Kitobni o'qish: «Бабушки в космосе»

Глава 1. Звонок

Прошёл век, многое изменилось, а в южном русском селе утро понедельника по-прежнему начиналось рано — только теперь не с петухов, а с мягкого шипения системы полива. Через раскрытое окно тянуло свежей землёй и тем холодком, который ещё не успело разогнать солнце. Валентина Игнатьевна стояла у окна и смотрела, как над лозой с «дамским пальчиком» висит едва заметная водяная пыль, и каждая капля в ней вспыхивает мелким бликом. У сирени под другим окном неторопливо щипала траву Зорька — коза была старая, толковая, и пастуха ей не требовалось.

Лоза в эту утреннюю минуту пахла особенно — тонко, чуть сладко. Этот запах Валя умела читать. Виноград переходил в фазу, которую ни один датчик не отмечает, — начинал готовиться к свету изнутри. Сорок лет на винограднике научили её различать такие вещи без приборов. Зорька жила по тому же закону. К утренней кормушке коза подходила только при хозяйке. Никакой автоматики не признавала.

— Завтрак готов. Температура кофе — шестьдесят пять градусов, — отозвалась домашняя система приятным механическим голосом откуда-то сверху.

— Слышу, — не оборачиваясь, ответила Валя. — Зорьку покормила?

— Кормушка открыта в шесть ноль-ноль. Состояние козы удовлетворительное. Требуется обновление прошивки для анализатора сена.

Валя вздохнула — в 2119 году даже коза требовала обновлений, — провела ладонью по гладкому дереву рамы и подошла к столу. В нише уже стояла чашка свежесваренного кофе, и от неё шёл тёплый домашний дух, который держался здесь всю жизнь — сколько Валя себя помнила.

В воздухе вспыхнул жёлтый огонёк, и развернулась голограмма младшей дочери. Облако тормозило. У Тани губы шевелились на секунду раньше голоса, и казалось, она пробует слова на вкус.

— Мам, привет! — Таня улыбалась так ярко, что в кухне будто стало светлее. — У меня новости. Я выхожу замуж.

Чашка тихо стукнула о блюдце — рука у Вали всё-таки дрогнула, — но голос не дрогнул, потому что за свою работу на винограднике она научилась принимать любые новости стоя, а уже после разбираться, что с ними делать.

— Ну, дело хорошее, — Валя села к столу. — За кого?

Таня замялась, и за её плечом проплыло что-то фиолетовое, очень похожее на цветок лотоса, только крупное и с глазами. Глаза на секунду задержались на Вале и поплыли дальше.

— Его зовут Кай-Тай. Он из созвездия Андромеды.

Валя медленно опустила чашку на стол.

— Из созвездия кого? Он что… инопланетянин, Таня?

— Мам, ну мы же не в разных вселенных живём. Он чудесный. Правда, по-русски не говорит.

— Ничего, — Валя машинально поправила складку на скатерти. — Приедет к нам на лето, подтянем. У Соколовых невестка из Китая через месяц «Ой, мороз» запела без акцента. Выучим.

— Мам, — Таня мягко перебила, — он вообще не говорит. В нашем смысле. У них вместо слов мелодия — поют. Свадьба — это хорал, поют все вместе.

Валя представила себе зятя, который вместо «передай соль» берёт высокую «ля» второй октавы, и в голове на секунду возник Степан — другой музыки, кроме своего трактора, покойный муж за всю жизнь не знал.

Зорька, до того щипавшая что-то у сирени, подняла голову, неторопливо подошла к окну и положила морду на подоконник. К голосу Тани у неё давно был свой интерес. Она слушала младшую хозяйку с тем любопытством, с каким старые собаки слушают радио, и из её мокрого носа в утреннем свете шёл тонкий пар.

— Андромеда.

Валя сказала это медленно — слово было новое.

— Послушай, — отозвалась Таня. И прикрыла глаза.

Таня запела. Не песню в привычном смысле — нечто без слов и без чёткого ритма. Короткая мелодия снизу вверх, через тонкий кристально чистый свист, обратно к густому грудному рокоту. Последняя нота задрожала и держалась долго после того, как дочка замолчала. Зорька на подоконнике склонила голову набок и каждый перепад слушала с выражением знатока, который и у себя в сарае таких ещё не слыхал. Даже система полива за окном умолкла, будто из вежливости.

У Вали в груди отпустило, и стало легко — как в детстве, босиком по тёплой пыли. Поставила чашку, провела ладонью по щеке, словно что-то с неё стирая, и тихо выдохнула.

— Дай Бог, дочка. Если так поёт, значит, существо хорошее.

— Спасибо, мама, — Таня облегчённо выдохнула. — Свадьба в созвездии Андромеды. Целую планету под неё сняли — родственников тысячи, у них на свадьбу все приезжают.

Валя одобрительно кивнула, представив фиолетовых лотосов с глазами повсюду, — а потом поняла, что до них ещё надо добраться.

— Господи… Целую планету. И как же мне туда лететь?

Голограмма чуть подёрнулась рябью, и Таня заговорила по-деловому.

— Мам, в Кассиопею напрямую не пустят — санкции который год. Полетишь через юг, на Магелланы, в обход. Маршрут вы с Маришкой соберёте, лучше неё в районе никто не знает.

— Поняла.

Валя кивнула — не сразу понимая, что именно она кивает. Таня замялась, глядя куда-то в сторону, и было слышно, как у неё за кадром что-то тихо мурлычет — наверное, тот самый Кай-Тай.

— И ещё, мама. Заберёшь по пути внуков с Альфы Центавра? Им одним нельзя, до четырнадцати без взрослого не пропускают. Люба с мужем летят на свадьбу из Персея напрямую — у них командировка, оттуда возвращаться им за детьми далеко. А тебе через Альфу как раз по пути выходит.

— Конечно, заберу. Куда ж я их брошу.

— Спасибо, мама.

Голограмма свернулась, и в кухне снова стало тихо — чашка с недопитым кофе остывала на столе, а Валя сидела рядом, глядя в окно на лозу с дамским пальчиком, и думала свою тяжёлую думу. У Корнеевых мычала корова, и в раскрытое окно вместе с её голосом потянуло запахом свежего сена.

Никогда дальше Луны Валя не была — туда она летала сотни раз. Что начиналось за границей, в жизни не видала. Кассиопея, Альфа Центавра, далёкая галактика, новый зять, чужой язык — поют, не говорят. И мать невесты должна войти не с пустыми руками.

Валя двинулась к терминалу связи, на ходу поправила платок и нажала на кнопку общего вызова «бабсовета». В воздухе повисли три боевых лица. Поля была в рабочей безрукавке ветеринара. У Маришки на запястье поблёскивал диспетчерский браслет, и с ночной смены глаза ещё прятались под нависшими веками. Аня — в светлой косынке.

— Девочки, подъём. Таня замуж выходит. В созвездии Андромеды.

Повисла тишина.

— Огурцы заготовить? — прервала её Поля.

— Без них никак, — отрезала Валя. — И наливку вишнёвую. Жених по-нашему ни бельмеса. Поёт только. Придётся связки промочить, чтоб сватьям подпевать.

— Поёт — это к счастью, — Поля прищурилась. — Значит, дыхательная система развита. Главное, чтоб кислородом дышал, а то на свадьбе в скафандрах сидеть — то ещё удовольствие.

— У Тани узнаю, — пообещала Валя. — Свадьба, говорят, большая. Целую планету под неё сняли. Родни там видимо-невидимо, тысячи их.

— Ишь ты, размахнулись! — протянула Аня. — Прямо как у Никитиных, когда они под юбилей базу отдыха на три дня арендовали, только масштаб другой. Ну, раз планету сняли, надо марку держать. С пустыми руками матери невесты ехать не годится. У меня варенье малиновое стоит, целебное. Языки разные, а сладкое все Божьи твари любят. Завтра принесу, заодно шаль твою праздничную отпарим.

— Ты мне логистику скажи, — перебила Маришка, придвинувшись ближе к камере. — Как полетишь-то? Земля же под санкциями, напрямую сейчас не пустят, там патрули стоят.

— В обход, через Магелланы, — ответила Валя.

— Ох, ну и намучаешься ты в этих Магелланах, — Маришка сочувственно покачала головой, зажмурившись и потирая веки. — Там сейчас на пересадке стыковки по двенадцать часов, космопорт битком, все наши через юг прут. И кофе в транзитной зоне по конским ценам. А таможенники местные к земным паспортам с лупой придираются.

— А что делать? Не пешком же идти, — вздохнула Валя.

— Главное, транзитный штамп Центавры поставь, — вмешалась Поля с деловым видом. — Чтоб пограничники видели, что ты вроде как оттуда летишь, а не напрямую ломишься. У меня племянник так месяц назад летал, пропустили без вопросов.

— Дай мне до утра, Валюш, по сводкам посмотрю, где сейчас нормальные попутки в ту сторону ходят, — подхватила Маришка. — Проложу тебе коридор, чтоб хоть с малыми в отстойнике не мариновали.

— Спасибо, девочки.

— Не благодари, — сказала Аня. — Танечка же нам всем как родная.

Подруги кивнули и одна за другой исчезли — каждая со своим делом, а Валя на кухне снова осталась наедине с собой да с давно остывшим кофе.

Постояла посреди опустевшей кухни и вышла на крыльцо. Над селом вставало солнце, окрашивая небо в тот же нежно-розовый цвет, который только что дрожал в песне дочери. У Никитиных хлопнула калитка, у Соколовых заворчал ещё один дрон, готовясь куда-то лететь. Зорька стояла у сирени на привычном утреннем посту, и колокольчик у неё на шее коротко звякнул при появлении хозяйки — после крыльца её всегда ждало чесание шеи.

Ладонь легла козе на шею — тёплую, мягкую, чуть влажную от росы.

— Никитины к тебе будут ходить, девочка. Младший их водить будет на пастбище. А я в дорогу собираюсь.

Зорька в ответ ничего не сказала, только переступила и опустила голову. Этот её жест хозяйка знала ещё по Степану — коза с ним так же прощалась, когда он уезжал на дальние виноградники.

Так и стояли вдвоём во дворе. Какая бы дорога к дочке ни лежала, мать невесты на свадьбу едет.

Глава 2. Сборы

На следующее утро у калитки звякнул колокольчик. Зорька подняла голову раньше хозяйки и узнала свою. От виноградника шла Поля, быстро, как всегда, в рабочей безрукавке ветеринара, с банкой малосольных огурцов в руках. Засолила их вчера, сразу как услышала про Танино замужество. Поднялась на крыльцо, и в кухню следом за ней пошёл свежий укропно-чесночный дух.

— Попробуй, вчерашние, — Поля поставила банку и открыла крышку. — Это от меня. Дальше варенье будет, мёд от пасечника, у нашего в этом году акация хорошо стояла. Всё Танечке передашь.

Валя приняла банку, и стекло у неё в ладонях оказалось прохладное после погреба. Поставила её рядом со своим планшетом. На планшете с ночи светился список. Набросала его после Таниного звонка, когда заснуть так и не смогла. Буквы получились крупные, разборчивые, как у себя в посевном журнале.

За окном голосили гуси. У Никитиных младший с утра гнал их к пруду, а они, как всегда в августе, имели на этот счёт собственное мнение, и было слышно, как мальчишка свистит и шикает на них одновременно.

— Подожди, Поля. Маришка сейчас подключится, она маршрут к утру рассчитала.

Над столом прозвенел вызов, и поверх Валиного планшета повисла голограмма. Маришка сидела в диспетчерской перед звёздной картой. Лицо после ночной смены было заспанное, но боевое, как всегда под утро. За её плечом светился ярко-синий экран с чьим-то чужим расписанием.

— Девочки, доброе утро. Маршрут наметила, простой.

Маришка повернула проекцию, и над столом протянулась светящаяся ниточка.

— Земля, Луна, Альфа Центавра, Магелланы, Кассиопея, Андромеда. Напрямую который год не пускают, поэтому маршрут идёт в обход. На Магелланах коридор есть, по нему и пройдёт. Дальше спокойно.

Поля изучала ниточку внимательно, постукивая пальцем по ободку чашки, потом откинулась на спинку стула и тихо хмыкнула.

— Москва — Кассиопея. Как в кино когда-то.

— Только тогда подростки летели, — кивнула Валя. — А у нас бабушки.

Маришка фыркнула и вернулась к карте. А Поля наклонилась обратно к проекции и не отводила глаз. Палец её замер у одной из точек.

— Маришка. А Сириус по пути?

— По пути. До Магелланов через Большого Пса как ни идти, мимо Сириуса пройдёт.

Поля выпрямилась и молчала, глядя на точку Сириуса. Валя не торопила.

— Валя.

— Что, Поля?

— Я с тобой. Заодно к Серёже завернём, банку огурцов передам, в космосе таких не делают. Я его три года живьём не обнимала, облако всё время глючит.

Маришка перевела глаза с карты на Полю и сразу всё поняла, у неё на такие вещи был свой нюх.

— Через Сириус проложу. Не проблема.

Маришка не договорила, медленно провела пальцем по карте до созвездия Киля и у яркой точки Канопуса остановилась. Валя поняла её без слов.

— Маришка.

— Машеньке три уже исполнилось в марте. Я её только в звонках и видела. Она меня не помнит.

Маришка сказала это в карту, не поднимая глаз. Поля и Валя не отозвались.

— Маша, — Валя позвала тихо. — Раз уж летим, давай и к Канопусу.

— Тогда и я с вами, девочки. К Машеньке.

Маришка подняла глаза от карты — после долгой смены в них стало больше света. Она тихо выдохнула, и на её карте звёздная ниточка пошла теперь не прямой, а с двумя заходами — на Сириус и на Канопус.

В дверь постучали, и в кухню вошла Аня, в светлой косынке, с планшетом под мышкой. И было у неё то спокойствие, которое остаётся у учительниц на пенсии — внутренние звонки в голове отбили, а размеренный шаг остался. Аня присела к столу и одобрительно потянула носом запах огурцов.

— Девочки, что я пропустила?

— Маршрут расширили, — сказала Валя. — Сириус, потом Канопус. Поля к Серёже завернёт, Маришка — к Кате с внучкой.

Аня посмотрела на ниточку. К её Артёму в Персее коридора отсюда не было, не построили, а она ловила себя на этом не первый раз за последний год. Медленно сцепила пальцы перед собой и какое-то время не подавала голоса.

— А я с вами, девочки. Просто.

— Просто? — переспросила Валя.

— Танечке я как мать-вторая, я её с шести лет учила. — Аня помолчала. — А с Костей и Лизой по дороге физику пройдём. Люба в командировке, ребята без учёбы засиделись, надо подтянуть.

Все притихли — Аня сказала это так буднично, будто речь шла не о двух межгалактических перелётах с физикой для внуков по дороге, а о подготовке к контрольной в среду.

— Аня, — Валя помолчала. — Ты вообще.

Маришка между делом развернула грузовую ведомость и добавила в общий груз место для Ани — варенье, компот, планшет, учебные модули. Теперь в её схеме висели четыре имени.

К полудню план стоял на ногах. Подруги расходились по своим делам, Поля по селу, Маришка к диспетчерскому оформлению, Аня к учебным модулям. Валя оставалась дома, у неё было главное и тяжёлое — разобрать погреб, посмотреть на полки и понять, что из накопленного за все её годы на винограднике поедет с ней на Андромеду на свадьбу к младшей дочке.

Когда Валя осталась одна, она спустилась по узкой лестнице в погреб. Пахнуло сырой землёй, остатками прошлогоднего укропа и чем-то приторно-сладким из дальнего угла, где стояло варенье, и впервые за весь беспокойный день она остановилась перед длинной стеной полок.

Полки у неё были как библиотека, только вместо книг там стояли банки, ряд за рядом, разных лет и рецептов, и каждая подписана её рукой на бумажной ленточке.

Валя медленно прошла вдоль первого ряда, проводя пальцем по холодным крышкам, считая и отбирая в уме, и перед собственными огурцами прошлого лета, тёмно-зелёными, с кружком укропа сверху, она остановилась.

— Полетишь.

Дальше шли помидоры в два ряда, бурые и красные, маринованные раздельно. Валя у себя на хозяйстве никогда не смешивала сорта. Перед самой большой банкой задержалась дольше. Тёмные помидоры августа прошлого года, отборные, по два кулака каждый. Поправила бумажную ленточку с её же подписью и провела по крышке ладонью.

Дальше шло варенье, малиновое, абрикосовое, тёмное вишнёвое с косточками. Оно стояло у Вали с тех пор, как Таня ходила в школу, и за каждой банкой была своя история. Какой год был влажный, какой сухой, какая ягода тянулась наверх, а какая ушла в землю. Валя выбирала медленно. Варенье везти к Танечке надо было такое, какое сама дочка узнает на вкус.

В дальнем углу стояла наливка, собственная, на чёрной смородине, прошлой осени. Валя её достала, посмотрела на свет. Настоялась хорошо, тёмная, густая, с маленьким осадком на самом дне.

Постояла перед бутылкой дольше, чем перед остальными. Степан до своего ноября всегда успевал, наливки у него стояли свои, тёмные. Валя поставила бутылку обратно. Постояла. Сняла с полки снова.

— И ты полетишь.

А Зорька наверху у сирени тихо звякнула колокольчиком, будто слышала и одобряла каждую следующую банку.