещё не пройдена повторными рубками. Все лесопункты некоторые деляны уже по второму, а то и по третьему разу проходят рубками – а мы с «нуля».

– Ну, короче – философ! – грубо оборвал его Немов. – Говори по делу, а то все вокруг, да около.

– Я говорю… – обернулся к нему Блинов. – Даже если мы не сделаем план, райком не допустит срыв плана леспромхозом, поэтому недостающую кубатуру просто припишут, но её «разбросают» по всем лесопунктам. Поэтому все лесопункты по-лучат премии, а мы – дырку от бублика! Заготовленный лес сплавляют по Катэну, а там после попробуй разобраться, кто и сколько древесины заготовил…Вы посмотрите, сколько проток по Катэну и Хору забито заготовленным лесом, который так и не дошёл до лесокомбината!

– Вы как хотите, я терять свои премиальные не намерен! – не сдавался Немов. Платить из своего кармана за перевыполнение плана – то же! И пока Лазутин на больничном – я сейчас и мастер, и бригадир! И вы будете делать то, что я вам приказал!

– Слышишь, Михаил, – обратился к нему Блинов – сейчас можно рвануть на кедре, вырвать план. Причём, будем вырубать только крупные деревья. А вот когда план сделаем, можно по одному трактору каждую неделю ставить на ёлку: и план будет, и недоруба ели не допустим. Ты, как наш «бугор», как на это смотришь? – под общее одобрение всей бригады закончил Блинов. – Ты, Миша, нашим чиновникам в конторе эту идею подскажи, пусть подумают.

– Точно, Михаил! Ты, там подскажи им! Блинов дело говорит! – поддержал Блинова Андрей Скобелин под одобрительные возгласы всей бригады.

Но Михаил был непреклонен. Поймите, – говорил он, – я обязан довести до вас и выполнить указание. Всё, точка! Это как в армии – приказы не обсуждают, их выполняют. У них зарплата больше – вот они и пусть думают! А я что, я – чело-век маленький, подневольный. Мне приказали – и я должен сделать.

Он внимательно посмотрел на Сергея и отвернулся.

Михаил поёрзал на сиденье, устраиваясь удобнее, глубже натянул шапку на голову и поднял воротник куртки, спрятав в него голову. Всем своим видом он старался показать, что сде-лал для бригады всё, что мог, и все разговоры на эту тему те-перь бесполезны.

– А когда Лазутин выйдет на работу? – спросил Бородулин.

– А ты, что Женя, уже соскучился за мастером? – в голосе Немова прозвучала плохо скрытая усмешка.

– Нет, не соскучился…С ним легче решать спорные вопро-сы… – и Евгений замолчал, отвернувшись к окну…

Рабочие спорили, с жаром доказывая друг другу, что бригаду просто подставили, и приказ вырубать ёлку, надо было отдать раньше.

Михаил в этих спорах участие не принимал, как будто его это совершенно не интересовало и здесь он, среди этой шум-ной, кипящими страстями бригады, совершенно посторонний человек. Весь оставшийся путь до самой бригады он сидел молча, думая о чем-то своём.

За спорами время и расстояние пролетели быстро и, плав-но затормозив, автобус остановился на стоянке бригады…

Из автобуса рабочие выходили в подавленном состоянии, не было привычных шуток и подначек. Изредка перебрасы-ваясь короткими фразами, они молча выполняли свои обязан-ности: заливали горячую воду в радиаторы, прогревали дви-гатели тракторов. Каждый хорошо понимал: для выполнения плана теперь придётся работать до седьмого пота…

Будулай, встретив бригаду радостным лаем, крутился у рабочих под ногами, но им было не до него. И Будулай, пре-данно заглядывая каждому в глаза, словно чувствовал какую-то свою вину. Опустив голову и поджав хвостик, он скрылся в сторожке Демьяныча.

Наскоро перекусив и запив домашние бутерброды круж-кой крепкого горячего чая, трактористы и чокеровщики за-няли свои места в кабинах и тракторы, окутавшись клубами синего дыма и лязгая гусеницами, двинулись на лесосеки.

Проводив последний трактор, Будулай поджал хвостик и с виноватым видом скрылся в сторожке Демьяныча…

III

…Стиснув зубы, Сергей с остервенением давил на мотопилу, воющую на высоких оборотах.

С каким-то злом он смотрел на пильную цепь, вгрызаю-щуюся в мёрзлую еловую древесину, на опилки, летящие на снег непрерывной струёй. Который раз за эти сутки он проклинал себя за то, что рассказал Михаилу про обнаруженную берлогу, подставив тем самым и себя, и всю бригаду.

Сергей не предполагал, что хитрая уловка Мишки с пере-ходом на рубку ёлки вызовет такую бурную реакцию бригады. Павел Сергеевич, наверное, поступил бы как-то иначе, вспом-нил он заболевшего мастера.

Для того, чтобы скрыть истинную причину перехода на ёлку, Мишка сделал очень ловкий ход, используя только затихший прошлогодний скандал, когда при освидетельствовании лесосек, пройденных рубками, работниками лесхоза была обнаружена масса нарушений: спиленные и оставленные у пня деревья, завышенная высота пней³ или зависшие спиленные деревья. И, кроме этого, по всей площади лесосек не вырубались ель и пихта.

Поэтому с меньшими усилиями все бригады перевыполнили плановые задания, получили хорошие премиальные.

За такое злостное нарушение правил рубок леспромхоз заплатил большие штрафы. На головы техноруков посыпались приказы о немедленном устранении допущенных нарушений, обещания сделать соответствующие выводы в случае их не выполнения. Через месяц о приказах забыли, потому что партия требовала выполнения принятых соцобязательств и досрочного выполнения плана.

И скоро вновь, выжимая из двигателей последние «лошадинные силы», пошли гружёные крупным лесом лесововозы.

…Вздрогнув и осыпав Сергея снегом, спиленная ель с глухим стоном упала, ломая ветви и подняв снежный вихрь. Теперь оставалось отпилить вершину и Сергей, заглушив пилу, направился к вершине ели, обходя разлапистую крону.

Поставив пилу между ветвей на ствол дерева, он достал сигареты, закурил и, глубоко затянувшись, огляделся.

По косогору, под углом к трелёвочному волоку, протянулась просека спиленных деревьев. Пересчитав их и, пытатаясь определить «на глазок», объём каждого, Сергей смачно и зло выругался: рабочий день уже близился к концу, а норму он не выполнил и, по всему видно, что уже не успеет.

А ещё надо сделать запас леса на пару ходок трактору на утро. На кедре он за это время сделал бы, как минимум, полторы нормы и завтра, с утра, можно было не спешить. А сейчас…

Чуть выше по склону надрывалась пила Ильи Бондаря.

Вот она чуть стихла, и её рокот заглушил треск падающего дерева; поворчав немного на малых оборотах, пила снова взвыла, вгрызаясь зубьями пильной цепи в ствол очередного дерева.

Сергей представил себе, как тяжело Илье валить на два трактора и с раздражением подумал о том, что завтра ему придётся делать тоже самое…

Где-то снизу по косогору, разбрасывая гусеницами снег и пуская клубы синего дыма, поднимался трактор. «Вот он, родимый, ко мне» – подумал Сергей, и ещё не видя трактора, а, только уловив на слух, как изменилась работа его двигателя, понял, что трактор повернул на его волок.

Поправив на голове мокрую от пота шапку, Сергей бросил в снег недокуренную сигарету, ещё раз от души выругался и завёл мотопилу.

Отпилив вершину ели и не заглушая пилы, он подошёл к другому дереву. Матерясь в душе и проклиная себя и Михаила, Сергей не стал протаптывать в снегу дорожки для отхода, если вдруг спиленное дерево будет падать на него, а только с остервенением примял ногами торчащие из глубокого снега ветви кустов. Притоптав немного снег у самого комля, он прижал мотопилу к дереву, и с силой надавил на гашетку газа…

…Рабочий день закончился. На стоянку подходили тракторы. Трактористы ставили их в ряд и глушили двигатели.

На стоянке сразу стало тихо, не было слышно так хорошо проверяющих слух крепких словечек, «солёных» шуток.

Хорошо знающие свои обязанности рабочие, молча готовили тракторы на предстоящий рабочий день: кто-то, вооружившись ломиком, выдалбливал смерзшийся на тракторе за день снег, кто-то что-то смазывал в тракторах.

Будулай, всегда встречавший радостным лаем каждый трактор, теперь загрустил. С виноватым видом он переходил от одного рабочего к другому, чуть виляя хвостиком и заглядывая им в глаза, словно во всём случившимся виноват он. Прижав ушки и опустив голову, Будулай осторожно обошел всех, кто был на стоянке, потом остановился, внимательно оглядел всех и медленно пошел к сторожке и лёг на пороге. Он молча наблюдал за всем, что происходило на стоянке.

И только если кто-то вдруг позовёт его, он поднимался со своего места и тихо подойдёт, чуть шевеля виновато хвостиком.

Рабочие нервно курили, бросая короткие взгляды на волок, ведущий к лесоскладу – ждали бракера Саньку Кашина, щуплого и какого-то нескладного, как молодой рябчик, паренька.

Наконец в просвете деревьев показалась его нескладная фигура.

Держа под рукой мерную вилку, он на ходу что-то подсчитывал в толстой тетради, и это «что-то» было тем, ради чего все они и в летний зной, и в зимнюю стужу, каждый день ездили сюда.

Санька подошёл к рабочим и каким-то виноватым голосом, как будто всё зависело только от него, молча показал тетрадь: – Сто двадцать два всего, если, как Михаил Афанасич говорил, то… пятьдесят восемь кубов не дотянули… Ёл-ка в основном по кубу…есть и того меньше… А ёлок, которые больше куба, их всего десятка три наберётся. Вот, смотрите, если не верите…

И Санька протянул толстую потёртую общую тетрадь в клеёнчатом переплете, в которую он записывал количество заготовленного бригадой леса.

Тетрадку никто не взял: за долгие годы работы в тайге рабочие могли с высокой точностью определить объём и отдельно растущего дерева, и спиленного, и количество леса, сложенного в штабель. Поэтому каждый хорошо понимал, что бригада не выполнила сменного задания и теперь работает с отставанием от графика, или как говорят мастера, работает «с минусом». И самое страшное, что этот «минус» с каждым днём становится всё больше и больше. На таком лесе завершить месячный план будет невозможно.

Рабочие молча потянулись в автобус и также молча рассаживались по местам.

Сергей нарочно замешкался, поджидая Михаила. Где-то внутри него неукротимым вулканом закипала злоба на самого себя и ненависть к Михаилу.

Когда Михаил поравнялся с ним, Сергей, убедившись, что за ними никто не наблюдает, набрался смелости и высказал Михаилу всё, что у него накипело в душе.

Михаил с удивительным спокойствием выслушал Сергея и, усмехнувшись, тихо сказал: – Слушай Сергей! Ты, наверное забыл, как прошлой зимой именно ты нашёл берлогу и мы трактором задавили медведицу с двумя медвежатами. Забыл? Зинка твоя хвасталась, какое очень вкусное жаркое было из медвежат. Забы-ы-л? А позапрошлой зимой… Медведя-«бело-грудку» в сушине – опять же – ты нашёл. Мы тогда со Степаном сушину эту бульдозером… Помнишь? А теперь тебя – совесть замучила? Или на ёлке за два дня работы уже выдохся? А нам на ёлке ещё до выходного работать… Вот так, Серёга!

Посмотрев на рабочих, сидящих в автобусе, на Сергея, Михаил с раздражением напомнил: – Сергей! Мы уже всё решили, что возьмём медведя и будем работать, как раньше…Зачем бузить? Ничего, поработаем на ёлке ещё два-три дня и ничего с нами не случится…

Направляясь к автобусу, Михаил остановился и, обернувшись к Сергею, ещё раз напомнил: – Завтра здесь будет Голотин с бульдозером, а послезавтра мы берём медведя…

Немов с какой-то ядовитой усмешкой посмотрел на Сергея и негромко сказал: – Если бы я знал, что ты тряпка, никогда бы не связался с тобой… Слабак!

И, ещё раз смерив Сергея презрительным взглядом, Михаил уверенной походкой направился к автобусу…

На следующий день, ближе к вечеру, когда рабочий день уже заканчивался, Степан Голотин пригнал на стоянку бригады бульдозер «Катерпиллер». До конца рабочего дня он успел заштабелевать на двух лесоскладах заготовленный лес, возвращаясь на стоянку бригады и опустив нож бульдозера, прочистил дорогу.

Теперь он сидел в жарко натопленной столовой, ожидая Михаила Немова. Расстегнув промасленную куртку, он с наслаждением пил круто заваренный чай из большой эмалированной кружки.

На стоянку бригады подходили тракторы. Степан, выгляглянув в окно и увидев Михаила, молча поставил на стол кружку с недопитым чаем и вышел из столовой. Подойдя к Михаилу и крепко пожав ему руку, тихо спросил: – Ну как, Миша, нормально, спит Топтыгин?

– Спит. – Михаил довольно улыбнулся. – А ты всё привёз с собой?

– Всё… – Заверил Степан. – Мешки для мяса, ружьё, патроны с жиганами, острый топор… Слышь, Миха, я когда сюда бульдозер гнал, что подумал: нам Демьяныч… не помешает?

Немов насторожился: планируя охоту на медведя, он как-то не подумал о Демьяныче. А такой свидетель им был не нужен и, в какой-то степени, зная принципиальность Демьяныча, даже опасен.

– Ты знаешь, Степан, а о Демьяныче я как-то и не подумал… – Михаил растерянно замолчал.

– А берлога далеко от стоянки? – неожиданно спросил Степан.

Михаил задумался, нервно кусая губы.

– Так… – прищурившись, Михаил пытался вспомнить расположение лесосечных делян и складов. – От стоянки до последнего склада около километра… От этого склада до последнего волока, где Бредихин работает, ещё… метров триста… и там, со слов Бредихина, до берлоги ещё метров триста-четеста… Получается – около двух километров… – и он выжидающе посмотрел на Степана.

– Порядком… – Степан задумался. – А знаешь что, Михаил? А… если нам… Демьяныча домой отправить? Нас сюда привезёт на своём «ЗИЛе» Меняйлов… А если мы уговорим Демьяныча, пока мы здесь, съездить домй… Ну, семью проведать…, кое-какие продукты взять, или, скажем – бельё сменить? Как ты думаешь, Миша? Его домой Пётро отвезёт, а вечером за нами приедет и его привезёт… И ещё – мы избавимся стразу от двух свидетелей… Как ты, Миша, смотришь на это?

– А что, Степан! Это дело! – Мишка не мог сдержаться от восторга. – Ты, просто молодец, Степан! К тому же, у Петра, а особенно у его жены – слишком длинный язык!

– Да, Миха! – вспомнил Степан. – Ещё я взял полиэтиленовые вкладыши в мешки, чтоб не получилось, как в прошлый раз…

Как получилось в прошлый раз, Михаил хорошо запомнил: сложенное в мешки замёрзшее мясо убитой медведицы в тёплом автобусе оттаяло, и растаявший на мешках снег сразу стал розовым.

Рабочие, увидев это, промолчали, а Степан не обратил на это внимание.

Когда подъехали к дому Степана, он, вынося тяжёлый мешок, сначала поставил его у автобуса, потом волоком протащил через весь двор до крыльца, и также волоком втащил в кладовку.

Поскольку на улице было уже темно, Степан не видел, что за мешком протянулся розовый след, хорошо заметный на снегу.

И, как на грех, утром этот след увидели участковый ка-питан милиции Зайченко Николай Ильич и районный охотовед Горелов Павел Трофимович.

Зайченко приехал в посёлок по поводу пьяной драки в об-щежитии, а Горелов – решить вопрос с лесничеством о выпис-ке лесобилета: госпромхозу срочно требовалась деловая древе-сина для цеха ширпотреба и на строительство.

Степан, надо отдать ему должное, никого не выдал и всё взял на себя, но как ему удалось выкрутиться и не понести почти никакого наказания – никто не знает.

…Когда автобус тронулся, Степан, сидя на переднем сиденье рядом с Михаилом, громко, чтобы все слышали, обратился к нему: – Ну, чё, Мишка, мы с тобой так, конкретно, и не дого-ворились… Когда ты сказал техноруку, что тебе надо волока нарезать, он сразу мне команду дал… И ещё сказал, что только на выходной день в вашей бригаде я смогу работать…

Он мне обещал отгулы дать… С машиной я тоже договорил-ся: завтра утром нас сюда на своём «ЗИЛе» привезёт Петро Ме-няйлов, а вечером, как управимся, он нас заберёт…

Михаил внимательно слушал Степана, делая вид, что слышит это впервые…

– Да, ещё чё мне в конторе сказали – продолжал Степан – поскольку я у вас буду работать, то Бредихин должен опасно стоящие деревья вдоль волоков выпилить и ещё, попутно – свалить несколько сушин.

– Слышь, Серёга? – Повернувшись к нему, крикнул на весь автобус Степан. – Тебе наряд на дрова отдельно закроют, обижен не будешь. И ещё… – вспомнил Степан – надо сухие дрова в детский садик, в школу, в столовку и на пекарню. Поэтому, тебе надо спилить несколько хороших сушин… А послезавтра к вам уже за лесом лесовозы пойдут и мне, кроме ваших волоков, ещё надо дорогу прочистить… Ты, Миха, мне зав-тра покажь, где тебе волока-то нарезать. И давай договорим-ся, когда мы завтра из дому поедем.

Поторговавшись, как бабы на рынке, решили выехать ча-сов в семь утра.

IV

…Предрассветные сумерки прорезали лучи фар, и на стоянке бригады остановился грузовик «ЗИЛ-157» с обогревательной будкой в кузове.

Из сторожки выскочил Будулай и громко лая и, одновре-менно, виляя хвостом, подбежал к машине. Следом за Будула-ем, на ходу надевая куртку, вышел Демьяныч. Не доходя до ма-шины он остановился и подозвал к себе Будулая.

Продолжая лаять и оглядываясь на машину, Будулай вер-нулся к Демьянычу.

Из кабины вышел Михаил Немов, следом за ним вышли Степан Голотин и Пётр Меняйлов. Подойдя к кузову, Михаил постучал кулаком по борту: – Серёга! Жив ещё?

Дверь будки открылась, и из проёма двери показался Бредихин: – Живо-ой! А что мне сделается?

– Значит, так, мужики… – Немов внимательно посмотрел на подельников и напомнил: – Делаем, как договорились… Ты, Степан включай свой «микуни»⁴, и к нам, в будку. Надо перекусить, а то я очень торопился и не позавтракал толком… Немов, Бредихин и Меняйлов подошли к Демьянычу: – Ну, здорово, Демьяныч! Как ты тут – жив, здоров?

Увидев Немова, Будулай прижался к Демьянычу и злобно.

– Да, как видите – жив! – в тон им ответил Демьяныч – и вам доброго здравия! И что это вам… дома-то не сидится?

– Тут, такое дело, Демьяныч… – Немов замешкался и оглянулся на Бредихина и Меняйлова. – Степан нам сегодня нарежет новые волока, Сергею есть задание спилить несколько сушин для посёлка. Короче, нам работы на целый день. Сейчас Петро поедет в посёлок…Так, ты, Демьяныч, если хочешь, можешь с Петром съездть домой… А вечером он по-едет за нами и тебя привезёт… Ты, как?

Демьяныч внимательно выслушал Немова и, долго не ду-мая, согласился: ему очень не хотелось упускать возможность съездить домой, повидать Наденьку, детей, за которыми очень соскучился. – Вот, спасибо, Михаил, обрадовал! – и обратился к Меняйлову – Петро, ты подожди меня несколько минут, я сей-час…, я быстро… А, вы, ребята, проходите в сторожку, там, на печке, чай… Свежий, вот только перед вашим приездом зава-рил…

Пока прогревался двигатель бульдозера, Немов, Бредихин и Меняйлов вошли в сторожку Демьяныча. Степан разлили по кружкам горячий чай, и достал из кармана куртки горсть карамелек.

Демьяныч торопился, собирая в рюкзак одежду и бельё для стирки. Завязав рюкзак, Демьяныч обернулся к Меняйлову: – Всё, Петро, я готов… Поехали…

Пётр поднялся со скамейки, сунул в рот одну карамельку и кивнул головой: – Поехали…

Демьяныч ласково потрепал за ушком Будулуя, пообещал привезки ему гостинец от бабушки Нади и вышел из сторожки следом за Петром.

Переглянувшись со Степаном, Мишка довольно улыбнул-ся.

– Ну, что почаёвничаем и – за дело – Немов развернул кара-мельку, острожно положил её в рот и отхлебнул чаю.

– Сергей, о чём задумался? – окликнул его Михаил. – Думать потом будем, сейчас надо дело делать. А то, пока шкуру сде-рём, пока освежуем… Кто знает, сколько времени на это уйдёт. А сейчас не лето. Шкура на морозе задубеет, а её надо острожно снять… Она, брат о-о-чень бо-о-ольши-их копеек стоит…

В сторожку вошёл Голотин, налил в кружку чай сел за столик, не снимая шапки.

Слышь, Степан! – Повернулся к нему Михаил. – Я одного мужика в Хабаровске знаю, он там, «в верхах», – и Немов под-нял вверх указательный палец – какой-то шишкой ошивает-ся… Короче – «юным мичуринцем«…работает.

– Я не понял… кем работает? – Степан с удивлением по-смотрел на Михаила.

– Он…где-то в каком-то архиве работает… Короче – хре-ном груши околачивает и получает законную зарплату… Так он мне чё сказал… – Мишка отхлебнул глоток чая.

Степан отвернулся, громко высморкался, вытер нос гряз-ным носовым платком: – Так…, что там, Миша…, твой знако-мый, сказал?

– Так, он чё говорит…, – Михаил сделал глоток чая – еже- ли медвежачью шкуру снять, только так, чтобы на лапах когти были, и голова при шкуре осталась, то за это можно та-а-а-ки-и-ие деньги зашибить – нам втроём за месяц не заработать!

Там, у них, мужички есть – спецы высшего класса, так всё об-делают, только держись! А потом…, представляете, мужики, у какой-нибудь большой шишки… в шикарной квартире на полу в кабинете, или в гостиной… медвежачья шкура… с головой, с глазами и оскаленной пастью… Представляете?

– Представляю, Миша, представляю…, – поддержал его Степан – а ещё я представляю, как он гостям трепаться будет, что этого медведя он сам лично убил…

– Да пусть треплется, языком молоть – не мешки таскать. – Равнодушно ответил Михаил. – Только, чтобы деньги нам хо-рошие заплатил… Думаю, стоит попробовать. Ты, Сергей, как думаешь – стоит?

Сергей молча пожал плечами.

Михаил молча, с нескрываемой и какой-то ядовитой усмешкой, посмотрел на него и обратился к Степану:– Ну, что, Степан, прогрелся твой «пылесос»? Тогда, запрягай – и пое-хали: время не терпит.

Поднявшееся над сопками солнце проткнуло своими лу-чами густые кроны заснеженных елей, и они, рассыпавшись фонтаном искр, засверкали на снегу всеми цветами радуги.

Сергей смотрел на эти застывшие в скорбном молчании ели, на сверкающий разноцветными искрами и, какой-то не-обычно, золотистый снег. Запрокинув голову, он долго смот-рел на высокое, до боли в глазах лазурное небо, и чувствовал, как что-то горячими тисками давило его внутри.

Который раз, за эти несколько дней, он проклинал себя за то, что сказал Михаилу про найденную берлогу, за то, что не хватает смелости просто так, взять и отказать ему, не подчи-ниться.

Сколько раз он представлял себе, как смело говорит Ми-хаилу в глаза всё, что о нём думает, как уходит от него, не подчинившись, с гордо поднятой головой, как стоит Михаил, подавленный его смелостью.

Но, стоило Михаилу что-то приказать, и Сергей, стиснув зубы, матерясь и проклиная всё, выполнял его приказы. И при этом, убеждая себя, что это он делает в последний раз.

А приказывать и повелевать Михаил умел и любил. И не только в случаях производственной необходимости…

…В кабине бульдозера, рассчитанной на одного человека, было тесно: Степан сидел за ручками управления в удобном, подпружиненном кресле; слева от него, упираясь левой ногой в переднюю стенку кабины с заряженным ружьём в руках, пристроился Михаил.

Сергей сидел справа от Степана, на защитном кожухе ры-чага управления задним рыхлителем.

Бульдозер тронулся, гремя гусеницами, со свистом завы-вая на высоких оборотах.

– Степа, а мы твоим «танком» раньше времени медведя не спугнём? Может быть, нам его добыть как-нибудь по-другому, а? – робко спросил Сергей, ещё где-то в глубине души надеясь, что все задуманное ими сорвётся.

– Ты, чё, Сергей? – обернулся к нему Степан. – Мы с Мишкой позапрошлой зимой белогрудку, ну,… того, что ты в су-шине нашёл, три раза пытались ножом свалить. Первый раз тихонько надавили – сушина не подалась; мы тогда – второй раз посильней надавили – она только чуть треснула от комля. А медведю – хоть бы что! Сидит, окаянный, и не вылазит! Ну, мы тогда ещё раз на полном газу ка-а-ак даванули! Сушина – хрясь, вдоль напополам и треснула! А он, дурачок, из неё и вы-валился… и прямо под гуску… А этот в берлоге… Нет, не ду-маю… Мы «Топтыгина» тёпленького возьмём!

…Медведица тоже, до последнего, держалась… – продолжал Степан. – Мы ещё удивились, чего она не вылазит…Я ещё нож опустил и ножом по берлоге… Мы, Сергей, не знали тогда, что она с медвежатами и до последнего момента, их защищала… Могла бы убежать, так нет же… Медвежата… Вот она ради них…и под бульдозерный нож… Все же, как ни говори, а мать. Хоть и медвежачья, зверинная…, а всё же – ма-а-ать!

Степан замолчал, протерев толстой и рваной рукавицей обмерзающее лобовое стекло. Ни к кому не обращаясь, он смачно заматерился и, оправдывая себя, со злом почти выкрикнул: – Всё равно, не мы, так другие её, один хрен, убили бы! Что, на всю тайгу она одна, что ли, медведица эта? Тайга – вон она, какая, конца и краю ей не видно, в ней медведей этих – не сосчитать. Верно говорю, Михаил?

– Верно, Стёпа, верно… – поддержал его Михаил. – Ты, Серега, прикинь, сколько их гибнет при лесных пожарах. И не только медведей…Я, когда на Сукпае работал, нас на ту-шение пожара бросили, всю бригаду.

Там речка протекает, Кабули называется, это левый при-ток Хора. Она, пожалуй, чуток меньше самого Сукпая. Так вот, у этой самой Кабули есть правый приток – ключ Обваль-ный, ну…, по нему и горел лес… Так там, стадо кабанов от ог-ня спасалось и в сопку… А перед ними оказалась скала, как забор. Так они, кабаны, не догадались поперек склона обог-нуть её и вверх подняться. Они к скале прижались, да так все заживо и сгорели… Там они просто так погибли, зазря…

– А медведицу мы съели, получается – с пользой! Значит, не зря. – подвел итог Степан.

Трясясь всем корпусом, бульдозер медленно карабкался по волоку в сопку. Степан, часто протирая рукавицей обмерзающее стекло, пригнувшись, влядывался в окружающий лес, как бы принюхиваясь.

– Ты,…это…, Серега, тоже посматривай. А то, не дай бог – проедем. Ты хоть хорошо запомнил место? Не проедем? И не дожидаясь ответа, спросил: – Сергей, а ты, наверное, счастли-вый? Как думаешь?

Степан повернулся к молчавшему Сергею. Михаил мельком взглянул на Степана, потом выжидающе уставился на Сергея.

– Да, я почему так спросил? – продолжал Степан – Ты уже третьего медведя находишь – значит везучий, счастливый, значит. А говорят, кто счастливый – тот в раннем детстве из ночного горшка содержимое пригоршнями ел!

И Степан, довольный собой, дико захохотал своей глупой шутке. Михаил, взвизгивая по-поросячьи, тоже засмеялся, обнажив свои жёлтые, прокуренные и крупные, как у старого жеребца, зубы.

Сергей, стиснув зубы и не показывая обиды, промолчал, вглядываясь в проталину на лобовом стекле. Наконец, увидев знакомое место, он тронул Степана за плечо и молча показал рукой налево.

Степан, резко сбавив скорость, осторожно повернул буль-дозер, куда ему указал Сергей. Теперь ему предстояло, не сби-ваясь с основного направления, осторожно провести бульдо-зер в просвет между крупными деревьями, обойти крупный валёжник. С каждой минутой бульдозер приближался к бер-логе.

Мишка, переломив ружьё и убедившись ещё раз, что оно заряжено, открыл дверцу кабины и взял ружьё наизготовку.

В его задачу входило добить медведя из ружья, если он не погибнет под гусеницами бульдозера.

В открытую дверцу кабины Сергей увидел знакомый вы-воротень, на мгновенье мелькнувший в просвете между дере-вьями, чуть левее и немного ниже по склону. Он показал его Степану и теперь уже Степан сам, опираясь на свой опыт, ос-торожно подводил бульдозер к заветному выворотню и, в то же время, выбирая самый короткий путь.

Прежде чем двинуться вперёд, он тщательно протирал от инея лобовое стекло, потом внимательно изучал то, что видел перед собой, и, только убедившись, что бульдозер пройдет, не зацепив ножом стоящих деревьев, осторожно, на малом газу продвигался вперед. Теперь бульдозер был похож на стально-го хищника, огромного, беспощадного и жаждущего кровавой дани…

До кедра осталось пройти всего несколько метров, когда на пути бульдозера оказались несколько невысоких ёлочек, густо запорошенных снегом. И почти сразу за ними снежной горкой угадывалась большая валёжина с торчавшими толсты-ми сучьями.

Степан молча посмотрел на Михаила, ожидая его ответа.

Михаил, облизав пересохшие от волнения губы, молча показал Степану на стоящие по обе стороны от елочек толстую липу и, почти такой же величины, ясень.

Поняв, о чём хотел спросить его Михаил, Степан утвердительно кивнул головой, убеждая его в том, что бульдозер пройдет между этих деревьев.

Внимательно глядя на Михаила, Степан ждал команды, не решаясь принять решение самостоятельно.

Прищурившись, Михаил о чём-то напряжённо думал, пе-реломив ружьё, ещё раз убедился, что оно заряжено, потом, спустив предохранитель на ружье и взглянув на Степана, рез-ко кивнул головой.

Степан облизал пересохшие от волнения губы, ещё раз посмотрел на липу и ясень, как бы примериваясь и убеждаясь, что бульдозер свободно пройдёт между ними. Оглянувшись на Михаила, он снял рукавицы и, поправив на голове шапку, рез-ко убрал ногу с педали газа…⁵

Взвыв на высоких оборотах, бульдозер разъярённым зверем рванулся вперёд, ломая и круша всё перед собой.

От резкого удара бульдозерного ножа, сбитый с елей снег плотным снежным облаком окутал бульдозер. Снежный вихрь, прикрыв снежной круговертью окружавшие бульдозер деревья, ворвался в открытую дверку кабины, И почти в это мгновенье бульдозер вдруг полез на валежину, скрытую под снегом за ёлочками.

Сначала он резко наклонился влево, влезая правой гусе-ницей на валёжину и ломая траками торчащие сучья.

Михаил, опасаясь вывалиться в открытую дверку, успел упереться левой ногой в переднюю стенку кабины. Он при-жался всем телом к боковой стенке рядом с открытой двер-кой, не выпуская из рук ружья.

Сергей всей своей массой тела навалился на Степана.

Бульдозер ещё какое-то мгновение влезал на валёжину, круша стальными траками мёрзлую древесину, потом на секунду завис на валёжине и вдруг стал стремительно провали-ваться вниз, наклоняясь вправо.

Степан успел только крикнуть – Держись! – как бульдозер всей своей массой рухнул с валёжины, и резко наклонившись вправо, ударился кабиной о ясень.

Какая-то сила бросила Сергея вперёд, и не успев среагиро- вать и найти точку опоры, он со всего маху ударился головой о стенку кабины.

Михаила бросило на сидящего справа Степана и вперёд на приборный щиток. В эту же секунду открытая дверка кабины с огромной силой ударила по торчащим из кабины ружейным стволам, выбивая ружьё из рук Михаила. Инстинктивно Миха-ил сжал руки, и ружьё выстрелило.

Теперь, соскочив с валёжины, бульдозер резко качнулся влево.

Не ожидавший это Михаил не успел бросить ружье и ухва-титься руками за что-нибудь в кабине. От резкого броска буль-дозера дверка широко распахнулась и Михаил, с ружьём в ру-ках, провалился в открытую дверку кабины на отпополиро-ванные камнями широкие траки гусеницы…

Сильный удар ножом бульдозера в ствол выворотня и дикий, нечеловеческий крик раздались одновременно.

Этот страшный крик кнутом хлестнул Степана по нервам.

Остановив бульльдозер, неистово матерясь, он выскочил из кабины.

Между валёжиной и гусеницей, по-волчьи завывая, кор-чился Михаил. – Рука, Степан…, рука…

Степан кинулся к Михаилу: – Миша, жив? Миша?

– Рука…, рука…, я… руку…сломал…Степан! Помоги-и-и, Стёпа… – продолжал выть Михаил.

Наклонившись над Михаилом, Степан попытался под-нять его, но Михаил, закричав от боли, обложил Степана ди-ким матом.

– Серё-ё-ёга! – голос Степана сорвался: – Серге-ей! – Тво-ю мать, иди помоги-и-и! Слы-ышь, ты-ы-ы, помо-ги-и-и!

Из кабины, пытаясь одной рукой найти хоть какую точку опоры, согнувшись, показался Сергей. Другую руку он прижимал к лицу. Между пальцами руки по тыльной стороне ладони тонкими струйками текла кровь.

– Серёга…ты…ты…это…чё? – Степан растерянно смотрел на Сергея, голос его задрожа. Он посмотрел на Михаила, как будто пытаясь найти у него поддержку, потом на Сергея.

Сергей убрал руку от лица. С каким-то равнодушием по-смотрел на окровавленную ладонь, потом, посмотрев таким же безразличным взглядом на Степана и на притихшего Ми-хаила, и спросил: – Ну, как, сильно?

– Ну, ни-и-и хре-е-на себе… – медленно, словно подбирая слова и с изумлением разглядывая разбитое лицо Сергея, тихо произнёс Степан, – Где ты так?

– Что, сильно? – вместо ответа спросил Сергей. – Не видишь, что ли – с кабиной… поцеловался. Сильно, да?

– Можно было бы и сильней, да дальше некуда… – Ты по-годи, Серега, не торопись…Я сейчас тебе подмогну, ещё ты, не дай бог, ходули свои переломаешь. – С этими словами Сте-пан поднялся и протянул руки Сергею.

– Миха, – Степан растерянно оглянулся на Михаила – ты… это…потерпи малость…я сейчас Серёге помогу, а ты, ты… это… потерпи…, потерпи малость. Я сейчас,… вот Се-рёге помогу только… и сразу тебе…

Опираясь на руки Степана, Сергей медленно опустился на снег. Степан, зачерпнув пригоршнями снег, поднёс его к лицу Сергея.

Прислонившись спиной к гусенице бульдозера, Сергей с каким-то безразличием смотрел, как Степан острожно снимал с Мишки куртку, как резал ножом её подклад на ленты и свя-зывал их в одну длинную ленту.

Связав ленты, Степан вырезал ножом две небольшие пих-товые ветки и теперь острожно накладывал эти шины на сло-манную руку Михаила, прибинтовывая их связанными лента-ми из подклада куртки.

При каждом неосторожном движении Степана, Михаил материл его, и Степан, что-то ворча вполголоса, терпеливо переносил Мишкину брань.

Наблюдая за ними, Сергей набирал полную горсть снега и прикладывал к лицу. Снег таял на лице Сергея и вместе с кровью розовыми слёзками стекал на подбородок и шею…

Когда снег в руке таял, Сергей набирал полную горсть снега и снова прикладыва её к разбитому лицу.

Наложив шину на руку Михаила, Степан подошёл к Сергею и опустился на колени: – Ну-ка, Серёга, покажи, что там у тебя?

Сергей убрал руку от лица: приложенный к лицу снег стал красным. Сергей бросил его, и зачерпнув горстью снег, прило-жил его к лицу.

Степан, поднявшись с колен, засуетился, стал оглядываться, словно что-то разыскивая. Вытащив из ножен нож, он на-правился к сломанным бульдозером ёлочкам. Ещё раз что-то поискав глазами, Степан наклонился над молодой пихтой и стал ножом срезать с неё кору.

Михаил, морщась от боли, внимательно следил за ним; Сергей, отбросив окровавленный снег, зачерпнул полную ладонь новой порции и снова приложил к разбитому лицу.

Срезав несколько кусочков пихтовой коры, Степан подо-шёл к Сергею и присел рядом на корточки.

– Сергей, убери руку, ты мне мешаешь. – Степан приложил к ранам на лице Сергея кусочки пихтовой коры – Сейчас я тебя вылечу.

Сергей, прижимая рукой к лицу снег, одним глазом смотрел на Степана.

– Понимаешь, Серёжа, пихтовая живица, – Степан показал небольшие кусочки пихтовой коры – вот она прилипает к ране и не даёт крови течь. Она ещё и всякие микробы убивает…

– Ты, Серёжа, руку-то убери. Сейчас я тебе ещё кусочки ко-ры на ранки приложу, живица к ранке и прилипнет. Понял, Сергей? Вот хорошо, держи,…держи, держи… – Приложив ку-сочки коры к лицу Сергея, Степан снял со своей шеи шарф пе-ревязал им его лицо.

– Ну, а ты, Миша, как? Терпишь? – Степан обернулся к Ми-хаилу.

Михаил кивнул головой.

– А ты, целовальник моей кабины, – Степан пытался шу-тить – оклемался малость? Тогда, помоги мне Мишку на «колёса» поставить…

Подхватив Мишку с обеих сторон, они осторожно под-няли Мишку на ноги.

Поддерживая сломанную руку на весу, Михаил присел на тягу больдозерного ножа и попросил закурить…

Жадно затянувшись дымом, Мишка посмотрел на Сергея и Степана и с раздражением сообщил: – Короче, мужики, мы вляпались в такое дерьмо, что хуже быть не может. Серёга два-три дня побудет на больничном – и пойдет на работу. У него морда быстро заживёт. А вот как мне объяснить перелом руки… А? Молчите… Ну, что делать будем?

Степан молча курил, внимательно разглядывая, какими-то пустыми глазами, свои старые унты из рыжей собачей шкуры.

Сергей сосредоточенно оттирал снегом кровь с руки.

Все молчали, и каждый из них думал о чем-то своём.

Михаил ещё раз внимательно посмотрел на них, и с не скрывая раздражения, ещё раз спросил: – Ну? Что молчите?

Наелись и медвежатины на праздник, и шкуру продали…

При этих словах Михаила, вспомнив, зачем они здесь, Степан с завидной прытью влез сначала на гусеницу бульдозе-ра, затем на капот. Держась за предохранительные дуги, он осторожно прошёл по капоту вперёд и, подавшись всем кор-пусом, пытался сверху заглянуть за нож бульдозера.

Взглянув на Михаила, он осторожно встал одной ногой на нож, потом, опустившись на четвереньки, ухватился за ко-рень выворотня, торчавщий из снега. Ещё раз оглянувшись, Степан стал медленно приподниматься, стараясь при этом заглянуть за выворотень.

Сергей и Михаил застыли в напряжении.

Вот Степан медленно поднялся, потом со злом плюнул и, взглянув на Михаила, махнул рукой в сторону распадка.

После этого, спрыгнув с ножа, он смело пошёл к выворотню. Из-за торчащих ветвей видна была только его шапка, которая то исчезала, то появлялась. Наконец из-за выворотня показался Степан, постояв немного в раздумье, он подошёл к ожидавшим его товарищам. Молча достав сигареты, он заку-рил и, сделав несколько глубоких затяжек, тихо произнёс: – Я не знаю, как мы объясним то, что с нами случилось. Но то, что мы наделали большой беды – мы объяснить не сможем: берло-га пуста. Медведь, и очень крупный, ушёл… Следы на снегу огромные… А до посёлка каких-то километров двадцать. Это – если идти по дороге… А, если идти через тайгу, на прямую – то на половину ближе… Вот и думайте-гадайте, мужики…

И Михаил, и Сергей очень хорошо представили себе, какими последствиями грозит сообщение Степана и где-то там, внутри, потянуло неприятным холодком. Хорошо, если медведь пойдёт вглубь тайги, а если нет… Если, не дай бог, медведь пойдёт в сторону посёлка?

Затянувшееся молчание первым нарушил Михаил: – Зна-чит так, мужики. О том, что произошло здесь никому ни сло-ва. За полученные травмы я договорюсь, нам это могут про-вести, как несчастный случай на производстве и нам оплатят больничный. Ты, Сергей, не смотри на меня так, не смотри… Что, мы за бесплатно пострадали? А ты, Степан, сейчас буль-дозером поработай так, чтобы ни одна собака не догадалась о том, что здесь произошло. И чтобы от этой берлоги и памяти не осталось! А завтра здесь трактора такое наделают, что в жутком сне не увидишь. Я ещё в свидетели Петра Меняйлова возьму, только надо всем договориться так соврать, чтобы на правду похоже было. Ну, это мы сегодня сделаем, только вот Петро приедет. Ты, это, Серёжа, помоги мне подняться. Только осторожно…, осторожно я сказал! Значит так, Степа, поработай здесь немного, поработай, а мы с Серёгой пойдём на стоянку бригады.

Поднявшись и посмотрев на выворотень, они медленно пошли по следу бульдозера к стоянке.

Степан, бросив недокуренную сигарету, посмотрел долгим взглядом вслед уходящим подельникам и, смачно и от души заматерившись, поднялся в кабину бульдозера. Включив скорость, он, с какой-то необузданной злобой и, в то же время, досадой, направил бульдозер на пустую берлогу…

V

В гараж стали собираться рабочие. В диспетчерской, за большим и старым письменным столом, сидели начальник лесопункта Василий Степанович Шмелёв, технорук лесо-пункта Валентин Борисович Смолин, бригадиры, рабочие из бригады Михаила Немова.

Те, кто пришел раньше, уже успели «свернуть кровь» и себе, и начальнику лесопункта, и техноруку. Те же, кто при-шёл позже, сразу с порога задавали один и тот же вопрос: почему только их бригаду поставили на заготовку ёлки, и ко-му из начальства «моча ударила в голову».

Шмелёв и Смолин, уже устав от разъяснений, снова пытались убедить рабочих в том, что такое указание ни они, ни директор леспромхоза, не давали. Это мог сделать полный ду-рак: по краю шло соревнование за переходящий приз «Золотая тайга», победителю «светили» переходящее Красное Знамя, а самое главное – хорошие премиальные.

Шёл последний месяц года, каждая бригада старалась за-готовить как можно больше леса, чтобы выйти победителем. Разница в объёмах заготовки леса между бригадами составляла только десятки кубометров, а в целом по леспромхозу – «Изюбринный» уже был в лидерах, оставив далеко позади другие лесопункты.

А это можно сделать было только на крупном лесе – на кедре. Поэтому, в нарушение всех правил рубок, бригады вы-рубали только крупномерные деревья кедра, реже – ели, а вся ель и пихта оставались в недорубе.

Не пугали руководителей леспромхоза и штрафы за нару-шения рубок, налагаемые лесхозом при освидетельствовании лесосек: срыв государственного плана и принятых соцобяза-тельств был куда страшнее этих нарушений, а неминуемые по-следствия за это не шли ни в какое сравнение со штрафными санкциями лесхоза.

Бригада Немова уже отстала от других бригад, грозила ли-шить премии весь лесопункт, но, что самое страшное – грозила сорвать принятые обязательства и план всего леспромхоза.

Рабочие из бригады Немова, наслушавшись матов от рабо-чих лесопункта и обещаний ходить с разбитыми мордами, молча сидели на длинной скамейке, стоящей вдоль стены. Од-ни нервно курили, другие о чем-то сосредоточенно думали, ожидая окончательного решения начальства.

Широко распахнулась дверь, и в клубах морозного воздуха в диспетчерскую ввалился водитель Геннадий Табач-ников.

– Ну, что мужики… Карета подана! Едем…или изволим пешком идти?

– А что делать! – резко поднявшись из-за стола, Шмелёв с силой вдавил окурок папиросы в пепельницу, полную та-ких же окурков. – Становитесь на кедру и как хотите, хоть ра-ботайте по ночам, но отставание по объемам заготовок древе-сины в самые ближайшие дни ликвидировать! Срывать госу-дарственный план лесопункта и леспромхоза в целом я вам не позволю! Ну, а что касается бригадира Немова – Василий Степанович резко поднялся из-за стола – с Немовым у меня будет особый разговор. Долго он ещё… на больничном будет? И об-ратившись к Смолину, спросил: – А как он ухитрился руку сло-мать? Кто писал акт о несчастном случае? Кто свидетели? Ты, Валентин Борисович, с этим-то делом разберись…, разберись.

– Андрей Сергеевич – обратился он к вошедшему в диспет-черскую парторгу лесопункта Косареву – надо в самые бли-жайшие дни собрать партийное собрание лесопункта и разо-браться по вопросу угрозы срыва производственного плана бригадой Михаила Немова и злоупотреблениях бигадира. И, вообще, кто ему позволил заниматься самоуправством? Это так ни в коем случае оставлять нельзя! За такое самоуправст-во и безответственность он должен ответить! И уже выходя из диспетчерской, обернувшись, дал распоряжение Смолину вы-дать вальщикам леса новые пильные цепи для мотопил.

Смолин, наклонившись, достал из-под стола большую сумку, повозившись с замком, раскрыл ее и предложил брига-дирам взять пильные цепи.

Пока бригадиры выбирали цепи, Смолин достал потрёпан-ную общую тетрадку, перелистал её и, наконец, найдя нужную страницу, положил на стол, чтобы бригадиры расписались в получении цепей.

– Ну, всё, мужики, если есть ко мне вопросы – пожалуйста, если нет – по коням!

Рабочие встали и стали расходиться, громко обсуждая возможные проблемы предстоящего рабочего дня. Громче всех обсуждали это рабочие из бригады Немова.

Едва автобус выехал за ворота гаража, Илья Бондарь, си-девший рядом с водителем, повернулся и в упор спросил всю бригаду: – Ну, что мужики делать будем?

– А ты, что Ильюха, не понял, что Шмелёв сказал? – резко ответил ему Тимофей Кожухарь. Мы с тобой вроде из одного теста, а вот дрожжи у нас – видимо разные.

– Я не об этом: кедру мы в любом случае вырубим. Я хочу спросить за нашего «бугра» – Мишку Немова. Вы как хотите, но лично мне такой бригадир, который так по-свински под-ставил всю бригаду, мне и даром не нужен! Вот я о чём. Чело-век, однажды совершивший подлянку своим товарищам – мо-жет сделать тоже самое и во второй раз. Вы как хотите, а я с таким бригадиром работать больше не буду! – едва сдерживал себя от негодования Бондарь.

– Ты, Тимоха, погодь, не кипятись! Всё можно решить очень просто: собрать совет бригады, обсудить поведение Не-мова и – Шмелёву! – пытался урезонить возмущённого своего вальщика немногословный Димка Рогожин. – И если совет бригады решит, то ни Шмелёв, ни тем более директор лес-промхоза, против бригады не пойдут. Вальщика труднее на-учить, чем бригадира выбрать! Верно говорю, мужики!

– Верно, Димедрол! Бондарь – вальщик классный! А кого мы бригадиром выберем? Нужен толковый мужик! Такой, чтобы работу бригады мог организовать… – поддержал его Женька Бородулин.

– И чтобы мы все о-о-чень длинные рубли зашибали! – съязвил Семён Рыжов.

– Слушай, Рыжов, а ты сейчас едешь в тайгу сопли моро-зить разве не ради этих самых рублей? – резко повернувшись к нему, спросил Бородулин. – Или остальные едут только вкусно покушать, что тётя Маша приготовит? Или вот, тётя Маша… Ты спроси её, спроси, что она тебе скажет. Только я, мужики, как и вы все, наверное, привык считать деньги честно зарабо-танные. Меня так отец учил, чтобы мне эти деньги руки не жгли, когда я их получать буду. И, помолчав, добавил – у нас, когда отец умер, кроме меня у мамы ещё трое осталось… И я – самый старший в семье…

Помолчав, Женя продолжил: – Мама после похорон отца стала болеть сильно, она его очень любила. Две сестрёнки у меня… Леночка и Светик… Она, вообще-то, Светлана, но я зову её Светиком: у неё из всей нашей семьи волосы, как у па-пы – светлые. Ещё, меньший братишка есть – Костик. Он… он… инвалид… – голос Жени дрогнул. – Папа с Костиком на мотоцикле ехали с рыбалки, там у нас за посёлком, километ-рах в трёх, есть озеро. Оно чем-то большую букву «Л» напо-минает, так вот этому озеру название дали – «Штаны».

– Знаете, – Женя улыбнулся – однажды такой прикол полу-чился: идёт мужик с рыбалки…А в озере, знаете, какие караси ловятся – во-о!

И Женька показал руками, какие крупные караси водятся в этом озере.

– Так вот, прикол: идёт мужик с рыбалки, несёт карасей, а навстречу ему городские на рыбалку едут. – Продолжал Женя. – Спрашивают мужика: мужик, где ты таких карасей наловил? А он им отвечает – в «Штанах»! Те не поняли, и ещё раз спраши-вают… – договорить Женьке не дали: вся бригада разразилась хохотом. И только Женька не засмеялся и с каким-то укором смотрел на закатившихся от смеха товарищей.

Наконец, когда все успокоились, кто-то с заднего сиденья спросил: – Жень, ты что-то про отца хотел сказать…

Опустив голову, дрогнувшим голосом Женя продолжал: – Отец с Костиком на мотоцикле ехали… У нас такой красный мотоцикл был…»Минск». А из города на озеро мужики при-ехали на «ЗИЛе» с ведущим передком, чтобы, значит, не за-стрять нигде. Ну, как положено водки купили, когда у них вод-ка кончилась, они на «ЗИЛ» – и в посёлок. Их в кабине пять че-ловек было, все пьяные. Они, потом…, когда «гаишники» приехали, уже по-трезвому, в кабине поместиться не могли, а пьяные…И ещё, говорят, место в кабине осталось. Чтобы в магазин не опоздать, они через кусты, а там… полынь вдоль дороги – выше человечес кого роста… Вот они из полыни-то на дорогу вылетают, а тут, как на грех – папа с Костиком… Папу сразу насмерть… По нему «ЗИЛ» одной стороной… проехал, мотоцикл в лепёшку…А Костик… Ему тогда пять лет было…Его папа на бачок… впереди себя посадил…, чтобы он не упал, или ножка случайно в колесо не попала… Костик у «ЗИЛа» между колес, в колее оказался… Он уцелел, только вот… теперь на всю жизнь… – Женька не договорил.

Облокотившись на спинку переднего сиденья локтями, он уткнулся лицом в крепко сжатые кулаки. Стиснув зубы и с трудом сдерживая слезы, Женька выдавил из себя: – А тому уроду только два года всего дали, за нарушение правил дорож-ного движения… А мы,…мы отца потеряли, и Костик на всю жизнь теперь инвалид…Я сейчас один должен семью поднять, сестрёнок надо выучить, замуж выдать, чтобы счастливы бы-ли… Понимаете, один. Поэтому я и оформился сюда работать сразу после «дембеля»…

В автобусе повисла гнетущая тишина…

Рогожин, сидевший рядом с Женей, положил руку ему на плечо и, глотая непрошенные слезы, повернул к себе Женю. Глядя ему в глаза, тоном, не допускающим возражений, ска-зал: – Я хочу Женя, даже требую, чтобы запомнил – ты не один! У тебя, кроме сестрёнок и братишки, есть ещё и мы, твоя бригада. А это значит, что мы все – одна семья!

– И не без урода! – бросил непонятную всем реплику Ан-рей Скобелин.

Все сразу повернулись к Скобелину: – Андрей, народ не понял, о чём ты сейчас сказал – повернулся к нему Рогожин. – Будь другом – объясни, кто из нас – урод?

– Не вы, мужички, а Немов. Мне вот не понятно, как это Мишка – опытный тракторист, на прокладке трелёвочного во-лока руку сломал? Он, что руками лес расталкивал, или буль-дозер Степана в сопку толкал? Я Степана спросил, он что-то промычал мне непонятное, как молодая корова при отёле. Но, я так и не понял.

– Нашел, кого спросить! Степан скользкий, как змея: из любого положения вывернется. Вы помните, как прошлой зимой они с Мишкой медведицу с медвежатами бульдозером зада-вили. Помните? Горелов тогда на Степана акт составил, мясо у него нашли… – Рыжов обратился к водителю: – Гена, твоя жена была в… этих… как их… понятых?

Геннадий Табачников, не отрывая взгляда от дороги, мель-ком повернулся к бригаде: – Моя…

– Гена, а ты не помнишь, кого ещё Горелов и Зайченко в по-нятые пригласили? – продолжал Рыжов.

– А…эту,…тьфу, ты господи!..Да Надьку Дудникову! Мне только не понятно, как Степану выкрутиться удалось? Он там что-то платил… говорит, очень много… Хотя ему верить, как… в нашей тайге…рогатого тигра искать…

– Много заплатил, говоришь? – повернулся к нему Скобе-лин. – А за какие шиши он собирается мотоцикл «Урал» по-купать? – Получил наследство от богатой тетушки из Амери-ки?

– А кто тебе сказал, что он «Урала» покупает? – удивился Кожухарь.

– Да сама же Голотина моей жене как-то трепанулась. А когда моя Надя у нее спросила про мотоцикл, она как-то за-мешкалась и сразу разговор на другое перевела. Тут дело тёмное – усмехнулся Скобелин. – Трезвым – не разберёшься!

– А как Мишке акт на несчастный случай составили? Что, у него были свидетели? – спросил Петр Горлов.

– Петро, а ты откуда знаешь, что акт составили? – с возму-щением спросил кто-то, но в общем шуме невозможно было узнать, кто спросил.

– Как это кто? – удивился Пётр. – Моя жена Нинка! Она же в плановом отделе лесопункта работает, она мне и сказала. И даже свидетелей назвала: Петра Меняйлова, это же он их из тайги домой привез, и… а-а-а… Серё-ё-ёга! А ну ка, Серё-ё-ёга, у народа к тебе вопросы имеются…

Он повернулся к Бредихину, который за всю дорогу не проронил не слова. – Ну-ка, выкладывай, что с Мишкой случилось? Только не врать! Как на исповеди – выкладывай! Ты же с ними был!

Все, сразу повернувшись к Бредихину, ждали.

Сергей, не ожидавший такого оборота дела, нервно соображал, что сказать, но так, чтобы это было похоже на правду. И самое страшное сейчас для него – он не знал, что уже успели сказать Меняйлов, Голотин и сам Немов.

Сергей видел устремлённые на него глаза товарищей, и они, казалось, прожигали его насквозь, сковали невидимыми тяжёлыми оковами, давившими на него.

И он с ужасом сознавал, что из этих оков ему уже не выр-ваться, пока он не примет единственно верное решение. Самое трудное решение, которое ему когда-либо приходилось прини-мать в своей жизни.

Несколько лет совместной работы с Немовым приучили Сергея почти безропотно подчиняться ему, или, в худшем слу-чае – молча соглашаться. Если когда и приходилось ему при-нимать своё решение – то с оглядкой на Михаила.

И сейчас Сергей стоял перед очень трудным для него вы-бором: сказать правду, или солгать. Сказать правду – значит подставить своих подельников, жертвуя их и без того «подмо-ченными» авторитетом и репутацией.

Но самое страшное для Сергея было то, как отнесётся пос-ле этого к нему Михаил.

Солгать – легче и проще, но солгать надо так, чтобы было похоже на правду: на лесопункте уже были несчастные случаи и от них никто не застрахован. Важно – самому остаться в сто-роне, выскользнуть, а там пусть разбираются… И главное – не болтнуть про медведя!

И если бы в этот момент ему сказали, что сказанная им правда ещё может в корне изменить ход дальнейших событий и отведет беду… Если бы ему это сказали…, если бы он это знал…

Прижатый глазами своих товарищей к какой-то невидимой, корявой и холодной стене, он ещё что-то пытался со-образить, найти хоть какой-нибудь выход.

Пусть это будет маленькая, ну совсем малюсенькая лазей-ка, через которую он может проскользнуть, как мышь. Только бы остаться чистым и перед своими товарищами, и перед Мишкой. И, внутренне сжавшись в тугой комок, Сергей лихо-радочно пытался определиться, кого ему следует опасаться больше всего – бригаду или Мишку. И как ему надо сейчас поступить, что надо сказать для того, чтобы выскользнуть из этого безвыходного положения, в котором он сейчас оказался.

Но, только бы ускользнуть от этой стены, прожигающий холод которой он чувствовал через толстую куртку спецовки. Сергей чувствовал, как холодные струйки пота стекают по его спине, и от этого ему становилось еще холоднее. Его начал бить нервный озноб.

Медленно покачиваясь на ухабах, и трясясь всем корпу-сом на колдобинах, автобус, вырывая светом фар из темноты проплывающие по обочинам деревья, катил к стоянке.

Рабочие, повернувшись к Сергею, внимательно смотрели на него и молча ждали ответа. В автобусе повисла напряжён-ная тишина, нарушаемая только натруженным завыванием двигателя.

Наконец, собравшись духом, деревянным, непослушным языком Сергей пытался рассказать, как было дело.

– Ну, это… мы, значит, волок начали пробивать…ну, не мы, а Степан Голотин. Мишка, значит, это… впереди бульдозера шёл… – Сергей пытался представить дело так, что он не видел всех подробностей происшествия, и огромный бульдозер, как нельзя кстати, мог вполне реально загородить Мишку от Сер-гея. – А, я… значит, следом с мотопилой…И тут он вдруг вспомнил, что говорил ему в присутствии всей бригады Голотин насчёт опасно стоящих деревьев и су-шин, в которых так остро нуждались и детский садик, и школа, и пекарня лесопункта.

Вот она, эта заветная и такая желанная, спасительная лазейка! И пусть потом разбираются и Мишка, и Голотин, и Меняйлов. А он, Сергей, всего не видел, он был с мотопилой, он делал свою работу!

Теперь он, уже с какой-то небрежной бравадой, начал опи-сывать событие, которого не было, и быть не могло. Но, так надо было Сергею, что он мог видеть только начало и фи-нал, а самого главного он не видел.

Голос Сергея становился всё увереннее и, по тому, как смотрели на него товарищи, он понимал, что ему пока верят. Пока… – Так вот, – продолжал Сергей – я отстал от бульдозе-ра, увидел хорошую, ровную сушину и подошёл к ней, чтобы спилить. А тут слышу – крик! Я сначала не понял, кто кричит. А потом смотрю, бульдозер остановился. Ну, я туда бегом.

А после прохода бульдозера из снега торчали сломанные кусты, деревца… Я споткнулся, и со всего маху в эти сучки. Ну, и облицовку на морде помял… кровь, там… и всё такое…

Говоря неправду, Сергей становился всё увереннее, по-тому, что сейчас ему нужно было как-то выкрутиться. И кро-ме этой лжи никто и ничто сейчас не могло его спасти.

И он продолжал рассказывать о том, чего не было: – Пока кровь с разбитого лица вытирал… А, когда я подошёл к буль-дозеру, там Степан уже Мишкину куртку порезал и шину ему на руку накладывал. Вот, собственно, и всё. А, как и что там у них получилось, я не знаю… Спросите у них.

– Спросим, Серёга, обязательно спросим… – хлопнув его по плечу, заверил Горелов.

Сергей перевёл дух, сердце его учащенно забилось и ему вдруг стало жарко. Он чувствовал, как на спине и под мыш-ками выступил противный липкий пот.

Выходит, что ещё никто из всех троих ничего никому не сказал, а значит – есть время обо всём договорится. Только бы успеть…, только бы успеть. И как на грех – нет Мишки, и когда он приедет – ещё неизвестно. А вдруг Мишке не пон-равится, что мы скажем? Что тогда? А как тогда Мишку предупредить? Ах, если бы Мишка был здесь… – Сергей сидел, как на раскалённом железе, чувствуя, как по его спине текут струйки противного, липкого пота.

Его размышления прервал возглас Табачникова: – Всё, ребятишки, приехали! – и открыл дверь автобуса. В автобусе все сразу оживились. Сначала помогли выйти тёте Маше, вынесли тяжёлые сумки с продуктами, потом стали, не толкаясь, выходить сами.

– Стой, ребята, погодите! – Тимофей Кожухарь поднял ру-ку. – Самый главный вопрос мы так не решили! Я насчёт на-шего бригадира!

– А, что тут решать, – обходя его и направляясь к выходу, сказал Рогожин. – Вон, Санька Блинов бригадиром будет!

Мужик толковый, надёжный и, задержавшись в проходе, спросил: – Есть те, кто – против? Если нет тех, кто против, значит – принято единогласно. В обеденный перерыв всё и оформим.

– Ну что, «бугор» – командуй! – хлопнул Блинова по пле-чу Скобелин и лукаво подмигнул.

– А что командовать. – Блинов развёл руками – свою ра-боту каждый из вас знает… Сейчас выбиваем кедру, делаем план. С первых чисел января работаем, как все решили: два трактора на кедру, один – на ёлку.

– Санька! – окликнул он Кашина, идущего в столовую с сумками в руках. – Сколько нам надо до плана леса заготовить и насколько мы отстали от графика?

– За три дня – на сто тридцать кубов. Это значит, что каж- дый день нам надо вытаскивать на склад по двести тридцать.

– Мужики, как решим: работаем каждый до упора, пока не закроим это «пробоину», или прихватим два выходных? – об-ратился Блинов к рабочим. Все внимательно слушали брига-дира.

– Я предлагаю так: если работать до упора, до темноты – значит, мы задержим тётю Машу. А она получает твердую ставку – оклад и за переработку ей никто не заплатит. У неё семья, дети… – начал Рогожин. – Конечно, необходимо сокра-тить простои, перекуры. Поэтому я предлагаю отработать два выходных дня, ничего с нами не случится. Тётю Машу с собой не брать, у неё законные выходные, обед будем брать из дому каждый себе и на наших холостяков: им дома обед пригото-вить некому…Здесь, ещё одна заковыка есть – водитель Генка Табачников: у него оклад и законные выходные…

– Рогожин, ты что там воду мутишь? – окликнула его тётя Маша, неожиданно появившись в дверях столовой и слы-шавшая весь разговор. – Кто-то в автобусе говорил, что наша бригада – это одна дружная семья. Выходит, что я в этой семье – падчерица? А за дом не беспокойся: дети у меня самостоя-тельные, им в школу не идти. Сами себе и обед приготовят, и по дому управятся. А я вам, ребята, такой обед приготовлю! Знаете, как на моей родине, в Архангельске, говорят: как по-лопаш, так и поработаш!

– А ты, «Димедрол» – повернулся к нему Табачников, за-крывая капот автобуса и вытирая ветошью мазутные руки – ты хоть и «лекарство», но со своей головной болью я справлюсь сам. Согласитесь – что вы без меня – как паспорт без фотогра-фии: наша бригада работает по другой ветке, в стороне от дру-гих бригад, никто вас сюда не повезет, и на попутных маши-нах вы не доберетесь. Поэтому я – как все! И ещё, на будущее: попрошу за меня мои проблемы не решать. Прости меня, Ди-медрол, но вот так я дурно воспитан.

Будулай, почувствовав настроение бригады, заливаясь радостным лаем и подпрыгивая, старался каждому облизать ру-ки. Он крутился у всех под ногами и каждый норовил его при-ласкать, почесать за ушком. И по его поведению было видно, как он, по-собачьи, безмерно счастлив…

Пока прогревались двигатели тракторов, рабочие пили ду-шистый чай с лимонником, наслаждаясь замечательным варе-ньем из домашних припасов тёти Маши. На длинном дощатом столе, стоявшем вдоль всего вагончика столовой, лежали пакеты и пакетики с домашней снедью, что привезли с собой ра-бочие.

В конце стола, перед кружкой остывающего чая, сидел Санька Блинов и что-то чертил карандашом на тетрадном листке.

– Слышь, Блинов – окликнул его Кожухарь – ты чё чай не пьёшь, можешь оказаться крайним. И чевой-то ты там… такое рисуешь? Может, шедевру какую, или чё? – с издёвкой про-должал Тимофей. – Если чё – улыбаясь, Тимофей оглядел си-девших за столом рабочих – так мы твоё творение попросим определить в Эрмитаж или…, как его…, в Лувр! Про тебя, Са-ша, тогда весь цивилизованный мир узнает!

– Не мешай, Тимоха – с укором обратился к нему Бондарь. – Не видишь, что ли – Батька Чапай думает!

Рабочие засмеялись, отпустив в адрес новоиспечённого бригадира несколько колких шуток.

– Да бросьте вы зубы скалить. Я вот, что прикинул, а как вы на это посмотрите… Вот смотрите – Блинов положил на стол перед рабочими тетрадный литок, отодвинув в сторону паке-ты.

На листочке из тетради Кашина были нарисованы какие-то линии, прямоугольники, кружки, понятные только Блинову.

– Это что – индейские письмо? – улыбнулся Рогожин.

– Ну и пень же ты, Димка. Это схема наших лесосек – не обидевшись на него, Блинов стал пояснять свой рисунок. – Вот, смотрите. Это лесовозная дорога, это наша стоянка…, это ле-сосклады. А вот это – трелёвочные волока. Среднее расстоя-ние трелёвки у нас семьсот метров, надо время на подъём трак-тора в сопку по волоку, на сбор пачки леса, на спуск…

Рабочие, поставив кружки с недопитым чаем вниматель-но слушали Блинова, ещё не совсем понимая, куда он клонит и зачем он объясняет им то, что они и сами хорошо знают. Но, продолжали внимательно его слушать.

– А если мы сейчас будем выбивать лес вдоль дороги – про-должал Блинов – это и к складам ближе, и расстояние трелёв-ки меньше и экономия времени…, и больше выработка…

– Блин, ну ты молодец! Что же раньше нам не сказал об этом?

То, что сейчас предлогал Блинов, понравилась всем. Даже на среднем, по размеру лесе, можно свободно выполнить дневную норму и все удивились, как они раньше сами до этого не догадались…

– Да я как-то заикнулся об этом Немову, но он послал ме-ня… – смутился Санька. – Он сказал, что я подрываю его авторитет, как бригадира…

– Ну, Блин, ты и молодец! Ты ещё раз подтвердил простую истину, что новая метла по-новому метёт! – засмеялся Фёдор Бабич. – У тебя, Саня, не голова, а дом советов!

– Слушай, мужики, здесь можно сделать ещё и так – Рогожин взял из рук Блинова карандаш…

И Дмитрий просто и понятно внёс дополнения в решение Блинова. Закончив он спросил: – Вопросы есть? – и посмотрел на товарищей.

– Согласен с тобой – горячо поддержал его Блинов. – Молодец!

– Молодец, Дима! Молодец! – хлопнул его по плечу Кожу-харь. – У тебя, Дима, не просто голова, а логическое окончание шеи! – и многозначительно поднял вверх указательный палец.

Рабочие засмеялись шутке Тимофея.

– А как вы двумя тракторами будет навёрстывать упущен-ное? – Табачников большим глотком допил чай и, поставив пустую кружку на стол, обратился к бригаде: – Мы забыли, что уходом Немова на больничный один трактор не в работе.

Все переглянулись и повернулись к Геннадию.

– Я, до того, как перейти работать в леспромхоз, работал трактористом в совхозе. – Геннадий смутился. – Лес трелевать мне не приходилось. Но, как говорят, не боги горшки обжига-ют. День поработаю, пока не освоюсь, а там, уверен, дело пойдёт. Ну, а автобус на стоянке и Будулай сможет охранять.

Будулай, услышав свое имя, вышел из угла, где что-то грыз, лежа на половичке, и подошел к столу. Встав лапками на скамейку, он поднялся и, виляя хвостиком, обвел всех взглядом.

Кто-то из рабочих дал ему пирожок и Будулай, доволь-ный и счастливый, важно пошел в свой угол…

– Ну, так как, берёте? – повторил свой вопрос Табачников. Думаю, что две руки лишними не будут.

– Берём, Гена! – Блинов хлопнул его по плечу. – Тут, мужики, на всякий вонючий случай, вроде нашего, надо гото-вить дублеров, как у космонавтов – Блинов внимательно по-смотрел на Табачникова. – Ты же в совхозе работал на трак-торе, справишься и здесь. И ещё…, возьми себе в напарники Женю Бородулина, он парень смышленый, на лету подмёт-ки рвет…

– Слышь, Рубль, в напарники к Табачникову пойдешь? – Обратился к нему Блинов. – Подучишься немного – потом на тракториста сдашь…

Женька с радостью согласился.

– Ну, что ещё? Есть вопросы к бригадиру? – спросил Рогожин, поднимаясь из-за стола и перешагивая через скамейку. – Если нет, чего мы сидим, как квочки на яйцах? По коням и – вперед!

Рабочие, оживленно переговариваясь и обсуждая пред-стоящий рабочий день, вышли из столовой. Впереди всех, оповещая окружающую тайгу звонким лаем, бежал Будулай.

…Взревев двигателям и лязгая гусеницами, тракторы один за другим, двинулись по дороге на лесосеки.

Начинался новый рабочий день…

VI

…Светало. В подслеповатые оконца охотничьей избушки, за-тянутые прибитой снаружи полиэтиленовой плёнкой для со-хранения тепла, робко подкрадывался рассвет.

Откинув шубу, Михеич тяжело поднялся с нар, не спеша сунул ноги в старые валенки. Накинув на плечи шубу, кото-рой укрывался и, не надевая шапку, он вышел из избушки.

Лёгким утренним морозцем и прозрачным чистым воз-духом встретила пробуждающаяся тайга старого таёжника. Подойдя к поленнице дров, сложенной между двух деревьев и прикрытой от снега жердями и кусками коры, Михеич огля-делся.

Тайга ещё не проснулась. Деревья, укутавшись в снеж-ные шубы, часовыми охраняли ночной покой. Выпавший за ночь лёгкий снежок ещё не прочертил своим следам ни один зверёк, не слышно звонких птичьих голосов. Вокруг стояла такая тишина, что слышно было, как шумит в ушах кровь, на-поминая приближающийся поезд. На востоке, на бледном зеленовато-розовом небе чётко выделялись сиреневые полоски облаков с ярко-золотистой каёмкой.

Михеич, не чувствуя мороза, стоял с непокрытой головой, заворожённый неброской, колдовской красотой рождения но-вого дня.

Сколько лет подряд вот так, каждое утро он видит пробуж-дение тайги, и каждый раз не может вдоволь насладиться неописуемой красотой, каждый раз находя в этом что-то новое, необычное.

Он любил наблюдать, как восходящее солнце окрашивает нежно-розовым цветом вершины дальних сопок, заливая золо-тистым светом снежные полушалки на кронах елей и отбрасы-вая от них фиолетовые тени. И первые робкие лучи солнца, путаясь в переплетении ветвей, рассыпаются бесчисленным множеством маленьких искр, сверкающих разноцветными огоньками на пушистом снегу.

Постояв ещё несколько минут, Михеич взял несколько поленьев, из отдельно сложенной кучки взял несколько смоляков и вернулся в барачек.

За ночь барачек выстудился, и только камни, которыми была обложена небольшая печка-буржуйка в барачке, ещё хранили тепло.

Всю зиму, спасая лесных птичек от голодной смерти, Михеич подкармливал их, по-братски делился с ними крупой, крошками сухарей и всем, чем мог. С наступлением весны птички, видимо, решили, что также, по-братски щедро, Михе-ич должен поделиться с ними и всем остальным: за лето они очень добросовестно повытаскивали для своих гнёзд мох, ко-торым были проконопачены щели между брёвен избушки.

И каждый год Михеич перед началом сезона охоты сдирал с деревьев серовато-зелёные бороды мха и, смешивая с глиной, замазывал щели между брёвен. Но так получилось, что перед началом этого сезона он просто не успел полностью под тью подготовить к зиме свой барачек.

В начале осени, уже перед самым сезоном, успел только подновить путики, разнести капканы, подготовить место для стационарных ловушек. Ещё времени хватило только дров заготовить, да соорудить новый лабаз для хранения продук-тов и добычи.

Минувшей весной по насту, когда сезон охоты уже закон-чился, кто-то из местных жителей-браконьеров добыл на его участке изюбра. Мясо сложил в лабазе, пришёл медведь и, что-бы достать его – развалил весь лабаз.

Растопив печь, Михеич поставил на печь чайник, с полки, прибитой над столом, взял пакет с миской, с ложкой и круж-кой, пачки концентратов. Просмотрел сложенные один в один пустые пакетики для продуктов, с полки, где стоял без батаре-ек приемник «Хазар», взял очки. Все это аккуратно сложил в пакет и, опустившись на нары, задумался…

… В свои пятьдесят семь лет, Михеич был ещё очень под-вижен, энергичен и настолько вынослив, что редко кто из мо-лодых охотников смог бы сравниться с ним, но выглядел на-много старше своих лет.

И вовсе не потому, что отпустил густую бороду, как все таёжники, и не потому, что тяжёлый, полный лишений и жёс-токих испытаний труд охотника-промысловика наградил его глубокими морщинами, избороздившими лицо, густо запо-рошил седым инеем некогда тёмные курчавые волосы.

Пошёл уже третий год, как схоронил Михеич жену Катеньку – свою первую и единственную любовь, с которой они прожили более трех десятков лет. И все эти, такие долгие и та-кие короткие, годы они жили, всячески оберегая друг друга, деля пополам и радости и горести, теплом своих любящих сер-дец согревая друг друга. В любви и радости вырастили детей – таких добрых, трудолюбивых и отзывчивых на чужую беду, какими были сами с Катенькой.

И жить бы им ещё многие годы, радуясь жизни, солнцу и прекрасным внучатам, но…, никто не думал и не гадал, что у этой прекрасной и доброй женщины, ласковой и жизнерадостной, может быть такое слабое сердце…

Смерть жены подкосила Михеича под корень: в первые же недели после похорон Катеньки из статного, позитивного и крепкого мужика, он превратился в собственную тень, ко всему совершенно безразличный и равнодушный.

Сразу после сорока дней, видя состояние любимого отца, дети на семейном совете решили забрать его к себе. Всё, что было нажито родителями за свою жизнь, было в одночасье продано.

Когда шла распродажа, Михеича в доме не было. Он сидел за поленницей дров у сарая и с ноющей болью в груди видел, как счастливые соседи растаскивали по своим норам куплен-ные за недорого вещи, ставшими ему такими дорогими и род-ными, и ещё сохранившими тепло рук самого дорого для него человека.

Старенькая швейная машинка, на которой Катенька сши-ла себе подвенечное платье и рубашку молодому мужу, рас-пашёнки рождающимся детям, и охотничью куртку.

И вот уже кто-то чужой возьмет в свои руки то, что хра-нит память таких заботливых и ласковых рук Катеньки. И уже кто-то другой поселится в их доме, где они вместе впервые ощутили свое, переполняющее их счастье, где стены помнят и первый плач родившихся детей, их звонкий смех, где все бы-ло сделано вместе с Катенькой и где страшное горе ему при-шлось встретить уже одному…

До боли стиснув зубы, Михеич застонал от жгучего сознания своей беспомощности, от невозможности что-либо ис-править. И теперь, потеряв Катеньку, такую хрупкую, добрую и ласковую, он вдруг ощутил себя совершено беспомощным и одиноким. Всё, что теперь окружало Михеича, потеряло для него всякий смысл.

… На этом семейном совете было решено, что отца возьмёт к себе старшая дочь Екатерина: у неё, как у сотрудника город-ской администрации большая трехкомнатная квартира, один ребёнок, муж – штурман на судне и по роду службы – надолго уходит в плаванье. Поэтому отцу в таких условиях будет очень хорошо. И, поддавшись влиянию детей, Михеич пере-ехал во Владивосток.

Но вся эта городская жизнь очень скоро стала угнетать его. Замкнувшись в четырёх стенах, Михеич не находил себе бе отдушины, сравнивая свою жизнь в комфортных город-ских условиях, с жизнью паука в стеклянной банке.

Утром, когда Катенька уходила на работу, а внук – в шко-лу, Михеич оставался один в квартире. Его не радовала эта уютная, благоустроенная квартира, со стенами, аккуратно об-клеенными моющимися обоями, пахнущая хлоркой вода из во-допроводного крана и даже просторная лоджия с видом на го-род и бухту Золотого Рога.

Его, привыкшего к покою и тишине тайги, раздражал ляз-гающий с раннего утра и до позднего вечера трамвай под ок-нами дома; постоянный шум большого города и тяжёлый, пах-нущий гарью, воздух.

Единственное, что ещё как-то скрадывало жизнь Михеи-ча, было общение с рыбками – обитателями больших аквари-умов. Михеич с особым старанием чистил стенки аквариума от водорослей, с удовольствием кормил их и ходил за кормом для них в зоомагазин.

Не нашёл Михеич себе друзей и среди ровесников – сосе-дей. Он никак не мог понять, как можно просто так, изо дня в день просиживать на лавочке в тени чахлого деревца и забивать «козла» в домино.

В этом каменном склепе с маленьким кусочком голубого неба между многоэтажками, его угнетало всё: эти чахлые де-ревца, которым мальчишки обломали ветки и порезали но-жичками кору; и облезлые стены домов и прилепившиеся друг к другу металлические коробки гаражей, исписанные этими же мальчишками матерными словами; и подъезд дома, где эти же вездесущие мальчишки, царапая стены гвоздём, признавались девочкам в любви и сообщали всем жильцам дома о своих чув-ствах; и грязные, давно не крашенные входные двери подъез-да.

Не исчезало одиночество и с возвращением домой самых родных и близких ему людей – дочери и внука.

Катя, занятая на кухне приготовлением ужина, рассказы-вала отцу о новостях на работе, о проблемах, которые надо было решать, и которые были совершенно непонятны и безразличны старому таёжнику.

И он слушал её из отцовского уважения к дочери, стара-ясь поддержать разговор, чтобы не обидеть.

С внуком последнее время он вообще потерял взаим-ное понимание: ему быстро наскучили рассказы деда о тайге, о диких животных, чем и как различаются их следы.

Увидев однажды, с каким интересом и удовольствием дед ухаживает за рыбками, Денис быстро сориентировался и, с не меньшим удовольствием, переложил на деда все хлопоты о рыбках.

Теперь, возвращаясь из школы, Денис сразу включал те-левизор, удобно устроившись в кресле с тарелкой на коленях, ухитрялся и обедать и, щелкая переключателем, просматри-вать все программы.

С приходом его друзей, сквозь закрытые двери детской комнаты вырывалась на свободу современная музыка, под ак-компонемент которой хрипели какие-то зарубежные певцы и молодыми волчатами выли певицы.

И всё-таки это было лучше, чем оставаться одному в этой большой пустой квартире. Особенно были мучительны для Михеича такие бесконечные ночи. Всю ночь, ворочаясь на широком раскладном диване, закрытыми глазами он видел чистое небо над Катэном, окрашенное нежным светом восходящего солнца. Как наяву, он видел молочную дымку предрассветного тумана над водой, такой же чистой и проз-рачной, как слёзы младенца.

Ему казалось, что он слышит голоса лесных птиц – такие нежные и чистые, как маленькие хрустальные колокольчики.

В такие моменты ему казалось, что он готов заплатить лю-бую цену только за одну ночь в таёжном зимовье. Чтобы слышать, как потрескивают еловые поленья в прогоревшей местами старенькой печке-буржуйке, и как всю ночь шуршит где-то под нарами мышка; видеть, как танцуют по бревен-чатым стенам отблески огня, выскочившие на волю сквозь прогоревшие дырки в стенках печки.

И как ему хотелось однажды утром выйти из барачка на берег Катэна, и хоть один разок вдохнуть полной грудью пьянящий воздух родной тайги.

Закрытыми глазами Михеич видел накрытый снежной шапкой свой барачек, околдованную зимними чарами тайгу, когда первые лучи восходящего солнца робко и нежно скользнут по пушистому снегу на ветвях, и тут же рассып-лются на бесконечное множество переливающихся всеми цветами радуги сверкающих огоньков…

И тогда Михеичу становилось ещё хуже. Тихо, чтобы не разбудить внука, он выходил на балкон и видел залитый ог-нями город, огни кораблей в бухте Золотого Рога…

И вдруг, в этом большом городе среди множества людей, он почувствовал себя совершенно чужим и бесконечно одиноким…

… Было начало осени. Михеича начали терзать воспоми-нания о том, с каким настроением он готовился он к охот-ничьему сезону, подготавливал свой барачек, прорубал пу-тики, ставил самоловы, разносил по путику капканы.

Мысленно Михеич снова возвращался в эти дикие та-ёжные дебри, где его знает каждое деревце и кустик; где много раз встречал рассветы и любовался закатами.

Михеич вспоминал, как он, уставший, приходил на закате дня в свой барачек. Открыв настежь дверь, он садился на по-роге и слушал, как о чём-то тихо перешёптываются опадаю-щие с деревьев листья, да где-то в глубине леса пересвистыва-ются молодые рябчики.

С каким-то необъяснимым чувством грусти он видел, как уставшее за день солнце стыдливо прячется в густых кронах деревьев и, прощаясь, нежно покрывает позолотой раскидис-тые вершины кедров и острые шпили елей на вершине перева-ла…

Не выдержав, Михеич позвонил директору госпромхоза с тайной и робкой надеждой, что его ещё не забыли и дадут возможность воскреснуть.

С бьющимся от волнения сердцем он слышал гудки вы-зова, и когда за сотни верст на другом конце провода он ус-лышал знакомый голос главного охотоведа Горелова, от ох-ватившего его волнения он не мог сразу ответить.

Застрявший в горле тяжёлый ком мешал говорить, и Ми-хеичу стоило больших трудов справиться с волнением.

И как только он, справившись с собой, обратился к Горе-лову по имени отчеству, тот сразу узнал его по голосу и, как будто давно ожидая его звонка, спросил: – Михеич, ты там на-долго застрял, в городе, или что надумал? Я, Михеич, сам та-ёжник и хорошо знаю, как тебе там не сладко… Если что на-думал, знай – я пока твой участок никому не отдал и барачек твой никем не занят…Думай! Если что – я тебя жду…

У Михеича вдруг перехватиол горло и тяжёлый ком ме-шал говорить. Его не забыли и были рады снова принять Ми-хеича в свой коллектив, который так и остался для него на-всегда родным.

Посетители в зале так никогда и не поймут, почему из пе-реговорной кабины вышел убелённый сединой человек с ка- кой-то детской счастливой улыбкой и блестящими слезами в глазах…

Михеич плохо помнит, как счастливый, он шёл домой, не замечая холодного, моросящего дождя. Он не заметил, как промелькнули под ним несколько лестничных пролётов и, только оказавшись дома, в прихожей, смог перевести дух, осознав всё, что произошло.

Взволнованный он ходил по квартире, не находя себе места и с нетерпением ожидая возвращения дочери.

… Разговор с дочерью был не долгий, а все вещи Михеича уместились в большую сумку и старенький рюкзак, с которым он прошел по таёжным дебрям не одну сотню верст.

И он снова вернулся в эти места, где ему дорого было все: залитая осенними красками тайга, бурный и непокорный Катэн, и эта возвышенность над излученной реки Ко на окраи-не поселка, где под сенью скорбящих деревьев – огороженный скромной оградкой холмик самого дорогого и родного ему че-ловека…

… Закипел, брызгая кипятком на плиту и гремя крышкой, закопчённый на таёжных кострах, чайник. Михеич, подняв-шись с нар, подошёл к печке и осторожно переставил чайник на самый край, заварил в эмалированный кружке чай и, пока он настаивался, достал небольшой мешочек для продуктов, когда-то сшитый Катенькой специально для него.

Осторожно, словно боясь причинить ему боль, он разгла-дил уже давно полинявший и выгоревший вышитый цветочек, который много лет назад вышила специально для папы их пер-венец, дочь Катенька, названная в честь любимой мамы…

И память острым ножом резанула по сердцу старого таёж-ника, сдавила горло горьким комом.

Тяжело опустившись на нары, Михеич закрыл глаза и тяжёлые, жгучие и скупые слезы робко скользнули по небри-тым, обветренным щекам…

Михеич вытер ладонью слезу и перевёл взгляд на мешочек и кружку с чаем. Чай уже остыл. Михеич достал из мешочка карамельку, медленно развернул её.

А память, вцепившись в его сердце когтистой лапой, вернула его назад, крепко держала и не давала вырваться из своих объятий. И не в силах сопротивляться ей, Михеич вспоминал, как перед уходом в тайгу он обещал выполнить просьбы детей принести им гостинец от зайчика. И Катенька тайком от детей прятала в этот мешочек карамельки и пря-нички и, по возвращению Михеича из тайги, восхищенно радовалась вместе с ними гостинцам от зайчика.

Как были рады дети, как они были счастливы и много раз просили папу рассказать, что ему сказал этот добрый зайчик.

Нежно обняв любимую Катеньку, самое бесценное, что у него было, он слушал от детей, как они вместе с мамой беспокоились за него, и как ждали…

Теперь Михеча не ждет никто. Некому. Дети выросли, имеют свои семьи, у них свои проблемы. Но, они любят друг друга и ждут, чтобы не случилось – ждут.

И только его, Михеича, уже никто не ждёт, не беспокоится за него и никогда не встретит. На многие километры от его барачка раскинулась безбрежная, как океан, тайга и если что и случится с ним – никто об этом никогда не узнает, не придёт на помощь. Разве, что деревья в скорбном молчании склонят над ним свои кроны, осторожно накроют его бренные останки цветным саваном опавших листьев, да могучие кед-ры, чуть качнув над ним ветвями, отдадут старому таёжнику последние почести…

… Рассвело. Солнечный лучик-озорник нашёл дырочку в по-лиэтиленовой пленке и, проскользнув, лёг светлым пятныш-ком на дверь. – Что, пришел, озорник? – как к живому сущест-ву обратился к нему Михеич. – Зовёшь меня? Сейчас пойдем, милый…, пойдем…Я, вот… только Феничке нашей гостин-чик оставлю. А то, как она тут одна…Пропадет бедолага… – размочив в кружке с холодным чаем сухари, положил на кусо-чек бересты у печки.

Из-под нар осторожно вылезла маленькая рыжая мышка с тёмной полоской вдоль спины и таким же тёмным хвостиком.

– Ты, Фенечка, где же пропадала? – Михеич присел на нары. – То каждую ночь шуршишь под нарами, а это что-то тебя и не слышно было…Я уже и беспокоится начал… Не случилось ли что?

Поднявшись столбиком, мышка блеснула чёрными капель-ками глаз, поводила носиком и неуверенно подошла к бересте. Обнюхав сухарики, она тут же аппетитно захрустела ими.

– Вот молодец, вот умничка! – Михеич улыбнулся, что рядом с ним живёт, доверяя ему, крошечное живое существо, которое уже давно привыкло к нему и с которым долгими зимними но-чами при тусклом свете огарка свечи, Михеич разговаривал, как с другом.

Он оделся и вышел из барачка, плотно прикрыв за собой дверь. В лицо ему пахнуло свежестью морозного утра, глаза слепились от снега, освещённого ярким солнцем.

Тайга уже проснулась, жила голосами птиц. Где-то стучал дятел, и этот стук раздавался эхом по всему распадку. Звонки-ми серебрянными колокольчиками тренькала стайка синиц, перелетая с ветки на ветку у кормушки, которую соорудил Михеич. Здесь же, надетые дырками на ветки, висели старая барсучья шапка Михича и две меховые, вывернутые наиз-нанку рукавицы. На шапке и рукавицах редкими клочками торчали остатки меха: всё остальное птички выщипали на гнёзда.

Михеич вернулся в барачек, набрав в миску пшена, из ко-торого варил себе кашу, высыпал зерно в кормушку. Синички тут же облепили кормушку, не оставив свободного места.

Михеич, закрыв дверь барачка, встал на лыжи и, оглянув-шись на барачек, широко шагнул…

Ему необходимо было многое сделать: сначала поздравить всех детей и сватов с наступающим Новым годом; закупить продуктов, соли, что просыпалась из прогрызенного Фенечкой в нескольких местах пакетика; проведать своего старого друга Никифора Кялундзюгу, участок которого находился по пути к посёлку сразу за водоразделом в Правую Хуку.

Михеич спешил, опасаясь опоздать к почтовому верто-лёту. Если вдруг погода измениться, то не неизвестно когда снова прилетит почта и тогда новогодние поздравления потеряют всякий смысл.

Михеич остановился, почувстовав, как от быстрой хотьбы и от волнения у него перехватило дыхание. Он остановился, стараясь успокоиться и прислушиваясь, как учащённо стучит сердце…

Набрав пригоршню снега, Михеич обтёр разгорячённое лицо, почувствовав приятную прохладу. Смахнув с лица ос-татки нерастявшего снега, Михеич поправил на плечах лямки рюкзака и снова шагнул…

Подшитые камусом⁶ лыжи легко скользили по свежему снегу, оставляя за собой две широкие колеи. Он шёл лёгкой походкой, которая появилась не вдруг, а вырабатывалась долгие годы вечными скитаниями по тайге, и по которой можно сразу отличить таёжника.

Михеич поднялся на водораздел и, переведя дух, огляделПрямо перед ним в морозной дымке родившегося нового дня, сквозь заснеженные ветви деревьев виднелись горбы во-дораздельного хребта Правой Хуки, которая имела ещё одно название – Мафанга.

А где-то внизу, собирая в себя чистые и прозрачные воды из множества ключей и ручейков, скрываясь от постороннего глаза, торопилась встретиться со своей сестрой быстрая и ко-варная Малая Хука.

Её коварство Михеич познал в первую же зиму, когда пере-ходя тихую, в этом месте, речку провалился под лёд.

И если бы ни крепкие руки Никифора, который, спасая Ми-хеича, сам оказался в воде, может, и не шёл бы он сейчас по по тайге… И никогда бы не узнал Михеич, что со дна этой реки бьют родники, и она в этих местах не замерзает, а толь-ко покрывается тонкой корочкой льда.

Михеич на всю жизнь запомнил, как разложив два костра, они разделись и сушили одежду. Потом, всю оставшуюся ночь шли без остановок, в одежде, громыхающей ледяной коркой, не давая друг другу передышки…

Михеич помнил, как они шли к старому барачку на месте слияния этих рек – единственному их спасению, и сейчас мысленно проследил этот путь.

Пробиваясь сквозь дебри, эти реки, обнявшись с такой же стремительной и коварной Ко, спешат навстречу с величавым Катэном. И только он, приняв их в свои объятья, усмиряет, наконец, буйный и необузданный нрав этих рек…

Михеич оглянулся: за его спиной, заливая пробудившуюся тайгу потоками света, над снежным куполом горы Ко висело, не по- зимнему яркое, солнце…

Вдохнув полной грудью этого чистого, морозного воздуха, Михеич легко скользнул вниз по склону. Зоркий глаз старого таёжника помимо воли замечал всё: вот протянулся пунктир следов соболя; ниже, среди кустиков леспедецы и чубушника – лёжка кабарги. Здесь она паслась, объедая мох, висящий зелёными бородами на ветвях елей и пихт, и здесь же, насы- тившись, рассыпала «картечь» – кучку черных мелких шари-ков. Но кто-то спугнул её, и кабарга пошла прыжками вдоль склона.

Михеич, срезав прутик, проверил давность следов: след соболя прутик прорезал легко, чуть согнувшись – значит со-болёк, при таком морозе, пробежал совсем недавно. А след кабарги прутик не прорезал: значит, след старый и кто-то другой нарушил сладкий сон этого самого маленького оленя.

Рассматривая следы, Михеич не заметил, как спустился с перевала, как по затескам на деревьях вышел на путик.

Хорошо утоптанная лыжня, вырубленный по лыжне кус-тарник и обрубленные на деревьях ветви, указывали на то, что это магистральный путик, ведущий к барачку. Пройдя ещё немного, Михеич подошёл к скале, выступом упираю-щейся в ключ.

Осторожно обойдя скалу, Михеич в просвете деревьев увидел снежную шапку крыши барачка.

На стене барачка висели несколько капканов, связанных куском проволоки, чуть поодаль – тонкий кусок ствола моло-дой ели с длинным сучком. Заострённый конец сучка указы-вал на зарубку на стене барачка, по одной зарубке были выше и ниже сучка. Это был «барометр», который достаточно точно предсказывал погоду: если сучок изгибался вверх – будет хоро-шая погода, если вниз – плохая.

Михеич улыбнулся: этот «барометр» он соорудил много лет, когда они с Никифором ещё только осваивали эти угодья и охотились, и жили вместе.

Дверь барачка была подперта поленом, на дверной ручке – ни каких знаков: значит, хозяин должен вернуться в конце дня.

Михеич снял лыжи, приставил их к стене барачка и, от-кинув полено, вошёл в барачек.

Камни печи ещё хранили тепло, на печи стоял старенький эмалированный чайник с горячим, круто заваренным чаем; жар в печи был тщательно присыпан золой.

…Михеич с Никифором дружили уже давно и за эти годы, ды, полные жестоких испытаний, дружба переросла в нечто большее, чем просто верная, мужская дружба двух человек. Они это и сами не могли объяснить: они уже просто не могли друг без друга. И не только многолетняя совместная работа по освоению этих диких таёжных угодий, где можно выжить, только поддерживая друг друга и жить по неписанным зако-нам таёжного братства.

У них было много общего и в судьбе, как будто они шли по одной жизненной дороге, но по разным её обочинам: оба были вдовцами, жили отдельно от детей и не смогли прожить в городах: Михеич – во Владивостоке, Никифор – в Хабаров-ске.

… Зоя, жена Никифора, умерла совсем молодой, когда он был на промысле в тайге. Она часто болела, жаловалась на бо-ли в пояснице. Лечилась дома сама, чаще всего народными средствами: натиралась разными мазями, пила отвары и на-стои. Боли отступали, на какое-то время Зоя забывала о них и все на время успокаивались. Но проходило время, боли возоб-новлялись и только тогда, когда боли становились сильными и не поддавались домашнему лечению, Зоя обратилась в мед-пункт. Ей назначили лечение и дали направление в больницу, в Бичевую. Из Бичевой Зою направили в Хабаровск, но было уже слишком поздно…

Жениться второй раз Никифор уже не стал.

Дети Никифора учились в средней школе-интернате рай-онного центра Переяславки, на полном государственном обес-печении.

Никифора это и радовало и огорчало. Радовало, что дети получат хорошее образование, выйдут в люди; огорчало, что учась среди русских детей, они «обруссеют»: могут забыть свои обычаи, родной язык. Но самое страшное, что пугало старого охотника – если никто из сыновей не пойдет по стопам отца, не станет хранителем всего святого, что завещали их далекие предки и что также свято должно храниться и соблю-даться потомками…

Опасения старого таежника были не напрасны: никто из сыновей не стал охотником.

… Погружённый в воспоминания, Михеич не заметил, как быстро пролетело время. Сначала где-то послышался лай со-баки, потом он повторился, но уже ближе и отчётливей.

Михеич поднялся с нар и вышел из барачка.

По путику шёл, легко скользя на лыжах, Никифор, впере-ди него бежала его лайка Аза. Увидев Михеича, Аза останови-лась, повернулась к Никифору, ожидая команды.

Никифор, узнав Михеича, что-то сказал Азе, та ещё раз повернулась, видимо решая выполнять ли команду, потом внимательно уставилась на Михеича.

– Аза, не узнала? Ах, как стыдно, как стыдно… – укоризнен-но сказал Михеич, приветливо махнув рукой Никифору.

Аза узнала Михеича и, прижав ушки и высунув язык, стре-мительно бросилась навстречу.

Чуть присев, Михеич развел руки в стороны, как бы желая её поймать. Аза слёту бросилась на Михеича, лизнув его в ли-цо, отскочила и, снова подпрыгнув, ухитрилась снова лизнуть в лицо. Михеич обнял собаку и, глядя на них со стороны, бы- ло трудно понять, кто кому больше рад, и кто кого облизывает.

Подошёл Никифор. Не торопясь, снял лыжи, приставил их к стене рядом с лыжами Михеича, повернулся к лесу и разря-дил карабин, повесил его на стену барачка стволом вниз. Улы-баясь и широко разведя руки в стороны, он подошёл к Михеи-чу и крепко обнял его: – Ну, здравствуй, старый бабай! Здравствуй! Живой, говоришь, Михей?

– А что нам сделается? А, Никифор? Мы с тобой вон какие, пушкой не прошибёшь! – и они, рассмеявшись, ещё раз крепко обнялись.

– Ну, заходи, Михей, заходи, гостем будешь… – и Никифор гостеприимно распахнул дверь барачка.

…Было уже далеко за полночь, а два старых таёжника не могли наговориться. Говорили обо всём, чем жили, что их волновало и тревожило. А причины для беспокойства у них были.

Последние годы увеличились объёмы заготовок древесины, вырубается, в большинстве, кедр. Но самое страшное – браконьерство.

Никифор рассказал, что кто-то снимал у него капканы, бы-ли случаи, что из капканов пропадали соболя; что кто-то по весне, не смотря на то, что охотничий сезон уже закрыт, ставит капканы и отлавливает соболей во время ложного гона, когда по следам одной самочки бегают несколько самцов, или, как их называют охотники, «котов».

Они вспомнили случаи разорения дупла в сушине и убий-ство медведя – белогрудки, в прошлом году – разорение берло-ги и убийство медведицы с медвежатами.

Говоря о медведях, они вспомнили об огромном медведе, следы которого и задиры коры на деревьях, видели по весне и в начале осени в урочище Малой Хуки. С выпадением снега следы медведя исчезли. Залег ли он где, или ушёл куда – ни Никифор, ни Михеич не знали.

Вся беда заключалась в том, что ещё не ударили сильные морозы, как начались продолжительные и такие обильные снегопады, что даже в густых ельниках снегу было по колено. Поэтому проследить за медведем не удалось.

Долгая зимняя ночь уже близилась к концу. Залитая лун-ным светом настороженно затаилась заколдованная зимними чарами тайга. В маленькой бревенчатой избушке, затерянной среди непроходимых таёжных дебрей, ещё тускло светилось оконце, освещая жёлтым пятном пушистый и такой чистый снег.

…Утром, попив чаю, Михеич попрощался с Никифором и, присев на корточки потрепал на прощанье за ушком Азу.

Аза прижалась к нему, несколько раз лизнула Михеича в лицо, облизала руки, потом пристально посмотрела долгим взглядом в глаза Михеича и тихо заскулила.

Михеич, прижавшись щекой к мордочке Азы, ласково гла-дил её по густой шерсти и говорил ей в ухо самые нежные слова: – Аза, девочка моя! Ну, что ты малышка, так себя ве-дёшь, как будто мы с тобой навсегда прощаемся? Я скоро вернусь, обязательно вернусь и мы ещё с тобой погоняем по тайге зверюшек. Погоняем, правда, Аза?

Прижавшись к нему, Аза внимательно слушала и, каза-лось, понимала всё, о чём говорил ей Михеич.

Никифор стоял и растерянно смотрел на обоих. Поведение Азы его удивляло – сколько раз Михеич уходил, прощаясь и с ним, и с Азой, но так, как сейчас – она себя никогда не вела.

Михеич поднялся, ещё раз приласкал Азу и, крепко пожав руку Никифору, повернулся, чтобы уйти.

Аза пронзительно гавкнула, вскинула лапы на грудь Михеича и внимательно посмотрела ему в глаза. Михеич прижал к себе Азу, ласково погладив её, осторожно отстранил от себя и шагнул на лыжню.

Какое-то непонятное чувство вдруг тисками сдавило сердце Михеича. Он оглянулся.

Никифор молча стоял с непокрытой головой и внима-тельно смотрел на Михеича, Аза сидела рядом прижавшись к его ногам.

Странное предчувствие, внезапно возникшее и вдруг сно-ва нахлынувшее на Михеича, больно кольнуло его где-то под сердцем, стальным капканом удерживая на месте…

…Спустившись на заснеженное русло реки, Михеич ещё раз оглянулся на прощанье: освещённые лучами восходящего солнца на фоне позолоченной тайги стояли две застывшие фигуры – человека и его преданного друга.

Махнув им на прощанье рукой, Михеич повернулся и ши-роко шагнул. Он шёл, легко шагая, так, как умел ходить только он.

Никифор стоял у двери барачка и смотрел вслед уходив-шему Михеичу, пока тот не скрылся за поворотом реки…

VII

… На стоянку бригады возвращались тракторы. Один за дру-гим, они подходили и круто развернувшись, становились так, чтобы их удобно было заправлять автозаправщику.

Стоянка сразу ожила и за всё время, пожалуй, трудно было вспомнить хотябы ещё один день, когда вот так, как сейчас, царило бы такое оживление.

Такое настроение рабочих передалось и Будулаю: перебе-гая от одного рабочего к другому, он, радостно взвизгивая, подпрыгивал, старался каждого лизнуть.

Если ему это не удавалось, он громко и игриво лаял, настойчиво требуя к себе должного внимания и уважения. И ра-бочие, отложив на время свои дела, старались обязательно уде-лить ему внимание, ласково потрепав его за ушком.

В дверях столовой показалась тётя Маша. Голосом, не тер-пящем возражений, она, стараясь перекричать возбуждённые голоса дюжины мужиков, объявила: – Ребятишки, давайте к столу! А то чай остывает, а кто опоздает – тому не достанется оладушек! Своих «коней» потом «распряжёте»!

Вторично звать рабочих к столу ей не пришлось.

Громко и оживленно переговариваясь, отпуская друг другу шутки, бригада ввалилась в столовую. На столе стояли круж-ки с душистым чаем, тарелки с горками пышных и сочных оладушек.

– Ну-у, Мари-и-я Лукьяновна, ты просто ангел! И когда это ты успела? – Удивился Блинов, разглядывая стол. – А чай! Я такого аромата ещё не нюхал! Ты нас часто удивляешь, но се-годня…

– Ну, насчет ангела – не знаю… – смутилась тётя Маша. – Я почти всю жизнь поваром работаю. И в Архангельской об-ласти тоже на лесоповале. Только тайга там не такая, как здесь…Такой богатой, как наша, я ещё не видела. Когда мне сказали, что здесь дикий виноград по ёлкам плетётся, я сна-чала думала, что врут. А чай? Так тут и цвет липы, и шиповник, и молодые листья лесной малины…А вот варенье я вам привезла – такого вы ещё не ели. Такая ягода здесь, у нас, не растёт – это морошка. Да чего же вы стоите, а ну-ка, живо к столу! Ну, а как я успела… По времени-то – вы уже давно-давно должны быть дома…Солнце-то, вон уже за деревья спряталось…

Рабочие, весело переговариваясь, перекидывая ноги через скамейку, рассаживались вокруг стола. Рогожин отдельно отложил тарелку с оладьями: – Это – нашему Кашику, он сегодня, бедолага, измучался весь – на трёх складах лес при-нимал. Сейчас последние ходки принимает…

Рогожин не успел закончить, когда в дверях столовой появился Санька: – Ну, ни фи-ига себе! Кучеряво живём, как белые люди – оладьи, да ещё и с вареньем…

– Ты, Санька, если честно не признаешься, сколько мы се-годня леса положили, мы тебя очень жестоко пытать будем – с наслаждением размазывая по тарелке варенье оладьем, преду-предил его Рыжов.

– Это… как? – растерянно спросил Санька. Он всё ещё стоял у дверей у дверей столовой, не решаясь сесть за стол.

– А это так, – продолжал Рыжов – будем нагло смотреть в твои честные глаза, кушать оладьи и тебе не дадим! Понял?

– Ну, т-ы-ы и са-а-ди-и-ист Женька, просто зверь! – под-кладывая в тарелку варенье из банки, сделал вывод Рогожин. – А, ты чего стоишь, Кашик? Оладьи – не лес, они быстро кончаются! Сколько, Саша, у нас сегодня?

Саша молча посмотрел на бригаду и, высоко подняв свою тетрадку, торжественно произнес: – Двести шестьдесят пять! Лес-то, считай, валили сразу на склад, трелёвка – в среднем сто метров…

– Ско-о-олько…, ско-олько? – недоверчиво спросил Кожу-харь. – Ты, Саша…, того…, не ошибся?

– Нет, у меня все точно! Сегодня вытащили пятьдесят три хлыста, в среднем по восемнадцать штук на трактор, каждый хлыст, в среднем – по пять кубов. Вот и считайте… Ещё лес на завтра остался.

– Мужики, а ведь мы особо и не горбатились. Я сегодня не устал так, как раньше – подливая в кружки чай, удивился Ско-белин. – Даже несмотря на то, что по крутяку пришлось сталь-ной трос таскать. Это у нас сегодня просто репетиция была, все приноравливались. А уж завтра – жахнем!

– Вся причина – в хорошей организации… – начал Бабич, но его мысль продолжил Илья Бондарь: – …и в желании работать. Получается, что за два дня мы можем наверстать то, что потеряли за три. Его оптимизм разделяли все.

Чай в большом эмалированном чайнике заканчивался, но почему-то раньше закончилось варенье, потом оладьи.

Бригада стала собираться домой, Табачников завёл двига-тель автобуса, прогревая его. Тётя Маша поставила на ещё не остывшую печь большой тазик с водой, чтобы до отъезда ус-петь вымыть посуду после чая. Но, её остановил Демьяныч, пообещав это сделать за неё.

Поблагодарив Демьяныча, тётя Маша дала ему указания насчёт Будулая, показала, где стоит его мисочка с едой. Потом, внимательно осмотрев хозяйским глазом столовую, она сняла с окон запылённые, по её мнению, зановески, пообещав завтра привезти чистые.

Попращавшись с Демьянычем, она спустилась по ступень-кам крыльца столовой и направилась к автобусу, где её уже ждала вся бригада.

Демьяныч проводил её до самого автобуса, попрощался со всеми, пожелав всем счастливого пути и всего доброго.

Выходя из автобуса, он чуть замешкался в дверях, как буд-то хотел что-то сказать, но только обвёл всех долгим, внима-тельным взглядом, вглядываясь в лица.

Никогда ему ещё не приходилось так тяжело расставаться с бригадой, как сегодня. Он что-то хотел сказать, но махнув на прощанье рукой, вышел из автобуса и осторожно прикрыл за собой дверь.

…Глухо заворчав и выпустив клубы синего дыма, автобус медленно отъехал от стоянки бригады, лениво покачиваясь на рытвинах.

Демьяныч проводил его долгим взглядом, пока свет его фар не скрылся за деревьями, и окликнул Будулая.

Будулай, взвизгивая, подпрыгивал и всё норовил лизнуть Демьныча в лицо. Демьяныч приласкал собаку, и пошёл к сто-ловой…

Обязанности у Демьяныча были простые: с вечера водой из протоки наполнить три больших бочки из-под солярки для заливки в радиаторы и обложить их дровами, принести воды в два бачка в столовую.

Часа в четыре ночи облить дрова соляркой и поджечь: к приезду бригады вода в бочках должна закипеть, чтобы её могли залить в двигатели тракторов. Часов около семи утра расжечь печку в столовой, чтобы приехавшие рабочие могли обогреться и попить горячего чаю, а повар могла без лишних хлопот сварить обед.

Кроме этого в его обязанности входила заготовка дров для стоянки бригады.

Отработав более тридцати лет в леспромхозе и пройдя науку лесоруба от вальщика леса до мастера лесозаготовок, Демьяныч три года назад ушёл на пенсию, но усидеть дома не смог.

И причины этому были самые, что ни есть простые: не мог чувствовать себя вдруг ни кому не нужным, всеми забы-тым и бесполезным, а кроме этого надо было поднимать детей на ноги. Старшая дочь, Надя, ещё училась в Уссурийском сельхозинституте, средняя – Наташа – пошла по стопам своего брата Алексея: Алексей, окончив институт, работал здесь же, в Изюбринном, лесничим, а Наташа – техником-лесоводом. Остались ещё двое – Дениска и Настенька.

Настенька мечтала стать врачом, а Дениска – военным лётчиком. А пока они ещё учились в школе, и их надо было ещё учить и учить. На одну пенсию, как ни крутись – не вы-тянишь, а работа сторожем-водогреем, пусть даже сезонная, только с наступлением холодов, давала к пенсии хоть какойто прибавок.

Да к тому же, если не лениться и пробежаться на лыжах по тайге, то можно где соболька на капкан поймать, где белоч-ку добыть, а когда домой и кусок мяса принести. А всё это, как-никак – деньги, те самые деньги, которых так не хватает. И ради этих самых денег он, Демьяныч, с первого дня ухода на пенсию живёт здесь, в этих диких условиях, оторванный от нормального человеческого жилья.

Взяв ломик и два чистых ведра, Демьяныч окликнул Будулая и направился к протоке. Продолбив ломиком смёрз-шуюся за день полынью, он зачерпнул вёдрами воды и по-шёл к стоянке. Будулай, выражая ему свою преданность, ни на шаг не отставал от него, оглашая уставшую за день и теперь притихшую тайгу громким радостным лаем…

Короток зимний день. На бледном небе, высоко над вершинами деревьев, ещё чуть светились позолотой редкие облака. А уже здесь, под их густыми, присыпанными снегом кронами, уже наступили сумерки. На тёмном серовато-синем снегу чер-нели силуэты тракторов, особняком стояли обложенные дро-вами бочки с водой, вагончик столовой на полозьях и рядом, на таких же полозьях, но поменьше – сторожка Демьяныча.

… Окончив работу, Демьяныч по-хозяйски оглядел стоянку – не забыл ли чего и, убедившись, что всё в порядке, окликнув Будулая, пошёл к сторожке.

…Демьяныч разжёг печку-буржуйку, поставил на плиту чай-ник и присев на нары, нащупал прикрученный проволокой к ножке стола выключатель и включил свет.

Тускло загорелась подвешенная на проволоку к потолку фара от трактора, скупо осветив убогой интерьер сторожки.

Такое непривычное расположение выключателя придумал Женька Бородулин – чокеровщик из экипажа Дмитрия Рогожи-на, рыжий как колонок и такой же шустрый…

Точно такой же выключатель, снятый с приборного щитка трактора, он прикрепил около двери. Женька придумал очень умную проводку: входя в сторожку, можно было включить свет выключателем у двери, а выключить – выключателем у нар; включить свет выключателем у нар, а выключить выклю-чателем у двери.

Женька только осенью «дембельнулся» и приехал рабо-тать в леспромхоз, чтобы заработать денег, или как он сам го-ворил – заработать длинный рубль. С лёгкой руки Рогожина ему тут же дали прозвище – Рубль.

Женька в долгу не остался и с его подачи теперь у Димки Рогожина появился «партийный псевдоним» – Димедрол.

Но, как бы там ни было, они очень быстро сработались и, казалось, с полуслова понимали друг друга: крепкий, коренас-тый и немногословный Димедрол, и жизнерадостный и, в то-же время, внушаюющий к себе доверие и уважение – Рубль.

Чего греха таить, Демьянычу Женя тоже пришёлся по душе и именно тем, что всегда мог прийти на помощь това-рищу.

Он мог увидеть то, что не смогли увидеть другие; сделать что-то всем очень нужное, когда другие сделать это не догадатся. Причём, получалось это у него как-то самособой, как бы мимоходом.

Вот и выключатель Женя приспособил так, что Демьяныч мог включить или выключить свет в сторожке, не вста-вая с нар.

При свете фары Демьяныч обвел взглядом опустевшую и, теперь оказалось, такую просторную сторожку: стоящую в уг-лу сторожки и потрескивающую горящими дровами печку, прибитую к стенке полку с продуктами и посудой; протяну-тую над печкой проволоку с висящими на ней выстиранными, но ещё не высохшими сменными портянками; сколоченные из досок нары. На одних спал Демьяныч, а на других – отдыхали, в ожидании лесовозов, машинисты челюстных погрузчиков.

Между нарами – небольшой стол, где на стопке замусо-ленных мазутными руками журналов без обложек стоял ста-рый будильник и обмотанный синей изолентой радиоприёмник «Хазар» с торчащими из него проводами. Концы проводов та-кой же расцветки свисали с забитого в стенку сторожки гвоздя и прятались где-то под нарами, где стоял аккумулятор.

Присев на нары, Демьяныч тщательно скрутил провода, и сторожка сразу наполнилась потрескиванием и шорохом, как будто там, за сотни вёрст от сторожки, перед микрофоном жа-рили сало или комкали газету.

Пробиваясь сквозь помехи, с трудом прослушивался бодрый голос диктора, сообщавший о чьих-то достижениях и трудовых победах, о дружеских визитах, о каких-то поста-новлениях партии и правительства.

Демьяныч покрутил ручку настройки, надеясь сквозь по-мехи поймать какую-нибудь музыку, но кроме новостей в стране и мире ничего не услышал.

Закипел чайник, звонко стуча попрыгивающей крышечкой и громко шипя водой на горячей плите.

Выключив приёмник, Демьяныч налил в кружку чаю и, по-ставив её на стол, задумался. На душе было неспокойно. Последнее время его всё чаще и чаще стали мучить острые бо-ли в пояснице и в суставах. Были дни, а точнее – ночи, когда эти боли не давали спать, и тогда ночи становились мучительно долгими.

Демьяныч хорошо понимал, что эти болячки он зарабо-тал себе за долгие годы в тайге. Он хорошо, как будто это бы-ло только вчера, помнит, как открывался новый лесопункт с таким таёжным названием «Изюбринный». И какие трудности и лишения приходилось испытать первым поселенцам, вру-бающимся в нетронутую тайгу, где ещё не ступала нога чело-века…

… Глухо зарычав, поднялся с половичка спящий в сторожке Будулай. Повернувшись, Демьяныч пошарил рукой и, нащу-пав выключатель, щёлкнул тумблером.

С досадой посмотрев на тускло горевшую фару, упрекнул себя за то, что вечером забыл сказать рабочим, чтобы привезли хороший аккумулятор. Этот аккумулятор на следующую ночь может разрядиться окончательно и тогда снова придётся пользоваться свечкой.

Будулай снова зарычал. Уткнувшись носиком в угол две-ри, он поднял на загривке шерстку дыбом, явно кого-то почуяв. Повернув голову к хозяину и сверкнув белками глаз, он снова уткнулся носом в угол двери.

Демьяныч окликнул Будулая, но тот, даже не повернув го-ловы, громко сопел и, уткнувшись носом в щель двери, про-должал глухо рычать.

Демьяныч поднялся с нар, сунул ноги в стоящие рядом с нарами валенки и, накинув на плечи куртку, мельком посмот-рел на часы. Было около двух часов ночи. Разжигать костёр, чтобы нагреть воду для тракторов, было ещё рано.

Демьяныч взял с вешалки шапку и уже собрался шагнуть к двери, как вдруг отчётливо услышал, что кто-то тяжело прошёл рядом со сторожкой, опрокинув пустую флягу из-под бензина для мотопил.

И тут же Будулай разразился остервенелым лаем, злобно кидаясь на дверь будки и поджав под себя хвост.

Заподозрив недоброе, Демьяныч достал из-под матраца ру-жьё, откинув подушку, вытащил из патронташа патроны с пу-лями. Опытный таёжник хорошо знал, что такое поведение собаки мог спровоцировать только крупный зверь. Но – какой?

Добросовестно справляясь с обязанностями сторожа-водогрея, он, если позволяли болячки, иногда находил время, чтобы пройтись с ружьём по тайге, добыть пару рябчиков.

С выпадением снега Демьянычу ни разу не попадались следы медведя, хотя старые и довольно свежие «задиры» на стволах деревьев, которыми медведи отмечают границы своих владений, встречал не один раз. Тигриных следов тоже давно не встречалось. Ещё прошлой весной, когда тигр задавил лю-бимую собаку Демьяныча – лайку Чукена – тигры не появля-лись. Да и что им было здесь делать: кедровых шишек в этом году почти не было, кабаны ушли в сторону Бикина, в Примо-рье, а за ними потянулись и тигры.

Будулай неистово лаял, подняв на загривке шерсть дыбом, то, кидаясь на дверь сторожки, то вдруг, явно кого-то ис-пугавшись, поджимал хвост и отскакивал назад, прижимаясь к ногам Демьяныча, потом снова и снова кидался с озлобленным лаем на дверь сторожки.

Демьяныч, зарядив ружьё, стал прислушиваться. Но гром-кий лай Будулая заглушал все звуки снаружи сторожки. Сжи-мая в руках ружьё, Демьяныч не мог понять, чем было вызвано такое поведение Будулая.

Держа в руках ружьё, Демьяныч ждал. Будулай продолжал лаять. Понемногу он успокоился, хотя и продолжал злобно ворчать.

Ласково потрепав собаку за загривок, Демьяныч, присел, на нары.

Будулай подбежал к нему, встав лапами на колени, с виноватым видом лизнул Демьяныча в лицо, потом подбежал к закрытой двери и лапкой стал царапать её. Он так делал всег-да, когда просился в туалет.

Демьяныч снова посмотрел на будильник: равнодушо ти-кая, он показывал три часа…

Демьяныч поднялся с нар, подойдя к двери, прислушался: за дверью было тихо. Он посмотрел на Будулая.

Будулай, сидя у двери, преданно смотрел на хозяина и ви-лял хвостиком. Не выпуская заряженное ружьё из рук, Демья-ныч прислушивался: за стенками сторожки по-прежнему было тихо.

Кто мог так растревожить Будулая: на людей он так не лает, если иногда и заходит Михеич, так ему рады оба – и Демьяныч, и Будулай. Крупных зверей сейчас нет: тигры ушли за кабанами на Бикин. Медведи… С первого снега Демьяныч нигде не видел их следов, да и те, что есть – сейчас в берлогах. Тогда – кто? Будулай заскулил и опять поскребся лапкой в закрытую дверь.

Демьяныч прислонил ружьё к косяку двери, подошёл к полке и взял с полки фонарик. Включил фонарик и проверил, как он светит, потом подошёл к двери и откинул крючок на двери. Открыв дверь, Демьяныч вышел из будки.

В лицо ему пахнуло морозным свежим воздухом, снизу распадка дул легкий ветерок. Демьяныч посмотрел на небо: сквозь рваные тучи, затянувшие небо, изредка просвечивали звезды.

Будулай выскочил из сторожки и тут же исчез в темноте. Демьяныч посветил фонариком вокруг: в тусклом свете фона-ря свернули стекла стоящих тракторов, тускло отсвечивали под толстым слоем копоти бочки, белели вокруг них дрова, а дальше с трудом угадывались заснеженные ветви деревьев.

Демьяныч опустил луч фонаря на землю в надежде уви-деть следы того, кто мог так встревожить Будулая. Но, на за-топтанном мазутными сапогами и утрамбованном гусеница-ми тракторов снегу обнаружить какие-либо следы было не-возможно. Пятна разлитой на земле солярки, бензина и машинного масла, заглушали запахи следов и могли сбить с толку любую собаку.

Демьяныч несколько раз окликнул Будулая, но тот не ото-звался. Демьяныч стоял, прислушиваясь, к тишине ночного леса. Тайга тревожно молчала. Постояв немного и ещё раз ок-ликнув Будулая, Демьяныч, освещая себе путь фонариком, на-правился к бочкам. Снизу по ключу дул ему в лицо лёгкий ве-терок, предвещавший смену погоды.

Вдруг где-то взвизгул Будулай и снова всё стихло.

Демьяныч остановился. Ему показалось, что Будулай взвизгнул где-то за спиной, в той стороне, куда сгребли дере-вья, выкорчёванные бульдозером при расчистке стоянки.

С какой-то непонятной тревогой, вдруг возникшей в ду-ше, Демьяныч прислушивался к тишине ночного леса. Но, рас-творившись в ночи, тайга настороженно молчала.

Демьяныч посветил фонариком в ту сторону, где, как ему показалось, он слышал голос Будулая. Но, слабый луч фона-рика осветил только сторожку; неясным пятном чуть высвети-лась водомаслогрейка, разбитая при перебазировке бригады, а дальше слабый свет фонаря растворялся в темноте.

Демьяныч обвел лучом фонарика стоянку, в надежде, что Будулай где-то рядом, но в другой стороне, и ещё раз оклик-нул его. Но, вокруг стояла напряженная, зловещая тишина…

Постояв немного и прислушиваясь к тишине, Демьяныч направился к сторожке, надеясь, что Будулай, набегавшись по тайге, прибежит сам, что уже не раз случалось. Но, остановив-шись на полпути, он решил вернуться, разжечь костёр у бочек, чтобы не выходить из сторожки ещё раз.

Подсвечивая под ноги фонариком, Демьяныч не мог ви-деть, как что-то большое и тёмное отделилось от завалов и, прячась за тракторами, осторожно прошло и затаилось у ближ-него, к бочкам, трактора.

…Демьяныч подошёл к бочкам и, поводив лучом фонарика, нашёл ведро с соляркой. Положив фонарик на снег так, чтобы он освещал бочки с водой, обложенные дровами, Демьяныч, начал обходить их вокруг, обливая из ведра соляркой.

И как только он повернулся спиной к трактору, тёмная мас-са вышла из-за него и появилась у Демьяныча сзади…

Достав из кармана спички, он присел на корточки, чтобы поджечь их, но не успел…

Что-то тяжёлое и с огромной силой обрушилось на Демь-яныча сверху и острые клыки, проткнув шапку, со страшной силой вонзились в затылок.

Демьяныч пытался вскочить на ноги, но от дикой, непе-реносимой боли, молнией пронзившей всё тело и вспыхнув-шей красным, обжигающим пламенем в глазах, потерял соз-нание…

VIII

…Михеич спешил. Он шёл легко и свободно и, глядя на не-го, трудно было поверить, что за плечами этого человека уже более полвека трудной, полной лишений и сложных испыта-ний, жизни.

Он шёл по заснеженному льду реки, срезая путь от одно-го поворота до другого, чутьём угадывая отмели, промёрзшие до самого дна, и коварные, прихваченные тонким ледком, стремнины этой строптивой реки.

Он спешил, боясь опоздать к почтовому вертолёту, чтобы заранее отправить поздравительные открытки.

Последний поворот реки и, в просвете заснеженных таль-ников, далеко впереди показался мост и отсыпка лесовозной дороги. Оставшееся расстояние Михеич прошёл на одном ды-хании.

Он снял лыжи и поднялся по крутой отсыпке на дорогу. Где-то слева послышался гул лесовоза. Гул приближался и че-рез несколько минут из-за дальнего поворота, блеснув на солн-це стеклами кабины, показался лесовоз.

Михеич не стал ждать и, привязав лыжи на тонкую верёв-ку, которую всегда носил в рюкзаке специально для этого, ре-шил дойти до поселка пешком, волоча за собой лыжи. Он слышал, как лесовоз, сбавив скорость, въезжает на мост, за-скрипев досками настила, как проезжает через мост.

Михеич прижался к самой обочине и, не оглядываясь, про-должал идти. Лесовоз, поравнявшись с ним, заскрипел тормо-зами и остановился.

Михеич оглянулся.

Водитель лесовоза, распахнув дверку кабины и кивнув головой, пригласил Михеича в кабину…

– Ты, Василий Михеевич, что ноги не жалеешь? Или ты уверен, что две твоих ноги лучше, чем десять моих колёс? – широко улыбаясь, спросил водитель.

– Да мне идти-то осталось каких-то километра четыре, да и вас останавливать… – начал было Михеич, но водитель не стал слушать его объяснения: – Машины для того и созданы, чтобы ездить, а не пешком ходить. И стесняться не надо – я тебя, отец, не на своей спине понесу, а на машине повезу.

При въезде в поселок Михеич попросил водителя оста-новиться, поблагодарил его за доброту и направился на почту.

На его вопрос заведующая почтой ответила, что почта бу-дет и почтовый вертолет уже вылетел из Бичевой, и где-то на лесопунктах.

Выбрав открытки, Михеич, зная на память адреса родных, подписал их и хотел опустить в почтовый ящик.

Но заведующая, заканчивая подготовку почты к отправ-ке, взяла их из рук Михеича и, стукнув по каждой печатью, ак-куратно обвязала шнуром и сложила в большой холщовый ме-шок.

Михеич, чтобы никому не мешать, решил выйти на улицу и в дверях столкнулся с Василием Ганиным, с которым уже давно не виделся. Так давно, что уже не помнит точно, когда они последний раз виделись. Ганин был необычайно возбуж-дён, и от него заметно пахло спиртным.

Увидев Михеича, он от неожиданности растерялся, потом стукнул Михеича кулаком в грудь: – Василий!? Ты? Ах, едят тебя мухи! Ты где пропадал? Откуда ты взялся?… А мне ска-зали, что ты, вроде, к дочке уехал…Ты…это…погоди, я сей-час… – и прямо с порога, не заходя в помещение, громко спросил: – Настюша! Ты не заешь, дочка, пенсию сегодня при-шлют, или нет? К празднику, мне кажется, должны выслать!

Как думаешь, Настенька?

– Да, Василий Николаевич! Я звонила в Бичевую на почту и мне сказали, что пенсию пришлют. Вы не уходите далеко, почтовый вертолёт уже вылетел давно, он сейчас или в Дол-ми, или в Катэне – ответила Настя, не поднимая головы и про-должая готовить почту к отправке.

– Вот это замечательно! – и обратившись к Михеичу, Васи-лий взял его под локоть – Пойдем, покурим…

Они вышли на крыльцо.

Над горбатыми заснеженными сопками, сквозь легкую дымку морозного дня, скупо светило солнце. Наискосок через дорогу какой-то мужик пилил дрова, но Михеич его не знал.

Мотопила то визжала на высоких оборотах, вгрызаясь пильной цепью в древесину, то едва тарахтела, когда мужик пытался ногой откатить в сторону отпиленную чурку…

Перехватив его взгляд, Ганин пояснил: – Это Мишка Скро-бов… Недавно к нам, на Изюбринный с семьёй приехал…

И, повернувшись к Михеичу и внимательно посмотрев ему в глаза, спросил: – Ты, Михеич, как? Рассказывай…Я тебя, на-верное, как на похоронах Катеньки-то твоей…, царствие ей небесное…, видел и всё… Потом, мне сказали, что тебя дети куда-то увезли… Тебя, если я помню, Катерина во Владивосток увезла.

– Да, Василий…, – Михеич тяжело вздохнул – было такое дело, было. Только не прижился я в городе-то. Вроде народу много, город большой, квартира у дочери со всеми удобства-ми, а всё – не то! Чужой я там был, понимаешь, чужой! Я в тайге, в самой глуши себя никогда не чувствовал таким оди-ноким, как в городе…Ты не поверишь, Василий, я, особенно последнее время, волком выл, не чаял, что смогу сюда вер-нуться.

Михеич замолчал, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь снять что-то липкое.

– Ты не поверишь, Вася – Михеич посмотрел в глаза Ганина – Изюбринный наш мне каждую ночь снился, по ночам пла-кал…Всё друзей вспоминал. Если бы знал, Вася, каким доро-гим стал для меня каждый прожитый здесь день, перед самим собой стыдно было за то, что когда с кем и поссорился…

– Это верно, Михеич, верно… – Ганин улыбнулся, согла-шаясь с ним. – Тот, кто однажды с тайгой обручился, тот без неё уже не сможет… Нет…Не отпустит она его. Жене, прости господи мою душу грешную, жене можно изменить, а вот тайге – нет! Не встречал я ещё мужика, который бы вот так, сам, по доброй воле, мог тайгу бросить. Меня дочка, вон, то-же в город зовёт, но знаю, что не смогу я там. Без тайги нашей не смогу… Без всего этого, к чему сердцем прикипел – не смо-гу! Засохну, как дерево без корней…

Достав сигарету, Ганин закурил, Михеич, не выкуривший за свою жизнь ни одной сигареты, от предложенной сигареты отказался.

Василий, затянувшись и выпустив струйку дыма, с горе-чью выдавил: – А я вот, не могу, хочу бросить, а не могу… Ты Степана Кутняхова помнишь? – И, видя сосредоточенное лицо Михеича, пояснил – ну помнишь, мы один год, перед октябрь-скими праздниками, на лодках вверх по Катэну…Да вспо-о-омни, ещё на кривуне… перед устьем Кэдими, на винту шпон-ку срезали, винт за камень хватил… Помнишь? Как выкупа-лись, и как всю ночь от холода зубами стучали… Ну, вспом-нил? Степана…У него ещё шрам такой, над бровью.

– Погоди…, погоди…, высокий такой, худощавый…Он ещё, помню, мечтал посмотреть на землю из космоса и жалел, что не стал космонавтом… – вспомнил Степана Михеич.

– Во, точно! – Согласился с ним Ганин. – Только сейчас, мо-жет, его мечта и сбылась… Может, он смотрит сейчас на нас, грешных, сверху… – и, видя недоуменный взгляд Михеича, по-яснил: – Он тогда простудился сильно, в больницу обращаться не стал, всё на ногах перенес.

Василий вздохнул. – Степан говорил, что некогда болеть, работать надо, детей надо на ноги ставить. После того случая стал болеть всё чаще и чаще… Вот уже год, как его нет. Врачи его жене сказали, если бы Степан не курил, он бы эту простуду пережил…А так, лёгкие слабые были… Он как-то сказал, что курить начал раньше, чем титьку мамкину сосать. Во, как… Я вот, знаю, что курево вредно, а вот, поди же… – Ещё раз затя- нувшись, Ганин резко сменил тему: – Ты, Василий, где оста-новился? Если что, пойдем ко мне, я сейчас один. Старуха моя уехала к дочке, у меня, Вася, понимаешь, внук родился. Роды были тяжёлые… Вот она сейчас там, а я дома… на хозяйстве остался. Мы, сейчас, с тобой внука обмоем. Три внучки и вдруг – бац! И внук! Я его уже несколько дней обмываю… – и, выпятив грудь, гордо произнес: в мою честь Василием назва-ли! Во-о как!

На крыльцо почты вышла Настя. Смутившись, она обра-тилась к стоящим Ганину и Михеичу: – Извините, что помеша-ла вам. Помогите мне, пожалуйста, ящик с почтой на улицу вытащить… А то мне тяжело, почты сегодня, как никогда, много…

– Это, дочка мы мигом! Где там твои санки? – Ганин бро-сил окурок и пошел за Настей в коридор. Пятясь задом, он вы-тащил за верёвку из коридора санки, доверху нагруженные посылочными ящиками разных размеров, на которых сверху лежал почти пустой холщовый мешок.

– Ни хрена себе! – удивился Василий. – Столько посылок от нас… Из Хабаровска меньше посылают…

– А, что вы хотите, дядя Вася? Это люди, в основном, родственникам к Новому году копченую рыбу высылают, да кед- ровые орешки, а может и ещё что. Я ведь не проверяю, что там, в посылках. Мне посылки уже зашитыми на почту прино-сят…

Где-то сверху послышался нарастающий рокот и через не-сколько минут низко над посёлком пролетел красный малень-кий вертолёт. Сделав над посёлком несколько кругов, он снизился и стал заходить на посадку.

Михеич взялся за верёвку, чтобы помочь Ганину дотянуть тяжёлые санки до вертолётной площадки. Но, едва они дошли до соседней улицы, как ватага мальчишек, окружив их, вырва-ли из рук верёвку и бегом помчали санки к вертолёту.

– Мальчики, почту мне не потеряйте! – крикнула им вслед Настя.

– Не-е, тётя Настя, мы осторо-о-ожно! – донеслось в ответ и мальчишки, окружив санки плотным кольцом, уже подво-зили их к вертолёту…

…Михеич не любил ходить по гостям. Если с Катенькой они ещё могли сходить к кому-нибудь в гости или принять у себя гостей, то после её смерти все резко изменилось. Вся жизнь для Михеича разделилась на две части: до и после Ка-теньки.

И особенно остро он чувствовал своё, обжигающее серд-це огнём одиночество, после её смерти. И это чувство обост-рялось, когда он приходил к кому-нибудь в дом.

Он видел то, чего нет, и никогда уже не будет у него – дома, семьи, чистого домашнего уюта, этого особенного до-машнего запаха, и рядом – самого дорогого и любимого чело-века и всей этой обстановки, где тебя ждут.

Поэтому, когда Михеичу приходилось бывать в поселке, он старался всё намеченное сделать быстро и сразу же возвра-щался к себе.

Если же он не успевал вернуться в свой барачек засветло, то заходил к Никифору, ночевал там и уже с утра шёл к себе. В крайнем случае, он мог заночевать и в лесу у костра.

И, как не странно, но даже в таких жутких условиях, он чувствовал себя намного свободнее и уютнее, чем в чужом до-ме…

Ганин до ухода на пенсию работал мастером лесозагото-вок на лесопункте, а после ухода на пенсию остался работать сторожем в гараже. Работа была не пыльная – сутки через двое, да к тому же – небольшой «приварок» к пенсии. По тайге он уже не ходок: стала мучить одышка, по утрам забивал тя-жёлый кашель, да и ноги стали болеть. Особенно сильно дава-ла о себе знать «таёжная романтика» перед сменой погоды.

…Отказать старому другу, не разделив с ним радость рож-дения внука, Михеич не мог.

Получив пенсию, Ганин пригласил Михеича сначала зай-ти в магазин, объяснив это отсутствием дома хлеба, потом пойти к нему домой.

Ганин жил в том же двухквартирном доме, в который вселился сразу же, как только устроился на работу. За всё время проживания в нём он основательно обустроился: очень просторная летняя кухня, баня, тёплый сарай, гараж, перестроил по своему вкусу веранду к дому.

Наличники на окнах и дверях всех строений и всё, что только могло привлечь его внимание, украсил резьбой по дереву.

Удивительно, но этим ремеслом он увлёкся только после ухода на пенсию и, по единодушному мнению односельчан, получалось это у него очень талантливо. И ремесло настолько его захватило, что теперь всё свободное время он посвящал но-вому увлечению, даже уходя на ночное дежурство обязатель-но брал с собой заготовки будущих поделок и наборы резцов. Как он сам однажды признался, что «с этим занятием он всю пьянку запустил». И теперь рождение долгожданного внука давало ему повод наверстать упущенное.