Kitobni o'qish: «Жизнь графа Николая Румянцева. На службе Российскому трону»

Name: Жизнь графа Николая Румянцева. На службе Российскому трону
Author: Виктор Петелин
ISBN: 978-5-227-09695-1

Виктор Петелин

Shrift:

От автора

Эту книгу я задумал сразу после завершения документального повествования «Фельдмаршал Румянцев»¹, но наплывали другие дела и заботы, замысел откладывался.

А за это время появилось столько интересных биографий, десятки книг и о Екатерине II, и о цесаревиче Павле Петровиче, и о братьях Орловых, и о княгине Дашковой, и о Потемкине, и, наконец одна за другой вышли три книги о выдающемся деятеле эпохи императоров XVIII – ХIХ веков – о дипломате, министре коммерции, министре иностранных дел, государственном канцлере России Николае Петровиче Румянцеве: Молчанов В.Ф. Государственный канцлер России Н.П. Румянцев. М.: Пашков дом, 2004; Рассолов М.М. Канцлер Румянцев-Гомельский: Исторический роман. М.: Терра – Книжный клуб, 2006; Лопатников В.А. Канцлер Румянцев. Время и служение. М.: Молодая гвардия, 2010. Я уж не говорю о многочисленных статьях и докладах, которые печатаются в сборниках и произносятся на конференциях, в частности, на конференции «Рукописное наследие деятелей отечественной культуры XVIII – ХХI вв.» (СПб., 2007); отмечу хотя бы интереснейшие статьи исследователей В.А. Лопатникова «Политическая судьба канцлера Н.П. Румянцева», «Забытые страницы выдающейся судьбы» и Т.А. Соловьевой «Классический «треугольник» (страницы личной жизни Н.П. Румянцева).

Так что материалов о ХVIII веке – горы, в том числе и о семействе фельдмаршала Румянцева и о нем самом, но кое-что существенное еще нужно добавить.

Среди множества выдающихся деятелей XVIII века резко выделяется судьба Павла I.

Еще Пушкин успел сказать о нем как о «романтическом императоре», «враге коварства и невежд» и думал написать о нем книгу.

А Лев Толстой с радостью сообщал историку Бартеневу, что он «нашел своего исторического героя», и надеялся написать историю восхождения и царствования Павла I, отмечал в Павле I «благородный, рыцарский характер». В конце XIX века биографы, тщательно исследуя найденные документальные материалы, пришли к выводу, что характер Павла полон «контрастов света и тени, в нем пробивались какие-то чисто гамлетовские черты, а такие характеры везде и всегда возбуждали и возбуждают к себе невольное сочувствие».

Появляются интересные книги «Цесаревич Павел Петрович» Д. Кобеко, «Император Павел Первый» Н. Шильдера, «Император Павел Первый» и «Императрица Мария Федоровна» Е. Шумигорского, многочисленные записки близких приближенных императорской семьи А. Башилова, А. Болотова, Александра Тургенева, княгини Е. Дашковой, адмирала Шишкова, Якова Де Санглена, Марии Мухановой, графини Головиной, графа Александра Рибопьера и многих других, оставивших живой след о своем пребывании в свите Павла I и Марии Федоровны в XVIII веке.

Николай Петрович Румянцев стал камер-юнкером при малом дворе цесаревича Павла, дипломатическая карьера его началась и продолжалась при Екатерине II, а заканчивалась при Александре I. Больше полувека П. Румянцев служил Российской империи.

Накопилась огромная документальная литература. А историки, писатели и биографы продолжают искать новые факты и свидетельства о жизни Н.П. Румянцева, еще много неясного в его судьбе.

И тут возникает насущный вопрос: в современном МИДе хранятся архивы Министерства иностранных дел XVIII века, вобравшие письма Н.П. Румянцева Екатерине II и вице-канцлеру Остерману на французском и немецком языках, письма подробнейшие и блестяще написанные, эти письма могли бы раскрыть некие белые пятна в истории России XVIII века и в биографии самого Николая Румянцева. Эти материалы пока не изучены.

И тут во весь рост встает одна из главных проблем, постоянно тревожащих исторического писателя, – о подлинности характера, о правде документов, о правде истории России XVIII века.

Несколько лет тому назад неожиданно ко мне пришло письмо Николая Николаевича Каменского, инвалида Великой Отечественной войны и прямого потомка генерал-фельдмаршала Михаила Федотовича Каменского (1738–1809). Я приведу его полностью: «Милостивый Государь Виктор Васильевич.

Недавно мне довелось приобрести (у букинистов) Вашу книгу «Фельдмаршал Румянцев».

Удивительно, но изданная столько лет назад книга не потеряла своей актуальности и сегодня. Оглядываясь на прошлое, удивляешься и тому, как уже тогда Вы взяли на себя смелость отойти от пропагандистских стереотипов. Не то что Вы поставили Потемкина и, в особенности, Суворова «на место» (это еще предстоит сделать). Но Вы позволили себе взглянуть на них непредвзято; дали другую, научную оценку их деятельности. Впервые на их портретах появились неизбежные, неизбежные при объективном освещении, свет и тени.

Вспоминается Суворов с его тактикой. Говорят, что он сочетал решительность не с расчетом, а с вдохновением. Последнее слово мне кажется сильно преувеличенным. В боевых операциях полагался на волю случая, то есть на русский авось. В донесениях об этих операциях завышал потери противника и занижал – свои. Потемкин и Суворов военные полководцы без военного образования, показавшие, как тогда говорили, «в случай», и добывали себе победы любой ценой, заваливая врагов трупами (русских солдат). «…Мы за ценой не постоим…» Как это напоминает мне, ветерану Отечественной, наших малообразованных командармов – Жукова, Буденного.

Вот в чем я вижу актуальность Вашей книги, а значит – необходимость ее переиздания.

Ну а если переиздавать, то уж заодно не только переработать, но и дополнить.

Например, дать вторую русско-турецкую войну, которую Вы почему-то обошли молчанием. А ведь там и Суворов и Потемкин выглядят как интриганы: оттирали от руководства войсками Румянцева и его верного соратника – Каменского. (У меня есть небольшое количество записей о нем, может быть, они Вас заинтересуют…)

С пожеланием успехов – граф Каменский Николай Николаевич, потомок фельдмаршала М.Ф. Каменского, ветеран Великой Отечественной войны».

Н. Каменский в этом письме затронул главную тему для исторических писателей – необходимость изучать десятки, сотни документов, писем, донесений, приказов и указов, воспоминаний и записок о былом, чтобы не упускать многогранную правду жизни, сложную и противоречивую правду личности, неуловимую правду характера, правду событий. И каким бы симпатичным ни казался ваш герой, не избегайте сказать и о нем правду фактов, как бы горька она ни оказалась. Ветеран Великой Отечественной войны Н. Каменский, потомок фельдмаршала, вспоминает эпизод, когда генерал Суворов и генерал Каменский, штурмуя одну крепость, разошлись во мнениях, Суворов, как младший по званию, тут же подал рапорт о болезни и удалился в Бухарест.

Возможно, это не противоречило уставу, но нанесло вред выполнению операции. Вот такое объективное рассмотрение фактов совершенно необходимо при описании любого исторического лица.

В последние годы, особенно после возвращения Крыма в Россию, явно преувеличивают в этом случае роль личности Григория Потемкина. По правде сказать, это фельдмаршал Румянцев и добился победы с турками, и заключил мир, и подготовил почву для освоения полуострова.

Здесь возникает вопрос, который долго не могли решить русские историки и биографы. После заключения Кючук-Кайнарджийского мира русские войска по указанию фельдмаршала Румянцева продолжали занимать Крым и его крепости.

Первую попытку высказать правду о присоединении Крымского полуострова к Российской империи высказал известный историк Пётр Матвеевич Сакович в статье «Исторический обзор деятельности графа Румянцева-Задунайского и его сотрудников: князя Прозоровского, Суворова и Бринка»:

«Быстрое образование Новороссийского края, его счастливое приморское положение, богатства, которых едва только теперь промышленность и изыскания ученых начинают касаться, наконец, стратегическое значение провинций, облегающих Черное море, и его портов, относительно восточных наших соседей – вот данные, вследствие которых за именем Потемкина время утвердило право на исключительную признательность к нему России.

И действительно, мысль о Новороссийском крае сливается у нас с личностью князя Таврического: мы признаем его виновником бескровного приношения государству обширных берегов Черного моря: преклоняемся пред его проницательностью ума, его необыкновенным счастьем и легким успехом в предприятии, которое доставило России естественныя и, для полного развития ея сил, необходимыя на Юге границы: и, наконец, ослепленные блеском заслуги Потемкина в этом славном деле, до того увлекаемся, что совершенно исключаем из круга действователей другое лицо, если и менее занимавшее его современников, то едва ли не более его трудящееся, во всяком случае, предшествовавшее на той же самой стезе.

Быть может, убеждение, перешедшее к нам от дедов и отцов наших, насчет величия и славы князя Таврического, так сильно еще, что не дозволяет усомниться в неувядаемости пальмы, сорванной им на той же самой почве, на которой пожал уже славные лавры, за десять лет до него, Румянцев?..

Может статься, что на личность его мы смотрим еще глазами его современников, как на личность могущественного временщика, пред которым личность скрывалась под личиною, язык безмолствовал, а факты не смели высказываться наявь из архивов, более нежели на государственного сановника, на заслуги которого должны указывать дела и следы его прохождения в истории? Не судим ли мы о Потемкине по преданию, подражая льстивому языку его современников, а не на основании того, как отражается образ его в зеркале истории?

Подобная мысль, конечно, смела, имеет против себя общее мнение и отчасти даже историю, и может возбудить негодование в почитателях блестящей звезды князя Таврического. Но делать нечего; мысль эта, раз высказанная, должна быть подкреплена фактами…

Представляя на суд любителей отечественной истории доводы насчет справедливости вышеизложенного сомнения, считаю долгом объяснить, что оно, поколебавшее веру в исключительность услуги князя Таврического России, по предмету присоединения Крыма, образовалось вследствие рассмотрения дел, по ратификации Кючук-Кайнарджийского трактата и Крымской экспедиции 1776–1779 гг., найденных в бывшем архиве графа Румянцева-Задунайского; и цель отбора нашего состоит в посильном доказательстве, что в деле присоединения Крыма Потемкину досталось на долю, может, менее труда, нежели другим лицам и что исключительность этой заслуги не должна быть приписана ему одному. В судьбе Крыма и татар он является не более как счастливым пожинателем тех плодов военного искусства, дипломатической изворотливости и твердости характера, которыми отличался предшествовавший ему на том же поприще граф Румянцев. За Потемкиным осталась слава присоединения Крыма к России, и единственно потому, что он окончил дело, начатое и почти до конца доведенное героем Задунайским» (Русская беседа. М., 1858. 11. Третий год. Кн. 10. М., 1858. С. 1–3).

В книге, которую читатель держит в руках, описаны и вторая русско-турецкая война, и война с Наполеоном, и торжество мирных переговоров, с его трагическими противоречиями, а главное – наступление мира в России.

Используется и переписка Екатерины II и князя Потемкина, и переписка А. Суворова и Г. Потемкина, в этих письмах раскрываются подлинные характеры действующих лиц, искренние их желания, противоречия, результаты их поступков.

Сыновья графа П.А. Румянцева-Задунайского продолжили славную традицию служения Отечеству, и отдельного рассказа заслужил средний сын, Николай Петрович Румянцев.

В судьбе Николая Петровича большую роль играла не только императрица Екатерина II и император Павел I, но и император Александр I, который возвел его в звание государственного канцлера за успешное ведение переговоров со шведами и заключение выгодного для России Фридрихсгамского мира.

Скудость доступных материалов не предоставила возможность раскрыть характер Николая Петровича Румянцева во всей его полноте и многообразии.

Автор позволил себе вольность привлечь доступные материалы, используя объективный диалог между знакомыми и родственниками для раскрытия широкой картины государственной и императорской действительности, где постоянно находился избранный автором герой.

Жизненный путь и служение отечеству Николая Петровича Румянцева начинается и продолжается при правлении трех императоров России: Екатерины II, Павла I и Александра I.

В.В. Петелин,

доктор филологических наук

Книга первая
При дворе императрицы Екатерины II

Часть первая
В императорском дворце

1. Санкт-Петербург. Семейные раздумья

Екатерина II, укрепившись на императорском троне после переворота в июне 1762 года, стала одной из влиятельных фигур в европейских конфликтных делах: посадила на польский престол графа Понятовского, бывшего своего любовника, против которого поднялись конфедераты при поддержке Франции, вела бои с турками, которые в сентябре 1768 года заточили русского посланника Алексея Обрезкова в замок Семи башен и объявили России войну… Теперь же, после успешных действий русских войск против восставших поляков, подумывала и о разделе Польского королевства под неусыпным давлением Пруссии и Австрии.

Шел 1770 год, полный великих побед и испытаний. В Петербурге вспыхивали пожары, до Москвы дошла моровая чума, заволновались казаки, продолжалась битва в Польше. В императорском дворце в Петербурге Екатерина II невозмутимо принимала послов и других визитеров.

Неожиданно вошедший камергер принес ей радостное известие от принца Брауншвейгского – в битве при Кагуле главнокомандующий граф Румянцев наголову разбил огромное турецкое войско во главе с верховным визирем Халил-беем.

Прочитав донесение, Екатерина Алексеевна обратилась к собравшимся в ее кабинете:

– Принц Брауншвейгский был рядом с Румянцевым перед боем. Турки рвались на холм, где находилось командование, когда Румянцев, повернувшись к принцу, сказал генералам: «Теперь настало наше дело!» – и указующим жестом выкинул вперед руку. С криком, вы уж извините, «Виват Екатерина!» рванулись на врага, повсюду раздавались крики, генералы Племянников, Озеров, Олиц во главе своих отрядов бросились в самую гущу наступающих турок. Потом Румянцев послал в бой свою тяжелую кавалерию, генерал-поручик граф Салтыков, генерал-майор князь Долгоруков великую часть янычар положили на месте. Ни на минуту Румянцев не оставлял поле битвы, корпус Репнина, батальон Семена Воронцова шли в рукопашную и перебили множество янычар, и великий визирь дрогнул, турки побежали с поля боя… Просто замечательное письмо о крупной победе русских войск в этой войне. Ты, Григорий Григорьевич, готовься, поедешь на мирные переговоры, если таковые состоятся.

И Екатерина II, радостная и взволнованная, победоносно оглядела Григория Орлова, Прасковью Александровну Брюс и Марию Андреевну Румянцеву, графа Никиту Панина… И все слушавшие донесения очевидцы подумали о том, что победа при Кагуле приближает конец войне. «Надо написать Румянцеву, что пора подумать о мирных переговорах», – мелькнуло у российской императрицы. А графиня Мария Андреевна Румянцева про себя подумала, что пора поговорить с императрицей о младших сыновьях графа Румянцева, пока он в фаворе. Михаил уже взрослый, в 1764 году он был представлен императрице, когда она пребывала в Москве, потом служил в Петербурге, был произведен в подпоручики, заболел, получил год отсрочки от службы, возвратился в Москву, под материнское крыло, а в 1769 году – он снова в Петербурге, много времени проводит у великого князя, очень часто обедал и ужинал у него, был, как многие говорили, в милости. Да, у Михаила жизнь наладилась, пора женить его, пора подбирать ему хорошую партию. А у младших внуков все еще впереди, хотя и они уже повзрослели, пора им познать настоящую жизнь…

В семье графа Петра Александровича и графини Екатерины Михайловны Румянцевых 3 апреля 1754 года родился сын Николай Румянцев, которому судьба сулила большую будущность. Через одиннадцать месяцев, 17 марта 1755 года, родился третий сын Сергей. Старшему сыну Михаилу было уже четыре года, а дочь Татьяна, первый ребенок супругов, прожила недолго, заболела и скончалась. Но только на первых порах брак молодых Румянцевых складывался удачно, потом началась обычная походная, да и разгульная жизнь Петра Александровича.

Он был «красив собою, умен, любим женщинами», вспоминают современники о Петре Румянцеве, как полковник успешно продвигался в военной карьере. Петр Александрович принял участие в Семилетней войне с Пруссией, получил звание генерала, участвовал во многих сражениях, потом осадил и взял крепость Кольберг, за успехи в войне сразу стал генерал-аншефом, после войны долго не возвращался в Петербург, увлекшись одной дамой из Данцига, и молодой княгине пришлось довольствоваться тем, что полностью поглотили семейные дела, воспитание и образоваие троих сыновей.

Дети получали домашнее образование: то у них был артиллерийский подполковник, то майор прусской армии, родом из Швейцарии, то немец Цвилер, то Лайонс, но, кажется, только француз Моно оказал существенное влияние на детей графа Румянцева. По словам биографа, Николай Румянцев показал хорошие способности в математике, но главное – детей учили европейским языкам и латинскому. С детских лет Николай и Сергей брали уроки верховой езды, танцев, фехтования. Они получили все, что полагалось. Сохранилось письмо француза Моно графу Петру Румянцеву, в котором он высоко отзывается о своих учениках, обещая им большую и высокую судьбу.

Графиня Екатерина Михайловна Румянцева, семейная жизнь которой не заладилась, была вынуждена уехать с детьми в Москву. Нужна была настоящая любовь и преданность графу и детям, чтобы семья не развалилась окончательно. В письмах Петру Александровичу она докладывала о своих хозяйственных заботах, о посещении ее общими знакомыми, о детях, жаловалась на нехватку денег…

Николай, записанный в лейб-гвардии Конный полк, был переведен по предложению графа Брюса, женатого на Прасковье, сестре Петра Румянцева, в лейб-гвардии Семеновский полк, где вскоре получил чин прапорщика, затем адъютанта полка.

Екатерина Михайловна поддерживала тесную связь с графиней Марией Андреевной Румянцевой, которая, несмотря на свои годы, была такой же обаятельной, как и пятьдесят лет тому назад, когда Петр I выдал ее замуж за своего любимого помощника Александра Ивановича Румянцева. По уверениям всех биографов, очаровательная Мария, дочь графа Андрея Матвеева и внучка знаменитого боярина Артамона Матвеева, образованная, великолепная танцовщица, сразу обратила на себя внимание Петра I, стала его любовницей… Мария Андреевна была очень близка к императрице Елизавете Петровне и императрице Екатерине II. Елизавета Петровна возвела род Румянцевых в графское достоинство за заключение мирного договора в Або, Петра Румянцева, едва достигшего 18 лет, в полковники.

И вот пришла благоприятная весть от графини Марии Андреевны, которая написала Екатерине Михайловне о ее сыновьях – их ждут в Петербурге.

Собирая Михаила и Николая в императорский дворец и поглядывая на высоких красивых сыновей, Екатерина Михайловна вспоминала день за днем свои заботы, чуть не плача размышляла о своей драматической судьбе. Счастливое время пережила она, когда один за другим появились ее три сына, Михаил сразу определил свою судьбу, он будет военным, как и все его предки, отец, дед, прадед… Николай будет служить императрице, станет царедворцем, а Сергей увлекся гуманитарными науками, пишет стихи, спорит с литераторами и философами. А что из этого получится? Никто не знает… Счастливое время ее длилось недолго, может, лет пять-шесть, а потом воинская служба мужа, следом война с Пруссией, его стремительная карьера, взятие Кольберга, смена власти.

Петр III возлюбил Петра Румянцева и открывал перед ним широкое поле деятельности. А потом неожиданно – опять смена власти… И сколько унижений было от Петра Румянцева! Как страстно она любила своего Петра Александровича, прощая ему все, тягу к деньгам, всех любовниц, длительные отлучки. А ведь она не дочь плотника или кузнеца, у нее есть свои деревни, отказанные ей семьей фельдмаршала Михаила Голицына.

Екатерина Михайловна горько размышляла: а где лошадей, да прочего снаряжения, да слуг и кучеров отобрать? Какие нужно деньги собрать, а деревни плохо платят… Румянцев издали воображает своих сыновей сущими младенцами, а они уже созрели для будущей деятельности, Михаил страсть великую к службе имеет и часто упрекает ее, что она не согласилась отпустить его волонтером к отцу…

Бабушка Мария Андреевна, взяв на себя хлопоты о внуках, в удобный момент рассказала о юношах императрице, которая задумалась об их судьбе. Из разговора она поняла, что Михаил мечтает о военной карьере, так пусть едет к отцу ординарцем, назначит его генералс-адъютантом при главнокомандующем Румянцеве, раз рвется к воинской службе, пусть подберут ему какую-либо должность для участия в Русско-турецкой войне, а Николая решила оставить при императорском дворце, назначит его камер-юнкером при малом дворе, с Павлом они ровесники, пусть полюбезничают. Об этом Екатерина Михайловна узнала из письма статс-дамы императрицы Марии Андреевны Румянцевой. Какая гора свалилась с плеч Екатерины Михайловны, когда она узнала, что жизнь старших сыновей устраивается так, как она мечтала. Николай Петрович – камер-юнкер в 18 лет, это соответствовало V классу Табели о рангах всех чинов воинских, статских и придворных, это выше полковника, это почти генеральский чин, бригадир, а главнокомандующий Румянцев не бросит своего сына в самое пекло, выживет, к тому же продвинется и в чине.

Братья Михаил и Николай Румянцевы прибыли в Петербург в самом начале 1771 года. Остановились у бабушки Марии Андреевны в одном из домов на западной стороне Марсова поля, что стоят вдоль Красного канала. Михаил особенно не стремился к опеке, он уже был пристроен к службе, а Николай еще нуждался в наставлениях: императорский двор – явление суетное.

Он знал, что его дед, Александр Иванович Румянцев, генерал-аншеф, дипломат и боевой генерал, немало поездивший по миру и ведший переговоры с крупными деятелями своего времени, скончался в 1749 году, а бабушка продолжала служить русскому трону, переходя от Анны Иоанновны к Елизавете Петровне, от Елизаветы Петровны к Петру III, а от Петра III к Екатерине Алексеевне, почти десять лет с успехом правившей Российской империей.

Мария Андреевна и вся ее дворня сердечно приняла московских гостей, вещи и слуги обрели свои места, а Николай Петрович вскоре остался наедине со своей бабушкой. Та расспрашивала его о московских делах, о Екатерине Михайловне, о Сергее, о своем драгоценном сыне, фельдмаршале Румянцеве, который так успешно воюет с турками.

Вскоре после его приезда Мария Андреевна, вернувшаяся после дежурства во дворце, сообщила ему, что императрица готова с ним познакомиться и определить его судьбу.

– Коленька, Николай Петрович, я уже говорила тебе об этой службе, которая была намечена для тебя и в будущем для Сергея. Вы будете служить при малом дворе великого князя Павла Петровича, гофмейстером малого двора еще императрица Елизавета назначила графа Никиту Ивановича Панина, он же и воспитатель цесаревича, он же ведает и иностранными делами. Словом, один из крупнейших царедворцев, к нему стекаются все известия, сплетни и слухи, он очень опытный и обаятельный человек. Но сразу хочу тебе, Николай, внушить, что императорский дворец – это удивительно сложное произведение, здесь управляет не только императрица, здесь господствуют слухи, сплетни, интриги, группы и группочки, конфликты и конфликтующие. Ты можешь и не заметить, когда брошенное тобой слово будет подхвачено, криво истолкуется и пойдет гулять по дворцу, обрастая дополнительными кривотолками. Ты – юноша чистый, прямой, ты можешь отвести от себя все кривотолки, но осадок останется. Такова природа императорского дворца, да и всех подобных дворцов. Ты должен знать одно: да, император Петр I увлекся мною, когда я вместе с отцом Андреем Артамоновичем вернулась после его длительной дипломатической службы, граф Матвеев был принят при дворе. От императора, что греха таить, я сразу забеременела, он понял мое положение и сосватал за твоего деда, Александра Ивановича Румянцева, преданного императору офицера. Отец мой, как человек боярского происхождения, чуточку сопротивлялся выбору императора, выдавать такую дочь за простого офицера он не хотел, но император настоял, обещая возвеличить твоего деда. В ноябре 1721 года я родила дочь Екатерину, потом появились еще две дочери. При дворе ты узнаешь, Николенька, что все мои дети от императора Петра, в том числе и твой отец, фельдмаршал Петр Румянцев, но это не так. Возможно, отцовство императора принадлежит и второй дочери, а отцовство третьей дочери и Петра нужно оставить за Александром Ивановичем Румянцевым.

Перед Николаем открывалась внутренняя жизнь императорского дворца, императрицы, одна за другой, Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, царедворцы… Они управляли всей империей, вели переговоры, заключали союзы, объявляли войны, подписывали мирные трактаты. Екатерина Михайловна, его родная матушка, тоже много рассказывала о Елизавете Петровне и о Екатерине II и их окружении, но то, что говорила Мария Андреевна, поразило его искренностью и прямотой. И ей пришлось нелегко, когда обласканный правителями генерал Александр Румянцев столкнулся с вступившей на императорский престол 25 января 1730 года Анной Иоанновной. Окруженная немцами, Анна Иоанновна благосклонно приняла Александра Ивановича и предложила ему стать президентом Камер-коллегии. Но генерал-поручик решительно отказался от предложенной чести – он генерал, дипломат, он ничего не понимает в финансовых делах, одновременно, как человек чести, он высказал ряд критических замечаний о том, что в начале своего царствования она, императрица, допустила до того, что повсюду господствуют немцы, ввели свои порядки, свои обязательства, нарушив русские традиции. Анна Иоанновна впала в безудержный гнев, приказала арестовать и предать Румянцева суду Сената, который 19 мая 1731 года приговорил его к смертной казни. Императрица смертную казнь не утвердила, но заменила ее ссылкой в Казанскую губернию, в село Чеборчино, лишив чинов, орденов, отобрав ранее пожалованные 20 тысяч. Больше трех лет генерал Румянцев со всем семейством пробыл в ссылке под строгим надзором капитана Шипова. Только в конце июля 1735 года генерал Румянцев был освобожден из ссылки и назначен казанским губернатором с возвращением ему чина генерал-поручика и всех его орденов и отличий. Все это время Мария Андреевна поддерживала крепкую связь с родственниками, очень много писем посылала дочери Петра I Елизавете. Потом отношения с императорской властью наладились, Бирон не возражал против присвоения генерал-поручику Румянцеву полного генеральского звания, Александр Румянцев был назначен в 1738 году правителем Малороссии (до 1740 года), и вскоре стал одним из командующих при Минихе в действующей армии, когда началась Русско-турецкая война. 17 августа 1739 года состоялась битва при Ставучанах, когда русские полки разгромили турецкую армию в 70 тысяч солдат и офицеров.

Непрерывные и продолжительные походы Миниха чрезвычайно отрывали Румянцева от непосредственного управления Малороссией, о котором, однако, доходили весьма благоприятные отзывы. Так, по словам Бантыша-Каменского, поведением своим он «приобрел от всех полную доверенность и доброхотство. При нем восприяло начало и далеко распространилось вежливое, свободное и благонравное поведение между малороссиянами…» «Командование Румянцева, по личным его качествам, было кроткое, справедливое для малороссиян и утешительное», как заявляет Георгий Конисский. При Румянцеве имел большое значение в делах Малороссии его любимец, генеральный писарь Андрей Безбородко (отец будущего великого дельца Екатерины II), отличавшийся своими способностями: он забрал в свои руки местную администрацию и много содействовал окончательной деморализации низшей старшины, получавшей места исключительно из его рук. В 1740 году подписан указ, коим Румянцев назначен был штатгальтером, а вскоре затем Румянцев был пожалован каменным домом в Москве. Затем последовал очередной указ императрицы, в котором генерал-аншеф Румянцев был возведен в звание чрезвычайного и полномочного посла и направлен в Константинополь с большим посольством («В свите Румянцева, – говорится в «Русском биографическом словаре», были секретари и маршал посольства, священник с причтом, лекари с подмастерьями и переводчики, до 200 гренадер, 12 дворян посольства, 36 лакеев, 12 гайдуков, несколько трубачей, егарей, музыкантов, много повозок с багажом, не мало лошадей всякого рода и т. д., словом – целый караван, останавливавшийся ежедневно лагерем для ночлега и отдыха».

После прощальной аудиенции у императрицы 19 мая 1739 года генерал Румянцев выехал с посольством из Петербурга и 22 июня того же года вступил в переписку о времени размена на границе с турецким послом Мегмет-Эминем. Но посольство Румянцева в Константинополь оказалось неудачным. После многочисленных процедур с турецкой стороной размен послов был назначен на 17 октября 1740 года. Но в это время скончалась императрица Анна Иоанновна, о чем прибыло известие из Петербурга, а затем и новые верительные грамоты. Движение русского посольства продолжалось. В начале декабря 1741 года императорский престол заняла Елизавета Петровна. Шесть месяцев Александр Румянцев провел в Константинополе, устраивал балы, приемы, визиты к турецким вельможам, сам принимал, в мае 1742 года, прибыв в Москву, принял участие в короновании императрицы Елизаветы Петровны, был награжден орденом Святого Андрея Первозванного, а вскоре был отправлен в Финляндию для разбора ссоры между гвардейскими офицерами. 2 июня 1742 года Румянцев был благосклонно принят императрицей, которая вручила ему указ о возведении его в чин полковника гвардии Преображенского полка, где начиналась его воинская служба, дорогую табакерку с алмазами, 35 тысяч рублей. Разобравшись с офицерской ссорой, генерал-аншеф Румянцев 16 августа 1742 года получил указ о назначении его уполномоченным на конгресс в Або для мирных переговоров со Швецией. 7 августа 1743 года мирный договор был подписан.

Императрица Елизавета Петровна, учитывая заслуги генерала Александра Румянцева перед Отечеством в заключении мира со Швецией 15 июля 1744 года, возвела его с потомством в графское достоинство, причем ему была дана грамота с означением заслуг, оказанных как им самим, так и предками его, и дан еще герб с известною надписью nov solum armis, что означает «не токмо оружием». При этом императрицею было выражено желание, чтобы означенный герб оставался бы ненарушимо во все времена (Гос. архив. ХI. К. № 2).

– Бабушка, Мария Андреевна, так хочется повеличать вас, сударыня, многое я и не слышал об императорском дворе, но вы столько лет во дворце, столько знаете… Меня постоянно волнует один и тот же вопрос – почему Павел Петрович, цесаревич, наследник престола, родился на десятый год после свадьбы Петра и Екатерины? Не отсюда ли идут все слухи, сплетни, интриги, о которых вы здесь упомянули?

Мария Андреевна с удивлением посмотрела на внука, поражаясь глубине и точности его вопроса, и поняла, что ей придется рассказать правду о том, что она видела, слышала, испытала.

– Николай Петрович, ты задал серьезный вопрос, посторонние люди немало голову ломают, а ответа так и не найдут. Я действительно была и во время венчания, и сопровождала Екатерину и Петра на брачное ложе после церемонии свадьбы, императрица Елизавета доверила мне и матери Екатерины, цербстской принцессе Иоанне-Елизавете, эту торжественную миссию. До этого у нас не было подобной церемонии. И к этому серьезно готовились, написали во Францию, в Саксонию, где проходили эти церемонии, оттуда приходили точные описания, даже рисунки с подробностями описания торжества. Церковный обряд занял около шести часов, потом десять дней длились бесконечные балы, маскарады, обеды, итальянская опера, иллюминации, фейерверки, французская комедия – словом, было все, что нам рекомендовали французы и саксонцы… После первого бала, который продолжался около двух часов, ее императорское величество направилась в брачные покои, впереди нее шествовали церемониймейстеры, обер-гофмейстер императрицы, обер-гофмейстер и обер-камергер великого князя, за ними шли новобрачные, за которыми следовали родственники Петра, я, как гофмейстерина, статс-дамы, камер-фрейлины, фрейлины. Ты слушай, Николай, и запоминай, может, придется воспользоваться, Павел-то не женат…

– Думаю, и на этот случай найдутся знающие люди, но, бабушка, вы не ответили на мой вопрос…

– Вопрос-то не простой, я хочу, чтобы ты со всеми подробностями узнал правду… Так вот, императрица сняла корону с Екатерины, помогли ей переодеться, а Петр переоделся в своей комнате, как и положено; переоделись и взошли на брачную постель, мы, естественно, все удалились. И только спустя какое-то время мы узнали, что брачная ночь молодоженов оказалась пустышкой. Прошло девять месяцев – ничего. Бестужев, уж не говоря про императрицу, забеспокоились, все рухнуло, Российская империя – без наследника… Так продолжалось почти девять лет, сначала думали – по неопытности на первых порах, а потом обнаружили у Петра существенный недостаток, затруднявший его отношения с женщинами. Надеюсь, Екатерина Михайловна, пользуясь деревенской обстановкой, познакомила вас с особенностями женщины, тайнами интимной жизни с ней? – с улыбкой спросила Мария Андреевна.

Николай Петрович молча кивнул ей. Да, женщина была, но любви между ними не было.

– Так вот, у великого князя Петра был недостаток, который лишал его возможности иметь детей. Великий князь думал, что он неизлечим, Екатерина принимала его ласки с отвращением, а вскоре последовал полный разрыв между ними. Так продолжалось довольно долго, затем в наставницы великой княгине выбрали замужнюю красивую даму, мать двоих детей, но наставница оказалась тоже неопытной. Один из поклонников великой княжны Сергей Салтыков уговорил великого князя Петра сделать операцию, после которой он станет нормальным мужчиной и сможет иметь детей. Не только уговорил великого князя, но и посулил сексуальные наслаждения. Тут же явился хирург, и операция прошла очень удачно. В это время все поклонники Екатерины были устранены, великий князь поправился, только после этого началась настоящая брачная жизнь великого князя и великой княгини. А 20 сентября 1754 года родился Павел, цесаревич, наследник императорского престола, который вскоре достигнет совершеннолетия, вокруг имени которого столько всяческих разговоров… Ты в это не вникай, знай одно – Павел воспитан как будущий император, вы почти ровесники, ты тоже происхождения высокого, но не забывай, что ты будешь служить императорскому дому. Но это я сказала тебе на первый раз, у меня в памяти осталось еще много воспоминаний об этой службе, я ведь, Николаша, почти пятьдесят лет при дворе, и статс-дамой была, и гофмейстериной. Если возникнут сложности, обращайся ко мне.

Через несколько дней Мария Андреевна представила молодых графов Румянцевых императрице, которая после делового разговора вызвала президента Военной коллегии Захара Чернышева и распорядилась дать Николаю чин прапорщика, а Михаилу – чин подпоручика. И предложила им почаще бывать во дворце.

Вскоре Михаил Румянцев, получив чин поручика, по поручению императрицы был назначен генеральс-адъютантом при фельдмаршале Румянцеве и в августе 1771 года, командуя батальоном, принял участие в военных действиях. Вскоре и Николай приступил к своим обязанностям. У Павла Петровича в малом дворе собиралась молодая аристократическая компания ровесников великого князя.

Великий князь неожиданно серьезно заболел.

Из писем за лето 1771 года можно узнать о состоянии Павла Петровича. «Болезнь великого князя оказалась более серьезной, чем думали вначале. Она даже заставила императрицу вернуться в город, чтобы навестить его, – писал граф Сольмс Фридриху Великому. – В настоящий момент никто уже не волнуется за его жизнь, хотя его императорское высочество еще очень слаб, легкая лихорадка повторяется каждый день, и в Петергоф он еще не переезжает. Из-за этого я не виделся с графом Паниным в течение всей последней недели, так как он весьма прилежен и внимателен к своему августейшему ученику и полностью занят его здоровьем… Слухи о выздоровлении великого князя не подтвердились, вопреки всеобщим надеждам. Вчера при дворе я узнал, что предыдущей ночью у него была дикая диарея, которую приняли за желаемый кризис, так как его слабость при этом не усилилась. Но после нескольких атак лихорадки вчера вечером он стал слабее, чем ранее, и никто не может утверждать, что ему хуже, чем было (так как лихорадка полностью его еще не оставила), ни подтвердить, что он полностью вне опасности. Сегодня двенадцатый день его болезни. Нужно ждать до завтра, чтобы посмотреть, вернутся ли к нему силы, потому что слабость – самое худшее в его состоянии» (Сборник императорского русского исторического общества (Далее: СИРИО). № 37. С. 488, 490–491).

Беспокойно было при императорских, большом и малом, дворах. Камер-юнкера не оставляли своих дежурств, иностранные посланники приходили и, ознакомившись со здоровьем Павла, уходили, так и не повидав графа Панина, который постоянно был при Павле, изредка выходил из его апартаментов и быстро шел в покои императрицы. Кое-кому удавалось перехватить графа Панина по дороге, но он очень быстро покидал просителя. А ведь шла война, накапливались вопросы, а все это оказывалось как бы в стороне.

В письмах Екатерины II – то же самое беспокойство о болезни сына. «Получила ваше письмо от девятого (двадцатого) июня за несколько дней до ужасной болезни, которая атаковала моего сына и от которой, слава Богу, он теперь поправляется, – писала она 27 июля 1771 года барону Ассебургу. – Можете себе представить, в каком нервном напряжении я была, пытаясь выбрать время написать вам» (СИРИО. № 13. С. 138). А 30 июля Екатерина II писала госпоже Бьельке уже вполне успокоительное письмо: «Мы волновались по поводу болезни сына – катаральной лихорадки, которая длилась почти пять недель. Слава Богу, теперь ему лучше, осталась только некоторая слабость. Говорят, лихорадка была ему необходима, чтобы начала расти борода. Надо сказать, мне никогда не нравились бороды – но если дело в этом, то отныне я буду ненавидеть их от всего сердца» (Там же. С. 142). Только в конце августа великий князь стал появляться при своем дворе, повзрослевший, с еле заметной порослью на подбородке и редкими усиками.

Здесь же изредка показывался Никита Панин и малое время спустя убегал в свою Коллегию по иностранным делам. Вскоре Николай Румянцев познакомился и с секретарями Коллегии Денисом Фонвизиным, Петром Бакуниным и Петром Обри.

Денис Фонвизин, за короткий срок десятки раз прочитавший свою комедию «Бригадир», прослывший талантливым драматургом, неожиданно написал свою первую политическую статью, в которой на разные лады давал общую характеристику повзрослевшего наследника. В июле 1771 года, когда больной мучительно страдал от лихорадки, в Петербурге возникло народное волнение, беспокойство перекинулось в казармы, солдаты, не зная, что происходит, хватались за оружие. До офицеров доходили слухи, что вместо Екатерины Алексеевны на трон взойдет Павел, который через несколько месяцев, 20 сентября 1772 года, достигнет совершеннолетия и по прямой линии, как внук Петра Великого, как и Петр II, сын великого императора Алексея, может претендовать на императорский трон. Эти мысли давно зрели у Никиты Ивановича Панина. Денис Фонвизин полностью разделял эти замыслы и выразил их в статье «Слово на выздоровление его императорского высочества государя цесаревича и великого князя Павла Петровича в 1771 году», которая появилась в печати все в том же 1771 году. Фонвизин не скрывает своих симпатий к Павлу Петровичу и называет народные слезы о его болезни «слезами радости», а узнав о выздоровлении великого князя, сообщает: «Какая грозная туча отвлечена от нас десницею всевышнего! Единое о ней воображение вселяет в сердца ужас, ни с чем не сравненный, разве с радостию, коею ныне объемлется дух наш!» Фонвизин не забывает сообщить и о горечи императрицы: «Ты купно страдала с Павлом и Россиею и вкушаешь с ними днесь общее веселие… Спешит она оставить то приятное уединение, куда некогда Петр, созидая град свой и Россию, приходил от трудов принимать успокоение. Сражаясь со скорбию своею, Павел узрел идущую к себе государыню и матерь, и некую новую крепость ощутила душа его… Возможно ли без трепета вспомянуть те лютые часы, в кои едва не пресеклась жизнь толико драгоценная, жизнь толь многим народам нужная?.. В толь лютые часы для истинных россиян какое нежное и великое зрелище представляется очам нашим! Терзаемая скорбным чувствием сердца своего, пронзенная нежнейшею любовью к сыну, достойному таковыя матери, Екатерина вступает в те чертоги, где Павел начинал уже упадать под бременем болезни своея…» Фонвизин представил себе, какое действие оказала Екатерина на сына своего, он стал крепнуть, болезнь отпустила его, болезненное чувство было преодолено «величеством души». Мужество, твердость, благочестие обитало в его сердце. «Мне то мучительно, что народ беспокоится моею болезнию», – не раз говорил он Никите Ивановичу Панину, который тут же повторял всем близким малого двора эти слова Павла. И тут же Фонвизин своим чутким пером набросал превосходный портрет воспитателя великого князя. И в заключение статьи Фонвизин описывает то, что народ ждет от своего государя, а Фонвизин в этом не сомневается: «Позволь, о государь! Вещать тебе гласом всех моих сограждан. Сей глас произнесет тебе некие истины, достойные твоего внимания. Будь правосуден, милосерд, чувствителем к бедствиям людей, и вечно в их сердцах ты будешь обитати. Не ищи, великий князь другия себе славы. Любовь народа есть истинная слава государей. Буди властелином над страстями своими и помни, что тот не может владеть другими с славою, кто собой владеть не может. Внимай единой истине и чти лесть изменою. Тут нет верности государю, где нет ее к истине. Почитай достоинства прямые и награждай заслуги. Словом, имей сердца отверсто для всех добродетелей – будешь славен на земле и угоден небесам…» (Изб. Т. 2. С. 187–193).

Денис Фонвизин несколько лет тому назад стал известен тем, что, как только появился при дворе, прославился как талантливый рассказчик, а лучше сказать, как сатирик для тех, кто оказывался в неприглядном виде, он тут же попадал ему на язычок.

Первое время Денис Фонвизин служил в канцелярии И.П. Елагина, в скором времени занявшего почетный пост директора театральных представлений, но потом Фонвизин отошел от стихов и задумал написать какую-нибудь пьесу: в 1758 году, когда он впервые приехал в Петербург для встречи с куратором Московского университета И.И. Шуваловым и впервые побывал в театре, он видел русскую комедию «Генрих и Пернила», видел Шумского, который своими шутками так его рассмешил, что он, «потеряв благопристойность, хохотал из всей силы».

И тут же надо сказать, что написанная им пьеса «Бригадир» имела успех необыкновенный: «Надобно приметить, что я «Бригадира» читал мастерски. Чтение мое заслужило внимание А.И. Бибикова и графа Г.Г. Орлова, который не преминул донести о том государыне. В самый Петров день граф прислал ко мне спросить: еду ли я в Петергоф, и если еду, то взял бы я с собою мою комедию «Бригадир». Я отвечал, что исполню его повеление. В Петергофе, на бале, граф, подошед ко мне, сказал: «Ее величество приказала после бала вам быть к себе, а вы с комедиею извольте идти в Эрмитаж». И действительно, я нашел ее величество готовою слушать мое чтение. Никогда не быв столь близко государя, признаюсь, что я начал было несколько робеть, но взор российской благотворительницы и глас ее, идущий к сердцу, ободрил меня; несколько слов, произнесенных монаршими устами, привели меня в состояние читать мою комедию пред нею с обыкновенным моим искусством. Во время же чтения, похвалы ее давали мне новую смелость, так что после чтения был я завлечен к некоторым шуткам и потом, облобызав ее десницу, вышел, имея от нее всемилостивейшее приветствие за мое чтение» (Там же. С. 568). В. Бильбасов тут же перечисляет всех тех, кто заинтересовался чтением комедии: оба Панины, Никита и Петр, оба графа Чернышевы, Захар и Иван, граф А.С. Строганов, граф А.П. Шувалов, графини М.А. Румянцева, Е.Б. Бутурлина, А.К. Воронцова, даже граф А.М. Ефимовский, все восхищались и смеялись над образами комедии. «Весь Петербург наполнен был моею комедиею, из которой многие острые слова употребляются уже в беседах» (Там же. С. 547). «Влияние, произведенное комедией «Бригадир», – писал князь Вяземский, – определяется одним указанием: от нее звание бригадира обратилось в смешное нарицание, хотя сам бригадирский чин не смешнее другого. Нарицание пережило даже и самое звание: ныне бригадиров уже нет по табели о рангах, но есть еще ряд светских староверов, к которым имя сие применяется. Петербургские злоязычники называют Москву старою бригадиршею» (Полн. собр. соч. кн. Вяземского. Т. 5. С. 132).

Всего лишь десять лет тому назад Екатерина, свергнув законного императора Петра III, взошла на престол. Никита Панин за ее плечами готовил проект закона, ограничивающий ее полномочия, но не получилось, проект был отвергнут, а когда Павел подрос, обрел необходимые знания, то Никита Иванович и вся русская партия готовы были предложить Павлу занять императорский трон, все разговоры велись только вокруг этой перемены.

Екатерина Алексеевна начала очень хорошо, полная реформаторских планов и преобразований в империи. Еще в то время, когда она была великой княгиней, читая книги французских писателей и философов, она прониклась духом Просвещения, мечтала о реформах, которые бы сделали Россию богатой, независимой и милосердной ко всем сословиям русского народа. А став императрицей, Екатерина Алексеевна вновь вспомнила о своих замыслах. Вместо деспотических прихотливых распоряжений она будет пользоваться только государственным законом. Книга Ш. Монтескьё «О духе законов» стала ее настольным нравоучением, а свобода и человеколюбие – главным нравственным помышлением. Она вникала во все мелочи по управлению государством.

Занимаясь делами Сената, Екатерина Алексеевна убедилась, что Сенат пренебрегает делами государства, сановники не имеют даже ландкарты на столе, и получалось, что не знают сами, что им обсуждать. Печатную карту императрица, оказавшись в Сенате, велела купить в академии. Создано было много комиссий, которым надлежало разработать законы по управлению государством; возникали мысли о большом собрании по утверждению новой системы правил и законодательства.

В 1767 году императрица поручила Большой комиссии разработать Уложение и созвать выборную Конференцию делегатов от различных правительственных учреждений и делегатов «изо всех уездов и городов». Сама много времени уделила составлению «Наказа» и Уложения, полемизировала с теми, кто присылал свои размышления, писала французским писателям, советовалась, но разразилась Русско-турецкая война, и многие любопытные выступления делегатов ушли в песок. Некоторые делегаты не успокоились, возлагая надежды на великого князя Павла, который под руководством Никиты Панина много времени занимался разработкой планов по благоустройству Российской империи.

Николай Румянцев, как камер-юнкер, хорошо знал и о том, что при высочайшем дворе был создан Совет, который занимался вопросами ведения войны. В Совет входили генерал-фельдмаршал Кирилл Григорьевич Разумовский, князь Александр Михайлович Голицын, граф Никита Иванович Панин, князь Михаил Никитич Волконский, граф Захар Григорьевич Чернышев, граф Петр Иванович Панин, граф Григорий Григорьевич Орлов, князь Александр Алексеевич Вяземский, вице-канцлер, действительный тайный советник князь Александр Михайлович Голицын.

Генерал-лейтенант Еропкин, которому было поручено следить за положением в Москве, в начале августа 1771 года неожиданно сообщил императрице, что здесь буйствует чума, трупы на дорогах, фабрики и мастерские закрылись, дворяне сбежали в свои загородные дома, в городе сначало умирало до четырехсот человек разных сословий, а вскоре – до восьмисот в день.

Эпидемия чумы все шире захватывала территорию Москвы. Начались волнения горожан. Фельдмаршал Петр Салтыков, главнокомандующий Москвы, оказался беспомощным, ничего не мог сделать, просил императрицу уволить его с этой должности и, не дожидаясь указа, уехал в свое подмосковное село Марфино.

В сентябре 1771 года Екатерина Михайловна Румянцева уехала в одну из тверских деревень, где провела карантинное время, оберегаясь от чумы, потом вместе с Сергеем отправилась в Петербург. Но и здесь было беспокойно: то и дело возникали ужасные пожары, местные начальники ничего не могли с ними поделать.

Григорий Орлов попросил императрицу разрешить ему вмешаться в тушение пожаров в Петербурге и получил на это разрешение. Он повсюду бывал, повсюду распоряжался, красивая и мощная фигура графа Орлова сразу привлекала внимание, а его указания быстро исполнялись. Все знали, что его указания – это приказы императрицы, он быстро навел порядок, назначил новых начальников пожарных команд. Все чувствовали его мощь, ведь Григорий Орлов не только давний любовник императрицы, он, в сущности, ее муж, отец графа Алексея Григорьевича Бобринского, родившегося от Екатерины Алексеевны в марте 1762 года, он и офицер, деловой человек, приведший со своими братьями великую княгиню к трону.

А кто будет бороться с чумой в Москве? Салтыков в панике, это не армией командовать, Еропкин вряд ли справится с отвратительной заразой…

Екатерина II созвала свой Совет. На поездку в Москву снова вызвался Григорий Орлов, сказав тут же на Совете, что нужны чиновники, врачи, охрана и многое другое, потребное для борьбы с бедой.

21 сентября 1771 года Григорий Орлов и его свита выехали в Москву. «Утром граф Орлов сообщил мне, что убежден: величайшее несчастье Москвы – это паника, которая охватила и знать, и самые низшие слои населения, – писал английский посланник лорд Кэткарт графу Суффолкскому 20 сентября. – Отсюда и плохой порядок, и недостаточное желание урегулировать ситуацию. Он намерен завтра утром отправиться туда, чтобы попытаться принести максимально возможную пользу.

Он сказал, что чума или не чума – он все равно выедет завтра утром, поскольку давно изнывает, ожидая возможности сослужить какую-нибудь особенную службу императрице и стране, а такая возможность редко выпадает на долю отдельного человека и никогда не обходится без риска. Он надеется справиться с этой ситуацией, и никакая опасность не удержит его от попытки принести пользу» (СИРИО. № 19. С. 232–233). А через день после этого лорд Кэткарт заметил, что императрица неважно себя чувствует после отъезда графа Орлова: «Говорят, она постоянно мучается из-за несчастья с ее подданными в Москве и трусливого поведения дворян и людей, облеченных властью, которые оставили город и бросили народ в бедственном положении. Эти обстоятельства и опасность, которой подвергает себя граф Орлов, как считают, служат немалым пополнением ее тревог» (Там же. С. 234–235).

Граф Орлов, проезжая по улицам Москвы, видел неприбранные трупы, пораженные моровой язвой, видел грабителей, которые бросались на трупы, чтобы хоть чем-то поживиться, но, зараженные, чуть ли не тотчас же падали мертвыми. Врачи в растерянности разводили руками и утверждали, что только крепкий мороз может победить язву в Москве и в округе. Медицинские и воинские подразделения были слишком незначительны, чтобы успешно препятствовать распространению болезни. Граф Салтыков, хоть и подал прошение об отставке, встретил вельможного графа в Кремле.

– Вы, конечно, знаете, граф, – по-деловому начал разговор Петр Салтыков, – что тут совсем недавно произошло, что-то похожее на бунт… Народ целыми сутками молился у Варварских ворот пред иконой Богоматери, просил о милости, о милосердии, но архиепископ Амвросий, зная, что такое скопление народа грозит большими бедствиями, приказал икону перенести в другое место. Народ это понял по-своему. Тут же бросились к Донскому монастырю, походя убили архиепископа с криками «Грабят Боголюбскую Богородицу». Генерал-поручик Еропкин с сотней солдат и пушками выступил против этого бунта черни, несколькими залпами пушек положил чуть ли не тысячу мятежников, а остальные тут же разбежались. А язва не утихает…

Генерал-фельдцейхмейстер Орлов, слушая Салтыкова, лихорадочно перебирал в памяти возможные способы борьбы с моровой язвой. Он имел полную власть для того, чтобы сделать все нужное для избавления Москвы от этой губительной заразы, получил в Петербурге от императрицы и от врачей точные инструкции. Промедление недопустимо… Москва опустела. Хорошо, что он взял опытного хирурга Тодте, безотказных гвардейских офицеров и многочисленную свиту. С такими помощниками можно действовать в любых московских трущобах, где скопились главные рассадники заразы.

Орлов немедленно приступил к исполнению возложенного на него поручения, – писал А. Барсуков в очерке «Жизнеописание князя Гр. Гр. Орлова (1734–1783)». – Вслед за объявлением манифеста о своей полной мочи во всех делах, касающихся до учреждения надлежащего порядка, он собрал две комиссии: противочумную и следственную об умерщвлении архиепископа Амвросия. Первой было предложено обратить особенное внимание на устранение главнейшей причины распространения заразы, т. е. народного отвращения к больницам и карантинам. Отвращение это проистекало от крайней недобросовестности и должностных лиц, и врачей… Орлов ободрял москвичей деятельною неустрашимостью: он сам обходил больницы, строго наблюдал за пищей и лекарствами и заставлял при себе сожигать платье, белье и постели умерших от чумы. Он смело являлся среди зачумленных, бодрым видом и ласкою утешая несчастных… Орлов имел великое нравственное влияние и на все остальное население родного ему города, пощаженное заразой. Оно ежедневно видело его среди себя, всегда веселого, приветливого, щедро рассыпающего пособия. В короткое время обнаружились последствия «беспрестанных попечений» Орлова. Народ охотно шел в больницы и доверчиво подчинялся мерам предосторожности. Довольно сказать, что через месяц по прибытии Орлова в Москву умирало там средним числом только 353 человека, так что в заседании Совета 31 октября императрица нашла уже возможным объявить, что так как Орлов «уже сделал все, что должно было истинному сыну Отечества», то она признает нужным вызвать его назад.

В середине ноября Орлов выехал из Москвы, в Твери, пробыв там несколько дней, он получил архипастырское благословение Платона, будущего митрополита Московского, который в письме ректору Тверской семинарии Арсению писал, чтобы встретили графа Орлова достойно, передали ему его поклон, позвали бы его в Тресвятское «и в своих келиях попотчивайте, сколько возможно лучше». В Торжке Орлову и его свите нужно было пройти установленный шестинедельный карантин, но императрица освободила его от карантина письмом от 3 декабря 1771 года: «Граф Григорий Григорьевич! Заблагорассудила я, видя необходимую нужду с вами изъясниться по теперешним обстоятельствам и не находя никакой опасности в том, чтобы вы возвратились сюда, ибо с вами нет ничего того, что с вами было на Москве, а вы сами и вся свита ваша, слава Богу, в совершенном здравии, и для того посылаю я к вам с сим письмом г. Ребиндера с моими экипажами, дабы вы ехали сюда, не мешкав долее, из вашего карантина. Впрочем, остаюсь к вам доброжелательна. Екатерина» (Русский архив. (Далее – РА.) Год пятый. 1867. № 1—12. С. 73).

В Петербурге граф Орлов был встречен как успешный полководец, разбивший неприятельское войско и заключивший мирный договор с непобедимым противником. А императрица вызвала художника Ринальди и попросила его сделать памятник этому событию, предположим, триумфальные ворота из разноцветных мраморов, и поставить его в парке Царского Села с надписью: «Когда в 1771 году на Москве был мор на людей и народное неустройство, генерал-фельдцейхмейстер Григорий Орлов туда поехал, по его просьбе, получил повеление, установил порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление и свирепство язвы пресек добрыми своими учреждениями», так и сделали. Но на этом не закончились торжества в честь графа Орлова, ему преподнесли золотую медаль с двумя портретами: на одной стороне медали его портрет, на другой – Курций, бросающийся в пропасть. Сравнение с легендарным римским героем и надпись на медали «Таковаго сына Россия имеет» расстроила Григория Орлова, он упал на колени перед императрицей, как свидетельствуют историки, и сказал:

– Я не противлюсь, но прикажи переменить надпись, обидную для других сынов Отечества.

Медаль была вновь отчеканена с надписью: «И Россия таковых сынов имеет».

5 декабря 1771 года граф Орлов представил в Совет отчет, в котором описал бедственное положение населения Москвы, свои распоряжения и результаты деятельности всей комиссии. Смерть унесла 50 тысяч человек, большая часть больных выздоравливает, работа в больницах налажена, а пропитание для Москвы будет бесперебойным (Архив Гос. совета. Т. 1. Ч. 1. С. 425).

Но эти торжественные события промелькнули, как сон, как мгновение, весь императорский двор, большой и малый, был встревожен продолжавшейся войной. Русские войска держались стойко, занимая огромный фронт и отражая попытки турецких войск прорвать эти пределы. Пруссия и Англия предлагали свои посреднические услуги, Австрия искала путей для выгодной сделки с Турцией, но и не теряла связи с Россией, а потому и отношения с Россией были непредсказуемыми. Румянцев предполагал, что пора начинать переговоры о мире.

Вскоре 18-летний Николай Румянцев, получив чин камер-юнкера и тысячу рублей ежегодного жалованья, был приглашен к участию на собрания императрицы, которые она проводила в Эрмитаже, а через несколько месяцев этого приглашения удостоился и Сергей Румянцев, прибывший в Петербург. И каждое заседание в Эрмитаже обогащало братьев Румянцевых существенной информацией о происходящем в стране или в области внешних сношений, а Николай неустанно вслушивался в разговоры маститых царедворцев, которых волновали внутренние вести императорского двора, а то и юмористические упоминания о любовных и иных приключениях камер-юнкеров и камергеров.

Перелистывая постановления Совета начала 1772 года, находим множество известий о внешнем положении России. Князь Долгоруков доносил, что горские народы отказываются повиноваться крымскому хану, строго велено следить там за проведением коммерческих предприятий, но и за поведением частных командиров. Зачитаны были рескрипты фельдмаршала Румянцева о различных назначениях, сообщения о Вене и ее намерениях занять остров на Дунае, который якобы принадлежал туркам. Панин доложил Совету о переписке прусского короля с императрицей о том, что в переговорах с турками о мире императрица готова отдать туркам Молдавию и Валахию, а венский князь Кауниц сомневается, что Турция пойдет на заключение мира на русских условиях, турецкий султан раздираем противоречиями, в протоколе Совета от 21 января 1972 года записано: «Сей государь окружен всегда четырьмя министрами, и что двое из них, кои имеют знание в делах, преданы совсем венскому двору и распоряжают дела свои по его внушениям».

24 января 1772 года Григорий Орлов и Екатерина Алексеевна всерьез заговорили на Совете о нападении на Константинополь, захват которого обеспечит России заключение выгодного мира. Генерал граф Чернышев, зная о замыслах императрицы, сообщил, что послать в Константинополь корпус он может только в июне, за эти месяцы успеет подготовиться, от Дуная до Константинополя около 350 верст, переправа через Балканы не составит трудности, неустройство турок не помешает движению корпуса. Императрица спросила, будет ли этот захват Константинополя способствовать продвижению к успешному миру. «Граф Орлов рассуждал, что для доставления посылаемому корпусу безопасности и облегчения его от тягостей лучше отправить его на Варну, и часть онаго посадить на Дунае; что для сего, в прибавок к имеющимся там транспортным судам, потребно построить оных еще сколько можно и также употребить и часть азовской флотилии; что приготовляемые на Дону два фрегата служить могут к прикрытию онаго транспорта и очищению Чернаго моря от неприятельских судов, и что нужно притом сделать еще оказательства сильных морских вооружений…» Приняли решение руководить и этим корпусом фельдмаршалу Румянцеву, а если австрийцы вступят в Валахию и Молдавию, то необходимо разорить всю эту землю, а население забрать с собой.

Придворная и государственная жизнь шла своим чередом. Сборы Григория Орлова, как полномочного представителя Российской державы, спешно начались. Хотели начать переговоры сначала в Бухаресте, потом назвали Измаил, но оказалось, что в Измаиле все мечети были переоборудованы ради хозяйственных нужд, а турецкие послы решительно отказались проводить переговоры в таком городе, так что графу Орлову нужно было отбыть в небольшой городишко Фокшаны.

По свидетельству биографов и историков, «сборы к отъезду графа Орлова изумили всех великолепием: ему было пожаловано множество драгоценных платьев, из которых одно, осыпанное бриллиантами, стоило миллион рублей. Назначенная к нему свита составляла целый двор: тут были и маршалы, и камергеры, и пажи; одних придворных лакеев, разодетых в парадные ливреи, насчитывали до 24 человек». Обоз посла должен был состоять из роскошно сформированной кухни, погребов, великолепных придворных экипажей и пр. Одним словом, по замечанию Гельбига, сборы к путешествию могущественнейшего государя не могли бы обойтись дороже этой командировки временщика.

Блеск торжественных проводов ослепил Орлова и помешал ему увидеть расставленные для него сети. Он быстро шел на беду.

25 апреля пышное посольство выехало из Царского Села, а 15 мая граф П.А. Румянцев уже доносил императрице из Ясс, что 14 мая он имел удовольствие принимать графа Г.Г. Орлова и «видел его в добром здоровьи, после понесенных трудностей и невзгод в далеком пути» (Архив Военно-Походной канцелярии гр. П.А. Румянцева. Ч. 11. С. 170) (Барсуков А. Князь Г.Г. Орлов // РА. 1867. № 1—12. С. 80–81).

Провожая графа Орлова на переговоры с турецкими послами, а Алексея Обрескова его помощником, Екатерина с грустью сказала:

– Ты, Гри Гри, не тушуйся, ты прекрасно показал себя при тушении пожаров в Петербурге, ты был просто великолепен в Москве, ведь после тебя чума ушла из города, а что касается Константинополя, то не нужно спешить, придет время, мы его возьмем, вот кончится война с ними, мы этот вопрос решим. Время твое еще придет.

А возвратившись в свои покои и оставшись одна, вспомнила, как долго длилась ее связь с графом Орловым, кажется с 1758 года, не связь, а истинная и неповторимая любовь двух сердец. «И вот эта любовь кончилась, охладел мой дорогой Гришенька к любимой женщине, которой перевалило за сорок лет, поглядывает на молоденьких, изменяет, пропадает на несколько дней, а потом отшучивается, придумывает всяческую дребедень и надеется, что я поверю. Улетел мой ангел мира к дрянным турецким бородачам, поразит их своей красотой, мужеством, непреклонностью. В моей жизни не было подобного ему красавца, природа вообще была необыкновенно щедра к нему, наделив его умом, сердцем и душой. Добродушная простота, уживчивый характер, обходительность, веселый нрав, доброжелательность, общедоступность, он был нежен как барашек. А сколько мудрых иностранных послов говорили о графе, отмечая, что граф Орлов – порядочный человек, чистосердечный, правдивый, исполненный высоких чувств, без малейшей охоты показывает свой природный ум. Правда, он отъявленный лентяй, без всякой охоты берется за дело, а если возьмется, то природный ум поможет ему довести его до конца. Неужели пришел день, когда мы расстанемся? Да, любовь рухнула, он не дает мне того, что просит моя душа и мое тело, пусть женится на какой-нибудь молоденькой. Увы, такова моя судьба…»

Погода была холодная, задержались с поездкой в любимое Царское Село, там она спокойно выходила гулять, занималась садоводством, разводила любимые цветы, а чаще закрывалась в своих апартаментах, чтобы в одиночестве подумать о неминуемом разрыве с Орловым. Никита Панин не раз ей говорил о том, что Григорий Орлов слишком самоуверенно выступает на Совете, ему позволено говорить все, что ему вздумается, порой он приводит опрометчивые аргументы, а члены Совета с осторожностью опровергают эти скоропалительные доказательства. Легко понять ей нападки Панина и группы его сторонников на ее фаворита – он постоянно стоит на их пути. Приближается совершеннолетие великого князя, наследника императорского престола, он родная кровь Петра Великого, и Никита Иванович воспитал Павла так, что он ждет этого совершеннолетия, чтобы претендовать на участие в управлении государством. Но может ли она уступить хоть часть этого управления? Ведь он задумал провести реформы в военном деле, пишет трактаты, советуется с генералами, уж не говоря о братьях Паниных. Григорий Орлов и его братья грозно стоят на том, чтобы Екатерина была императрицей и распоряжалась своей империей как ей будет угодно. Она – самодержица, только смерть отстранит ее от управления государством. Но в сентябре 1772 года – совершеннолетие великого князя. Это дата, которую так ждут ее недруги. На несколько дней ей пришлось покинуть Царское Село и поехать в «отвратительный, ненавистный, невыносимый Петергоф и отпраздновать там свое восшествие на престол и День святого Павла». И как в эти дни не вспоминать Григория и братьев Орловых, которые своим умом и мощью возвели ее на престол великой России, о чем она и мечтать не могла даже в своих самых удивительных снах?

Погода наладилась, тревога об устранении любимого фаворита, который остыл к ней, угомонилась после тяжких раздумий, к тому же Панин привез сына, с которым два безмятежных месяца провели в Царском Селе.

«Мы никогда не радовались Царскому Селу больше, чем в эти девять недель, которые я провела вместе с сыном. Он становится красивым мальчиком. Утром мы завтракали в милом салоне, расположенном у озера; затем, насмеявшись, расходились. Каждый занимался собственными делами, потом мы вместе обедали; в шесть часов совершали прогулку или посещали спектакль, а вечером устраивали трам-тарарам – к радости всей буйной братии, которая окружала меня и которой было довольно много» (СИРИО. № 13. С. 259–260 и др.).

Николай Румянцев постоянно находился при великом князе, постоянно разговаривал с ним, учитывал его советы, много читал по его указке, ведь великий князь прошел систематический курс образования, ведь его учили лучшие преподаватели в России.

Великий князь Павел однажды напоминал Николаю Петровичу, что совсем недавно группа молодых офицеров Преображенского гвардейского полка и солдат задумала захватить Павла, привезти его в Петербург и объявить его императором, как следовало по наследственному праву. Один из офицеров доверился камергеру Федору Барятинскому, а Федор Барятинский был одним из тех гвардейских офицеров, которые возвели на трон Екатерину, а доверился по простоте своей, раз можно было возвести Екатерину, то почему сейчас нельзя возвести на трон истинного императора по праву? «А если Павел откажется стать императором?» – бесхитростно спросил Федор Барятинский. «В таком случае я стану императором», – сказал офицер, глава этого заговора, в котором участвовали несколько младших офицеров и тридцать солдат. Барятинский усмехнулся и сообщил об этом разговоре майору Преображенского полка, заговорщиков тут же арестовали, подвергли телесным наказаниям и сослали в Сибирь.

Это событие произошло совсем недавно, Павел был серьезно озабочен, камер-юнкера обсуждали все подробности и мелочи, о которых много говорили в императорских дворцах.

Граф Сольмс писал Фридриху Великому об этом нелепом и экстравагантном заговоре, в ходе которого заговорщики должны были арестовать императрицу, передать ее Павлу, а тот пусть с ней поступит, как совесть ему повелит.

Мелкий, удручающий факт этого заговора напугал Екатерину, заставил ее подумать о непрочности своего положения, возможно, в связи с этим она была так внимательна к Павлу в эти два месяца.

А внимательные зарубежные послы в Петербурге, бывавшие и в Царском Селе, заметили, что в Петергофе и Царском Селе «нет ни уголочка, в котором не стояли бы часовые».

Во время летних прогулок по Царскому Селу Екатерина Алексеевна много говорила о внешнем положении России, о войне с турками, говорила о том, о чем Павел и близкие ему дворяне меньше всего ведали.

– Вы знаете, господа, что мы не только воюем с турками, но и вошли в конфликт с поляками, причем эти конфликты возникли при участии Пруссии и Австрии, в эти конфликты вмешиваются то Пруссия, то Австрия. Я веду, Павел, активную переписку и с Фридрихом, и с австрийскими вельможными правительницами, с императрицей Марией-Терезией, с Иосифом II, с Кауницем. Особенно активно переписываемся с Фридрихом…

– Это мой самый любимый король, превосходный генерал, прекрасный знаток военного дела, – торопливо вставил фразу Павел.

– Да, согласна, но Семилетнюю войну он проиграл, и только твой отец Петр III спас его от полного разгрома, спас его от проигрыша. Но это дело давнее, а вот сейчас он постоянно дает указания и относительно раздела Польши, и о заключении нашего мира с турками.

Наша переписка с Фридрихом началась только тогда, когда я только что вступила в брак с великим князем Петром и выразила ему, его величеству прусскому королю, свою признательность и преданность как смиренная и покорная кузина и слуга Екатерина, потом, через много лет, вступив на трон как законная жена императора Петра, назвала его братом, а подписала письмо «вашего величества добрая сестра Екатерина». С тех пор и продолжается эта переписка, которая касается почти всего самого значительного в делах России. Одним из первых моих дел с восшествия на престол было конфирмовать мир и упрочить единомыслие, установившееся между нашими государствами. Так родилась добрая потребность советоваться друг с другом по внешнеполитическим делам нашим. А сейчас война с турками, недоброжелательства со стороны Польши, куда нам пришлось ввести свои войска против конфедератов. Ох, столько забот, что и не остается времени поговорить с вами, с сыном и его друзьями, а ведь завтра вам придется вершить делами России, да и не только…

Вот два письма – Екатерины II Фридриху Великому и Фридриха Великого Екатерине II:

«С.-Петербург, сего 15 марта 1772 г.

Государь, брат мой, ничто не могло быть мне более лестным, как слышать из уст союзника, подобнаго вашему величеству, мнения о моих делах, выраженныя вами столь обязательным образом в вашем письме, от 2-го числа этого месяца. Я не могла бы позволить уехать отсюда курьеру графа Сольмса, вашего министра, которому поручены последовавшия ратификации нашего договора, не объявив о том благодарности вашему величеству и не засвидетельствовать вам, как я рада сама, видя оконченным дело, которым водворяется новый интерес, столь существенный для постоянного продолжения союза наших монархий. Наши обоюдные подданные будут вечно иметь к нам о том существенныя одолжения. Мне приятно видеть, что двор венский образумился, и я держусь моего мнения, что ваше величество существенно способствовали тому. Я желаю блага этому двору, вследствие той перемены, и вполне убеждена, что движимые теми же чувствами человеколюбия и любви к спокойствию Европы ваше величество почтет себя расположенным приложить со своей стороны все надлежащия облегчения успеху переговоров, которые откроются между нами троими. Имею честь быть с чувствами высокого уважения, государь, брат мой, вашего величества добрая сестра, верная союзница и друг Екатерина».

Король Фридрих II императрице Екатерине II:

«Сего 17 мая 1772 г.

Государыня, сестра моя, ряд великих событий, ознаменовавших царствование вашего величества, возбудил какой-то восторг к величанию вашей славы, который почувствовали в себе как художники, так равно и писатели; неудивительно, что в этой стране, где столько истинных почитателей вашего императорского величества, даже фабриканты фарфоровых изделий пожелали изъявить свое усердие; они сообщили мне свое намерение, какие я не делал им свои увещания, я не мог им отсоветовать то, я сильно уверял, что мрамор и бронза не довольно прочны, чтобы передать потомству великия дела, которыми поражено воображение и которыя считаются обыкновенными с тех пор, как ваше величество управляет Россиею; я сказал этим художникам, что столь хрупкое вещество, каков фарфор, не достойно представить дела, которыя составят изумление всех веков; они отвечали мне, что великия дела говорят сами за себя, что мраморныя и бронзовыя статуи Цезаря погибли, как будто они были из фарфора, но что виликое имя Цезаря будет жить даже конца веков, что таким образом я не должен им предаться их восторгу, их желанию, которое они не могли подавить; что все века не представляли таких великих событий, как наш век, и что в подобных случаях им должно предоставить свободу воспользоваться тем ради чести прославления их искусства и для того, чтобы не было сказано, что в то время, когда люди таланта величались, прославляя героиню Севера, они были одни, не посвятившией ей талантов; словом, государыня, по убеждению ли то, или по слабости, но я не мог противиться долее их усердию, и хотя я не думаю, чтобы их работа была достойна вашего императорского величества, но осмеливаюсь предложить вам ее такою, какова она есть; ваша снисходительность, государыня, извинить их смелость в пользу их усердия, и ваше императорское величество не посетует на меня, что я пользуюсь этим случаем, чтобы заставить вас вспомнить о самом верном из ваших союзников, пребываю с высоким уважением, государыня, сестра моя, добрый брат и верный союзник Фридрих».

4 августа 1772 года из Петергофа Екатерина II поблагодарила Фридриха II за столь любезное письмо и подтвердила свои союзнические обязательства.

Приближалось совершеннолетие великого князя, с которым были связаны некоторые надежды и самого Павла Петровича, и всей его группы во главе с графом Паниным. Но 20 сентября 1772 года прошло совершенно незаметно, никаких празднеств по этому случаю не было, императрица не пригласила великого князя к управлению государством, не пригласила его даже в Совет, где решались текущие дела.

Граф Орлов сорвал переговоры с Турцией, сначала из-за своей несдержанности и прямолинейности, а вскоре, узнав о камер-юнкере Васильчикове, который стал фаворитом императрицы, безоглядно помчался в Петербург, чтоб загладить свою вину перед императрицей. А что в разрыве виноват был он, Орлов не сомневался. Всегда его личные интересы были на первом плане, сколько раз он изменял Екатерине… Как бы не потерять свое высокое положение в России, а то, что Россия вновь должна сражаться, терять своих воинов, – это у него на втором плане. Но он не дипломат, ему не до дипломатических тонкостей. А вот Екатерина, озабоченная столькими неотложными личными вопросами, внимательно всматривается в решение польских вопросов. Она давно задумала забрать у Польши часть Белоруссии, исконные земли Российской империи. Он десять лет рядом с ней, а задумался ли он хоть на минутку о ее тягостном бремени? Нет! Но то, что он встретил, подъезжая к Петербургу, крайне поразило Григория Орлова: он получил полную отставку, привычное место близ Екатерины II было занято.

2. На государственной службе. Первый брак Павла Петровича

Екатерина II, как только минуло 14 лет великому князю и как только доложили ей, с какой жадностью поглядывает он на молоденьких фрейлин, начала размышлять о его женитьбе. Все мелкие разговоры о плохих отношениях сына и матери были отброшены прочь, она желала сыну лишь добра. Перебрав своих доверенных людей за границей, Екатерина Алексеевна поручила дипломату барону Ассебургу незаметно побывать в германских дворцах и описать подходящих по возрасту принцесс, а она сама сделает выбор. Ахац Фердинанд Ассебург был опытным дипломатом, по молодости он поступил на службу к малоизвестному ландграфу Фридриху Гессен-Кассельскому, но быстро понял, что это место мало что дает ему для карьеры, отправился к датскому королю, но не сошлись, как говорится, характерами, только после этого он пошел на службу к русской императрице, которая тут же оценила его как умного, тонкого, исполнительного дипломата, хорошо знающего языки и родовитую знать Европы.

В кругу близких Павла Петровича был граф Андрей Разумовский, друг детства цесаревича.

«Как мне было тяжело, дорогой друг, быть лишенным вас в течение всего этого времени, – писал Павел Петрович 27 мая 1773 года из Царского Села графу Андрею Разумовскому, служившему на флоте. – Впрочем, клянусь вам, еще большое счастье, что все идет у нас хорошо и что решительно не произошло ничего неприятного как в нравственном, так и в физическом отношениях. Я проводил свое время в величайшем согласии со всем окружавшим меня, – доказательство, что я держал себя сдержанно и ровно. Я все время прекрасно чувствовал себя, много читал и гулял, настоятельно помня то, что вы так рекомендовали мне; я раздумывал лишь о самом себе, и благодаря этому (по крайней мере, я так думал) мне удалось отделаться от беспокойств и подозрений, сделавших мне жизнь крайне тяжелой. Конечно, я говорю это не хвастаясь, и, несомненно, в этом отношении вы найдете меня лучшим. В подтверждение я приведу вам маленький пример. Вы помните, с какого рода страхом или замешательством я поджидал прибытия принцесс. И вот теперь я поджидаю их с величайшим нетерпением. Я даже считаю часы… Я составил себе план поведения на будущее время, который изложил вчера графу Панину и который он одобрил, – это как можно чаще искать возможности сближаться с матерью, приобретая ее доверие, как для того, чтобы по возможности предохранить ее от инсинуаций и интриг, которые могли бы затеять против нее, так и для того, чтобы иметь своего рода защиту и поддержку в случае, если бы захотели противодействовать моим намерениям. Таковы мои планы; вы, конечно, одобрите их… Я ожидаю вас с большим нетерпением и точно мессию» (Васильчиков А.А. Семейство Разумовских. Т. 3. Ч. 1. С. 16).

Но это признание показалось ему недостаточным, и в следующем письме Андрею Разумовскому Павел Петрович продолжал развивать мысли о своем положении в обществе: «Раз уже было принято за принцип стараться по возможности жить со всеми в самых сердечных отношениях, все прошло благополучно и спокойно как внутри, так и извне. Я поступал так и заметил, что очень часто наши собственные ошибки являются первоначальными причинами обратных явлений, что вызывается беспокойством, которое мы допускаем проявляться внутри самих себя и которое заставляет считать черным если не белое, то серое. Отсутствие иллюзий, отсутствие беспокойства, поведение ровное и отвечающее лишь обстоятельствам, которые могли бы встретиться, – вот мой план; счастлив буду, если мне удастся мой или, вернее, наш общий проект. Я обуздываю свою горячность, насколько могу; ежедневно нахожу поводы, чтобы заставлять работать мой ум и применять к делу мои мысли… Не переходя в сплетничание, я сообщаю графу Панину обо всем, что представляется мне двусмысленным или сомнительным. Вот в нескольких словах все то, что происходит во мне, и все то, что я делаю в духовном отношении; что же касается физической стороны, то порядок жизни приблизительно почти тот же, который вы составили при отъезде, то есть совершенно однообразный» (Шильдер. С. 66–67).

Великий князь Павел Петрович накануне своего совершеннолетия стремится быть в самых добрых отношениях со всеми, кто его окружает, и с матерью, и с графом Паниным, и с братьями Румянцевыми, и с прислугой. Горячий характер заставлял его порой взрываться, заметив неправду и несправедливость. Стремление обуздывать свою горячность претворить в жизнь не удавалось, сплетни так и плелись вокруг императорского двора, он жаловался Панину на двусмысленность происходящего. Панин успокаивал, но горечь оттого, что у наследника не было выдержки, он срывался, обедняла духовную жизнь Павла. Иллюзии рассыпались. Екатерина II, внимательно наблюдая за поступками своего сына, не раз говорила ему, что жизнь – это не мгновение, жизнь долга, выдержка нужна постоянно, а у великого князя горячность порой побеждала здравый смысл, неразумная вспышка гнева перекрывала размышления. У правителя империи это могло бы привести к необдуманным поступкам во внутренней и внешней политике государства.

Когда в близком кругу императрицы заговорили о женитьбе великого князя, посланники европейских дворов давали ему характеристики. «Великому князю есть чем заставить полюбить себя молодой особою другого пола, – писал посол Пруссии Сольмс. – Не будучи большого роста, он красив лицом, безукоризненно хорошо сложен, приятен в разговоре и в обхождении, мягок, в высшей степени вежлив, предупредителен и веселого нрава. В этом красивом теле обитает душа прекраснейшая, честнейшая, великодушная и в то же время чистейшая и невиннейшая, знающая зло лишь с дурной стороны, знающая его лишь настолько, чтобы преисполниться решимости избегать его для себя самой и чтобы порицать его в других; одним словом, нельзя в достаточной степени нахвалиться великим князем, и да сохранит в нем Бог те же чувства, которые он питает теперь. Если бы я сказал больше, я заподозрел бы самого себя в лести» (Там же. С. 83).

В письмах других зарубежных корреспондентов находим иные описания великого князя.

Фридрих Великий, получая донесения от своих дипломатов, внимательно следил за предсвадебным процессом и давал поучительные советы избранницам императрицы. «Государыня, сестра моя, – писал он Екатерине II 23 мая 1773 года, – мне было невозможно видеть отъезжающею отсюда в Петербург мою старинную и добрую подругу, ландграфиню Дармштадтскую, чтобы не напомнить вашему императорскому величеству о самом верном из ваших союзников и не поручить вашему покровительству ландграфиню, которая, конечно, может обойтись без всякой посторонней рекомендации и которая приносит с собою свою рекомендацию. Чувства почитания, какие она имеет к вашему императорскому величеству, ее желание повергнуться к вашим стопам заставили бы меня уважать ее по этому одному качеству. Она ожидает только прибытия корабля, который должен перевести ее для наслаждения зрелищем, достойным всех тех, кто умеет ценить великие таланты и качества высшего достоинства; многие другие предприняли бы, как и она, подобное путешествие, если бы странное сцепление обстоятельств, в котором они находятся, не препятствовало им в том: то будет отныне на отдаленном Севере, где стараниями вашего императорского величества должно будет искать отныне познаний и истинного образования, вещь тем более удивительная, что в начале этого столетия эта пространная часть материка пребывала еще в невежестве; она обязана своей образованностью только нескольким высшим гениям, управлявшим этою монархиею. Без сомнения, правление оказывает во всем свое влияние на подчиненный ему народ. Есть народы в Европе, которые пользовались недавно наивеличайшим уважением, но слава которых меркнет и, кажется, готова угаснуть, а те, которые были неизвестными в ХIV столетии, как, напр., Россия, поспешными шагами догоняют цивилизованную Европу, от которой так долго отставали. Даже иноземцам дозволено, государыня, рукоплескать и благословлять тех, кто благодетельствует роду человеческому и делает столько добра своим подданным, как воспитанием их, так и мудрыми законами и учреждениями, которыми они увековечат себя. Вот, государыня, размышления, составленные вместе мною и ландграфинею по поводу ее путешествия, более нечего прибавлять вашему императорскому величеству, как только искрения мольбы о вашем для нас сохранении, ибо, что касается славы, то трудно было бы прибавить ее к тем обильным жатвам, какия вы уже собрали…»

18 июня 1773 года Екатерина II, получив это письмо Фридриха Великого из рук ландграфини Дармштадтской, писала в ответ, что она и ее дети предназначены к тому, чтобы скрепить узы, уже соединяющие их государства: «Мой сын решился предложить свою руку принцессе Вильгельмине».

3 августа того же года Фридрих Великий вновь написал письмо Екатерине II, уверяя ее в полной преданности и надежде, что брак будет «столько же выгодным, сколько счастливым для вас, для великого князя и для России».

А до этого четыре года барон Ассебург, русский дипломат, посещает княжеские и герцогские дома с поручениями императрицы и одновременно приглядывается к семьям того или иного герцога или князя. И о каждом посещении барон подробно сообщал императрице. И не только ей, но и прусскому королю Фридриху II, и графу Никите Панину, воспитателю великого князя. Это привычная дипломатия вообще, того времени – в особенности. За эти четыре года барон посетил множество германских владений, написал множество отчетов заинтересованным лицам, которые в свою очередь высказывали свои сомнения, пожелания, предложения. По совету Фридриха II барон Ассебург остановился на двух семействах – на принцессах гессен-дармштадтского двора и принцессах вюртембергского двора и дал подробнейший отчет своим повелителям. Фридрих II указал обратить внимание на ландграфиню Каролину Гессен-Дармштадтскую с ее тремя принцессами, у него были свои мотивы: Каролина – его родственница, а главное – он любил порядок в германских владениях, мечтал об их объединении в великую империю и намерен был возглавить ее со временем лично или передать наследникам. К тому же у Каролины три дочери, одна лучше другой. И барон не раз бывал в Дармштадте, тонкий и деликатный наблюдатель и психолог дал объективную характеристику принцесс. И четыре года тому назад, и сейчас, когда пришло совершеннолетие великого князя и выбор невесты стал неотложен.

А принцесс Вюртембергских отвергли сразу потому, что отец их, как младший, не имел звания герцога, но имел большое семейство, жившее на скудное содержание. Это сразу остановило Екатерину, такое семейство не могло породниться с императорским домом России, хотя барон Ассебург среди принцесс выделял обаятельную принцессу Софью-Доротею, но ей было чуть больше девяти. Так что и прусский король, и граф Панин, и русская императрица остановили свой выбор на Вильгельмине. Но, чтобы не сковывать выбор великого князя, императрица решила пригласить и ландграфиню Каролину с тремя принцессами в Петербург на смотрины и принятие решения о невесте. Получив все документальные данные о Вильгельмине, императрица оказалась в сложном положении, с одной стороны, была довольна и, одновременно, весьма недовольна ее характеристиками. «Принцессу Дармштадтскую мне описывают, – писала она Ассебургу, – особенно со стороны доброты ее сердца, как совершенство природы, но помимо того, что совершенства, как мне известно, в мире не существует, вы говорите, что у нее опрометчивый ум, склонный к раздору. Это в соединении с умом ее сударя-батюшки и с большим количеством сестер и братьев, частью уже пристроенных, а частью еще дожидающих, чтобы их пристроили, побуждает меня в этом отношении к осторожности…»

Для встречи гостей Екатерина II поручила барону Александру Ивановичу Черкасову, «человеку большого ума, с обширными сведениями, но нравом странным, вспыльчивым, даже грубым… он был добр, праводушен, преисполнен честности и усердия» (Вейдемейер) отправиться 16 мая 1773 года в Ревель.

Много беспокойства и неясности было у барона Александра Черкасова, который встречал ландграфиню Гессен-Дармштадтскую с ее тремя дочерями-принцессами и свитой, прибывших из Любека в Ревель на судах российской флотилии под командой кавалера Краузе (ранее в Любек отправился для сопровождения ландграфини и принцесс генерал-майор Ребиндер, а одним из судов командовал обаятельный капитан-лейтенант Андрей Разумовский).

А перед бароном Черкасовым неожиданно встало множество проблем. Конечно, он встретит гостей на пристани со всеми почестями, отправит в замок Екатеринендаль, генерал-губернатор принц Гольштейн-Бекский сделал все необходимые приготовления. Понятно и то, что барон будет прислушиваться к тому, что будет ему советовать генерал Ребиндер, он уже познакомился с ландграфиней, с ее дочерьми и свитой, ее величество сообщила ему, что генерал – умный человек, ему не надо дважды повторять поручение, его права кончились в Ревеле, но он будет сопровождать гостей до Царского Села. Отдых гостям в Ревеле они сами определят, только согласуясь с ними, можно точно определить маршрут и доложить об этом императрице, которая еще не знает, где встретить гостей, в Красном Селе или в Гатчине. Барон помнит совет ее величества, чтобы он не поддерживал ландграфиню, когда она начинала обсуждать тонкие политические вопросы, сейчас дела домашние, тут не до политики. Но какова церемония встречи ландграфини и ее дочерей? Речь идет о делах первостепенной важности: нужно ли стрелять из пушек? Сколько выстрелов? Нужно ли поставить гарнизон в ружье? Какой выставить почетный караул? Целовать ли барону руку у ландграфини и принцесс? Барон был очень встревожен, не зная многих вещей, которые были приняты при европейских дворах. А ведь дело касалось императорского двора Российской империи.

Но все обошлось так, как надо: Екатерина II вспомнила, что при ее прибытии в Ригу стреляли из пушек, гарнизона не было в строю, никто не целовал рук германским принцессам, они не принадлежат к императорской фамилии. Так предупредительно и ласково встретил барон Черкасов германских принцесс и проводил их до Гатчины.

Уже в этот период разгорелись страсти вокруг влияния на ландграфиню, и об этом подробно написала Екатерина II, получив множество депеш от Ассебурга, барону Черкасову:

«Я посылаю вам, для личного вашего установления, извлечение из депеш, которые я видела, но есть одна, и ее-то граф Панин не счел мне нужным показать. Между прочим Ассебург уверяет в частном письме, что ландграфиня, стараниями его, Ассебурга, так хорошо вымуштрована, что будет следовать советам одного Панина и что она его будет слушать и во всем будет с ним заодно. С другой стороны, я получила в тот же день прилагаемый экстракт из послания короля прусского графу Сольмсу. Из подчеркнутых мною строк вы увидите, что и он предлагает графу наставлять ландграфиню.

Весь свет хочет вести эту женщину, и если дела пойдут таким образом, то они пойдут дурно. Ради Бога, предупредите ее очень серьезно, что если она хочет иметь ко мне доверенность и чтобы я верила ей, то ей следует удалить всех конкурентов, которые хотят заставить ее действовать по влиянию их собственных страстей. Признаюсь, что страсти и всякое страстное поведение мне в высшей степени не нравятся, а пристрастие повредит ландграфине, как в моем так и в общем мнении. И потому я желаю, чтобы она соединила, а не разделяла умы; вот ваша обязанность; сделайте возможно лучшее для успеха» (Лебедев П. Графы Никита и Петр Панины. СПб., 1863. С. 371–375).

Но барон Ассебург, зная о противостоянии и противоречиях графа Никиты Панина и императрицы, написал графу Панину, продолжавшему опекать великого князя, в апреле 1773 года тайное от императрицы подробнейшее письмо о принцессах Гессен-Дармштадтских, даже не подозревая, что письмо было скопировано.

Никита Иванович, прочитав письмо, тут же завел с Павлом Петровичем разговор о женитьбе. Он надеялся, что выполняет волю Фридриха II, вовсе не подозревая, что секреты Ассебурга давно раскрыты, Екатерина II уже была информирована – она тоже склонялась к этому выбору, других невест просто не было.

– Ваше высочество, поиски принцессы для вас почти закончились, объездили чуть ли не все германские владения, в одних принцессы слишком малы, в жены не годятся, а в других многие помолвлены и ждут не дождутся свадьбы. Только Каролина Гессен-Дармштадтская с ее тремя принцессами… они приглашены в Петербург на смотрины, приедут вроде бы в гости, чтобы скрыть от света наши истинные намерения, а на самом деле на смотрины. Так что, дорогой мой воспитанник и великий князь, наследник императорского престола, готовься к выбору.

Глядя на Павла, граф Панин поразился виду возбужденного князя, вскочившего с кресла и суетливо замахавшего руками. «А ведь великий князь, – подумал Никита Иванович, – мог бы с любой фрейлиной переспать, но ишь как переполнен чувствами и ожиданиями».

– Те, кто видел принцесс, характеризуют их обстоятельно, все они прекрасны, хорошо воспитаны, с благородными и благопристойными манерами. Одна из них, принцесса Вильгельмина, очень умна, много читала, барон Ассебург много лет наблюдает за принцессами и делает…

– Граф, дайте мне это письмо барона, я сам прочитаю, что он пишет…

– Но, Павел, это письмо тайное, о нем ничего не знает ваша матушка государыня. Если я дам вам его, то извольте сохранить тайну…

Никита Иванович передал письмо Ассебурга Павлу, в кабинете надолго воцарилось молчание, сам же он неожиданно для себя подумал: «Сколько раз я перлюстрировал вроде бы тайные письма и докладывал Екатерине суть их, а она требовала эти письма и сама читала, чтобы принять решение. Неужто она, мудрая правительница, пропустила это письмо, адресованное мне от барона, и не перлюстрировала его? Что-то не верится…» Граф Никита Панин серьезно помог Екатерине во время дворцового переворота 1762 года, готовил основные документы, мечтал о конституционной монархии и написал трактат об этом, мечтал стать во главе правительства при императрице, но Екатерина II, как и императрица Анна в 1730 году, отвергла саму мысль о конституции. Трактат Панина без подписи долго лежал без движения, а затем Панину поручили воспитание сына и ведение иностранных дел. И все! Это не могло удовлетворить графа Панина, мечтавшего стать во главе великих преобразований в империи.

– Никита Иванович, – прервал Павел размышления своего бывшего воспитателя, – здесь сказано, что ландграфиня Каролина испытывает противоречивые чувства, радость от поездки смешивается у нее с опасением, что императрица заметит недостатки ее дочерей, она переживает, что мы, разочаровавшись, отвергнем этих принцесс.

– Дело в том, ваше высочество, что принцессы воспитаны в тщеславном сознании своего высокого происхождения, они привыкли к лести, они действительно были, без сомнения, первыми по красоте и достоинству. Но они хорошо знают императрицу и уверены, что им предстоит трудная роль, чтобы удовлетворить высокие притязания…

– И заметим, граф, что чем ближе срок их появления в Петербурге, тем больше робости у них, каждая случайность может повредить им. Мне это тоже очень нравится…

– Для них это очень высокая ставка. Они очень гордятся тем, что их сестра вышла за наследника прусского престола, Фридрих II – великий государь, они это хорошо знают и ценят его выбор. После этого они стали более уверенными, но опасения остаются…

– Барон дает точную характеристику принцессам, они думают, что достаточно таких качеств, как грация, вежливость, умение держать себя, знание светских обычаев, чтобы с честью фигурировать во всех положениях, но ведь, граф, этими достоинствами отличаются и наши светские барышни? Разве они блещут острым умом, глубиной философских размышлений, умением разбираться в театральных постановках, умением сравнивать литературу русскую и французскую…

– Эк вас, ваше высочество, куда занесло… Эти качества присущи передовым образованным мужчинам, подобного от принцесс не дождетесь, соискательница Амалия явно не подходит в вашу категорию, а вот принцесса Вильгельмина, в детстве прелестное дитя, сейчас решительно изменилась и отличается от сестер.

– Но барон сообщает, что Вильгельмина произвела на него неблагоприятное впечатление, ее черты огрубели, глаза и рот утратили свои первоначальные формы, цвет лица потемнел и испортился, руки не похорошели, лицо утратило блеск первой молодости, талия, походка и даже голос совершенно изменились, веселость ее характера сменилась скрытностью, сухостью в разговорах, иногда даже мрачностью, тяжеловатостью и невнимательностью… Такая принцесса вряд ли нужна мне…

– Ваше высочество, – Никита Иванович взял из рук Павла письмо, – вы обратили внимание только на эти слова барона, а между тем далее он дает более глубокую характеристику принцессы. Вот послушайте… «Принцесса Вильгельмина затрудняет каждого, кто захотел бы изучать истинные изгибы ее души, тем заученным выражением лица, которое редко ее покидает. Я приписываю это однообразию впечатлений необыкновенно скучающего сердца и еще до сих пор остаюсь при убеждении, что принцесса будет впоследствии иметь другой характер, хотя не берусь отвечать, что дармштадтская скука была единственною или, вернее, главною причиною, определившею ее нрав, столь мало обыкновенный у молодых девиц. Удовольствия, танцы, наряды, общество подруг, игры, наконец все-все, что будит у других живость страстей, ей не прививается. Принцесса остается чуждою всему, посреди всех удовольствий, и отдается им так, как будто желая сделать более угодное другим, чем себе. Что это? Нечувствительность или боязнь показаться ребенком для тех, кто ею руководит? Не знаю, что отвечать на это, и прямо сознаюсь, что основные черты характера Вильгельмины для меня закрыты завесою…» Вот, великий князь, черты, которые вам надо разгадать и повести ее в нужном вам направлении, а уж о направлениях мы с вами подолгу говорили. Вы знаете, что делать со своей супругой.

– Да, граф, я отметил и другие фразы из письма… Никто на нее не жалуется, обращаются к ней с доверием, ландграфиня отличает ее, хвалит ее ум и послушание, она холодна, но ровна со всеми, но она честолюбива, граф, это тоже важное качество для великой княгини.

Павел взял из рук графа Панина письмо и прочитал дальнейшую характеристику принцессы Вильгельмины: «У нее сердце гордое, нервическое, холодное, может быть, более резкое в своих решениях, но зато открытое и доступное верному суждению и привлекательности ясно сознанного честолюбия. Ее нрав и манеры приобрели оттенок какой-то небрежности, но принцесса сделается милее, приятнее и ласковее, когда будет жить с людьми, которые сумеют действовать в особенности на ее сердце. То же самое думаю я и об ее уме: теперь он в недеятельности, останавливается на небольшом числе местных понятий, невнимателен скорее по привычке, чем не по любви к дельному или предубеждению. Этот ум, при других условиях и в другом месте, при других обязанностях, развернется и сделается приятнее, справедливее и основательнее…»

– Узнав все это, граф, останавливаешься в каком-то противоречивом состоянии. Сколько нужно сил, чтобы показать ей…

– Вам, ваше высочество, и предстоит сделать все необходимое, чтобы повлиять на ее холодное и гордое сердце.

Павел и граф Панин были очень довольны разговором, чувствовалось, что выбор был сделан. Особенно доволен был граф Панин, что убедил великого князя, что у принцессы Вильгельмины особый характер, но с этой принцессой можно жить и добиваться семейных успехов.

Весь в ожидании встречи с принцессой Вильгельминой, Павел продолжал писать свою давнишнюю работу…

Граф Панин после тяжких раздумий решил показать Екатерине II тайное письмо барона Ассебурга. Императрица сделала вид, что письмо не читала, прочла и с улыбкой сказала Панину в присутствии барона Черкасова:

– Выбор не затрудняет меня, и я сей же час готова верить, что вторая принцесса, то есть Вильгельмина, восторжествует. Хорошо бы и Павел сделал тот же выбор. Черкасов, хотите пари? Понятно, вы считаете, что я, как императрица, одержу в этом пари верх? А я думаю, что и Павел согласится со мной. Я не спрашиваю, Черкасов, о мнении Павла. Я уверена, что она честолюбивее всех других. Кто ни к чему не имеет влечения и ничем не забавляется, тот снедаем честолюбием. Фридрих II расточает комплименты старшей сестре этих принцесс. Но я знаю и как он выбирает, и какие ему нужны. И та, которая ему нравится, вряд ли понравилась бы нам. По его мнению, которые глупее, те и лучше. Я видала и знавала выбранных им.

– Не стоит, ваше величество, держать пари, мы долго разговаривали с Павлом, и он сделал свой выбор.

– Не говорите мне какой, я уже почти точно знаю, что он выбрал Вильгельмину.

На следующий день Павел вошел в кабинет матери, где она вела переговоры о Пугачевском бунте (императрица была готова сослать виновников в Сибирь), и выразил удивление, заявив, что такой бунт требует более строгого наказания. Мать одобрила его жестокость. Между Павлом и императрицей установились самые теплые отношения. Былых ссор как не бывало. Вскоре они отправились в Ревель.

По дороге Павел вспоминал своего закадычного друга графа Андрея Разумовского, с которым провели и детство, и первые юношеские годы. Андрей был на два года старше Павла, красавец, богач, побывал за границей, приобрел опыт любовных утех, совсем отдалился от Павла, а так он сейчас, в минуты предсвадебной суеты, был ему нужен.

Павел написал ему письмо: «Дружба ваша произвела во мне чудо: я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности. Но вы ведете борьбу против десятилетней привычки и побораете то, что боязливость и обычное стеснение вкоренили во мне. Теперь я поставил себе за правило жить как можно согласнее со всеми. Прочь химеры, прочь тревожные заботы! Поведение ровное и согласованное с обстоятельствами – вот мой план. Я сдерживаю, насколько могу, свою живость; ежедневно выбираю предметы, дабы заставить работать свой ум и развивать мои мысли, и черпаю немного из книг».

По дороге в Ревель мысли Павла не раз обращались к матери, российской императрице, он видел, как умные люди, считающие совсем по-другому, беспрекословно подчинялись любому ее слову, что было неприятно, противоречило духу свободы.

«Это несчастие часто постигает монархов в их личной жизни, – пришел к выводу Павел, прочитавший Вольтера, Монтескьё, Дидро. – Возвышенные над той сферой, где нужно считаться с другими людьми, они воображают, что имеют право постоянно думать о своих удовольствиях и делать все, что угодно, причем не сдерживают своих желаний и прихотей и заставляют подчиняться им. Но эти другие, имеющие со своей стороны глаза, чтобы видеть, имеющие к тому же собственную волю, никогда не могут из чувства послушания сделаться настолько слепыми, чтобы утратить способность различать, что воля есть воля, а прихоть есть прихоть…» Но неожиданно мысли его переключились на приезд ландграфини с принцессами. Все это время он вовсе не подозревал, что они вольно (граф Панин) или невольно (Екатерина II) подчинялись выбору Фридриха II, коварного и проницательного прусского короля, который прежде всего заботился о будущем Германской империи.

Пока Екатерина II, ехавшая со свитой впереди, а Павел со своими приближенными ехал вслед за ней, размышляли о встрече с принцессами, произошел конфуз. За несколько дней до этого на корабле, следующем в Ревель, капитан-лейтенант Андрей Разумовский, увидев красавицу Вильгельмину, тут же начал за ней ухаживать. Опытный и обаятельный кавалер понял, что и он ей понравился, потому перешел к активным действиям и совершил то, что предстояло вскоре сделать великому князю. Принцесса была свободной, Андрей Разумовский тоже, и ничто не мешало удовлетворить им свою вспыхнувшую страсть.

Чуть позже Екатерина II, повидав гостей, возвращалась со свитой в Петербург, а навстречу ехал опоздавший Павел со своей свитой. О встрече с гостями из Дармштадта Павел записал в дневнике: «Через некоторое время пыль снова поднялась, и мы более не сомневались, что это едет императрица с остальными. Когда кареты приблизились, мы велели остановить свою и вышли. Я сделал несколько шагов по направлению к их остановившейся карете. Из нее начали выходить. Первой вышла императрица, второй – ландграфиня. Императрица представила меня ландграфине следующими словами: «Вот ландграфиня Гессен-Дармштадтская, и вот принцессы – ее дочери». При этом она назвала каждую по имени. Я отрекомендовался милости ландграфини и не нашел слов для принцесс…» От волнения и восторга Павел Петрович перепутал все имена, но потом за ужином во дворце все имена восстановились. Затем в дневнике Павел записал мнение графа Панина о его поведении: «Он сказал, что доволен мною, я был в восторге. Несмотря на усталость, я все ходил по моей комнате, насвистывая и вспоминая виденное и слышанное. В этот момент мой выбор почти уже остановился на принцессе Вильгельмине, которая мне больше всех нравилась, и всю ночь я ее видел во сне…»

Павел Петрович тут же признался матери, что он влюбился в принцессу Вильгельмину, вопрос со сватовством быстро был решен. «Мой сын, – писала императрица, – с первой же встречи полюбил принцессу Вильгельмину; я дала ему три дня сроку, чтобы посмотреть, не колеблется ли он; и так как эта принцесса превосходит своих сестер, то на четвертый день я обратилась к ландграфине, которая, точно так же, как и принцесса, без особых околичностей дала свое согласие… По-видимому, ни ей, ни ее дочерям у нас не скучно. Старшая очень кроткая; младшая, кажется, очень умная; в средней все нами желаемые качества: личико у нее прелестное, черты правильные, она ласкова, умна; я ею очень довольна, и сын мой очень влюблен…» (Гамлет. С. 30).

Отставка Никиты Панина с поста обер-гофмейстера малого двора не освободила Екатерину от забот о сыне, она долго выбирала из тех, кого хотела поставить на его место. Наконец 5 ноября 1773 года Екатерина II назначила генерала Николая Ивановича Салтыкова главным смотрителем малого двора, дав ему серьезную инструкцию поведения при великокняжеской семье. Тут же написала и сыну письмо по случаю этого назначения:

«Я назначила к вам генерала Салтыкова. Таким образом, при вас будет выдающееся лицо, и не только для того, чтобы придать важности вашим выходам, но и для того, чтобы он держал в полном порядке лиц, назначенных при вас соответственно вашему званию. Он будет представлять вам иностранцев и других лиц, он будет заведовать вашим столом и прислугой, смотреть за порядком и внешностью, требующеюся при дворе. Это человек, преисполненный честности и кротости, которым были довольны везде, где он был употребляем, поэтому я не сомневаюсь, что вы поладите и что он поведением своим постарается заслужить ваше благорасположение, которое прошу ему оказывать.

Ваши поступки очень невинны, я это знаю и убеждена в том; но вы очень молоды, общество смотрит на вас во все глаза, а оно – судья строгий: чернь во всех странах не делает различия между молодым человеком и принцем: поведение первого, к несчастью, слишком часто служит к помрачению доброй славы второго. С женитьбой кончилось ваше воспитание; отныне невозможно оставлять вас долее в положении ребенка и в двадцать лет держать вас под опекой; общество увидит вас одного и с жадностью будет следить за вашим поведением. В свете все подвергается критике; не думайте, чтобы пощадили вас, либо меня. Обо мне скажут: она предоставила этого неопытного молодого человека самому себе, на его страх; она оставляет его окруженным молодыми людьми и льстивыми царедворцами, которые развратят его и испортят его ум и сердце; о вас же будут судить, смотря по благоразумию или неосмотрительности ваших поступков; но подождите немного. Это уже мое дело вывести вас из затруднения и унять это общество и льстивых и болтающих царедворцев, которые желают, чтобы вы были Катоном в двадцать лет, и которые стали бы негодовать, коль скоро вы бы им сделались. Вот что я должна сделать: я определяю к вам генерала Салтыкова, который, не имея звания гофмаршала вашего двора, будет исполнять его обязанности. Сверх того приходите ко мне за советом так часто, как вы признаете в том необходимость: я скажу вам правду с всею искренностью, к какой только способна, а вы никогда не оставайтесь недовольны, выслушав ее. Понимаете! Вдобавок, чтобы основательнее занять вас, к удовольствию общества, я назначу час или два в неделю, по утрам, в которые вы будете приходить ко мне один для выслушания бумаг, чтобы ознакомиться с положением дел, с законами страны и моими правительственными началами. Устраивает это вас?» (Шильдер. С. 76).

Павла Петровича вполне устраивало мнение императрицы, ее советы и предложения. Но об этом письме вскоре узнали и начались разные толки. Граф Дмитрий Михайлович Матюшкин, камергер малого двора, в откровенном разговоре с великой княгиней намекнул, что генерала Салтыкова прислали для досмотра и доклада императрице о том, что делается при малом дворе. Наталья Алексеевна, так стала зваться Вильгельмина, приняв православие, передала это Павлу Петровичу, который пришел просто в ярость от подобного контроля. Честно рассказал о своих подозрениях императрице, назвал имя льстивого царедворца. Екатерина написала грозную записку обер-гофмаршалу Николаю Михайловичу Голицыну, который тут же распорядился удалить камергера Матюшкина от малого двора.

Потом разумные действия генерала Салтыкова покорили великого князя, он стал с ним часто беседовать, особенно интересовали его военные походы Салтыкова и его размышления о военной жизни, о снаряжении армии и ее предназначении. Уже тогда великий князь думал о проекте управления государством.

Но через несколько месяцев до императрицы стали доходить слухи, а потом проверенные вести о том, что великая княгиня Наталья Алексеевна резко изменилась, стала более внимательно приглядываться к внутренней и внешней политике, следила за боевыми действиями русской армии против турок, стала чаще разговаривать с графиней Румянцевой, расспрашивать о графе Румянцеве, о ее детях. С некоторым удивлением она видела, как быстро возвышается Григорий Потемкин, только появившийся во дворце, уже генерал-адъютант, стал вхож в спальню императрицы; разговоры с Павлом, графом Паниным приоткрыли весь цинизм и разврат фаворитизма, с ее точки зрения, императрицы; она стала более откровенной в своей связи с графом Разумовским, который не скрывал своих чувств и почти всегда бывал третьим с великим князем и великой княгиней. Великий князь словно не замечал их триединство, он с детства дружил с Андреем, а потому дружба Андрея с великой княгиней вовсе его не беспокоила. Но не так доверчива была императрица, увидев, что юная великая княгиня пошла по ее стопам, а это не сулило великому князю ничего хорошего. Она, императрица, свободная женщина, муж ее скончался, она имеет право выбора, а великая княгиня вступила на путь разрушительницы законного брака, а это непростительно, постыдно, пора вмешаться в жизнь этой якобы счастливой семьи. Но у нее нет никаких доказательств неверности великой княгини, а фаворитизм – это неотъемлемая суть придворной жизни во всей Европе. Вмешиваться не стоит, пока надо наблюдать, необходимо еще присмотреться…

На одном из императорских заседаний в Эрмитаже братья Румянцевы были представлены барону Мельхиору Гримму и Дени Дидро, прибывшим в Петербург по приглашению Екатерины II. Екатерина II состояла в переписке с бароном Гриммом уже несколько лет (как известно, и с Вольтером, Д’Аламбером, Дидро, другими энциклопедистами), но только сейчас с ним познакомилась лично и быстро подружилась, настолько барон был учтив, образован, а из его переписки было ясно, что он вел знакомство чуть ли не со всеми европейскими правителями, большими и малыми, знал чуть ли не все интриги и сплетни державных дворцов, разбираясь и во внешней европейской политике, не оставаясь в стороне и от сложностей и противоречий внутреннего устройства этих держав.

Великая ландграфиня Дармштадтская, хорошо его знавшая, поручила барону Гримму вместе с ее сыном, братом принцессы Вильгельмины, невесты великого князя Павла, поехать в Петербург в сентябре 1773 года на свадьбу сестры. 15 августа принцесса Дармштадтская приняла православие, а 29 сентября стала великой княгиней Натальей Алексеевной. Павел был в восторге от своей обаятельной жены, красивой, умной, волевой, властной.

Барон Гримм присутствовал при всех этих торжествах, разделяя радость и надежды императорского двора – нужен наследник, продолжение рода Петра Великого.

После знакомства барона с императрицей многие пытались расспросить, как прошла его первая встреча с Екатериной Алексеевной.

– Я был позван к ней, – отвечал барон Гримм в присутствии, как всегда, любопытствующих, среди которых был и Николай Румянцев, – как только она ушла в свой кабинет после вечернего собрания. Она меня встретила с тем величавым выражением достоинства, которое было в ней так естественно, правда, ничего не было строгого, властного, хотя я невольно почувствовал смущение.

Барон Гримм таким образом пересказал их беседу.

– Ну что же вы мне скажете, если так добивались встречи со мной? – начала императрица.

– Государыня, если ваше величество сохранит этот взгляд, то мне придется уйти, потому что голова моя не будет свободна, и, следовательно, не нужно злоупотреблять минутами, отпущенными вами для беседы со мной, скромным журналистом.

– Садитесь, поговорим о нашем деле, – с улыбкой сказала Екатерина II. – Наша переписка с вами убедила меня в том, что вы достаточно сведущи в положении европейских дворов, ведете знакомства со многими известными людьми в Европе, переписываетесь с ними, о вас очень много доброго говорила великая ландграфиня Каролина Дармштадтская…

– Простите, государыня, что перебью вас… Каролина поручила мне быть воспитателем ее сына, настолько мы хорошо с ней знакомы…

– Да и мы с вами не первый год в переписке, столько моих поручений вы исполнили. – Минутку помолчала, а про себя подумала, что немало тысяч рублей ушло на барона Гримма за его услуги. И разве только она? Каролина Дармштадтская, которая переписывалась чуть ли не со всей Европой, рассказывала ей, как Гримм, сын пастора, стал бароном. Ландграфиня обратилась к Гримму с просьбой сопровождать ее сына Людвига, 18-летнего наследника престола, в путешествии по Европе. Гримм понял, что он не сможет представляться достойным образом, слишком уж несолидно быть всего лишь журналистом, философом, литератором, ведь у него нет ни ордена, ни титула. Он высказал свое огорчение в связи с этим странным обстоятельством. Гримм попросил дать ему шведский орден Северной звезды, но получил отказ – орден выдают только дворянам. Тогда Гримм попросил ландграфиню добыть ему какой-нибудь титул. Герцог Тосканский, канцлер Кауниц, другие высокие лица, подписчики его газеты, расположены к нему, стоит только попросить их об этой услуге. Так Каролина и сделала, написала в Вену, попросила канцлера, и год назад Гримм получил диплом на титул барона Священной империи с правом писать «де Гримм», а Каролина уплатила канцелярские расходы в 4 тысячи гульденов. Так сын пастора стал бароном де Гриммом. Он и раньше выдавал себя за аристократа, но подписывал свои бумаги по-прежнему – Мельхиор Гримм.

– Господин Гримм, граф Григорий Орлов, тоже читатель вашей газеты, тщательно изучил вашу биографию и предложил вам работать в России, я полностью с ним согласна. Я не обременю вас своими заботами. Год у нас очень сложный. Война с турками, мои союзники мечтают о разделе Польши и настаивают на этом, в августе нынешнего года яицкие казаки протестуют против императорской власти. Мне нужны умные помощники…

– Увы, ваше величество, у меня столько незаконченных дел в Европе! Я надеюсь на переписку с вами, в письмах многое можно сказать, это и будет моя помощь вам, если вы соблаговолите продолжить эту переписку. Вместе со мной приехал Дени Дидро, крупный философ, писатель, энциклопедист, попросите его оказать вам содействие, хотя вы так умны и авторитетны в Европе, что такие помощники вряд ли вам нужны.

– Ладно, так уж и быть. Но у меня есть еще одна просьба. Возможно, вы уже познакомились с графом Николаем Румянцевым, – и барон легким кивком поклонился Николаю Румянцеву, – он мечтает поехать в Европу, побывать на лекциях в университете, побывать в европейских столицах. Вы хорошо поработали с принцем Людвигом, возьмите и графа Румянцева на свое попечение. К тому же только что появился при нашем дворе и брат его Сергей, тоже камер-юнкер.

Барон закончил рассказ обнадеживающей вестью:

– Так что, граф Николай Петрович, готовьтесь к поездке за границу, я согласился сопровождать вас, а маршрут мы разработаем.

И барон де Гримм откланялся.

Николай Румянцев не раз говорил, что домашнего образования недостаточно для того, чтобы с пользой служить своему отечеству, твердил матери, внушал и Сергею. Но отец, занятый военными операциями с турками, не мог включиться в разработку этих планов, а материнских денег не хватало на европейские расходы. И бабушка, Мария Андреевна, статс-дама императрицы, и мать, Екатерина Михайловна, не раз просили Екатерину Алексеевну о поездке своих сыновей за границу на учебу, императрица соглашалась, но дело так и не двигалось. Не раз мать писала отцу, фельдмаршалу Румянцеву, с просьбой похлопотать об учебе сыновей. Разговор императрицы с бароном существенно подвинул дело к реальному результату.

И почти сразу, очень кстати после невольного интервью с бароном де Гриммом, Николай Петрович увидел идущего ему навстречу двоюродного брата Александра Куракина, одного из ближайших друзей великого князя Павла Петровича.

– Я только что услышал от барона Гримма, что императрица просила его сопровождать нас с Сергеем за границу, – кинулся Николай к Борису, – а куда – не знаю, ведь мы же на государевой службе.

– Секрета нет, поезжайте в Лейден, это портовый город в дельте Рейна, там есть музей древности, ты ведь увлекаешься древней историей, посмотришь, там открыт дом-музей Рембрандта, полюбуешься картинами великого художника, имеется позднеготическая церковь Синт-Питерскерк, да еще и мрачная тюрьма Гравенстен, созданная в это же время. А главное – там хороший университет, основанный еще в XVI веке, лекции читают и ведут занятия лучшие профессора Европы, я там слушал лекции около полутора лет. Лейден – это что-то вроде колонии русских аристократов. Вместе со мной там были князь Гагарин, граф Шереметев, сейчас туда поехали два князя Волконских, князь Голицын, собираются туда поехать мой брат Алексей Куракин, князь Юсупов, граф Сиверс, граф Нарышкин… Раньше учились в Лейпциге, а последние десять лет все потянулись в Лейден. Кто-то из наблюдателей подсчитал, что за эти годы в Лейдене перебывало свыше двадцати молодых аристократов.

– А почему отвергли Лейпциг?

– В Лейпциге господствовал грубый и бестактный майор Бокум, а в Лейдене – тактичный и благоразумный Карл Салдерн, брат известного дипломата, которого мы хорошо знаем в Петербурге.

– Тогда, кстати уж, скажи и о предметах, которые там преподают.

– Ты знаешь, Николай, я увлекся юридическими вопросами, подобных тем возникает с десяток чуть ли не каждый денъ, а когда мы займем какое-то место в отечественной иерархии, все закрутится. В Лейдене – каждый день латинский и математика, четыре раза в неделю философия, физика, естественная история, естественное право, история, кроме того, языки французский, немецкий и итальянский, наконец, музыка и фехтование. А преподаватели – настоящие ученые, ты познакомишься с ними, профессор Пестель, профессор Жак Николай Алламан… Я и до сих пор поддерживаю с ними отношения.

Николай в знак согласия кивнул на прощание и задумался о непростой биографии своего двоюродного брата. Александр Куракин всего на два года старше его, а уже столько любопытного и неожиданного в его судьбе. Принадлежит к древнейшему княжескому роду, в его роду были и стольники, и бояре, и храбрые воины, честно служившие своим царям.

Отец Александра, Борис Александрович, женился на княгине Елене Степановне, дочери фельдмаршала Апраксина, в детстве записали его в лейб-гвардии Семеновский полк сержантом, в 11 лет он – подпоручик, потом из Москвы мальчика отправили в Петербург под опеку дяди-министра и воспитателя великого князя Павла Петровича Никиты Ивановича Панина, естественно, Александр стал товарищем по совместным играм с великим князем, а затем и другом. И в ходе игры и встреч познакомился с ближайшими друзьями великого князя. Его учителями были лучшие знатоки французского, латинского, немецкого, а для познания русского языка читал Псалтырь, «достаточный к научению российского штиля», выписывал слова, а непонятное ему тут же растолковывали. А в 14 лет его отправили в Альбертинскую коллегию, в Киль, где он слушал лекции и одновременно служил в русском посольстве в Копенгагене, за что получил датский орден, потом два года путешествовал по Германии, а в 1769 году вернулся в Петербург, влез в долги, совершил что-то непутевое и отправлен был в Лейден доучиваться. В письмах, как говорили в светских кулуарах, ему постоянно приходилось в чем-то раскаиваться, просить разрешения вернуться в Петербург, но Никите Ивановичу Панину в ответных посланиях приходилось уговаривать его, чтобы он оставался в Лейдене и хорошо учился. Более трех лет провел Александр в Лейдене. Потом вместе с Н.П. Шереметевым проехали по Голландии, побывали в Англии, Париже, Лионе, в городах Южной Франции. Только недавно вернулся он в Петербург. «Сколько познаний имел я случай приобрести в Лейдене, – не раз слышали от него в императорских дворцах, – до этого времени я жил лишь для себя, забывая цель моего Создателя, забывая цели доброго гражданина, наконец даже обязанности признательного сына…» А теперь он непременно станет просвещенным гражданином, полезным для своего отечества. Во время учебы и путешествия по европейским странам Александр Куракин писал письма великому князю, рассказывая об увиденных достопримечательностях. Вернувшись из-за границы, Александр Куракин вместе с графом А.К. Разумовским и Н.И. Салтыковым составили при великом князе Павле Петровиче дружеский кружок. Ставили французские пьесы, вели с великим князем Павлом бесконечные разговоры. Граф Николай Румянцев, также находясь в свите великого князя, видел, как был статен, ловок и остроумен красавец князь Александр Куракин, о котором все говорили, что у него большое будущее.

Но больше всего Николая Румянцева занимали дружеские отношения Мельхиора Гримма и Екатерины II. Как она влиятельна в мире! Дидро и Гримм – не простые люди, своим умом и искусством они завоевали пол-Европы, но почему ей удается быть полновластной с ними? Деньги? В это трудно поверить…

В оставшееся до отъезда за границу время Николай Румянцев попробовал разобраться в этих сложных отношениях. Прежде всего – философ и энциклопедист Дени Дидро. Он приехал по приглашению императрицы, которая хорошо знала книги Вольтера, французских энциклопедистов, в том числе и книги Дидро.

Николай Румянцев пытался распутать тяжелый узел противоречий, который он чуть ли не каждый день наблюдал во время своей придворной жизни. Императрица, которая не сомневается в том, что все ее приказания будут подобострастно выполнены, справедливы они или не очень, всегда ссылается на Вольтера, энциклопедистов, Дидро, которые были противниками абсолютной монархии. Императрица недавно пригласила Жана Лерона Д’Аламбера, почетного члена Петербургской академии наук, быть воспитателем великого князя, купила его библиотеку, писала ему ласковые письма, а он решительно отказался: он – математик, философ-просветитель, а не наставник великого князя, цесаревича, будущего самодержца. Точно так же отказались и другие французские энциклопедисты. Согласился приехать Дени Дидро, писатель, философ-просветитель, основатель и редактор «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел», которая начала выходить больше двадцати лет тому назад. Сюда он привез жизнелюбивый роман «Жак-фаталист», он – против абсолютной монархии, он – за просвещенную монархию. Пять месяцев он прожил в Петербурге, участвовал во всех эрмитажных встречах, подолгу спорил с императрицей, только что стал почетным членом Петербургской академии наук. Спорил-спорил с императрицей, но ее не переспоришь, каждый остался при своих убеждениях.

От раздумий Николая Петровича отвлекла встреча с матушкой, Екатериной Михайловной, которую он очень любил. Грело душу ее постоянное беспокойство за судьбу своих сыновей, особенно его и Сергея. Брат очень рано начал писать стихи, очень много читал, как и он, много говорил о французской поэзии, называл имена даже тех, кого Николай не знал. Николай уже мечтал о дипломатической карьере, как у дяди, Дмитрия Михайловича Голицына, посла России в Вене.

– Французский писатель Дени Дидро скоро возвращается в Париж, – наставляла Екатерина Михайловна, – ты бы, Николай, расспросил его о Париже, о Людовике XV, о наследнике его, о книгах, об «Энциклопедии», вдруг вам понадобятся эти знания, вдруг вам придется бывать в королевских дворцах, а там молчаливых не любят.

– Я не раз, матушка, говорил с ним, расспрашивал его и о творческих замыслах, о том, что издано, о его публицистических статьях, в которых он непримиримо относится к абсолютизму, об извращениях в религиозной жизни, о власти церкви…

– Видишь, куда тебя занесло… – Екатерина Михайловна не раз уже, прислушиваясь к разговорам сыновей, замечала глубокую тягу ко всему новому, непривычному для придворной жизни Петербурга.

– Маменька, ведь ты же знаешь, что наши первые учителя были иностранцами, французами, им хорошо были известны такие имена, как Мишель де Монтень, его «Опыты» не раз цитировали на наших уроках. А потом явился Шарль Луи Монтескьё, почти двадцать лет тому назад скончавшийся, тоже писатель-гуманист, правовед, сатирик, автор «Персидских писем», а главное – автор знаменитой книги «О духе законов», в которой он указал на главное в государстве – разделение властей, как в Английском королевстве. Наша императрица тоже хвалила эту книгу, но никогда не откажется от абсолютизма. А ты слышала, матушка, что она говорит о вернувшемся с позиций Григории Потемкине?

Екатерина Михайловна, конечно, слышала, но не хотела перебивать страстную речь своего сына.

– Императрица говорит, что участие Григория Потемкина в Русско-турецкой кампании определило ее победоносный характер. Не Петр Румянцев, фельдмаршал, первый георгиевский кавалер, увешанный орденами за победоносные битвы, а генерал-майор, командир бригады или дивизии, неудачно выполнивший поручение фельдмаршала, оказывается решающим участником победы над турками. Каково?

Николай зашел слишком далеко в своем критическом пафосе, и Екатерина Михайловна решительно остановила его:

– Даже мне, Николаша, не говори такого, Потемкин только входит в свою роль, многое будет зависеть от него в государственных делах, ты запомни, что императорский двор просто пронизан доносчиками, иной раз придворный и не захочет доносить, но все равно проговорится, особенно о любимцах императрицы. Михаил бывал в его подчинении, хорошо о нем отзывается. А о Вольтере и о Дидро я много слышала от императрицы, она их ставит очень высоко. Вольтер уже несколько лет тому назад уговаривал в письмах матушку-императрицу, чтобы она начала поход против турок, как врагов цивилизации, а сегодняшние победы над турками порождают надежды, что турки будут изгнаны из Европы русскими.

– Да, лучшие земли мира страдают под турецким игом, – сказал Николай.

– О Дидро Екатерина Алексеевна говорила, что она и хвалит его за «Энциклопедию» и ругает за простоту, мол, он ничего не видит, кроме своих теорий. В своих преобразовательных планах он упускает разницу между положением императрицы, управляющей конкретными делами целой империи и им самим: он работает на бумаге, которая все терпит, его фантазия и его перо не встречает препятствий, а бедная императрица, по ее словам, трудится над человеческой шкурой, которая весьма чувствительна и щекотлива.

– Я понял, матушка, Дидро – идеалист, а наша императрица – реалистка, они чаще всего не понимают друг друга.

– Ты уже многое понимаешь, но столько еще сложнейших вопросов тебе надо изучить. Может, учеба в европейских университетах поможет тебе успешно во всех сложных делах разбираться.

Главной фигурой малого двора был граф Никита Иванович Панин, обер-гофмейстер, воспитатель великого князя; одновременно с этим он возглавлял и Коллегию иностранных дел.

Николай Румянцев не раз обращался с вопросами о Панине к бабушке Марии Андреевне.

– С первых минут посещения императорского дворца я заметил, что повсюду говорят только о братьях Паниных. Ну ладно, Никита Иванович то и дело появляется во дворце, но почему постоянно упоминается и Петр Панин, который живет в Москве?

– А ты посмотри на недавние дела, на Семилетнюю войну, на конфликты между Елизаветой Петровной и великой княгиней Екатериной Алексеевной. Управлял империей тогда опытный государственный деятель Алексей Бестужев, его лучшим учеником и помощником был Никита Панин, молодой, красивый, знающий чуть ли не все европейские языки, Бестужев заметил, что Елизавета не раз посматривала на Панина с боUльшим интересом, чем на остальных царедворцев, канцлер Бестужев решил подтолкнуть их друг к другу. Никита Панин не возражал против такой связи, сел, дожидаясь вызова, в дверях ванной и сделал крупную ошибку – заснул, когда нужно было войти в ванную, где его ждала Елизавета («Записки» Понятовского). Этот нелепый случай испортил все дело – вмиг не стало ни Бестужева, ни Панина. А фаворитами Елизаветы становились по очереди то Александр Шувалов, то Петр Шувалов, а потом очередь докатилась до их двоюродного брата Ивана Шувалова. Как это случилось, никто не мог объяснить, но все знали, что Шуваловы были против Бестужева и Панина, их поддерживали Воронцовы. А после этой крупной неловкости судьба Панина была решена – его послали сначала в Копенгаген, потом в Швецию, там он набрался европейских идей: парламенты, ограниченная королевская власть, шведы тогда пытались противостоять французскому двору, а в России произошли перемены во внешней политике, Россия и Франция установили союз против общих врагов, Панина пришлось в 1760 году отозвать. Елизавета решила назначить его на пост воспитателя великого князя Павла, остававшийся свободным после отставки Бехтеева. Панину было 42 года, а Ивану Шувалову было только 30 лет, для ответственного поста при дворе Панин уже устарел. Но во время переворота в июне 1762 года холодный ум Панина очень пригодился Екатерине, обычно Панина называют беспечным и ленивым, но в это время он противостоял сильным, но восторженным и пылким людям типа братьев Орловых и их друзей-гвардейцев, восторженной княгине Дашковой, мечтавшей присоединиться к какому-нибудь очень важному делу в России, а что может быть важнее, чем государственный переворот. Панин не разделял прусских симпатий Петра III, его симпатии были на стороне Австрии. Да и многие странности царствующего императора вызывали у опытного дипломата недоумение. А когда стал воспитателем великого князя Павла, постоянные разговоры с Екатериной и участие в интригах двора полностью его вооружили: Воронцовы мечтали развести Петра III с Екатериной, Павла объявить незаконнорожденным, женить императора на его любовнице Елизавете Воронцовой и ждать от нее наследника; Шуваловы думали по-другому – выслать Петра III в Германию, наследника Павла сделать императором, а регентшей – Екатерину Алексеевну. Панин был за Екатерину Алексеевну, а как пойдут дела – он не знал, но, как только все началось, он всемерно помогал Екатерине II. Вот и думай, Николаша, над судьбами людскими. Он воспитал великого князя, Елизавета объявила того наследником, Панин мечтает сделать Павла императором, а регентшей пусть будет Екатерина II. И как только Павел займет совершеннолетним трон, женится, Панин надеется быть властителем империи. Отсюда и все конфликты, нынешние и будущие.

Никита Иванович Панин был при Екатерине II одним из центральных персонажей. Чуть ли не все иностранные посланники оставили о нем противоречивые воспоминания. Очень многие писали о его лени, изнеженности, привычке к барскому образу жизни; делам он уделял минимальное внимание. Он был нужен императрице только на первых порах…

Григорий Орлов не раз говорил императрице, что Панин слишком много времени отводит своим любовным увлечениям, забывая об иностранных депешах, то ухаживает за графиней Строгановой, то за графиней Шереметевой. «Что же мне делать?» – резко возражала она ему и тем, кто поддерживал Григория Григорьевича. Графиню Шереметеву Екатерина II намечала в жены одному из братьев Орловых, но граф Шереметев согласился выдать дочь за Никиту Ивановича, который просто не отходил от невесты, и графиня тоже увлеклась умным и талантливым соискателем ее руки и сердца. «Императрице я нужнее, чем она мне», – говорил один из организаторов государственного переворота. Несколько дней отделяло графиню Шереметеву от церемонии, когда она стала бы графиней Паниной, но злой рок разрушил эту счастливую свадьбу: графиня заболела оспой и вскоре скончалась. Горе Панина было безмерно.

Вот несколько отзывов дипломатов о Никите Панине. «Г. Панин, без сомнения, человек умный; манеры у него благородные, непринужденные. В нем есть задатки добросовестности, которые, к его чести, всегда проявляются и показывают действительную чувствительность. Он способен и сообразителен; он приятный собеседник, несмотря на то что ему чрезвычайно трудно говорить последовательно, что он увлекается и при этом бывает часто нескромен. Но, несмотря на все эти преимущества, он далек от того, чтобы быть великим министром. Его лень и нерадивость невозможно выразить. Он проводит жизнь с женщинами и второстепенными придворными. С делами, даже первой важности, он не спешит. В нем все вкусы и причуды изнеженного молодого человека; мало образования; весьма несовершенное знание европейских государств; упрямство во многом, непостоянство в склонностях и отвращение к некоторым личностям; соединение мелкого ума, не идущего далее мельчайших подробностей, с желанием все видеть в широких размерах, в то время как он забывает самые главные вещи… Он весь в руках канцелярских служащих, злоупотребляющих его слабостью и в то же время громко попирающих его нерадение; одним словом, твердый и правдивый в одном – в своем подчинении Его Прусскому Величеству…» – такую оценку Панину в 1772 году дал Сабатье де Кабр в своем письме из Петербурга к герцогу Эгильонскому. Сабатье де Кабр беспристрастно признает неподкупность первого министра: «И, может быть, это единственный русский в этом отношении».

Через год французский посланник Дюран дает свою характеристику министру иностранных дел России: «Этот Панин человек добрый, но беспечный, ленивый и развратный, бессильный физически, безвольный и вялый умственно. Я знаю Паниных с малолетства. Министр был рядовым в военной гвардии… Он понадобился императрице Елизавете для другого… и оказался для этого негодным. Его отправили в Швецию. Он прожил там двенадцать лет. Сон, брюхо, девки были его государственными делами». И этот дипломат дал неверную, одностороннюю оценку. Шевалье де Каброн и шведский посланник Нолькен тоже отметили только некоторые любопытные бытовые черты Никиты Панина, говоря о чувственном темпераменте, лени, небрежности. Маркиз де Верак и Лаво тоже дали приблизительную оценку деятельности Панина: «Он очень любил еду, женщин и игру; от постоянной еды и сна его тело представляло одну массу жира. Он вставал в полдень; его приближенные рассказывали ему смешные вещи до часу; тогда он пил шоколад и принимался за туалет, продолжавшийся до трех часов. Около половины четвертого подавался обед, затягивавшийся до пяти часов. В шесть министр ложился отдохнуть и спал до восьми. Его лакеям стоило большого труда разбудить его, поднять и заставить держаться на ногах. По окончании второго туалета начиналась игра, оканчивавшаяся около одиннадцати. За игрой следовал ужин, а после ужина опять начиналась игра. Около трех часов ночи министр уходил к себе и работал с Бакуниным, главным чиновником его департамента. Спать он ложился обыкновенно в пять часов».

Высокую оценку деятельности Н.И. Панина дал Д. Фонвизин, много лет сотрудничавший в Комитете иностранных дел, близко знавший своего «благодетеля»: «По внутренним делам гнушался он в душе своей поведением тех, кто по своим видам, невежеству и рабству составляют секрет из того, что в нации благоустроенной должно быть известно всем и каждому, как то: количество доходов, причины налогов и пр. Не мог он терпеть, чтобы по делам гражданским и уголовным учреждались самовластием частные комиссии мимо судебных мест, установленных защищать невинность и наказывать преступления. С содроганием слушал он о всем том, что могло нарушить порядок государственный: пойдет ли кто с докладом прямо к государю о таком деле, которое должно быть прежде рассмотрено во всех частях сенатом; приметит ли противоречие в сегодняшнем постановлении против вчерашнего; услышит ли о безмолвном временщикам повиновении тех, которые, по званию своему, обязаны защищать истину животом своим; словом, всякий подвиг презрительной корысти и пристрастия, всякий обман, обольщающий очи государя или публики, всякое низкое действие душ, заматеревший в робости старинного рабства и возведенных слепым счастием на знаменитые степени, приводили в трепет добродетельную его душу» (Там же. С. 220).

3. Екатерина II за работой и во время любовных утех

Екатерина Алексеевна встала, как обычно, рано утром, совершила обычный утренний обряд, в начале седьмого подали ей чашечку кофе, затем села за рабочий стол и погрузилась в размышления о делах, которые нуждались в ее неотложных решениях. Маленькими глотками она допивала кофе, а кипы бумаг лежали в бездействии. Она охотно отложила бы дела, написала бы письмо Вольтеру, взялась бы за дневник, а может быть, за начатую пьесу… Много времени отнимала Русско-турецкая война, но там фельдмаршал Румянцев не только активно действует своими дивизиями, но и начал мирные переговоры с турками. Михаил Румянцев ей подробно рассказал об операциях, которые победоносно произошли за последние дни, упомянул своего начальника Григория Потемкина, который доблестно сражался против турок. Сейчас он осаждал со своим отрядом Силистрию. «Но почему какой-нибудь другой генерал-поручик не может возглавить его отряд и осаждать эту несчастную Силистрию!» – подумала, отвлекшись, императрица. Фельдмаршал сообщает, что султан Мустафа III скончался, на смену ему пришел султан Абдул-Гамид, по словам знавших его человек робкий, малодушный, но верховный визирь Муссун-заде остался и при этом султане, так что требования Турции при заключении мира останутся те же, как и у Российской империи.

Вошел в кабинет тучный секретарь Елагин:

– Ваше величество! Генерал-прокурор князь Вяземский просить принять его по срочному делу.

– Жду с нетерпением, – сказала императрица, а сама подумала: как не вовремя он пришел, хотя знала, что наступило время приемов государственных служащих, а генерал-прокурор Вяземский никогда зря не придет. Тем более что он соединял в своем лице и министра юстиции, и министра внутренних дел, и министра финансов, и начальника тайной полиции.

Князь Александр Алексеевич Вяземский торопливо вошел в кабинет с папкой бумаг, низко поклонился с традиционным приветствием, сел по ее приглашению в кресло напротив и заговорил:

– Ваше величество! Как вы помните, яицкие казаки уже несколько лет жалуются то на Военную коллегию, то на графа Чернышева, то на собственных губернаторов, а в конце прошлого года появился донской казак, который объявил, что он бежавший из-под стражи император Петр III, скрывавшийся несколько лет среди друзей, вокруг него – яицкие казаки и прочие недовольные бунтовщики.

– Ведь я слышала, какого-то донского казака-бунтовщика арестовали, посадили в острог.

– Бежал Емелька Пугачев, чувствуется, он смелый и отважный, ведь он воевал и в Семилетнюю, и два года воевал в Русско-турецкую войну. А получилось очень просто. В июле прошлого года он попросил у своего тюремного начальства возможность собирать милостыню, ему разрешили в сопровождении двух вооруженных солдат, и, когда они вышли, увидели на одной из главных улиц Казани тройку лошадей с телегой. Как только они подошли к тройке, донской казак ударил одного из солдат, вместе с другим стражником запрыгнули в телегу и на тройке умчались. Оказалось, к яицким казакам.

– С яицкими казаками давняя история. Мне докладывали, что взбунтовались они, туда послали для усмирения солдат.

– Послать-то послали, но вокруг казанского колодника собралось много казаков и беглых людей, отряды, которые посылал губернатор, не выдерживали стычки с казаками, а многие переходили на сторону самозванца, который присвоил себе имя покойного императора Петра III. Башкирцы, татары, калмыки, чуваши, мордва, черемисы, господские крестьяне отказывались подчиняться губернскому начальству и перебегали на сторону казанского колодника, а побежденных офицеров и губернских чиновников беспощадно вешали.

– Оренбургская и Казанская губернии оскудели своими войсками, ведь сколько мы отобрали у них преданных империи солдат и послали их в Турецкую кампанию, в Польшу и когда зашевелились шведы. Надо послать помощь… – задумчиво произнесла императрица.

– Военная коллегия давно следит за этими бунтовщиками, но то, что они посылают, – недостаточно, мятежники обложили Оренбург; отряды Кара, полковника Чернышева, генерала Фреймана разбиты, а полковник Чернышев повешен. Губернатор ведет нелепую пропаганду, дескать, Емельян Пугачев наказан кнутом, а на его лбу знак разбойника. Мятежники хохочут, не видя на лбу Пугачева никакого воровского знака. Но все это как бы прелюдия к нынешним событиям, в городе голод, недавно, 13 января сего года, губернатор Рейнсдорп собрал свои части под командой Корфа, Наумова и Валленттерна и ранним утром бросил на полчища самозванца, но тут же был окружен многочисленным врагом, в завязавшейся схватке эти части были разбиты, около четырехсот были убиты, к тому же потеряли и пятнадцать орудий. А мятеж захватил чуть ли не весь Заволжский край, повсюду идут казни офицеров, дворян, помещиков.

– Я так и знала, что ты пришел неспроста, события 13 января и голод в Оренбурге – это серьезное бедствие. Военная коллегия предложила, а я утвердила широкие полномочия генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова с крупным отрядом. Возможно, он уже выехал из Петербурга.

– Да, государыня, он уже прибыл в Казань, произнес страстную речь среди чиновников и дворянства, началось формирование рекрутских отрядов.

Князь Вяземский понял, что дело устрашения самозванца поставлено на широкую ногу, откланялся и удалился.

А Екатерина Алексеевна снова вернулась к своим текущим делам. Как бы ей хотелось поскорее начать мирные переговоры с Турцией, не может она воевать с турками и одновременно посылать войска против казанского колодника, возомнившего себя императором Петром III. Неделю тому назад она направила фельдмаршалу Румянцеву письмо, в котором утвердила план кампании на 1774 год, разработанный фельдмаршалом, согласна, действительно надобно переправить достаточный корпус за Дунай и ударить вдруг или порознь на Силистрию и Варну. Кроме того, ссылаясь на смерть султана, дала указания к быстрейшему заключению мира на достойных основах. Фельдмаршал готов к переговорам, но турки не торопятся. Тем более что ужасное наводнение потопило и дороги, и поля, и целые селения, так что курьеры генералов с донесениями вместо одного дня задерживаются непреодолимыми препятствиями больше недели, порой донесения генералов устаревают. А весть о том, что турки настаивают на возвращении Молдавии и Валахии при заключении мирного договора, плохая новость, и если возвращать туркам эти княжества, то только при условии прежней автономии, которая существовала в начале нашего века. Прав фельдмаршал, что, услышав такие вести, местное население перестанет так благожелательно относиться к русским войскам.

Вновь постучали в дверь, вошел кабинет-секретарь Олсуфьев с графом Захаром Чернышевым, который с низким поклоном подал решение Военной коллегии для Петра Александровича Румянцева о расписании войск на кампанию 1774 года.

– Наконец-то составили, а ведь реляция фельдмаршала была прислана уже давно. Как любят мои кабинетные генералы тянуть с бумагами, – недовольно перелистывая листки решения, говорила Екатерина II. – Ну да ладно… Пора ему выводить свои войска с зимних квартир, шестой год идет война, нужно добиваться мирных переговоров. Два генерал-поручика и четыре генерал-майора в отпуске, надеюсь, к ним уже отправлены мои указы, чтобы в мае месяце они уже были у генерал-фельдмаршала, не сомневаюсь, что выполняются и остальные мои указания о возвращении в армию и надобных предметах для ведения войны… Вы, Захар Григорьевич, опытный в военном деле человек, больше десяти лет вице-президент Военной коллегии, предупредили генерал-аншефа Александра Глебова, генералов фон Бауэра и Николая Дурново о неукоснительном выполнении всех императорских указов? Переходим в наступление, фельдмаршалу нужно все необходимое для войны…

– Все предупреждены, государыня, также приказано генералу и кавалеру Григорию Григорьевичу Орлову позаботиться об артиллерии и о посылке снарядов. Все будет выполнено без наималейшего упущения времени.

– А положенное число донских казаков?

– В войско Донское послана грамота. Получен ответ, что донские казаки готовы к отправке в войска генерала-фельдмаршала.

– Ладно, с этим делом покончено, будем ждать от фельдмаршала новых известий. Особенно о мирных переговорах.

Как только ушли Олсуфьев и Чернышев, Екатерина Алексеевна второпях дописала письмо Григорию Потемкину, попросила его отправить с курьером, надеялась прогуляться и отдохнуть, но стоило подумать о фельдмаршале, как мысли закрутились вокруг братьев Румянцевых, которых надо отправлять за границу для учебы. Как удивительна судьба близких ей людей… Кто бы мог подумать, что судьба Николая Румянцева, недавно ставшего камер-юнкером и введенного в заседания Эрмитажного клуба, так тесно будет сплетена с бароном де Гриммом, с ландграфиней Каролиной Гессен-Дармштадтской, с Фридрихом II… Каролина прославилась своим умом, блестящим образованием и обаянием, она написала сотни писем знаменитым людям Европы, переписывалась с Вольтером, с французскими энциклопедистами, со всеми герцогскими дворами. Говорят, что переписка у нее осталась громадная, есть ее письма и у Екатерины II, российской самодержицы. Ведь она – мать великой княгини Натальи Алексеевны, Павел Петрович, наследник, по-прежнему, как в первые дни после свадьбы, теряет голову от ее обаяния и ума.

Она вернулась к размышлениям о насущных проблемах сегодняшнего дня.

В середине октября прошлого года Каролина вместе со своей свитой покинула Петербург, получила 100 тысяч рублей в подарок, две дочери – по 50 тысяч, 20 тысяч – на дорогу, писала ласковые письма, передающие ее восхищение нашим императорским двором, нашими беседами, играми в вист, каламбурами, а потом уж Екатерина стала более внимательна к донесениям, идущим от соглядатаев за великокняжеской семьей. Всем стала очевидна связь Андрея Разумовского с великой княгиней, а великий князь, конечно, ничего не замечает, по-прежнему держит красавчика князя в своих первых дружках. Екатерина II скорее почувствовала, чем осознала, что великая княжна не так проста; да, на первых порах ей казалось, что в императорской семье все идет очень хорошо, она попросила великую княгиню учить русский язык, и та согласилась, они танцевали, веселились, но великая княгиня почувствовала тошноту, прекратились танцы, веселья, великий князь начал оберегать свою жену от излишних движений. Но еще барон Ассебург писал, что принцесса не любит танцев, не любит играть и не любит общества… а Екатерина тогда уже поняла, что принцесса всех честолюбивее. «Кто ни в чем не принимает участия и ничем не забавляется, тот снедаем честолюбием. Это неопровержимая истина», – думала в то время Екатерина, и последовавшие несколько месяцев замужества лишь подтвердили ее предчувствия. Хорошо, что государыня-сестрица Каролина столь лестно отзывается о бароне Гримме, который восхищен императрицей. Действительно, он приходил иногда поболтать к ней по вечерам от восьми часов до десяти.

Многое Екатерина узнала от Гримма о его непростой судьбе. После окончания Лейпцигского университета он много писал, работал воспитателем и секретарем в богатых домах в Париже, познакомился с философами Дидро, Руссо, Клодом Гельвецием.

Париж в то время был центром культурной жизни Европы. Начиная с Людовика ХIV Франция породила множество поэтов, философов, артистов. Здесь появлялись труды Вольтера и Руссо, книги Монтескьё, фолианты «Энциклопедии» и тысячи мелких брошюр по различным вопросам, выходили научные книги и десятки стихов, анекдотов, устных критических статей. Гримм, читая эти сочинения, которые рассылались знатным любителям литературы, почувствовал, что именно к такому делу лежит его душа, его заработок тут.

С 1753 года Гримм начал выпускать свои Correspondance Litteraire («Литературные корреспонденции»), насыщенные культурной и литературной информацией, которые широко распространялись по различным европейским дворам, «от берегов Арно до берегов Невы».

Барон де Гримм во время бесед с императрицей не мог упустить случая, чтобы не рассказать о том, что происходило в Париже два десятка лет тому назад. Гримм выпустил брошюры о немецкой литературе и о французской опере. Завязалась полемика, имя Гримма стало известным в Париже. А когда на гастроли приехала итальянская труппа, то Париж раскололся на две группы: большая часть французов поддерживала французскую оперу, а другая, меньшая по числу, выступала за итальянскую.

– Представляете, государыня, в полемику ввязался Руссо, французы не предвидели, что их придумка дать совместные спектакли французов и итальянцев приведет к тому, что итальянцы одержат верх над французами… Бог очень возвысил Францию. Я очень люблю французский народ, его светлый и быстрый ум, его мягкие нравы, никого нет более любезного, чем французский народ, я мечтаю стать похожим на француза! Случайно подвернулась эта тема о французской и итальянской опере… В брошюре было много критики и много упований на улучшение, брошюра имела необыкновенный успех, за месяц вышло три издания. В то время музыка, государыня, отодвинула на задний план раздоры парламента с двором, изгнание парижского парламента, об этом почти забыли, увлеченные итальянской оперой. Один умный человек сказал, что появление тенора Манелли и примадонны Тонелли спасло Францию от междоусобной войны: без итальянской музыки парижская публика занялась бы раздором парламента с духовенством, и фанатизм легко мог бы повести к междоусобице.

– Не сгущаете ли вы, сударь, краски? – с легкой иронией спросила внимательно слушавшая Екатерина II. – Неужто все зависело от этой вроде бы невинной стычки?

– Увы, ваше величество, госпожа Помпадур узрела, что французская музыка в опасности, и возмутилась. Она тут же приказала поставить знаменитую оперу Мондонвилля, потребовала полного успеха в театре и в публике. Все придворные чины принимали участие в этом успехе, пригласили военных, бурные аплодисменты опере были гарантированы, послали курьера в Шуази, где находился король, но парижские слушатели остались равнодушными, успеха не получилось. А после этого из Парижа выслали итальянскую оперную труппу. Вот так свободная Франция решила этот конфликт, по-королевски. Надеюсь, я не оскорбил ваше величество.

– Нет, не оскорбил. Возможно, это был единственный способ решить проблему в духе влиятельной любовницы Людовика XV маркизы Жанны Помпадур.

– Но на публику это не повлияло, государыня.

«Я очень люблю листки, которые Гримм присылает мне: пусть по-прежнему продолжает и дает полную свободу перу своему. Я очень довольна, что характер его соответствует вашему описанию: это придает не мало значения его суждениям о книгах и делах, и я буду читать его с большим удовольствием», – писала Екатерина II 17 мая 1765 года в письме госпоже Жоффрен (Сборник. 1. 271; ХХХIII. 1).

Листки «Литературных корреспонденций» Гримм писал с 1753 по 1773 год. Уезжая из Парижа в Россию, владелец издания передал свои полномочия господину Мейстеру, а издание – в полную собственность, с этого времени он не участвует в издании «листков». За двадцать лет он измотался, два издания за месяц – тяжкий труд. Сначала ландграфиня Каролина предложила быть наставником юного наследного принца Гессенского, затем русская императрица предложила ему быть наставником братьев Румянцевых, путешествовать с ними по Европе, узнавать людей, читать интересные книги, а потом обсуждать их в кругу молодых людей, которые тянутся к познаниям. И он согласился. Это его увлекло.

Екатерине II было интересно послушать настойчивого немца, увлеченного французами и желавшего стать французом, который так и остался немцем.

«По отзыву всех современников, Гримм был красив, хорошо сложен, ловок, остроумен. Он пользовался успехом в дамском обществе, от театральных кулис до великосветских будуаров; он был желанным гостем в литературных салонах, где знакомство с немецкою литературою выгодно выделяло его суждение о текущих явлениях литературы французской; его любили и в холостой компании, как остроумного собеседника, нередко мешавшего еще «французский с регенсбургским» (Регенсбург – город, где родился М. Гримм. – В. П.) языком. Он любил музыку и сам недурно играл «на клавесинах», как тогда говорили. Любовь именно к музыке выдвинула его из толпы, сделала «известностью» в Париже – своими писаниями о музыке немец Гримм получил право гражданства во французской литературе» (Екатерина и Гримм // Русская старина. 1893. С. 100).

За несколько месяцев пребывания в Петербурге барон де Гримм успел подружиться чуть ли не со всем императорским двором, все знали его как обходительного, любезного и умного человека. А то, что чуть ли не у всех придворных, с которыми заводила речь Екатерина Алексеевна о бароне, возникало чувство, что он порой преувеличивал те или иные заслуги России и ее придворного круга, говорил откровенную неправду, никого не удивляло, как и то, что он на ходу придумывал подробности не случившегося с ним и его коллегами. Грех, конечно, но все ему прощали немного вранья, уж очень он был любезен и обходителен.

Екатерина II беспокойно жила в этом кругу мелких бытовых интересов, а душа требовала совсем другого. Васильчиков, с которым познакомил ее граф Панин, скучный и занудный человек, нужный ей только в постели, ей безумно надоел. Она тосковала. Сына женила, свадьбу сыграли, молодые живут в довольстве и мире, а почему она должна терзаться и мучиться в одиночестве? Разве можно считать за личную жизнь постоянные указы, приказы, советы, разговоры с послами и своими советниками? Столько мыслей возникает о Турции, о Европе…

Екатерина II не торопясь взяла несколько писем, просмотрела, а потом углубилась в их смысл, это несколько писем Григория Потемкина, полных выражения «подданнической обязанности», стремления «быть добрым гражданином». Он не остался в праздности, как только началась война с турками, он готов кровь пролить на поле сражения, пишет, что «ревностная служба к своему Государю и пренебрежение жизни бывают лутчими способами к получению успехов»… «Нет для меня драгоценней жизни – и та Вашему Величеству нелицемерно посвящена. Конец токмо оной окончит мою службу». Вспомнила его мощную фигуру рядом с ней во время трагических событий в июне 1762 года, его готовность служить ей, его преданность интересам отечества. «Долг подданнической обязанности требовал от каждого соответствования намерениям Вашим. И с сей стороны должность моя исполнена точно так, как Вашему Величеству угодно». А как влюбленно он смотрел на нее! Она после того случая много раз видела Потемкина во время приемов во дворце, но сердце ее было занято.

Она помнила преданного ей поклонника еще с переворота в июне 1762 года. Екатерина быстро набросала письмо Григорию Потемкину:

«Господин Генерал-Поручик и Кавалер. Вы, я чаю, столь упражнены глазеньем на Силистрию, что Вам некогда письмы читать. И хотя я по сю пору не знаю, предуспела ли Ваша бомбардирада, но тем не меньше я уверена, что все то, чего Вы сами предприемлете, ничему иному приписать не должно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите.

Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу попустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься зделаете вопрос, к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна.

Дек. 4 ч. 1773 г. Екатерина».

Получив это письмо, Григорий Потемкин возликовал, так долго ждал он этого момента, а тут почти открытым текстом получил приглашение в императорский дворец, а что будет потом он почти не сомневался, он попал в «случай», который надо максимально использовать.

Но по дороге в Петербург он решил заехать на несколько дней в Москву, непременно побывать у графа Петра Панина, всего лишь четыре года назад взявшего Бендеры и тут же подавшего в отставку, не удовлетворившись императорским вознаграждением. Может быть, сейчас, когда граф Никита Панин чрезмерно награжден Екатериной как гофмейстер великого князя, настроение его изменилось? А главное – хотелось узнать подробности жизни императорского двора… Действительно, граф Петр Панин принял генерала Потемкина как собрата по партии, еще не догадываясь о том, что Потемкин попал в «случай» и что он едет доказать преданность Екатерине, а не противостоять ей. Со всеми известными ему подробностями рассказал о Екатерине и Павле, о его жене Наталье Алексеевне, не упустил случая упомянуть, что ходят слухи о близости графа Андрея Разумовского и великой княгини. По словам Петра Панина, главных партий при дворе было две, во главе одной из них императрица, другая партия возглавляется фельдмаршалом Петром Румянцевым и Никитой Паниным и состоит из графа С. Воронцова, графа И. Остермана, князя Куракина, князя Репнина, адмирала Плещеева, в эту же группу, естественно, входят юные сыновья фельдмаршала – камер-юнкеры Николай и Сергей.

Потемкин молчал, но, про себя ни минуты не раздумывая, примкнул к партии императрицы, о чем потом при встрече с ней преданно заявил.

Приехав в Петербург, он долго размышлял, как ему поступить. Да, приглашение от императрицы он получил, но это, в сущности, можно было толковать по-разному, можно было поехать во дворец, доложить о своем прибытии и заверить ее в преданности ей и императорскому престолу, она охотно выслушает его, порадуется его успехам на турецком фронте, даже может поговорить о провале начавшихся мирных переговоров и на этом закончить свой прием. А далее… в свою спальню вовсе и не пригласить.

И Григорий Потемкин начал свою игру. Вспомнив молодость, решил записаться в монахи, отыскал знакомых монахов, заперся в келье и начал читать полезные книги.

Этот слух быстро долетел до императрицы. Она вызвала близкую свою помощницу Прасковью Александровну Брюс, родную сестру фельдмаршала Румянцева, попросила ее поехать к Потемкину, разузнать о его намерениях и пригласить во дворец.

– По-моему, чудит наш Потемкин, как-то не верится, чтобы он всерьез принял это решение. Я его пригласила в Петербург, во дворец, вовсе не для того, чтобы он отчитывался о Русско-турецкой кампании, а совсем для другого. Так и скажи ему. Пусть завтра же приедет во дворец, я жду его.

4 февраля 1774 года, по словам историка, дежурный генерал-адъютант князь Г.Г. Орлов, вернувшийся после отставки к исполнению своих обязанностей и ничего не подозревавший о переписке Екатерины II и Потемкина, ввел вернувшегося с Турецкого фронта генерала в покои императрицы, с этого дня, можно предположить, между ними начался любовный роман.

В Зимнем дворце сразу стало известно о новом фаворите императрицы.

И с первых же дней пребывания Потемкина во дворце и свидания с Екатериной на него посыпались звание за званием; генерал-адъютант, вице-президент Военной коллегии, подполковник Преображенского полка. А вскоре были открыты двери в спальный кабинет императрицы. Она не обманулась в своих ожиданиях. Григорий Потемкин был как раз таким человеком, которого она так давно ждала, он был не только любовником, но и прекрасным деловым партнером, мысли, проекты, замыслы так и блистали в его золотой голове. Он знал об отношениях России с Польшей, Австрией, Пруссией, знал о разделе Польши в 1772 году, когда России отошли области Белоруссии, исконные земли России. И то, что говорила Екатерина о внутренней и внешней политике, всегда находило отзвук в его душе. Обсуждали восстание казаков во главе с Пугачевым – Потемкин тут же предложил императрице послать на усмирение восставших генерала Суворова, он мужественный и опытный полководец, он сразу сделает правильные выводы, долго бунтовщик не протянет. Екатерина II тут же отдала распоряжение о Суворове.

– Ты, Григорий, и не представляешь, вот уже целых два месяца Оренбург осажден толпою разбойников, производящих страшные жестокости и опустошения. Два года назад у меня в сердце империи была чума. Теперь на границах Казанского царства политическая чума, с которою справиться нелегко… Генерал Бибиков хорошо начал, но не выдержало его сердце, умер, теперь, чтобы побороть этот ужас XVIII столетия, который не принесет России ни славы, ни чести, ни прибыли, необходимо новое напряжение. Все же с Божиею помощию надеюсь, мы возьмем верх, ибо на стороне этих каналий нет ни порядка, ни искусства. Это сброд голытьбы, имеющий во главе обманщика, столь же бесстыдного, как и невежественного. Какая перспектива для меня, дорогой мой Григорий, не любящей виселиц! Европа подумает, что мы вернемся ко временам Ивана Васильевича Грозного (РА. 1870. Стб. 1431–1432).

– Ты, матушка императрица, не тужи, вспомни и посмотри на тех, которые тебя окружают, Румянцев вот-вот заключит мирный договор, силы у него превосходные, а с пугачевщиной справимся, дай самый малый срок.

Переписка Потемкина и Екатерины Алексеевны в это время удачно передает их взаимоотношения. Не раз Екатерина признается Потемкину в самых нежных чувствах, в любви, взаимопонимании. А вот по многим вопросам внешней и внутренней политики возникали яростные споры, затем любовники мирились, но потом следовали новые взрывы разногласий. С 7 по 21 февраля Екатерина в письмах-записочках Потемкину сообщает о различных мелочах и подробностях быта того времени. Они стали так близки, что после любовных утех касались любых тем, политических, бытовых, положения в стране.

Однажды Потемкин сгоряча напомнил Екатерине о ее непреходящей страсти к мужчинам, о ее бесконечных любовных похождениях. Она оторопела и с удивлением посмотрела на него:

– Что ты говоришь? Ты просто ничего не знаешь об этих так называемых похождениях. Я одиннадцать лет страстно любила Григория Орлова, прощала ему измены, и он любил меня, но вседозволенность ему кружила голову, и он частенько ходил к фрейлинам, любовался ими, а потом… Почти пять лет я любила графа Понятовского, он умница, красавец, а потом предоставила ему возможность стать королем Польским. Но ты совсем ничего не знаешь о наших отношениях с моим мужем Петром III? Чтобы отбить у тебя охоту попрекать меня любовниками, ты послушай мою печальную историю. Императрица Елизавета устроила все пышно, вокруг нас крутились самые известные имена, накануне свадьбы я собрала своих юных фрейлин и спросила о том, что мне делать с князем в постели, поговорили мы о разнице полов, но практически никаких советов не услышала. Мама, принцесса Иоганна Цербстская, тоже что-то невразумительное говорила о разнице полов, велела быть послушной мужу, что он скажет, то и делать.

И вот торжественно нас переодели, уложили в постель. Императрица, графиня Румянцева, камер-фрау и фрейлины, сделав свое дело, разошлись.

Два часа я лежала в роскошно убранной спальне на двуспальной кровати. Все покинули меня. Я не знала, чего от меня ждут. Думала, может, мне надобно встать или, может, оставаться в постели? Петр исчез в своей комнате. Наконец мадам Краузе, моя новая фрейлина, вошла и очень весело сообщила, что великий князь ждет ужина, который скоро будет подан. Потом пришел великий князь после ужина и начал рассказывать, как порадуется слуга, обнаружив нас в постели вместе. Других намерений у него просто не было. Ни поцелуев, ничего другого, я повернулась на бок и уснула. Он иногда ложился в нашу постель, но тоже ничего не происходило. Оказалось, что доктора, которые его осматривали, говорили императрице, что Петр еще не готов жениться, ему еще надо подрасти, но императрица была непреклонна, ведь ему уже было восемнадцать лет, а мне шестнадцать, вполне подходящий для женитьбы возраст. На первых порах за нами не следили, но потом, когда императрица узнала, что я не беременна, за нами установили жесточайший контроль, убрали у великого князя и у меня наших любимых друзей, с которыми играли в различные игры, потом прислали ко мне в качестве обер-гофмейстерины мадам Чоглокову, вышедшую замуж по любви, родившую детей – словом, примерную женщину, которая бы следила за нами и удерживала от излишних забот, направляя наши мысли только на рождение наследника. Порой императрица Елизавета набрасывалась на меня, упрекая за холодность к мужу, а ей нашептывали, что великий князь ухаживает то за гофмейстериной императрицы мадемуазель Карр, то признается в любви к мадемуазель Татищевой, потом бежит ко мне и подробно рассказывает всю эту любовную процедуру, а ни той ни другой даже не касается, кстати, и меня тоже. У Петра были в услужении настоящие красавцы, братья Чернышевы, особенно выделялся любимец великого князя старший, Андрей, которого словно нарочно то и дело отправлял ко мне с различными поручениями. Этих братьев тут же уволили, уж слишком внятно они посматривали на меня, а ребята были рослые, красивые, их отправили в полк офицерами. Петр избегал меня, днем он приносил игрушки, что-то вроде кукольного театра, прятал под нашу постель, а потом, когда нас закрывали, он тут же слетал с постели и устраивал какую-то удивительную игру, а то меня вытаскивал из постели и заставлял с ним играть. Напрасно императрица Елизавета ждала от нас наследника. А потом, не выдержав, потребовала от священников допросить нас, но мы признались, что мы невинны. А ты, золотой фазан, упрекаешь меня…

– Да как же не упрекать-то? – миролюбиво сказал Потемкин, досадуя на себя за сорвавшееся слово: рассказ императрицы и увлек его, и разжалобил, столько мучений она выдержала.

– По указанию императрицы осматривали меня акушеры, а Петра доктора, но и усилия докторов результата не дали. К нам назначили новую гофмейстерину, правила нашей жизни все ужесточались, мы были многого привычного лишены, а мне уже 18 лет, я похорошела, у меня появились парикмахеры, прически меняла дважды в день… Чувствовала, что вокруг нас плетутся какие-то интриги, послы Англии, Франции, Пруссии, Австрии, Швеции шепчутся с канцлером Бестужевым, братьями Воронцовыми, братьями Разумовскими, снова появились братья Чернышевы, но самое удивительное – я увидела канцлера великого князя, Сергея Салтыкова, поразительного красавца, он только что женился, он запал мне в душу… – На какое-то мгновение императрица замолчала, но тут же, очнувшись, продолжала: – Марья Чоглокова, видя, что через девять лет обстоятельства остались те же, каковы были до свадьбы, и быв от покойной государыни часто бранена, что не старается их переменить, не нашла иного к тому способа, как обеим сторонам сделать предложение, чтобы выбрали по своей воле из тех, кои она на мысли имела. С одной стороны выбрали вдову Грот, которая ныне за артиллерии генерал-поручиком Миллером, а с другой – Сергея Салтыкова, и сего более по видимой его склонности…

– А братья Чернышевы ходили за тобой табуном, – в раздражении бросил Потемкин.

– Ты и тут наслушался всяких слухов, сплетен, которые густо роятся при дворе, а не понимаешь главного. Я была свободной от ласк своего мужа, а нужда в этих ласках была надобна. Да, были и братья Чернышевы, но все ограничилось записочками, которые с трудом пересылали друг другу. Но главное – канцлер великого князя… Сергей Салтыков, ты знаешь, из знатной дворянской семьи, человек умный и образованный, умел вести интригу словно бес. Раз были мы на охоте, он объяснился мне в любви, жену, мол, разлюбил, только я единственная для него, я влюбилась в него, он был красив, как утренняя заря, в этом никто не мог сравниться с ним, ни при императорском дворе, ни при нашем. Мадам Чоглокова отыскала прехорошенькую вдову художника Грота, который успел создать наш портрет как молодоженов, познакомила с великим князем, они провели вместе несколько ночей, вдовушка приучила великого князя к супружеским обязанностям. Одновременно императрица заявила, что ей безразлично, кто будет отцом наследника. Тут мадам Чоглокова вздохнула с облегчением и рассказала мне об этом разговоре. Камергер Чоглоков уехал в деревню, вдова художника сделала свое дело, мадам Чоглокова доложила императрице, что все идет согласно ее воле. А меня однажды отвела в сторону, призналась в любви к своему мужу, долго говорила о благоразумии и о престолонаследии, о любви к своему отечеству, но потом объяснила, что для исполнения супружеских уз необязательна взаимная любовь, иногда бывают положения, в которых интересы высшей важности обязывают к исключениям из правил. Я была несколько удивлена ее речью и не знала, искренно ли она говорит или ставит мне ловушку. Между тем, заметив, что я колеблюсь, она сказала мне: «Вы видите, как я чистосердечна и люблю мое отечество. Не может быть, чтобы кое-кто вам не нравился, предоставляю вам на выбор Сергея Салтыкова или Льва Нарышкина, если не ошибаюсь, вы отдадите преимущество последнему. «Нет, вовсе нет!» – закричала я. «Ну, если не он, – сказала она, – так наверно Сергей Салтыков». На это я не возразила ни слова, и она продолжала говорить: «Вы увидите, что от меня вам не будет помехи…

Екатерина Алексеевна долго молчала, перебирая в памяти свои переживания. «Как мучительны эти страдания и как чудовищны эти волнения, но так и хочется вновь вернуться в это время и снова так же мучиться и страдать, ведь мне уже скоро будет сорок пять, а моему генерал-адъютанту всего лишь тридцать семь», – думала Екатерина II. Мысли ее вскоре переместились к тому, что она так долго собиралась, но не сделала, – надо было срочно написать письмо Фридриху Великому, известившему ее о том, что один из величайших врагов Российской империи султан Турции Мустафа скончался и неизвестно, будет ли его преемник Абдул-Гамид способствовать ко благу мира или продолжит затянувшуюся войну. Турецкий султан получит то, что заслуживает, будь то Мустафа или Абдул-Гамид. Надо надеяться, что Фридрих Великий соблаговолит продолжить свои добрые услуги, чтобы споспешествовать примирению, необходимо лишь отдать послание в Константинополь своему послу…

– Ты, сударыня императрица, не заснула после утомительных утех?

Екатерина вздрогнула от неожиданности и продолжила:

– Ты по-прежнему интересуешься…

– Конечно, твой рассказ просто поразителен по своей откровенности.

– После охоты, – вспоминала Екатерина II, – поднялась чудовищная буря, нам пришлось ночевать, вот тут все и произошло, явился Сергей со своими страстными признаниями, ну, я и не устояла, я тоже любила его, и мне уже далеко за двадцать, а в то время рожали в шестнадцать. А потом все пошло по правилам, по дороге в Москву я почувствовала, что беременна, но скинула с диким кровотечением. Через несколько месяцев опять скинула… А дело было так… Императрица подарила нам загородное поместье, Петр после необходимой ему операции бывал в моей постели, я была терпеливой и сдержанной. А после того как вновь скинула, мадам Чоглокова привела акушерку, которая кое-что существенное объяснила мне. Сергея Салтыкова отправили посланником, вел он себя нескромно, даже вызывающе, Разумовского сменил Иван Шувалов в качестве фаворита императрицы, началась придворная возня, возвышалась то одна фамилия, то другая, канцлер Бестужев и вице-канцлер Воронцов враждовали между собой, а нас поселили в доме Чоглоковых, установив за нами строгий контроль. Петр чаще стал бывать со мной, и если раньше доктора говорили, что он не может иметь детей, то теперь заявили о полном его выздоровлении. В начале 1754 года мы несколько недель жили в одиночестве, вскоре я забеременела, а 20 сентября родила Павла. Вот и все мои сексуальные приключения…

– А потом? Сергей Салтыков долго был твоим любовником, ведь он был красавец писаный, что-то не верится в его верность тебе, матушка императрица.

– Ты, Гриша, прав, добился своего и… Царедворцы слишком ветреные. И в Швеции он не умерял своей любовной страсти, чуть ли не на всех красавиц смотрел как на своих любовниц. Я сначала не верила этим слухам, но пришлось, даже его друзья не опровергали эти дурные вести. Когда Сергей возвратился, вроде бы не возражал против возобновления наших отношений, я назначила ему свидание, но он не пришел, а я часа три его ждала, уж очень он был хорош.

– В постели?

– Да, и в постели, он был страстный и неутомимый…

– А потом граф Понятовский и Григорий Орлов?

Процитируем слова из воспоминаний графа Понятовского: «Сперва строгое воспитание отдалило меня от всяких беспутных сношений; затем честолюбивое желание проникнуть и удержаться в так называемом высшем обществе, в особенности в Париже, охраняло меня в моих путешествиях, и целая сеть странных мелких обстоятельств в моих попытках вступить в любовные связи в других странах, на моей родине и даже в России как будто нарочно сохранила меня цельным для той, которая с той поры властвовала над моей судьбой». Он увидел Екатерину и влюбился в нее. Потомок польских дворян, сын графа Понятовского, который участвовал в походе шведского короля Карла ХII против России, племянник могущественных князей Чарторижских, секретарь английского посла сэра Хэнбери-Уильямса, Понятовский был замечен канцлером Бестужевым, увидевшим в нем как раз того, кто ему был нужен для укрепления отношений России с европейскими государствами. Он был молод, искал успеха у русских женщин. Канцлер подсказал ему верный путь – увлекайся перспективными женщинами. Лев Нарышкин, его верный помощник, ввел обаятельного поляка в круг Екатерины. Понятовский недолго колебался – красота и ум Екатерины сразу его покорили. Вот портрет Екатерины словами Понятовского: «Ей было двадцать пять лет; она недавно лишь оправилась после первых родов и находилась в том фазисе красоты, который является наивысшей точкой ее для женщин, вообще наделенных ею. Брюнетка, она была ослепительной белизны; брови у нее были черные и очень длинные; нос греческий, рот как бы зовущий поцелуи, удивительной красоты руки и ноги, тонкая талия, рост скорей высокий, походка чрезвычайно легкая и в то же время благородная, приятный тембр голоса и смех такой же веселый, как и характер, позволявший ей с одинаковой легкостью переходить от самых шаловливых игр к таблице цифр, не пугавших ее ни своим содержанием, ни требуемым ими физическим трудом…» С первых минут Понятовский забыл, что существует Сибирь, которая обычно ждала незадачливых любовников императриц и великих княгинь. И вскоре он стал ее любовником.

– Да, Гриша, а потом граф Понятовский, от которого я родила свою дочку, Анну Петровну, которая недолго прожила, а графа я не могу и сегодня забыть… В апреле 1762 года я родила от Орлова графа Бобринского, такой же красавец, как граф Орлов, и такой же требовательный, он становится просто невозможным в своих притязаниях…

– Нет, сударыня императрица, тут ты поподробнее расскажи, столько оставила вопросов…

– По прошествии года и великой скорби снова приехал нынешний король Польский. Сей был любезен и любим шесть лет (с 1755 по 1761 год. – В. П.). Но тригоднешная отлучка и старательства князя Григория Григорьевича переменили образ моих мыслей.

Сей бы век остался, есть ли б сам не скучал. Я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского и просто сделала заключение, что, о том узнав, уже доверия иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучила. Сначала я думала, что привыкну, но что далее, то хуже. Эти отношения с графом Понятовским как раз совпали с подготовкой к Семилетней войне, обострились наши отношения с Пруссией, которая напала на Саксонию, Австрия заступилась, а с Австрией у нас были договорные отношения, мы стали переписываться с английским послом, у которого были свои выгоды, в переписке использовали принятый шифр. Я писала Бестужеву и сэру Чарльзу с одной просьбой, чтобы Варшава вернула графа Понятовского в качестве официального польского посланника, Бестужев ко мне испытывал те же чувства, что и Понятовский, знаю, что ревновал, английский посол уверял меня в личной преданности, то и дело писал: «Я ваш, только ваш, и весь ваш», но английские интересы в России не соблюдались… Положение Понятовского было крайне тяжелым, вернувшийся в Россию, он был необыкновенно хорош, мы по-прежнему любили друг друга, я в этом ни минуты не сомневаюсь, но война ставила нас в безвыходное положение. Дело дошло до того, что часовые великого князя арестовали графа, который, по обыкновению, тайно пробирался в мои покои: однажды в скромной колясочке граф случайно встретился с полупьяным великим князем и его офицерами, князь спросил, кто едет в коляске, ему ответили, что везут портного, оказалось, что Елизавета Воронцова потом объяснила великому князю, что это за портной. Через несколько часов пребывания у меня граф вышел, его тут же схватили офицеры великого князя, который стал его допрашивать, граф говорил явную неправду, тогда великий князь послал за мной, полуголую привели к великому князю, и он простодушно спросил графа, не к великой ли княгине вы тайно пробирались, о вашей связи нам давно известно. Но Понятовский промолчал. И только дня через два Понятовский, танцуя с Елизаветой Воронцовой, сказал, что она может сделать несколько человек счастливыми. Она уже все продумала, пригласив Понятовского на свидание к великому князю, который, докурив трубку и попрощавшись с друзьями, сразу заявил: «Как глупо не быть откровенным со мной. Если бы признались, тогда бы ничего не было». Понятовский тут же сделал какой-то комплимент великому князю, тот очень обрадовался и сказал: «Теперь, когда мы стали такими друзьями, я считаю, что тут кого-то не хватает». Вошел ко мне, вытащил меня из постели, я успела только натянуть чулки, накинула платье и предстала перед его компанией: «Вот граф Понятовский! Надеюсь, что удовлетворил всех!» Думаю, Гриша, ты доволен такими подробностями. Раза четыре так мы собирались и толковали о делах текущих. А о Григории Орлове ты все уже знаешь, все происходило на твоих глазах. И только потом приехал некто богатырь. Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что, услышав о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю, чтоб он имел.

Ну, господин богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих? Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе да четвертого из дешперации я думала насчет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, есть ли точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и есть ли б я получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие произходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца более есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие тебе говорю, ибо после того взлюбишь и не пожелаешь в армию ехать, боясь, чтоб я тебя позабыла… Если захочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду…

Потемкин не проронил ни слова, перебирая в памяти свои любовные истории, которых было не перечесть, ведь ему никто не мешал, не стоял у его постели, когда он увлекался женщинами, то одной, то другой. И неожиданно спросил:

– Всемилостивейшая императрица, я только что вспомнил, что полгода тому назад ты простила графа Григория Орлова, вернула ему все полномочия и все должности, определила ему на житье-бытье сто пятьдесят тысяч в год, он принимал участие в Совете, как и прежде, ну, это ладно, можно понять, ты без опоры на Орловых не можешь управлять…

– Не сомневайся, Орловы возвели меня на трон, но после отставки он никому не мстит, ни Панину, в нем он уважает безукоризненную честность и патриотизм, ни другим. И я наградила князя Вяземского, генерал-прокурора, голубой лентой, а при дворе хорошо знают, что Вяземский – креатура графа Орлова, по его рекомендациям я назначила двух девиц фрейлинами. Ведь тебе известно, Григорий, что голубой ленты уж сколько лет ждали граф Иван Чернышев, вице-канцлер Голицын, граф Миних, ты ведь наверняка слышал об этом при императорском дворе…

– Ты, государыня, как всегда права, но я слышал другое, во дворце действительно столько слухов, интриг, что запутаться можно, а я пришел к тебе надолго, хочу разобраться. Так вот я слышал, что граф Орлов вздумал жениться на принцессе Дармштадтской, ухаживал за Каролиной, матерью принцесс, да и Луиза, младшая дочь, была склонна положительно ответить на эти ухаживания. Как было бы мило – граф Орлов женат на принцессе Дармштадтской! Уж не ты ли, драгоценная императрица, руководила этим процессом?

– Да, граф Орлов такой красавец и такой ловкий кавалер, что женщины чаще всего уступают ему, эти слухи справедливы, Григорий Потемкин, и он вполне мог бы добиться успеха, если бы Каролина Дармштадтская позволила ему эту дерзость, да и я знала об его происках, за этими ухаживаниями следили и граф Панин, и другие царедворцы. Но заранее говорю тебе, мой друг, графа Орлова лучше не задевайте, он навсегда в моем сердце, тем более у нас общий сын – граф Бобринский.

Вот два письма Екатерины II Г.А. Потемкину:

«Я, ласкаясь к тебе по сю пору много, – писала она в феврале 1774 года, – тем ни на единую черту не предуспела ни в чем. Принуждать к ласке никого неможно, вынуждать непристойно, притворяться – подлых душ свойство. Изволь вести себя таким образом, чтоб я была тобою довольна. Ты знаешь мой нрав и мое сердце, ты ведаешь хорошие и дурные свойства, ты умен, тебе самому предоставляю избрать приличное по тому поведение. Напрасно мучишься, напрасно терзаешься. Един здравый рассудок тебя выведет из безпокойного сего положения; без ни крайности здоровье свое надседаешь понапрасну». И вот еще. «Благодарствую за посещение, – писала она чуть позднее. – Я не понимаю, что Вас удержало. Неужели что мои слова подавали к тому повод? Я жаловалась, что спать хочу, единственно для того, чтоб ранее все утихло и я б Вас и ранее увидеть могла. А Вы, тому испужавшись и дабы меня не найти на постели, и не пришли. Но не изволь бояться. Мы сами догадливы. Лишь только что легла и люди вышли, то паки встала, оделась и пошла в вивлиофику к дверям…»

Прибывший из Италии в Петербург граф Алексей Орлов, как и сам граф Григорий Орлов, все еще пытавшийся вновь проложить проторенную дорогу, заметили что-то недоброе, хотя все придворные уже хорошо знали о новом фаворите, и в минуты откровенной беседы Алексей Григорьевич прямо спросил императрицу:

– Да или нет?

– Вы об чем, граф, спросить изволите?

– По материи любви? – ухмыльнулся граф.

– Я солгать не умею.

– Да или нет?

– Да.

– А видитеся в мыленке?

– Почему вы сие думаете?

– Потому, что дни с четыре в окошке огонь виден попозже обыкновенного. Видно было и вчера, что условленность есть не казать в людях согласия меж вами, и оно весьма хорошо.

Так старые друзья откровенно беседовали о новом любовном романе императрицы. Что уж говорить о царедворцах, лишь великая княжна Наталья Алексеевна с удовольствием подумала о превратностях фаворитизма и своем удачном выборе Андрея Разумовского, который частенько заменяет ей великого князя на брачном ложе.

Как-то в феврале 1774 года Потемкин уже как полновластный хозяин пришел к Екатерине, но она не приняла его, у нее был великий князь Павел. Екатерина тут же написала записку Потемкину, что пусть он придет тогда, когда великий князь уйдет от нее. Трудно складывались отношения Григория Потемкина с Павлом Петровичем.

Все это время после свадьбы Павел Петрович не только увлекался любовными приключениями, милыми разговорами с Натальей Алексеевной, Андреем Разумовским, с братьями Румянцевыми и другими камер-юнкерами, но и серьезно работал над своим проектом по управлению государством. С малых лет граф Никита Панин и его канцелярия по иностранным делам внушала, что как только наступит его совершеннолетие, так он будет иметь полное право на участие в управлении государством. Вот у него и возникали планы, чуть ли не прямо противоположные существующим, изложенные в трактате «Рассуждение о государстве вообще, относительно числа войск, потребнаго для защиты онаго, и касательно обороны всех пределов». В кругу приближенных он не раз высказывал свои теоретические соображения по управлению государством и войсками, следил за ходом войны, за распоряжениями главнокомандующего войсками фельдмаршала Румянцева, читал его письма, поступавшие в Военную коллегию. Николай Румянцев, ровесник великого князя, тоже внимательно следил за успехами русских войск. Однажды, когда обменивались фронтовыми новостями, Павел Петрович с сердечной болью сказал Николаю:

– Не могу понять, почему мы должны воевать с Турцией. У нас такая огромная страна, нам нужно осваивать эти богатства. Государство наше в таком положении, что ей надобен покой. Пять лет длится война с турками, одиннадцать лет наши войска находятся в Польше, да к тому же оренбургские замешательства с яицкими казаками сколько уж лет длятся. А выбора нет…

– Но войну нам навязали турки, мы лишь отвечаем ударом на удар, причем уничтожающим. К тому же турки против того, чтобы мы пользовались Черным морем, строили свои корабли, – нерешительно возразил Николай Румянцев.

– Ты пойми, граф, война изнуряет людей, которые занимаются войной, а не хлебопашеством. Да, мы ведем успешную войну, а сколько было недородов, других болезней и неудобств, которые стали следствием войны. Рекрутские наборы вызывают беспокойство среди населения. Нам нужен мир, длительный покой, дабы возобновить тишину, привести вещи в порядок. А для этого нужно снять военные налоги, пресечь наряды с земли, тогда никто не будет иметь причин для неудовольствия и негодования, тогда установится тишина в нашем государстве, затихнут казаки и крестьяне, уймутся всяческие неудовольствия.

– Турки тоже просят мира. Жаль, что граф Орлов и посол Обресков в Фокшанах не подписали мирный договор…

– А все потому, что до него дошел слух о переменах в поведении императрицы. Стоило уехать в Фокшаны Григорию Орлову, как на его место пришел Васильчиков. Какой уж тут мирный договор с турками. – Великий князь не скрывал своей язвительности, вспоминая, сколько раз Григорий Орлов беспокоил его своими притязаниями на первое место подле императрицы. Ныне пришел его черед для иронии и насмешки над бывшим фаворитом. Теперь взошла новая звезда – Григорий Потемкин, выказавший желание сотрудничать с великим князем, предложив ему перевести княжеские пушки на казенных лошадях. – Наш народ таков, – вновь заговорил великий князь, очнувшись от своих раздумий, – что малейшее удовольствие заставит его забыть годы неудовольствий и самое бедствие. По сие время мы, пользуясь послушанием народа и естественным его счастливым сложением, физическим и моральным, все из целого кроили, не сберегая ничего; но пора помышлять о сохранении сего его драгоценного и редкого расположения, для крайнего случая…

Николай Румянцев хотел вставить хоть словечко о фельдмаршале, своем отце, о его попытках всеми средствами заключить мирный договор с Турцией, установить тишину, о которой так мечтал великий князь, но его попытки оказались неудачными, великий князь с пылом и жаром был рад обнародовать хоть часть своих размышлений. Поразили Николая Румянцева и мысли великого князя о военной силе…

– Сбережение государства, – пылко продолжал свою речь Павел Петрович, – есть сбережение людей, сбережение людей – сбережение государства… Государство доUлжно почитать как тело, государя – главою, законы – душою, нравы – сердцем, богатство и изобилие – здоровьем, военные силы – руками и всеми теми членами, кои к защищению служат, а религию – законом, под которым все состоит. Благоразумный человек будет почитать сохранение здоровья и сил тела своею первой вещью со стороны физической. Применим же сие к государству, и так выйдет, что в оном стараться надо первее всего о сбережении богатства и изобилия (что есть хлебопашество и рукоделие и сил военных)… Полагая военные силы руками и всеми членами, служащими к обороне, должны их, следуя сему сравнению, иметь и содержать точно в том состоянии, в каком бывают оные члены у здорового и полного тела, то есть сильными и крепкими без излишества, ибо если бы было излишество, тогда бы, конечно, оное вредило остальным членам, отнимая у них, для той излишней крепости, соки, необходимые к равному удовольствию всех членов и потому к сохранению равновесия во всех частях тела, без которого здорову быть нельзя.

На минутку великий князь перевел дух…

– Павел Петрович, ваше императорское высочество, скольких дельных мыслей вы коснулись, как превосходно, образно, человечно вы сказали о государственных делах, – торопливо заговорил Николай Петрович.

– Много мыслей приходят в борьбе со злом, но для этой борьбы со злом надобно любить общее дело выше личных убеждений. В большей же части случаев, граф, принимают неудачу за недостаток доброй воли в исполнителях и делаются настойчивыми там, где необходима уступчивость. Эти мысли возникали у меня после того, как Никита Иванович Панин внушал мне мысли, что я, как совершеннолетний цесаревич, имею право участвовать в управлении государством. В ближайшее время доработаю свой проект и представлю его матушке императрице на утверждение.

– Превосходный проект, ваше высочество…

– Как я рад получить от вас, граф, поддержку. Недавно я был в императорском кабинете, императрица была занята, но тут же сказала мне, чтобы я пока прочитал переписку о бунтовщиках. Ее секретарь Степан Федорович Стрекалов передал мне эти документы, я прочитал и увидел, что императрица намерена простить бунтовщиков, яицких и донских казаков, а я подумал, что слишком рано принимать решение, все мои мысли клонились к большей строгости наказания. Ведь бунтовщики разрушали основы государства… Потому-то я и работаю над проектом, боюсь только, понравятся ли мои предложения, а так хочется поработать для пользы государству!

Появилась с приближенными великая княгиня Наталья Алексеевна и увела Павла Петровича, прервав доверительный разговор о государственных замыслах.

В переписке между Григорием Потемкиным и Екатериной II за февраль 1774 года ясно отражена их интимная близость, их бытовые пересуды, и как в бане они готовили себе закуски, и как опасались, чтобы их не застали там посторонние люди. Екатерина II признавалась, что Потемкин слишком уж ухаживает за женщинами, а женщины без ума хотят свидания с ним. Вполне возможно, что в этот момент Потемкин и не ухаживал за женщинами, но ей кажется, что так оно и есть на самом деле, потому что не каждый день или ночь обнимает свою ненаглядную императрицу, а ей необходима еженочная любовь. Уже недели через две Григорий Потемкин порой пренебрегал близостью с ней, уж слишком она была опрометчива в своей ненасытности, и ей часто приходили на ум горькие слова: «Прощай, мой золотой фазан, я люблю вас всем сердцем, несмотря на удовольствие, которое нам доставили «духи Калиостро», я встревожена мыслью, что злоупотребила вашим терпением и причинила вам неудобство долговременностью визита. Мои часы остановились, а время пролетело так быстро, что в час ночи казалось, что еще нет полуночи. У меня еще одно сожаление: это то, что полтора года назад вместо этого «замороженного супа» у нас не было под рукой химического снадобья Калиостро, столь нежного и приятного и удобного, что оно благоухает и придает гибкость и уму, и чувствам. Но баста, баста, милый друг, не следует слишком надоедать вам. Мы полны благодарности и разного рода чувствами признательности и уважения к вам… Я, ласкаясь к тебе по сю пору много, тем ни на единую черту не предуспела ни в чем. Принуждать к ласке никого неможно, вынуждать непристойно, притворяться – подлых душ свойство. Изволь вести себя таким образом, чтоб я была тобою довольна. Ты знаешь мой нрав и мое сердце, ты ведаешь хорошие и дурные свойства, ты умен, тебе самому предоставляю избрать приличное по тому поведение. Напрасно мучишься, напрасно терзаешься. Един здравый рассудок тебя выведет из безпокойного сего положения; без ни крайности здоровье свое надседаешь понапрасно».

Порой Екатерина выходила из себя, упрекала Григория Потемкина за то, что он не являлся в назначенный час. Сердилась на него, но постоянно возникала нужда его видеть, прогоняла прочь обиду, думала, что хочет его видеть и нужду в том имеет. Некоторые доброжелатели хотели ей доказать неистовство ее с ним поступков, твердили нравоучения, кои она выслушивала, но чувствовала, что внутренне он ей не противен, он мил и хорош больше других. Она же ни в чем не призналась, но и не отговорилась, так чтоб могли пенять, что она будто бы солгала. Господи, как хочется ей видеть его, столько накопилось у нее мыслей! Одним словом, многое множество желала бы ему сказать, а более всего похожего на то, что говорила между двенадцатого и второго часа вчера. Но он так изменчив, может, вчерашнее-то уже не соответствует его словам. «Ибо все твердил, что придет, а не пришел. Вот подумала, что пеняю, узнает, рассердится. Всякий час об нем думаю».

«Гришенька, – писала Екатерина Вторая Григорию Потемкину 28 февраля 1774 года, – не милой, потому что милой. Я спала хорошо, но очень не могу, грудь болит и голова, и, право, не знаю, выйду ли сегодни или нет. А естьли выйду, то это будет для того, что я тебя более люблю, нежели ты меня любишь, чего я доказать могу, как два и два – четыре. Выйду, чтоб тебя видеть. Не всякий вить над собою столько власти имеет, как Вы. Да и не всякий так умен, так хорош, так приятен. Не удивляюсь, что весь город безсчетное число женщин на твой щет ставил. Никто на свете столь не горазд с ними возиться, я чаю, как Вы. Мне кажется, во всем ты не рядовой, но весьма отличаешься от прочих. Только одно прошу не делать: не вредить и не стараться вредить графу Орлову в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, которого он более мне хвалил и, по видимому мне, более любил и в прежнее время и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А естьли он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расценить и разславить. Он тебя любит, а мне оне друзья, и я с ними не расстанусь. Вот те нравоученье: умен будешь – приимешь; не умно будет противуречить сему для того, что сущая правда.

Чтоб мне смысла иметь, когда ты со мною, надобно, чтоб я глаза закрыла, а то заподлинно сказать могу того, чему век смеялась: «что взор мой тобою пленен». Экспрессия, которую я почитала за глупую, несбыточную и ненатуральную, а теперь вижу, что это быть может. Глупые мои глаза уставятся на тебя смотреть: разсужденье ни на копейку в ум не лезет, а одурею Бог весть как. Мне нужно и надобно дни с три, естьли возможность будет, с тобою не видаться, чтоб ум мой установился и я б память нашла, а то мною скоро скучать станешь, и нельзя инако быть. Я на себя сегодни очень, очень сердита и бранилась сама с собою и всячески старалась быть умнее. Авось – либо силы и твердости как-нибудь да достану, перейму у Вас – самый лучий пример перед собою имею. Вы умны, Вы тверды и непоколебимы в своих принятых намерениях, чему доказательством служит и то, сколько лет, говорите, что старались около нас, но я сие не приметила, а мне сказывали другие.

Прощай, миленький, всего дни с три осталось для нашего свидания, а там первая неделя поста – дни покаяния и молитвы, в которых Вас видеть никак нельзя будет, ибо всячески дурно. Мне же говеть должно. Уф! я вздумать не могу и чуть что не плачу от мыслей сих однех. Adieu, Monsieur, напиши пожалуй, каков ты сегодни: изволил ли опочивать, хорошо или нет, и лихорадка продолжается ли и сильна ли? Панин тебе скажет: «Изволь, сударь, отведать хину, хину, хину!» Куда как бы нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать. Естьли б друг друга меньше любили, умнее бы были, веселее. Вить и я весельчак, когда ум, а наипаче сердце свободно. Вить не поверишь, радость, как нужно для разговора, чтоб менее действовала любовь.

Пожалуй, напиши, смеялся ли ты, читав сие письмо, ибо я так и покатилась со смеху, как по написании прочла. Какой вздор намарала, самая горячка с бредом, да пусть поедет: авось-либо и ты позабавишься».

И тут же 1 марта 1774 года Екатерина Алексеевна писала: «Голубчик мой, Гришенька мой дорогой, хотя ты вышел рано, но я хуже всех ночей спала и даже до того я чувствовала волнение крови, что хотела послать по утру до лекаря пустить кровь, но к утру заснула и спокойнее. Не спроси, кто в мыслях: знай одиножды, что ты навсегда. Я говорю навсегда, но со временем захочешь ли, чтоб всегда осталось и не вычернишь ли сам? Великая моя к тебе ласка меня же стращает. Ну, добро, найду средство, буду для тебя огненная, как ты изволишь говорить, но от тебя же стараться буду закрыть. А чувствовать запретить не можешь. Сего утра по Вашему желанию подпишу заготовленное исполнение-обещанье вчерашнее. Попроси Стрекалова, чтоб ты мог меня благодарить без людей, и тогда тебя пущу в Алмазный, а без того, где скрыть обоюдное в сем случае чувство от любопытных зрителей… Прощай, голубчик».

Но как ни скрывались влюбленные, все детали дворцового быта становились явью.

«Миленький, – писала Екатерина очередную записку Григорию Потемкину, – какой ты вздор говорил вчерась. Я и сегодня еще смеюсь твоим речам. Какие счастливые часы я с тобою провожу. Часа с четыре вместе проводим, а скуки на уме нет, и всегда расстаюсь чрез силы и нехотя. Голубчик мой дорогой, я Вас чрезвычайно люблю, и хорош, и умен, и весел, и забавен; и до всего света нужды нету, когда с тобою сижу. Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутреннее чувство, но сердце мое обыкновенно пробалтывает страсть. Знатно, что полно налито и оттого проливается. Я к тебе не писала давича для того, что поздно встала, да и сам будешь на дневанье.

Прощай, брат, веди себя при людях умненько и так, чтоб прямо никто сказать не мог, чего у нас на уме, чего нету. Это мне ужасно как весело немножко пофинтарничать».

И таких записок Григорий Потемкин получал множество, деловых и любовных.

Часть вторая
Тяжкая доля

1. Интриги императорского двора

После отставки с поста гофмейстера двора великого князя граф Никита Панин изредка приезжал на Коллегию по иностранным делам. Здесь работали его секретари-переводчики Денис Фонвизин, Петр Бакунин, Владимир Лукин, которые докладывали ему о заграничных событиях. А жизнь его потускнела, увела от дворцовых интриг и слухов.

В одном из своих писем «матушке сестрице» Феодосии Ивановне накануне сентября 1773 года Денис Фонвизин подробно описал состояние графа Панина и дворцовых интриг:

«Теперь скажу тебе о наших чудесах. Мы очень в плачевном состоянии. Все интриги и все струны настроены, чтоб графа отдалить от великого князя, даже до того, что, под претекстом перестроить покои во дворце, велено ему опорожнить те, где он жил. Я, грешный, получил повеление перебраться в канцелярский дом, а дела все отвезть в коллегию. Бог знает, где граф будет жить и на какой ноге. Только все плохо, а последняя драка будет в сентябре, то есть брак его высочества, где мы судьбу нашу совершенно узнаем.

Князь Орлов с Чернышевым злодействуют ужасно гр-у Н.И., который открыл мне свое намерение, то есть, буде его отлучат от великого князя, то он ту ж минуту пойдет в отставку. В таком случае, бог знает, что мне делать, или, лучше сказать, я на Бога положился во всей моей жизни, а наблюдаю того только, чтоб жить и умереть честным человеком.

Злодей Сальдерн перекинулся к Орловым, но и те подлость души его узнали, так что он дня через два отправляется в Голстинию.

Великий князь смертно влюблен в свою невесту, и она в него. Тужит он очень, видя худое положение своего воспитателя и слыша, что его отдаляют и дают на его место: иные говорят Елагина, иные Черкасова, иные гр. Федора Орлова.

Развращенность здешнюю описывать излишне. – Ни в каком скаредном приказе нет таких стряпческих интриг, какие у нашего двора всеминутно происходят, и все вертится над бедным моим графом, которого терпению, кажется, конца не будет. Брата своего он привезти сюда боится, чтоб скорее ему шеи не сломили, а здесь ни одной души не имеет, кто б ему был истинный друг. Ужасное состояние. Я ничего у Бога не прошу, как чтоб вынес меня с честию из этого ада…» (Фонвизин Д.И. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1959. С. 355).

Но и через полгода после свадьбы великого князя интриги при большом и малом дворах со всей остротой и безысходностью продолжались. Наталья Алексеевна вскоре после свадьбы обрела силу и уверенность, учла непримиримость братьев Паниных и почувствовала желание повелевать своими приближенными. На императрицу наконец-то она посмотрела как на захватчицу императорского трона, который по праву принадлежит великому князю и ей, супруге великого князя, наследника Петра III. Властная, волевая, холодная и расчетливая, осознавая, что она утратила, Наталья Алексеевна резко меняет свое отношение к императрице, соблюдая формально ласковость и приятие императорского двора. Павел Петрович по-прежнему чувствовал благодарность к матери, которая устроила ему свадьбу, даже появление Потемкина не разрушило эти чувства, к Григорию Орлову он относился неприязненно, как к «дуралею», а Потемкин, по свидетельству историков, сблизился с Никитой Паниным, «успел очаровать его, потому что Панину было приятно «все неприятное» от Орловых».

Наблюдательный английский посол Гюннинг писал своему двору о новом любовнике императрицы: «Кажется, что он отличается необыкновенным знанием людей и верною их оценкою, чем не славятся вообще русские. Несмотря на разгульную жизнь, он тесно связан с духовенством. С его достоинствами и при неспособности тех, которые бы могли с ним бороться, этот человек может вполне надеяться достигнуть той высоты, на которую влечет его неизмеримое честолюбие» (Лебедев. С. 177). А в ноябре 1774 года английский посол просто удивился спокойствию при царских дворах: «Со дня моего сюда приезда, я еще не видел такой тишины при дворе и такого отсутствия интриг, как в последний месяц. Даже беспокойный и бурный ум княгини Дашковой не в состоянии возмутить этого спокойствия» (Там же). Но дело было не только в «беспокойном и бурном уме княгини Дашковой», отсутствовал при дворе и прославленный в Семилетнюю войну президент Военной коллегии генерал Захар Чернышев, от которого исходило много дурных слухов, непроверенных фактов, непродуманных намеков, порой взрывавших придворную жизнь. Но все это лишь на малое время. Вскоре пришли и интриги, подсиживания, и злодейский разворот событий.

7 марта 1774 года Екатерина Михайловна из Петербурга писала Петру Александровичу Румянцеву:

«Батюшка мой Петр Александрычь.

Я писала к тебе через офицера, который к Алексею Михайлычу Обрескову поехал, и книги послала, Шереметева вояжи; а теперь тебе скажу, что Григорий Александрычь Потемкин пожалован генерал-адъютантом и нонешнюю неделю дежурит и в армию не поедет, сказывал мне, что на будущей неделе посылает нарочнаго курьера в армию и к тебе хотел писать: я очень довольна, что он Мишу очень ласкает и сам к нему часто ходит, а я теперь в нетерпеливом ожидании детей, что они по сю пору не едут, господин Гримм теперь живет для них почти, а то принц Дармштадтский поехал отсюдава четвертый день, а сегодня Голштинский едет; и так у тебя много будет гостей; еще два брата будут принцов Вальдекских. Прости, батюшка, мысленно тебя целую и до конца покорная и верная жена К. Г. Р.

(Приписка графа Михаила Петровича Румянцева):

Я за тем к вам, милостивый государь батюшка, особливо к вам не пишу, что матушка обо всем писала, а я дожидаюсь братьев: за тем не еду, что я совсем с ними не видался; кой час приедут, я очень скоро поеду, мне непременно надо ехать, да и здешняя жизнь мне не очень приятна; писать мне нечего. Препоруча себя в непременную милость вашу, с глубочайшим почтением остаюсь всепокорный и всенижайший слуга и сын М. Румянцев.

Позабыл вам, милостивый государь батюшка, отписать, что в прошедшее воскресение обедал у государыни и она со мной долго говорила» (Письма графини Е.М. Румянцевой к ея мужу фельдмаршалу графу П.А. Румянцеву-Задунайскому. 1762–1779 гг. СПб., 1888. С. 178).

Михаил Румянцев «позабыл» сообщить отцу об обеде у Екатерины II, но мудрая графиня, матушка, тут же напомнила сыну об этом обеде и о длительном разговоре с императрицей, которой Михаилу было что сказать, ведь он не так давно был у отца, потом в корпусе Потемкина, командовал батальоном, вместе с Потемкиным вели бои с турками, пережил опасные эпизоды.

То, что происходило у фельдмаршала Румянцева, давно было в центре жизни императорского двора, а теперь, когда фельдмаршал Румянцев диктовал свои условия на переговорах с турками, тем более. Прибывший ко двору Григорий Потемкин, получивший высокое звание генерал-адъютанта, четко определившее его ближайшее будущее, был в центре придворной жизни, а его рассказы о бесконечных военных приключениях давали живое представление о невзгодах войны и о бесстрашии русских генералов.

Как раз в это время широко стало известно, что верховная власть в Турции изменилась, старый султан скончался, а новый, младший брат прежнего, не вошел еще во все тонкости правления, может допустить какие-то оплошности и неустройства, так что Екатерина II приказала Румянцеву переправить усиленный корпус за Дунай и ударить по направлению на Силистрию и Варну. У Румянцева войска были готовы совершить это наступление так, что новое турецкое правление должно испытать ужас от этого натиска, но это произойдет, когда нестерпимая зимняя стужа сменится выгодной для наступления погодой, транспорт обеспечит корпус всем необходимым, а рекруты успеют овладеть воинским искусством.

«Самое время собираться к отцу, – размышлял Михаил Румянцев, – да и Николай и Сергей скоро вернутся из полка, побывают на зимовке отца в Яссах, у которого они попросят благословения на поездку на учебу в Лейденском университете и на знакомство с Парижем и Италией».

Получив указ Военной коллегии, Румянцев готов был приступить к переправке отрядов на правый берез Дуная, но «зимняя стужа нестерпимая в поле» и задержка военных припасов отсрочили исполнение этих решений. Да и верховный визирь Турции закрылся в крепости и не подает признаков жизни. Как он мог немедленно выступить против турок, если весна задержалась со своим приходом? Приходилось ждать улучшения погоды.

Прибытие Николая и Сергея Румянцевых в город Яссы, где расположилась зимняя квартира главнокомандующего русскими войсками, застало графа Румянцева в тяжких раздумьях. Екатерина II требует: русским войскам перейти Дунай и начать наступательные операции, но она не знает, что в начале апреля здесь только сходит снег, только оголяются поля, нет еще корма для лошадей, сохраняются перебои с доставкой провианта, она не знает, что великий визирь молчит, не отвечает на его письма, в которых есть предложения о заключении мира на прежних условиях…

Появление младших сыновей отвлекло графа от сиюминутных раздумий. Он знал, почему они явились к нему.

После обычных приветствий граф согласился дать благословение сыновьям на поездку, а во время обеда Сергей, как самый самоуверенный из братьев, задал отцу вопросы, над которыми он только что размышлял, пытаясь ответить императрице и Военной коллегии.

– Ладно, об этом поговорим потом, меня вот один только вопрос интересует, как обустраивается там, в Петербурге, мой генерал Григорий Потемкин, слухи разные сюда долетают, не хочется им верить…

– Императрица дала ему чин генерал-адъютанта, своего прежнего фаворита Васильчикова уволила в отставку, наградив его состоянием, Петербург в ожидании замер. Все говорят, что генерал-адъютант Потемкин вскоре станет фаворитом императрицы, – сказал Николай.

– Ох, как ждал этого мига в своей жизни мой генерал, жадный до успеха, но так мало сделавший как командир воинской части. Не было бы мне худа от него, – жестко заявил граф Румянцев.

– Нет, батюшка, худа не будет, он покровительствует Михаилу, хорошо отзывается о вас как о победителе турок, – успокоил отца Сергей.

Граф Румянцев подвел своих сыновей к карте военных действий и начал объяснять действия своих войск в надежде, что сообразительные юноши расскажут в Петербурге подробнейшие действия русских войск на Дунае.

– Пора выводить войска с зимних квартир, но нет еще подножного корма, трава, может быть, появится через неделю, а кормить лошадей надо уже сейчас. Только что прибыли из отпуска генерал-поручик Каменский и генерал-майор Суворов, Михаилу Федоровичу я приказал принять команду над 3-й дивизией и ехать для того в город Измаил. Гренадерские роты, кавалерийские полки уже направились к устью Дуная, чтобы воспрепятствовать неприятельским войскам иметь связь с морем. Оградивши себя от покушения с моря, я приказал Каменскому переправить свой корпус за Дунай, там, на сопротивном берегу, как донесли, трава для полевого корму произрастает и можно этим воспользоваться. Первым делом повелел я остановиться в Бабаде, если не окажется неприятельских войск, то дойти до местечка Карасу и установить взаимную связь с войсками Александра Суворова, который будет держать Гирсовский пост против покушения неприятеля от Силистрии, а потом ударить по Силистрии, овладеть ею и предложить свои условия мира. В Силистрии, как доносят разведчики, нет весьма большого войска, но нужна осторожность с турками, сейчас нет, а завтра уже прихлынут паши с отрядами. А Суворову я приказал принять резервный корпус, которым командовал Григорий Потемкин, и двинуть его к Гирсовскому замку и начать свои действия против Силистрии. Неприятельские войска собираются воздвигнуть понтонный мост через Дунай, разведчики донесли, что понтоны уже спущены с берега. И Суворову я приказал установить связь с Каменским, по возможности действовать сообща.

Кроме того, я дал указания и генерал-поручику Ивану Петровичу Салтыкову перейти с войсками Дунай и привести в страх рущукского неприятеля, а потом овладеть Рущуком и другими неприятельскими постами. А вот тогда, когда осуществим наши воинские притязания, можно снова говорить о заключении мира, Алексей Михайлович Обресков давно мечтает об этих мирных переговорах. Мы желаем обладать крымскими крепостями и Крымом, приобрести неограниченное мореплавание, а остальное уже мелочи. Вот, дорогие мои дети, то, чем занимается ваш отец. А теперь прогуляемся по городу Яссы, там тоже увидите кое-что любопытное.

Граф Румянцев никогда столько внимания не уделял своим детям, тем более никогда не раскрывал военные секреты, не говорил столько о положении на войне, но сейчас сыновья перед выбором своей судьбы. Ясно, что станут придворными, может, дипломатами, их дед Александр Румянцев соблазнял его самого стать дипломатом, но душа военного возобладала в нем.

Действительно, Николай и Сергей вскоре вернулись в Петербург, императрица 14 апреля 1774 года подписала указ об увольнении Николая Петровича Румянцева с должности камер-юнкера и о его поездке за границу, «без вычета жалованья во всю его бытность» (Русский биографический словарь. Пг. 1918. С. 494).

Перед отправкой Николая и Сергея Румянцевых Екатерина II решила поговорить с ними о заграничной поездке. По ее приглашению они сели недалеко от рабочего стола императрицы, которая внимательно изучала их смущенные лица. Николай и Сергей хорошо знали о том, что и граф Румянцев просил рекомендации у графа Панина, и матушка немало сделала для их успешного движения на Запад, а Мария Андреевна и Прасковья Александровна тоже не раз говорили об их поездке на учебу и о том, чтобы своими глазами посмотреть на европейский мир. А сколько бесед было проведено дома, не счесть. И вот сама императрица…

– Вам предстоит побывать во Франции и во многих европейских странах, учиться в Лейдене, проехать по Италии, познакомиться с десятками известных людей, изучить национальные обычаи, характеры людские. Ваша задача как можно больше узнать, вы едете за знаниями. Французский король Людовик XV не любит Россию, не любит российскую императрицу, называет нашу страну варварской, дикой, вряд ли вам стоит искать с ним знакомства и близости, хотя победы графа и фельдмаршала Румянцева известны и ему. Единственная цель его политики – как можно дальше удалить Россию из европейской политики, погрузить русский народ в хаос и прежнюю тьму, о развитии отношений с Россией он никогда не думал, а вот наших исторических противников, Швецию, Турцию и Польшу, всегда поддерживал. Но вам стоит познакомиться и, может, сблизиться с наследником французского трона Луи-Августом, герцогом Беррийским, и его женой, герцогиней Марией-Антуанеттой, младшей дочерью австрийской императрицы Марии-Терезии, брак состоялся всего лишь четыре года тому назад, в мае 1770 года, но близости между ними так и не было, как писал мне и графу Панину наш посол во Франции князь Иван Сергеевич Барятинский. Кстати, генерал-поручик Барятинский всего лишь на четырнадцать лет старше вас, а уже сделал блестящую карьеру, при Цорндорфе как поручик он попал в плен, вернувшись из плена, он стал флигель-адъютантом Петра III. Как-то император приказал ему арестовать меня, но князь не послушался, видно, испугался, сказал об этом дяде императора, принцу Голштинскому, а тот уговорил Петра отменить приказание, потом, в 1763 году, я назначила Барятинского быть при наследнике, а потом уж он, генерал-поручик, был отправлен в Париж. Это я для того вам рассказала, чтобы при встрече с ним вы бы знали некоторые подробности его биографии… Так вот, из писем Барятинского мы узнали много подробностей о французском дворе. А главное – Людовик XVI, обнаруживший недееспособность как мужчина из-за незначительного врожденного дефекта, кстати временного, стал предметом циничных шуток при дворе, а королева Мария-Антуанетта, как свободная женщина, стала объектом любовных ухаживаний с различных сторон. Вы, граф Николай и граф Сергей, люди взрослые, Людовик XVI, ваш ровесник, он родился 23 августа 1754 года, должны понять его положение. И так продолжается вот уже несколько лет. Так что при случае, если вам доведется с ним разговаривать, не касайтесь этой темы. Ведите себя как дипломаты, умные, тонкие, рассудительные. Если что не поймете, смело спрашивайте барона Гримма, это умный и осведомленный человек. Он в курсе всех событий, побольше расспрашивайте его, он связан со всеми герцогами, со всеми государями Европы.

Румянцевы поняли, что беседа окончилась, низко поклонились императрице и вышли.

2. По европейским странам

19 апреля 1774 года братья Румянцевы и барон Гримм отправились в Европу, с ними были слуги и свои экипажи.

25 апреля Екатерина Алексеевна, получив письмо от Гримма, писала в ответ:

«Господин Гримм! Я получила вчера ваше письмо из Риги от 19 апреля. Не вы один плакали с г. Ридезелем (один из придворных чиновников, приезжавших на свадьбу Натальи Алексеевны. – В. П.), он и меня заставил расплакаться. Ландграфиня Каролина была беспримерная женщина. Как она умела умереть! Когда придет мой черед, я постараюсь взять с нее пример и также прогоню всех плакс. Я хочу, чтоб в эти минуты вокруг меня были люди закаленного сердца, либо завзятые смехотворы.

Вы у меня спрашиваете: «к а к в ы б р а т ь с я и з м о и х в л а д е н и й?» Могу отвечать на это лишь словами Мольера: «Жорж Данден, ты сам захотел того». Впрочем, от вас зависит вернуться. Вы с великою радостью праздновали в Курляндии сорок шестую годовщину моего рождения. Поздравляю вас; сама я ненавижу этот день: прекрасный подарок он мне приносит! Каждый раз лишний год, без которого я могла бы отлично обойтись. Скажите по правде, ведь было бы прекрасно, если бы императрица всю жизнь оставалася в пятнадцатилетнем возрасте?

Но прощайте, господин Гримм; письмо мое начинает походить на болтовню после восьми вечера в Царском Селе. Глупцы, которые прочтут его прежде вас, могут счесть непристойным, что такие важные особы, как вы и я, пишем подобные письма… Оренбург освобожден, и, как я предсказывала, комедия кончится кнутом и виселицею, к которым я не чувствую склонности больше прежнего; но я понесла чувствительную утрату; генерал Бибиков, в 13 дней, умер от горячки, в двух стах верстах перед Оренбургом» (РА. Кн. 3. 1878. С. 7–8).

Можно предположить, что барон Гримм тут же прочитал (или дал прочесть) письмо братьям Румянцевым, потом в свободную минуту написал ответное письмо, истратив целую тетрадь, 12 страниц, осыпая императрицу своими восхищенными фразами по поводу и без повода, сообщив, между прочим, что он по-прежнему страдает засорением кишок, в Дрездене он побывал у докторов. 19 июня императрица с усмешкой ответила «господину философу», что она очень любит получать длинные письма, но, вспоминая Вецлар, где проходили препирательства между многочисленными князьями Германской империи, напомнила барону, что даже там сокращается письмоводство, говоря откровенно, будет отвечать коротко, ее обуяла постоянная лень, такая же лень приходила к ней, как только она собиралась сходить к докторам. Вот Людовик XV имел десять докторов, но в мае этого года скончался от оспы, императрица Российская посылала Людовику XV через французского посланника разумный, человеколюбивый и дружеский совет, чтобы он, не медля ни секунды, приказал своим докторам привить ему оспу, а он не послушал ее – и вот конец… Это стыдно и попахивает каким-то варварством, хотя в варварстве он упрекал Россию.

Екатерина II часто вспоминала ландграфиню Каролину, вспоминала ее глубокий и разносторонний ум, стремление участвовать во всех европейских делах, а значит, писать десятки, сотни писем европейским властителям, чуть-чуть, хоть слабым намеком выразить свое участие в том или ином решении.

Затем братья Румянцевы и барон Гримм побывали в Варшаве, в Карлсбаде, Лейпциге. Здесь братья Румянцевы узнали, что 15 июля 1774 года фельдмаршал Румянцев, вместе со своими генералами и помощниками, среди которых выделялся своими познаниями Алексей Обресков, заключили в Кючук-Кайнарджи мирный договор. Потом Сергей Румянцев вспоминал: «В Лейпциге мы узнали о славном мире, который мой отец заключил концом своей шпаги» (НИОР РГБ. Ф. 255. К. 18. Ед. хр. 43. Л. 8).

Кючук-Кайнарджийский мирный договор, который подписали граф Петр Румянцев, генерал-фельдмаршал, предводящий армией, малороссийский генерал-губернатор, коллегии Малороссийской президент и орденов Святого апостола Андрея Первозванного, Святого Георгия, Святого Благоверного князя Александра Невского и Святой Анны кавалер, и его султаново величество – верховный Блистательной Порты визирь Муссун-заде Мегмет-паша гласил:

1. Отныне и завсегда да пресекаются и уничтожаются всякие неприятельские действа и вражда между обеими странами происшедшие, и предаются вечному забвению всякие неприятельские действа и противности.

2. Совершившие преступления обеих империй, как христиане, так и магометане, должны быть выданы и возвращены в империю обитания.

3. Крымские татарские народы должны быть вольными и независимыми, должны свободно выбирать своего правителя, в духовных же обрядах, как единоверные с мусульманами, сообразуются с верховным Калифом магометанского закона…

Кроме того, Россия возвращает Блистательной Порте Бессарабию, а Блистательная Порта возвращает России свободное плавание по Черному морю со всеми вытекающими отсюда последствиями. Все 28 артикулов мирного договора должны быть ратифицированы в самое ближайшее время и утверждены правителями двух империй.

Естественно, сыновья графа Петра Румянцева гордились не только блестящими победами над турками, но и мирным договором с Турцией, правами, приобретенными Россией в ходе этой ожесточенной войны, свободным, независимым от Турции, Крымом и свободным Черным морем, давней мечтой России.

В октябре 1774 года братья Румянцевы прибыли в Лейден, поселились в гостинице «Голландский двор», как советовал им Александр Куракин, потом пошли к ректору университета, заплатили 6 дукатов и были зарегистрированы как студенты. По воспоминаниям Сергея Румянцева, в Лейдене учились Юсупов, Алексей Куракин и Михаил Нарышкин.

С 7 часов утра до 9 вечера Николай и Сергей, по сведениям биографов, работали в университете, слушали лекции, совершенствовали свои знания латинского и французского языков, изучали итальянский язык и музыку, математику, историю и естественное право. Преподавали одни из лучших профессоров в Европе, среди них заметно выделялся профессор Пестель.

«Несомненно, гуманные взгляды Пестеля, – подчеркивал С.О. Долгов, – проводимые им на лекциях, запали в душу Николая Румянцева. Пестель в своих лекциях задавался такими широкими вопросами, самая постановка которых уже рисовала его гуманную натуру и объясняла его влияние на слушателей. Вот, например, несколько таких вопросов: I. Каким образом люди могут прожить счастливо, несмотря на зависимость свою от разных причин, не подчиняющихся их воле, будут ли они при этом жить в уединении или же среди всемирного общества, которое природа образовала, чтобы дать каждому возможность наслаждаться высшим счастьем, помогая друг другу в их взаимной нужде? II. Каковы права и обязанности относительно других у разных народов? III. Какие следует предписывать законы, чтобы делать народ счастливым и регулировать отношения граждан не только друг к другу, но и к иностранцам…» Несомненно, мудрый профессор глубоко и плодотворно повлиял на восприимчивую и мягкую натуру Николая Петровича Румянцева (Долгов С.О. Памяти графа Н.П. Румянцева. М., 1897. С. 15).

В ходе университетских лекций совершенствовались знания, полученные от чтения книг Дидро, Вольтера, Монтескьё, от общения с великим князем Павлом, Екатериной II и приближенными императорского двора.

«В конце сентября 1775 года, по свидетельству биографа П. Майкова, граф Николай Румянцев с братом заехали на короткое время в Париж, чтобы вместе с Гриммом, оставившим их в Лейдене одних, совершить совместное путешествие по Италии» (РБС. Т. 15. СПб., 1910. С. 494).

Барон Гримм, хорошо знакомый с дворцовой жизнью Парижа, с герцогом Орлеанским и другими знатными людьми, ввел братьев Румянцевых в круг своих знакомых.

Братья Румянцевы были приняты известным политиком Жаком Неккером, который в присутствии своих коллег спросил Николая Румянцева о «греческом проекте» Екатерины II. Николай Петрович поразил собравшихся умным и дипломатичным ответом:

– Нет, господин Неккер, мои слабые познания в этом сложном дипломатическом мире не дадут вам полноценного ответа, но Россия и без того так огромна, что о приобретении новых земель наша всемилостивейшая императрица и не помышляет, об этом нет и речи. Это просто перемена политических интересов, вы хорошо знаете, что Петр Великий занимался благоустройством «северных земель», воевал со Швецией, а сейчас интересы императорской власти переместились на юг, отсюда и название – греческий проект, но речь идет не о завоевании Константинополя и других земель, только горячие царедворцы иногда заговаривают об этом, но это их личное мнение, которое императрица не одобряет и не поддерживает.

Собравшиеся были поражены проницательностью Николая Румянцева.

При этом присутствовала воспитательница короля Франции Людовика XVI Стефания Жанлис, которая в последующем, став писательницей, в романе «Рыцари Лебедя» описала братьев Румянцевых в образах прославленных рыцарей Оливьера и Изамбарда: «…Среди храбрых рыцарей, цветом юношества, украшением и славою Двора Карла Великого, особенно отличались два молодые рыцаря, прославившие себя подвигами, оба прелестные и соединенные вечным союзом дружества. Они делили между собою удовольствия и неприятности, имели все общее, а девиз – с словами: слава и дружба. На серебряных щитах их изображен был белый плывущий по морю лебедь с подписью: верность и искренность. Почему дамы и придворные называли их рыцарями Лебедя. Изам-бард и Оливьер (так назывались два верные друга сии) были особенно уважаемы и любимы императором…» (Жанлис С. Рыцари Лебедя, или Двор Карла Великого. М., 1821. С. 6—10). Похоже, Стефания де Жанлис влюбилась в Николая Румянцева.

Но визит братьев Румянцевых в Париж был кратковременным. Позже, работая над романом, Стефания де Жанлис, узнав об увлечении Николая Румянцева великой княгиней Марией Федоровной, описала и эту неожиданную и внезапную любовь Оливьера к принцессе: «Весь двор с нетерпением дожидался дочери Вишикинда… Громкая слава о красоте ее, подвиги отца, дикие нравы жителей ее родины, – все это усиливало любопытство, и каждый желал видеть ее. Но какие со мною происходили странности, этого нельзя объяснить тебе!.. Я не мог слышать ее имени без содрогания, ибо когда, бывало, заговорят о ней, то в душе моей возбуждалось какое-то непостижимое, мрачное чувствование, но я считал его следствием разговора с императором: ибо оный подействовал так сильно на мое воображение и сердце, что я никогда не забуду его… Я спешу к ней, вхожу в залу и вижу там много вместе стоящих прекрасных женщин. Вишикинд выходит из среды их, берет меня за руку и подводит к ним. Вдруг заметил я одну в иностранном платье… и все сердце мое затрепетало при сем зрелище… я не мог видеть лица ее, ибо она стояла ко мне спиною, а видел только прелестный стан и два длинных локона черных волос. Каждый шаг увеличивал мое смущение – но, друг мой! Что со мною было, когда она оборотилась?.. Ах, друг мой! Ах, друг мой, поздно уже было скрывать от тебя, что я любил со всем жаром чувствительного юноши, и мог быть любимым… Ее лицо, гораздо более прелестное по выразительности, нежели по красоте, это лицо объяснило мне все, судьба моя решилась навеки. Но ее участь?.. Ах, как дерзал я питать в груди своей преступное желание ей нравиться и пленить ее сердце, когда рука ее была уже обещана!.. Смел ли я нарушить спокойствие жизни ее и как мог дерзнуть огорчить невинность, простосердечие, чувствительность и сделать виновником всех ее несчастий!.. Нет, нет! Сказал я сам себе, хотя и могу быть безрассудным, но обольстителем никогда… Ах! Пусть судьба играет мною, как хочет, лишь бы она была счастлива!» (Там же. С. 144–149).

Но это только первые надрывы в душе великого рыцаря Оливьера, пытавшегося помочь прославленному герою древности Роланду, погибшему в бою. И сколько было их потом, после этого мучительного признания в любви к принцессе, дочери Вишикинда. Карл Великий по-своему решил проблему. Его дочь Эмма любит Оливьера, и потому ее руку он предлагает Оливьеру, но Оливьер любит дочь Вишикинда, которая тоже призналась ему в любви, но она уже обещана Альбиону.

Т.А. Соловьева, впервые рассказавшая эту историю, сообщила, что Стефания де Жанлис в разные годы их жизни написала Николаю Румянцеву пятнадцать писем, дважды бывала в России, но ее любовь осталась неразделенной (Соловьева Т.А. Классический «треугольник» (Страницы личной жизни Н.П. Румянцева) // Рукописное наследие деятелей отечественной культуры XVIII – ХХI вв. СПб., 2007. С. 34–36).

Вскоре барон Гримм получил письмо от Вольтера, узнавшего, что Сергей Румянцев пишет стихи, и пожелавшего повидать сыновей великого фельдмаршала.

Из Парижа в Женеву путь оказался недалеким. Больной Вольтер принял их в постели, послушал стихи Сергея Румянцева, предсказал Сергею Румянцеву как поэту творческий успех, высказал комплименты императрице и фельдмаршалу Румянцеву и распрощался.

Мимолетная встреча с Вольтером удивила братьев, но барон Гримм объяснил, что дни Вольтера сочтены, он плохо себя чувствует и принял их как победителей турок, как сыновей великого полководца и как подданных великой императрицы.

После посещения Вольтера барона Гримма и братьев Румянцевых уже ничто не могло остановить от путешествия по Италии. Каждый поселок, каждый город Италии поражал юное воображение молодых туристов, а сколько впечатлений подарили им сокровища музеев и картинных галерей!

В письмах отцу и матери открывались их взгляды на увиденное и на проблемы, возникавшие из-за постоянного безденежья.

«Милостивый Государь Батюшка! – писал С.П. Румянцев. – Если я еще доселе не отвечал на пожелания Ваши, касающиеся до определения наших будущих расходов, тому причиною медленность решений господина Гримма… Пребывание наше в Италии по счету такого человека, который сам несколько раз бывал <в Италии>, может нам около четырех тысяч рублей обойтись. Желание наше было там пробыть большую половину года, но такого тому определения еще теперь сделать не можем. Что же касается до Англии и Франции, то Вам известно, что сии места опричь излишних расходов, которые делаются в них необходимыми, имеют еще и то, что по причине дороговизны всего, расходы гораздо умножаются» (ОР РНБ. Ф. 655. Карт. 2. Ед. 4. Письмо С.П. Румянцева к П.А. Румянцеву от 26 мая 1775 г.).

За учебой и путешествием по западным государствам братьев Румянцевых непрестанно следила Екатерина II, по письмам барона Гримма она знала об их передвижениях. Но неожиданно все изменилось, принц Прусский Генрих решил приехать в Петербург, а для этой встречи Екатерине II нужен был барон Гримм. Получив письмо от барона Гримма из Женевы 29 ноября 1775 года, Екатерина II тут же написала ему: «Вы имеете полное право ворчать: неприятно, когда планы разрушаются. Вы так умно и хорошо продумали приехать сюда с принцем Генрихом, а сначала ехать в Италию. Конечно, с моей стороны было большою неловкостью изменять свои намерения и возвратиться в Петербург не весной, а зимой; но позвольте вам заметить, что вина падает не на одну меня, но также и на моего доброго друга, принца Генриха, который непременно захотел приехать в мое любимое время года, а не осенью. Но вы знаете, что всякий любит товар лицом показать и во время: вообразите четыре эскадры, которых я не видела шесть лет, только что вернулись из Средиземного моря, а у вас уже бились об заклад, что я от них и щепки не увижу. Но я их увижу и принцу Генриху покажу, а он такой свидетель, что ему стоит их показать, не правда ли?.. В добавок я раньше кончила, чем предполагала, все, что мне следовало сделать. Если вы у меня спрашиваете, как же теперь исправить беспорядок, происшедший от изменения в моих планах, то я могу указать только одно: путешествуйте спокойно по Италии, и потом, не торопясь, вернитесь сюда с графами Румянцевыми, буде господин ваш и повелитель изъявит на то согласие» (РА. 1878. Кн. 3. С. 25).

А пока обсуждались планы путешествия и возвращения, братья Румянцевы наслаждались красотами Италии, о которых Сергей Румянцев писал своему отцу: «Великолепие архитектуры, богатство убранств и многочислие, красота картин беспрестанно останавливают взоры любопытных путешествующих, и конечно с сей стороны никак почти изобилия сего города измерить не можно. Сверх же того положение сего места на берегу моря и окружение высокими горами, хребты которых снегами покрыты, а низы все лимонами и померанцами усаженные, делают сие место конечно тем единственным в свете» (ОР РНБ. Ф. 655. Карт. 2. Ед. 4. Письмо С. Румянцева к П. Румянцеву от 3 декабря 1775 года).

Наряду с массой других сюжетов в письме отмечался факт доброжелательного приема Румянцевых итальянцами: «Что же касается здешних жителей, мы довольны их ласкою и приемом нахвалиться не можем». Они гордились своей фамилией и славой отца, сообщали ему о пути следования: «Вам не мудрено должно казаться, Милостивый Государь Батюшка, что нас везде не простыми приезжими принимают. Имя Ваше нам служит препоручительным письмом, и мы с оным лишь учтивости и отмены везде собираем. Отселе мы отправляемся в Милан, где, пробыв несколько дней, поедем во Флоренцию, в Рим и так далее». Побывав в Неаполе четыре недели и осмотрев достопримечательности города и его окрестностей, 1 марта 1776 года они вновь вернулись в Рим, оставаясь в Вечном городе до конца апреля 1776 года (письма от 3 декабря 1775, 1 марта 1776, 21 апреля 1776 года).

Уже находясь в Венеции, они узнали две важные новости из Санкт-Петербурга о том, что 15 апреля 1776 года умерла великая княгиня Наталья Алексеевна и что в июне 1776 года их отец выехал с великим князем Павлом Петровичем в Берлин для свидания с новой невестой, принцессой Вюртембергской.

Екатерина II завела строгий порядок – важные дела никогда не откладывать на последний час. Не покладая рук работали секретари в коллегиях, в иностранном отделе, в Государственном совете, в Военном министерстве. Императрица читала письма и донесения, внимательно следила за сражениями своих войск, огорчалась ранней смерти прекрасного генерала Бибикова, радовалась золотой голове Григория Потемкина. Но виду и не подавала, что перегружена работой, делами, встречами, разговорами, ответственными и серьезными. Она часто шутила, особенно при дипломатах, которые тут же записывали ее слова, принимая шутливые фразы за государственный стиль работы. Порой посланники европейских государств, наблюдательные и тонкие, принимали внешнюю сторону за внутренний смысл преобразований, отсылали неточные донесения своим королям и премьер-министрам о деятельности русской императрицы, мол, «в мирное время она охотно сваливала всю работу на подчиненных, а сама отдыхала или тратила свою энергию на каком-нибудь другом поприще. Любимым житейским правилом императрицы было то, что труд надо всегда соединять с наслаждением, или, как она образно выражалась, «дело с неделанием». Но если она и не занималась лично делами, то умела зато так слепо и беспрекословно подчинять все своей верховной воле, что издали казалось, что это она руководит всем сама». Человек проницательный, но недоброжелательный, по словам историков, французский поверенный в делах Дюран набросал в одной из своих депеш такую картину ее царствования: «Кто бы не подумал, прислушиваясь к шуму, который происходит теперь в Петербурге (в ноябре 1774 года. – В. П.), что все министерство находится в напряженной непрерывной работе, что здесь заседают долгие и частые советы, что Екатерина II обсуждает в них лично текущие дела, взвешивает противоположные мнения и принимает их только после внимательного разбора? Но ничего подобного нет. Румянцев ведет переговоры о мире и управляет движениями войск так, как находит это удобным. При помощи нескольких подчиненных Панин изыскивает средства, чтобы уклониться от домогательств прусского короля, выиграть время и вообще тратить его как можно меньше на работу. Потемкин благодушествует на своем посту; он довольствуется тем, что подписывает некоторые бумаги, и возбуждает страшные толки пристрастием к роскоши, высокомерием и смелыми решениями своих канцелярий… Флот находится всецело в руках графа Алексея Орлова. Великий князь, генерал-адмирал, проводит время в том, что участвует в спектаклях, и императрица, которая уже закончила его образование, поощряет его в этом направлении, говоря, что если она скучает в обыкновенном театре, то зато очень забавляется, когда играют знакомые ей лица. Сама Екатерина Вторая, окруженная планами зданий, с отвращением относится к политике и интересуется только своими постройками, в которых может смело ничего не понимать, потому что все равно знает, что заставит искусство подчиниться во всем своему капризу. Ее приближенные говорят при этом… что если она ни в чем не отказывает лично Потемкину, то в то же время ему стоит большого труда добиться у нее пустяка для третьих лиц. Таким образом, милость ее не безгранична. Страсть Екатерины к господству сильнее ее любви, и, отстранив от трона прилежание и труд, она тем не менее хочет сохранить за собою его власть».

Страсть к господству и ревнивая любовь к своей власти действительно составляли основную черту характера Екатерины – таков вывод европейских информаторов.

Историки и биографы опровергают эти односторонние выводы. В частности, перечитаем ее письма Мельхиору Гримму, в которых в свободной, а чаще всего шутливой форме императрица рассказывает о том, чем она занимается чуть ли не ежедневно. Кое о чем здесь уже рассказано из этой переписки. А вот еще: подробнейшим образом императрица описывает, как она прошла три с половиной версты за крестным ходом из Казанского собора в Александровскую лавру, вечером прочитала двенадцать страниц письма барона Гримма, в котором он восхищается, что мир с Турцией подписан на выгодных для России условиях, а далее подробнейшим образом описывает, как господин Тома храпит у нее за спиной, а дочка Тома возится в передней. А затем в сентябре, октябре, декабре 1774 года Екатерина Алексеевна извещает барона Гримма о множестве событий, в которых она принимала участие: нет, она вовсе не сеет смуту, точно «маркиз Пугачев», как уверяет барон Гримм, «маркиза» поймали, заковали и заточили, ему прямая дорога на виселицу… Негодяй Пугачев не отличается большим смыслом, надеется на помилование, кажется, человек не может существовать, не предаваясь обманчивым надеждам. Но в это же время она получила экземпляр издания Petit Prophete de Bohmischbroda, сочинение Гримма, но Потемкин в ту же минуту подхватил брошюру и унес в свои апартаменты, это у него старая привычка, приобретенная на войне, лишил ее приятного чтения, но с этим ничего не поделаешь. А получив письмо Гримма из Парижа, она надеялась, что оно будет пронизано необычайным остроумием, но текст оказался пронизанным Севером, и пусть господин философ не обижается, но она почувствовала, что в этом письме он мелет какой-то вздор, она могла бы в два счета объяснить ему, в чем он заблуждается, но она сейчас очень занята, посадила себя на диету, ест только хлеб, пьет только воду… (Попутно заметим, что в это время Екатерина II забеременела, в связи с этим договорилась с Потемкиным о тайном браке, тайное бракосочетание в присутствии самых близких царедворцев состоялось в церкви Самсония на Выборгской стороне, а летом 1775 года родилась дочь Елизавета (РА. 1906. № 12. С. 614). Размышляя о минувшем, Екатерина Алексеевна перебирает в памяти и лучшее, что было в жизни, и мелкое, вроде бы незначительное. Признается, как резко изменилось ее мнение о невестке, которую она приняла с распростертыми объятиями. А тут… Может, все образуется, слишком она еще молода, неопытна… Но уж слишком много неблагоразумного величия…

В июле 1775 года было решено провести праздничные гулянья в Москве и Петербурге по случаю окончания Русско-турецкой войны и заключения Кючук-Кайнарджийского мира. Но представленные проекты показались Екатерине II штампованными, хотя газетчики уже успели откликнуться о них с похвалой в своих изданиях. Она тут же приказала позвать придворного архитектора Баженова и, когда он явился, сказала, обращая его внимание на проекты:

– Любезный Баженов, посмотрите, что за проекты мне предложили для проведения победоносного праздника в честь мира с Турцией. Те же храм Януса, храм Бахуса, храм еще невесть какого дьявола, все дурацкие, несносные аллегории, и притом в громадных размерах! А за 3 версты от Москвы есть луг, представьте себе, что этот луг – Черное море и что из города две дороги, одна из них будет Танаис, а другая – Борисфен. На устье первого вы построите столовую и назовете Азовом, на устье второй – театр и назовете Кинбурном. Из песку сделаете Крымский полуостров, поместите туда Керчь и Еникале, которые будут служить бальными залами. Налево от Танаиса поставим буфет с винами и угощением для народа. Против Крыма устроится иллюминация, которая будет изображать радость обоих государств о заключении мира. По ту сторону Дуная пустим фейерверк, а на месте, имеющем изображать Черное море, будут разбросаны лодки и корабли, которые вы иллюминуете. По берегам рек, которые в то же время и дороги, будут расположены виды, иллюминованные дома, мельницы, и таким образом у вас выйдет праздник без вычур, но, может статься, гораздо лучше многих других, и в нем будет больше простоты. Кстати, позабыла вам сказать, что вправо от Танаиса – Таганрог, где будет ярмарка. Вы привыкли все разбирать, но скажите, разве все это дурно придумано? Правда, что море на твердой земле – бессмыслица, но не обращайте внимания на этот изъян, а все остальное окажется очень сносно. Так как место очень просторное и будет это вечером, то все сойдет, по крайней мере нисколько не будет хуже, чем языческие храмы, которые мне страшно надоели.

Екатерина II видела недавний проект реконструкции Кремля, созданный Василием Ивановичем Баженовым, другие его проекты и постройки, высоко ценила его архитектурный дар и надеялась, что он еще многое сделает для украшения Москвы и Петербурга.

Встречу с Баженовым и свой проект празднования мира с Турцией Екатерина II тут же описала в письме барону Гримму.

В письме от 12 апреля 1775 года Екатерина II в ответ на письмо Мельхиора Гримма с иронией извещает его, что если он умрет от чувства благодарности, которое скрылось внутрь, то она в свою очередь может сообщить, что рано или поздно умрет «от много-писания»: «Никогда в жизнь не приходилось мне так много писать, как здесь. Теперь царапаю прекрасные, красноречивые указы, которые прескверно будут переведены, так как в них мыслей больше, чем слов, а у переводчиков обыкновенно бывает больше слов, нежели мыслей. Если вам попадется такой перевод, плюньте на него и не читайте; но коли увидите в конце 47 пунктов, тогда скажите: «Она не колдунья, а между тем, тотчас после войны, которая длилась шесть лет и которую в Париже все считали очень разорительною, прощает около двух миллионов податей, и у нее расплата со всеми полная»…»

В Москве, в селе Коломенском, Екатерина II приняла решение предоставить губернским властям больше полномочий в управлении губернией и в 1775 году написала «Учреждение для управления губерний», документ, который давал широкие полномочия и губернатору, и всем членам губернского управления; губернатору и губернскому управлению теперь подчинялись уездное правление и земские суды. Появились капитаны-исправники, городничие, губернские и уездные казначейства, казенные палаты, губернские и уездные казначейства, Сиротский суд, Приказ общественного призрения, Верхний земский суд, Губернский магистрат, Верхняя земская расправа, палаты Уголовного и Гражданского суда… Таким образом императрица передала часть своих полномочий на места, оставаясь постоянно в центре всех событий решающим звеном любых споров, жалоб и обид. Екатерина II вроде бы все продумала о губернской и судебной реформах, все четко и ясно расставила по местам, предоставила соотечественникам равные права перед законом, но она не забыла свой «Наказ», написанный в 1767 году, когда в Москве собралась комиссия по составлению кодекса вместо Соборного уложения царя Алексея Михайловича 1649 года. Тогда дело кончилось разочарованием в сегодняшних реформах. В то время, в 1767 году, выслушав сведения о 1465 наказах с мест, прения от депутатов о положении крестьян и дворян на местах, Екатерина подвергла серьезной критике положение с крепостным правом в России, осаживала невежественных дворян, которые протестовали против отмены крепостного права, даже граф Александр Сергеевич Строганов, человек самый мягкий и, в сущности, самый гуманный, с негодованием и страстью защищал дело рабства (Сочинения императрицы Екатерины II. СПб., 1901. Т. 12. С. 169). Ее «Наказ», переведенный на немецкий и французский языки, стал широко известен в Европе, Вольтер одобрял его, Дидро жестко критиковал, при этом находя в нем множество заимствований из европейских источников.

Но тогда было другое время, сейчас невозможно говорить об отмене крепостного права – столько сумятицы развелось в придворных кругах и в обществе.

22 июля 1775 года Екатерина II писала барону Гримму: «По случаю празднования мира, архиепископ Московский Платон нас всех заставил плакать. В проповеди он обратился к фельдмаршалу Румянцеву и говорил так хорошо, так красноречиво, так справедливо и так кстати, что сам фельдмаршал заплакал, а с ним вся церковь, которая была битком набита, и я тоже…» Пересказав о наградах фельдмаршала Румянцева, Екатерина II с восторгом описала праздник мира в Москве:

«Вчера праздники снова начались; но что это за праздники! Посылаю вам рисунок, изображающий место, где гулянье. Что за вид!! Сколько народу! Красивы эти холмы, где построены здания! Описать всего нет возможности. Одним словом, никогда еще не было такого пиршества, и ничто не нарушало всеобщего удовольствия. Все говорят, что праздник был прелестный.

Завтра все кончится маскарадом и фейерверком в той же местности; но такого места другого нет! Представьте, тут сто тысяч человек, и ни малейшей толкотни, ни тесноты; всякий находит свой экипаж на месте, без малейшего затруднения, всякий приходит и уходит, как и когда ему угодно; не приходится терпеть ни от жары, ни от холода, и всем предоставлены всевозможные удовольствия. Чтоб понять рисунок, вы должны знать, что Кинбурн – это театр, Керчь и Еникале – большие залы, Азов – столовая, а мачты, фонтаны и народные зрелища находятся там, где ногайские татары расположены станом…» (РА. 1878. Кн. 3. 21–22).

Братья Румянцевы, путешествуя по Европе, из этого письма незамедлительно узнали о праздновании победы над турками, не только о праздновании, но и о наградах отца, фельдмаршала Румянцева, и каждая награда имела свое значение, и сыновья графа Румянцева оценили эти подарки императрицы.

27 августа 1775 года императрица снова пишет Гримму из Царицына, в котором шесть недель жила, сообщает об именинах великой княгини, в честь которой исполняли комическую оперу, рассказывает, как дивились этому пению окрестные мужики.

Через две недели, увидев на столе чернильницу, отличное перо и белую бумагу, Екатерина не может устоять против беса-бумагомарателя и начинает писать барону Гримму, так, ни о чем, от праздности. В Коломенском, Царицыне она ужасно много исписала бумаги, 250 печатных страниц в четверную долю листа, это лучшее, что вышло из-под ее пера. «Наказ» теперь представляется ей не более чем пустой болтовней.

Екатерина II тут же вспомнила слова Дидро об этом «Наказе», а память у нее была превосходная:

«Русская императрица, несомненно, является деспотом. Входит ли в намерение ее сохранение деспотизма и на будущее, для ее наследников, или же она намерена отказаться от него? Если она сохранит деспотизм для себя и для своих наследников, пусть составит свой кодекс так, как ей заблагорассудится, народ явится лишь свидетелем сего. Если же она желает отказаться от деспотизма, пусть отказ этот будет сделан формально, и, если он явится искренним, пусть совместно со своей нацией она изыщет наиболее надежные средства к тому, чтобы воспрепятствовать возрождению деспотизма. Пусть тогда в первой же главе народ прочтет непреклонную гибель тому, кто станет стремиться к деспотизму в будущем. Отказаться властвовать по произволу – вот что должен сделать хороший монарх, предлагая наказ своей нации. Если, читая только что написанные мною строки, она обратится к своей совести, если сердце ее затрепещет от радости, значит, она не пожелает править рабами. Если же она содрогнется, и кровь отхлынет от лица ее, и она побледнеет, признаем же, что она почитает себя лучшей, чем она есть на самом деле… Если предположить, что самые размеры России требуют деспота, то Россия обречена быть управляемой дурно. Если – по особому благоволению природы – в России будут царствовать подряд три хороших деспота, то и это будет для нее великим несчастьем, как, впрочем, и для всякой другой нации, для коей подчинение тирании не является привычным состоянием. Ибо эти три превосходных деспота внушат народу привычку к слепому повиновению; во время их царствования народы забудут свои неотчуждаемые права; они впадут в пагубное состояние апатии и беспечности и не будут испытывать той беспрерывной тревоги, которая является надежным стражем свободы…

Я говорил императрице, что если бы Англия имела последовательно трех таких государей, как Елизавета Английская, то она была бы порабощена навеки… Поэтому во всякой стране верховная власть должна быть ограниченной, и притом ограниченной наипрочнейше. Труднее, нежели создать законы, и даже хорошие законы, обезопасить эти законы от всяких посягательств со стороны властителя» (Дидро Д. Замечания на «Наказ» Екатерины Второй для депутатов комиссии по составлению законов // История России от дворцовых переворотов до Великих реформ. М., 1997. С. 119).

Но разве она деспот, тиран? Разве она не предложила обществу высказать свои соображения по переустройству государства Российского в 1767 году, разве она не собрала делегатов на этом совещании, имеющем законодательный уровень, разве она не хотела отменить крепостное право и предоставить крестьянству равные права с другими слоями общества? Но грянула война… Но как только началась война, разве она не учредила Государственный совет при высочайшем дворе для обсуждения наиважнейших событий в государстве, военных действий, дипломатических переговоров с иностранными государствами? Сначала это были обсуждения в форме чрезвычайного совещания, а потом заседания Совета перешли в режим государственного учреждения. Она порой председательствовала на Совете, но чаще он проходил без нее. В Совет входили опытные царедворцы, прошедшие чуть ли не все ступени государственной службы, такие как генерал-фельдмаршал, граф Кирилл Григорьевич Разумовский, князь Александр Михайлович Голицын, граф Никита Иванович Панин, князь Михаил Никитич Волконский, граф Захар Григорьевич Чернышев, граф Григорий Григорьевич Орлов, князь Александр Алексеевич Вяземский, граф Иван Григорьевич Чернышев, вице-канцлер, граф Иван Андреевич Остерман, генерал-адъютант Григорий Потемкин, граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, правителем канцелярии Совета был назначен тайный советник Степан Федорович Стрекалов. Принятые на Совете решения утверждались или отвергались императрицей Екатериной II, иные решения возвращались на дополнительное обсуждение, и готовилось новое решение с учетом ее мнения.

В 1774 году Дидро жил в Петербурге, был гостем императрицы, почти каждый день она уделяла ему час для беседы, он не скрывал своих взглядов и напрямую говорил обо всем, что волновало и тревожило его. Чаще императрица молчала, не вступая с французским философом в диалог, мало что извлекая из его наставлений. Если она послушается его, то ей нужно преобразовать всю империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами. Он совершенно был уверен, что она согласится с ним и начнет преобразования. Но ничего этого не происходило. И наконец он спросил, почему она откладывает преобразования, намеченные в его устных трактатах. «Господин Дидро, – отвечала Екатерина II, – я с большим удовольствием выслушала все, что вам внушал ваш блестящий ум. Но вашими высокими идеями хорошо наполнять книги, действовать же по ним плохо. Составляя планы разных преобразований, вы забываете различие наших положений. Вы трудитесь на бумаге, которая все терпит: она гладка, мягка и не представляет затруднений ни воображению, ни перу вашему, между тем как я, несчастная императрица, тружусь для простых смертных, которые чрезвычайно чувствительны и щекотливы». Он был поражен ее словами. Сколько энергии и ума вложил он в свои беседы, а императрица оказалась не способна была его понять, да и куда ей, с ее узким и обыкновенным умом. После этих слов императрицы он больше не говорил о политике, говорили только о литературе и театре (Сегюр Л. де. Пять лет при дворе Екатерины II. С. 220).

Не ушла еще память о недавнем праздновании мира, как на Екатерину II обрушились письма из Лондона, Парижа, Берлина и Вены, снова заговорили о войне: весной 1775 года восстали американские колонии Великобритании с требованием полной независимости, вожди восстания начали работать над Декларацией о независимости. Английский король Георг III обратился к Екатерине II за помощью, у нее сильный флот и мощная армия, только что разгромившая армию и флот Турции, ей не трудно победить восставших в колонии. Но Екатерина II напомнила Георгу III, что шестилетняя война с Турцией измотала Россию, армии и флоту пора отдохнуть, конечно, Екатерина II ни слова не сказала о том, что Россия, ввергнутая во внезапную войну, просила поддержки у Великобритании, но так и не получила ее. Тем более Екатерина II знала, что Франция поддерживает повстанцев и готова оказать им помощь. Кто тянул за язык Григория Потемкина, почуявшего возможность оказывать влияние и на внешнюю политику, сказать сгоряча: «Если Англии потребуется 20 тысяч солдат, Россия могла бы без проблем ей их дать»? Эти слова дошли до английского посла, который тут же передал их в Лондон. Сразу возникла проблема: Лондон или Париж? Париж отозвал французского посла Дюрана де Дистоффа по указанию нового министра иностранных дел графа Вержена, новый посол маркиз Жюинье вручил верительную грамоту и письмо, в котором говорилось, что Франция считает, что российское влияние в Польше не противоречит миру и равновесию в Европе и является одним из наиболее надежных средств ослабления амбиций других соседей Польши, кроме того, Франция не будет материально помогать польским конфедератам, выступавшим против России, хотелось бы также уменьшить и влияние Пруссии на международной арене. И что делать России, получив сей рескрипт от недружественной Франции, которой управлял ненавидевший Россию Людовик XV? Екатерина II хорошо знала о противоречиях между Потемкиным и Паниным, следила за перепиской иностранных послов со своими руководителями, знала и о том, что «северная система», которой так долго придерживалась Россия, дышит на ладан. Потемкин – англофил, у него свои притязания, граф Никита Панин – давний сторонник Пруссии. Дельного совета от них не жди. Екатерина II принимает решение – самостоятельность Соединенных Штатов скорее выгодна России, Версаль был прав, одобрив их Декларацию о независимости, способствующую ослаблению Лондона.

Нужно думать не только о сегодняшнем дне, но и заглядывать в будущее. Сейчас татарскому Крыму предоставлена независимость от Турции по мирному договору, но разве честолюбивые ханы могут поделить эту независимость, чуть ли не все они происходят от рода великого Чингисхана, все они претендуют на власть и непременно сцепятся между собой. Кто будет усмирителем этой схватки? Турция? Нет, Крым – исконная русская земля, и России решать эту проблему, поэтому дальновидный фельдмаршал Румянцев делает все для того, чтобы умеренно расположить наши войска в Крыму и проследить, чтобы турецкие отряды навсегда покинули Крым.

3. Великая княгиня Наталья возмечтала стать императрицей

Но неожиданно для императрицы и для всей России внешние события отошли на второй план, Екатерину II полностью поглотили внутренние проблемы.

Первые месяцы после женитьбы на обаятельной и красивой принцессе Наталье Алексеевне великий князь Павел Петрович пребывал в восторге, великая княгиня была внимательна и обворожительна по отношению ко всем придворным, Екатерина радовалась происшедшим переменам и не уставала повторять, что наконец-то сын ее установил с ней нормальные отношения:

– Я обязана великой княгине возвращением мне сына и отныне всю жизнь употреблю на то, чтобы отплатить ей за услугу эту.

Наградив Никиту Ивановича Панина по случаю совершеннолетия великого князя и отстранив его от должности обер-гофмейстера, Екатерина II своим указом вручила графу звание первого класса в ранге фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами по чину канцлера, много других наград, но оставила за ним лишь ведение иностранных дел империи. Потому граф Панин затаил недовольство против Екатерины II. Пришла пора предоставить законному наследнику вступить в свои права, и Екатерина II попыталась предложить великому князю участие в управлении государством, но тут же разочаровалась: у великого князя сформировались совсем иные принципы управления и войском, и чиновниками, и хозяйством. Великий князь с помощью Никиты Ивановича выработал свой стиль управления, резко осуждал нравственный уровень императорского двора, постоянную смену любовников императрицы, а потом даруемое им безмерное вознаграждение при отставке. Из Москвы осенью 1773 года то и дело доносились клеветнические слухи и «персональные оскорбления» императрицы от графа Петра Панина, который тоже серьезно повлиял на формирование общественно-политических взглядов великого князя. Взбешенная императрица, узнав о том, что говорит о ней Петр Панин, написала 25 сентября 1773 года московскому главнокомандующему князю Михаилу Никитичу Волконскому: «Что же касается до дерзкого известного вам болтуна, то я здесь кое-кому внушила, чтоб до него дошло, что естьли он не уймется, то я принуждена буду его унимать наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то чаю, что и он его уймет же, а дом мой очистится от каверзы. Чего всего вам к крайней конфиденции сообщаю для вашего сведения, дабы наружностию иногда вы б не были обмануты» (Осмнадцатый век. Кн. 1. С. 96).

По сведениям князя Волконского, граф Петр Панин «чуточку унялся» в своих критических высказываниях, казалось бы, он должен быть доволен, что заслуги Никиты Панина так высоко оценены.

И Екатерина II, казалось бы, решила свою задачу, отдалив графа Панина от своего сына. «Дом мой очищен или почти что очищен, – писала она госпоже Бьельке, – все кривлянья произошли, как я и предвидела, но, однако ж, воля Господня совершилась, как я также предсказывала» (Сборник И.Р. И.О. Т. 13. С. 361).

Но на этот раз она горько просчиталась. С великим князем и великой княгиней все время был граф Андрей Разумовский. Простодушный Павел не замечал, что великая княгиня и граф постоянно уединялись, а толки об этом уже шли во дворце. Дошли и до Екатерины II. Она сама была не без греха, но она вдова, незамужняя, ей было больше позволено, чем другим.

На какое-то время установилась тишина между императорским двором и двором великого князя. Даже появление в покоях императрицы бурного по темпераменту Григория Потемкина не всколыхнуло эту тишину.

Но шла, как оказалось, медленная подспудная игра против Екатерины II.

Весной 1774 года Павел Петрович и Наталья Алексеевна были вовлечены в заговор против самодержицы российской с целью захвата власти, особенно активна была в своих захватнических устремлениях Наталья Алексеевна. Великий князь давно был к этому подготовлен, он подробнейшим образом познакомился с судьбой своего отца, он знал о его первых реформах, о вольности дворянству, о грубых выходках против Екатерины Алексеевны, о попытках жениться на графине Воронцовой, о запойных вечерах, где он позволял наскоки на отсталую Россию, на ее историю, но это был его отец, племянник Петра Великого, в нем было много и плохого и хорошего, он высоко ценил многих русских полководцев и чиновников… Слухи о восстании казачества во главе с Пугачевым, который объявил себя императором Петром III, только обострили отношения с императрицей. А Наталья Алексеевна с нетерпением готовилась стать российской самодержицей, она действительно была честолюбива.

В буйной голове графа Андрея возник план своего рода заговора против Екатерины II, заявившей на всю Европу: «Я хочу сама управлять, и пусть это знает Европа!» А как же великий князь Павел Петрович, прямой после Петра III наследник императорского трона, достигший совершеннолетия и мечтавший о троне со дня гибели отца, с 1762 года? Ведь написан уже Павлом труд «Рассуждение о государстве вообще, относительно числа войск, потребного для защиты оного, и касательно обороны всех пределов»; правда, предложения Павла кардинально расходятся с политикой императрицы, он опирается в своих рассуждениях на братьев Паниных, двух ее принципиальных противников. Как будто императрица не знает, что в ее управлении много бюрократов, много формальных решений, которые, не проникая в глубь вещей и дел, вскоре отменяются, что ее империю губит централизация, она сама мечтает разбить огромную Россию на управляемые губернии, но считает различные предложения Павла – от излишнего умничанья. Конечно, Павел прав в своем заключении: «…писав сие от усердия и любви к отечеству, а не по пристрастию или корысти, а такое время, где, может быть, многие, забыв первые два подвига, заставившие меня писать, следуют двум последним, а что больше еще, и жертвуя всем тем, чего святее быть не может. А сему я был сам очевидцем и узнал сам собою вещи, и, как верный сын отечества, молчать не мог» (Шильдер. С. 78–79).

Прочитав это сочинение Павла и постоянно встречаясь с ним и толкуя о внутренней и внешней политике, Екатерина II твердо решила отказать юному сыну в участии в управлении государством, даже в Совет не рискнула его вводить. Пусть думает об одном – нужен наследник императорского престола, вот главная его задача, и внутренняя и внешняя.

Павлу казалось, что все делается не так, как ему хотелось. Да, Пугачев казнен 10 января 1775 года, Русско-турецкая война закончилась победоносным Кючук-Кайнарджийским миром, Россия почти добилась всех своих требований, Крым стал независим от Турции, только религиозные обряды в Крыму контролируются из Турции. Но Павел и в этих существенных победах России искал недостатки.

На улицах Москвы, куда Павел и Наталья Алексеевна, приехавшие вслед за императрицей и ее двором, толпа восторженно принимала великого князя. Андрей Разумовский, наклонившись к супругам, сказал:

– Видишь, Павел, как тебя встречает Москва, стоит тебе захотеть, как императорский жезл перейдет в твои руки.

Наталья Алексеевна радостно улыбнулась этим неосторожным словам, а в доме, где великокняжеская семья остановилась, деспотически заговорила об императорском троне, который, казалось, совсем недалеко от мужа. Первые признаки беременности Натальи Алексеевны обнаружились еще в Москве. 7 декабря 1775 года великокняжеская семья отправилась в Петербург. 24 декабря того же года императрица, побывав в Туле и Калуге, вернулась в Петербург и установила за великой княжной непрерывную слежку.

В апреле 1776 года начались предродовые схватки. «Великий князь, – писала Екатерина II князю М.Н. Волконскому, – в Фоминое воскресенье поутру, в четвертом часу, пришел ко мне и объявил мне, что великая княгиня мучится с полуночи; но как муки были не сильные, то мешкали меня будить. Я встала и пошла к ней, и нашла ее в порядочном состоянии, и пробыла у ней до десяти часов утра, и, видя, что она еще имеет не прямые муки, пошла одеваться, и к ней возвратилась в 12 часов. К вечеру мука была так сильна, что всякую минуту ожидала ее разрешения. И тут при ней, кроме самой лучшей в городе бабки, графини Катерины Михайловны Румянцевой, ее камер-фрау, великого князя и меня, никого не было; лекарь же и доктор ее были в передней. Ночь вся прошла, и боли были переменные со сном: иногда вставали, иногда ложились, как ей угодно было.

Другой день проводили мы таким же образом, но уже призван был Круз и Тоде, коих совету следовала бабка, но без успеха оставалась наша благая надежда. Во вторник доктора требовали Рожерсона и Линдемана, ибо бабка отказалась от возможности. В середу Тоде допущен был, но ничто не мог преуспеть. Дитя уже был мертв, но кости оставались в одинаковом положении. В четверг великая княгиня была исповедана, приобщена и маслом соборована, а в пятницу предала Богу душу. Я и великий князь все пятеро суток и день, и ночь безвыходно у нее были. По кончине, при открытии тела, оказалось, что великая княгиня с детства была повреждена, что спинная кость не токмо была такова как S, но часть та, коя должна быть вогнута, – лежала дитяти на затылке; что кости имели четыре дюйма в окружности и не могли раздвинуться, а дитя в плечах имел до девяти дюймов. К сему еще соединялись другие обстоятельства, коих, чаю, примера нету. Одним словом, стечение таковое не позволяло ни матери, ни дитяти оставаться в живых. Скорбь моя была велика, но, предавшись в волю Божью, теперь надо помышлять о награде потери» (Шильдер. С. 81–82).

Великая княгиня Наталья Алексеевна скончалась 15 (26 апреля) 1776 года, а через двадцать минут после ее смерти Екатерина II и великий князь Павел Петрович уехали в Царское Село. Павел был в ужасном состоянии, всю дорогу мрачно молчал, а Екатерина Алексеевна трогательно обнимала его, стараясь вдохнуть в него силы. «Господи, пять дней и пять ночей мы видели гибель молодой женщины, – терзала себя императрица, – мы страдали вместе с ней, рожать трудно, сама испытала, но то, что видела, ни с чем не сопоставимо, бедная княгиня, что она выстрадала, душа моя растерзана, ни минуты покоя за все эти пять дней и ночей. «Какая вы прекрасная сиделка», – говорила принцесса, но разве я была только сиделкой в это время, то один камергер прибегал, то другой, и все важно, и все срочно, изнемогая душой, то одного нужно утешать, то решать и соображать все, что не должно быть забыто. А в таком положении, трудном, тягостном, ужасном, я была впервые, ни поесть, ни попить просто некогда».

Увидев, что великий князь пришел в себя, Екатерина сказала в утешение:

– Мы едва живы, Павел Петрович. После таких испытаний нам ничего не страшно, наша нервная система просто несокрушима. Были мгновения, когда мне казалось, что внутренности мои раздираются при виде стольких страданий, и при каждом ее крике я чувствовала свою боль. И, помнишь, я не плакала…

– Если бы вы, матушка-государыня, заплакали, то все бы зарыдали. А если бы зарыдали, то все присутствовавшие упали бы в обморок, – мрачно заметил великий князь.

– Ты помнишь, что говорили великие доктора, которых я собрала у ее ложа? Никакая помощь не могла спасти принцессу. Ее несчастное сложение не позволило ей родить ребенка, это единственный случай в своем роде.

– Года два назад Наталья рассказывала, что в детстве она упала и расшиблась, опасались, что она будет кривой, позвали какого-то доктора, и он своими способами исправил ушиб, но, видно, недостаточно профессионально он это сделал, вот и печальный результат.

– Ты, Павел, терпи, я плохо выбирала тебе невесту, а родители и она сама скрыли от нас свои недостатки. И подумай сам, Наталья Алексеевна то и дело сказывалась больна, удивительный раскрылся ее характер. Она во всем любила крайности. Коли танцевать, то десятка два контредансов, столько же менуэтов, а немецкие танцы уже без счету… Предлагала вовсе не топить печки, если в комнатах жарко. Середины ни в чем нет: некоторые модницы натирают лицо льдом, а великая княгиня будет натирать льдом все тело, не слушает никаких советов, ни дурных, ни хороших, ни ума, ни благоразумия, прошло уже полтора года, а она слова не умела сказать по-русски, все хотела, чтобы ее учили, а сама не желала заняться этим делом, все у нее вертелось кубарем, и того не терпим, и этого не любим, долгов больше, нежели имения, хотя получала от меня достаточно много… А что нам делать, дорогой сын? Отчаиваться? Нет, надо искать новую невесту…

На следующий день в Царское Село прибыл принц Генрих и передал императрице бумаги, которые хранились в кабинете великой княгини.

Изучив архив великой княгини, Екатерина II пришла в ужас от копившейся за эти годы измены: там было много любовных писем и записок Андрея Разумовского, черновики писем великой княгини, в которых она признавалась в любви к своему избраннику. И кто знает, чей отпрыск родился бы у княгини, если бы все обошлось благополучно?

«Да, корабль оказался опрокинутым, – думала Екатерина II, – наследника нет и не могло быть. Сколько потеряно времени, а надо ковать железо, пока горячо, чтобы выполнить потерю. Стало легче дышать, ушла глубокая скорбь, которая угнетала нас. Пусть и великий князь узнает полную истину о своих отношениях с близким другом Андреем Разумовским и своей любимой женой Натальей Алексеевной. Пора подумать о второй жене Павла Петровича».

Биографы немало уделяли своего внимания этому факту в биографии великого князя. Некоторые подробно описывали бумаги великой княгини, другие гораздо скупее, но сам факт фаворитизма юной великой княгини никто не отрицал.

Н.К. Шильдер писал: «Императрица немедленно приступила к рассмотрению бумаг почившей великой княгини; чтение их подало средство к исцелению безутешной печали цесаревича.

Средство было, без сомнения, жестокое, но верное, соответствовавшее обстоятельствам. Оказалось, что граф А.К. Разумовский недостойным образом злоупотребил доверием Павла Петровича» (Шильдер. С. 84).

Павел Петрович, испытавая горечь от смерти великой княгини, о которой сочувственно говорили некоторые царедворцы, дескать, великая княгиня «была одарена редкими достоинствами ума и сердца, со временем она могла бы сделаться достойной помощницей августейшего супруга», прочитав письма Андрея Разумовского к Наталье Алексеевне, долго не мог успокоиться, потрясенный чудовищным преступлением ближайшего друга. «Моя обожаемая и дорогая Наталия! – читал Павел Петрович записку Андрея Разумовского. – Я посылаю тебе записку, потому что мне кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как мы расстались, хотя я знаю, что прошло всего три часа, как я покинул твои объятья… Я люблю тебя все больше и больше, и даже слишком сильно. Так нельзя мужчине любить женщину. В нашем любовном гнездышке я почувствовал себя живым в первый раз. Здесь, в Царском Селе, ты мне показала, что Божий рай существует на земле…» Дальше читать Павел Петрович был бессилен, слезы заслонили последующие признания бессовестного друга, предавшего и растоптавшего его первую любовь, первый брак. Потому он быстро утешился, услышав от матери о ее предложении о повторном браке. Нужен наследник, говорила она, и Павел это прекрасно знал.

17 и 18 апреля 1776 года из Царского Села Екатерина II подробнейшим образом известила барона Гримма о событиях последних дней, а в заключение писала: «Думаю, что если эти события не произведут расстройства в моей нервной системе, то, стало быть, ее ничем нельзя расстроить. Спустя двадцать четыре часа после смерти великой княгини я, ради своего спокойствия, послала к великому князю принца Генриха; он пришел и не покидал его. Он довольно твердо переносит свое тяжкое горе, но сегодня у него лихорадка. Тотчас после смерти его супруги, я его увезла и привезла сюда. Sic transit gloria mundi! (Так минует слава света!)».

Часть третья
Участие братьев Румянцевых в судьбе великого князя

1. Еще одна невеста – принцесса Вюртембергская

После неудачного брака великого князя и трагической кончины великой княгини Натальи Алексеевны Екатерина II снова вспомнила о бароне Ассебурге, перебирала в памяти его подробные письма о немецких принцессах. Еще тогда она отметила принцессу Вюртембергскую, которой было всего лишь 9 лет, срок ее еще не пришел, но сейчас-то она подросла, ей уже должно быть около семнадцати…

Прибывший в Петербург прусский принц Генрих вручил Екатерине II письмо прусского короля Фридриха от 18 марта 1776 года, в котором было сказано, что он принужден «изумляться издали вашему славному царствованию и предоставить моему брату изумляться вам вблизи», что он восхищается новыми законами, которые прочитал в переводе, ставит императрицу в один ряд с Ликургом, Солоном и Локком, от древних законодателей до современного английского философа, «с тою разницей, что эти мудрецы трудились для небольших обществ, а благодеяния вашего императорского величества становятся безмерными по обширному пространству провинций, над которыми простирается ваше правление». 10 мая 1776 года из Царского Села Екатерина II сообщила Фридриху о «печальнейшем событии»; «неожиданная смерть великой княгини моей невестки не переменила вдруг моего удовольствия на сильнейшую скорбь». Екатерина II благодарит Фридриха за то, что он освободил принца Дармштадтского от обещания жениться на принцессе, намеченной в невесты великого князя, избранная принцесса составит счастье великого князя. Тем более этот союз укрепит дружбу между Пруссией и Россией: «Союз с вами дорог мне, ваша дружба драгоценна мне». 2 июня Фридрих в письме Екатерине II «доверено» говорит о принцессе Вюртембергской и обещает, что она не причинит «вам малейшую печаль»: «Она молода и воспитана в величайшей простоте; ей не знакомы ни интриги большого света, ни лживые увертки, которые употребляются придворными, чтобы обманывать молодых, неопытных особ. Отдавая ее совершенно под покровительство вашего императорского величества, мы полагаем, что самым верным средством избежать ошибок, происходящих в молодости и недостатка опытности, в которые могла бы впасть эта молодая особа, было бы то, чтобы ваше императорское величество были так добры приставить к ней доверенную особу, которая бдительно следила бы за ее поведением до того времени, когда зрелый рассудок позволит предоставить ей действовать самой. Прошу извинения у вашего императорского величества, что вхожу в эти подробности, но я думаю, что лучше отвратить неприятности, чем предоставить эти происшествия случаю…» (Переписка Екатерины II с Фридрихом II // Сборник ИРИО. Год двадцатый. СПб., 1877. С. 354).

Курьеры мчатся из Берлина в Царское Село, а из Царского Села в Берлин, то Фридрих II преклоняется перед могущественным величием русской императрицы, то русская императрица выражает своему брату и союзнику огромную благодарность за участие в сватовстве своего сына и дает великолепную характеристику принцессы Вюртембергской, которая должна составить счастье великого князя. 23 июля 1776 года Фридрих сообщает, что прибывший в Берлин великий князь, сопровождаемый фельдмаршалом П.А. Румянцевым, совершенно здоров; «Могу вас заверить, что он восхищает сердца всех, что он пожинает должныя ему одобрения, а что касается меня лично, то я причисляю к величайщим одолжениям, каким обязан вашему императорскому величеству, то, что вы доставили мне знакомство с принцем, полным совершенств; что касается соизволения, которое ваше императорское величество благоволили испросить на брак моей племянницы принцессы Вюртембергской, то вы можете быть уверены, что не последует отказа с моей стороны, тем более в деле, которого я должен был всегда желать, если бы даже оно не состоялось, ни во всех предметах, в которых я мог бы угодить вам. Эта молодая особа обещала мне приложить все старания, чтобы угождать вашему императорскому величеству и своему будущему, августейшему супругу. Все мои мольбы возносятся о преуспеянии этого супружества, и о всем, что может способствовать довольству вашего императорского величества…» (Там же. С. 358). Провожая принцессу в Россию, Фридрих II вручил ей письмо для Екатерины II, в котором еще раз подчеркнул достоинства великого князя и принцессы, которая «исполнена лучших желаний в свете», «ее одушевляет лишь одно желание: в точности исполнять свои обязанности». 2 сентября Екатерина II сообщает Фридриху II, что три дня тому назад принцесса Вюртембергская привезла его письмо, она здорова, она настолько хороша, что все ею очарованы, она «принесла с собою радость и довольство».

Процитируем еще два письма Фридриха II и Екатерины II о заключительной стадии высокого сватовства: «Государыня, сестра моя, – писал Фридрих II Екатерине II 26 сентября 1776 года, – ничто не могло быть более приятным мне, как узнать от вашего императорского величества, что вы остались довольны молодою особою, которую мы имели честь препоручить вашему покровительству. Надеюсь, государыня, что своим поведением эта молодая особа окажется достойною выбора, который ваше императорское величество удостоили ее, и что своею признательностью и преданностью к особе своей августейшей свекрови, она заслужит продолжение милостей вашего императорского величества. Я хотел, государыня, еще более блестящими доказательствами явить радость, причиненную мне пребыванием здесь великого князя; но краткость времени и тайна, которую нужно было хранить, поставили мне слишком скромные границы, чтобы иметь возможность предаться свободному течению излияния моего сердца. Ваше императорское величество можете непременно рассчитывать на мою преданность, готовую оказать вам услуги во всех, имеющих представиться случаях; я ничего так не желаю, государыня, как найти оные, чтобы доказать вашему императорскому величеству признательность, какою проникнуто мое сердце…»; «Государь, брат мой, – писала Екатерина II Фридриху II 27 сентября 1776 года, – бракосочетание его императорского высочества великого князя с ее императорским высочеством государыней великой княгиней, урожденной принцессой Вюртемберг-Штутгартской, было отпраздновано 26 числа этого месяца; я хотела сообщить вашему величеству об этом событии нарочным чрезвычайным посольством. Столь тесный и верный союз, какой существует между мною и вашим величеством, внушил мне этот поступок, и именно, на основании этого, как я надеюсь, вы примете участие в радости. Господин Домашнев, мой камер-юнкер, которого я выбрала для этого поручения, имеет приказание выразить вам, до какой степени я рассчитываю на ваши чувства в этом отношении. Прошу ваше величество допустить его в свое присутствие и верить удостоверениям высокаго уважения и совершенной дружбы…» (СИРИО. Год двадцатый. С. 365–366).

Во время берлинского сватовства Николай и Сергей Румянцевы остановились в одной из деревень в надежде повидать отца и все происходившее в Берлине, но приехавший к ним двоюродный брат князь Александр Куракин сообщил безрадостную весть, что свидания с отцом не будет: отец запретил им в это время появляться в Берлине. Возможно, фельдмаршал Румянцев подумал, что появление двух рослых красавцев Румянцевых при сватовстве великого князя окажется невыгодным для жениха. Но кто может проникнуть в тайны души великого фельдмаршала и отца и понять его помыслы?

После отъезда посольства Петра Румянцева с великим князем братья Николай и Сергей мимолетно побывали в Берлине, но уже 6 сентября 1776 года Николай и Сергей вернулись в Петербург, повидались с Екатериной Михайловной, Марией Андреевной, были приняты императрицей, и снова началась придворная жизнь. Вся торжественная церемония свадьбы великого князя прошла на их глазах, по указанию императрицы и самодержицы они снова вошли в круг великого князя, присутствовали на всех торжественных церемониях, обедах, раутах, приемах.

Мария Федоровна, как стали именовать великую княгиню после крещения, поразила Николая своей неотразимой симпатией и добросердечностью, в краткие минуты общения с ней Николай был очарован ею, правда, он больше говорил с великим князем, рассказывая о своем путешествии по европейским городам, особенно о Париже. Обращался он вроде бы к великому князю, а глазами пожирал юную красавицу, великую княгиню, потом в смущении отводил от нее глаза, помня историю великого князя с Натальей Алексеевной и Андреем Разумовским, которая разворачивалась на его глазах.

После бракосочетания наследника престола в церкви Зимнего дворца, после торжественного обеда, танцев и бесед со знакомыми и друзьями, императрица пригласила Николая Румянцева в свой кабинет и дала поручение отправиться в Вену, чтобы известить императорскую власть, Марию-Терезию и Иосифа II, о женитьбе великого князя на принцессе Вюртембергской.

– Вы, конечно, знаете, граф, что русское посольство в Вене возглавляет ваш родной дядя, князь Дмитрий Михайлович Голицын, явитесь к нему, а там уж он подскажет ваши дальнейшие шаги. Думаю, что с первым дипломатическим поручением вы справитесь, тем более что вы знаете европейские языки, и немецкий в том числе.

30 сентября Николай Румянцев отправился в Вену. Исполнил поручение, а через несколько дней, вручив императрице письма Марии-Терезии и Иосифа II, вновь вернулся к исполнению своих обязанностей камер-юнкера. Дежурств было немного, кроме него, было еще одиннадцать камер-юнкеров, но Румянцеву чаще всего приходилось бывать в свите великого князя и великой княгини, исполнять их поручения. Правда, ситуация для него изменилась. Мария Федоровна… С удовольствием будет служить ей, как и великому князю, полному государственных замыслов, но… Николай Румянцев знал, что накануне сватовства великий князь вручил принцессе Вюртембергской уведомление о ее поведении как великой княгини. Еще в Германии принцесса прочитала этот документ, а теперь, прожив в России всего лишь несколько недель, убедилась в справедливости сказанного там.

Приехав в Россию, неизвестную ей и удаленную от европейской жизни, писал Павел Петрович, великая княгиня должна ради собственной пользы сблизиться с российской императрицей, снискать ее доверие, должна быть предупредительной и кроткой, не выказывать досады и не жаловаться на нее кому бы то ни было. Во дворце много интриг и происков, она не может иметь никаких личных целей, она не должна что-либо скрывать от ее величества, должна быть откровенна, ничего не таить в своей душе, не принимать участия в интригах, которые просто опутывают императорский дворец. На первых порах великая княгиня вновь и вновь вчитывалась в строки наставления: «Я не буду говорить ни о любви, ни о привязанности, ибо это вполне зависит от счастливой случайности; но что касается дружбы и доверия, приобрести которые зависит от нас самих, то я не сомневаюсь, что принцесса пожелает снискать их своим поведением, своей сердечной добротой и иными своими достоинствами, которыми она уже известна. Ей придется, прежде всего, вооружиться терпением и кротостью, чтобы сносить мою горячность и изменчивое расположение духа, а равно мою нетерпеливость. Я желал бы, чтобы она принимала снисходительно все то, что я могу выразить иногда даже, быть может, довольно сухо, хотя и с добрым намерением, относительно образа мыслей, уменья одеваться и т. п. Я прошу ее принимать благосклонно советы, которые мне случится ей давать, потому что из десяти советов все же может быть и один хороший, допустив даже, что остальные будут непригодны. Притом, так как я несколько знаю здешнюю форму, то я могу иной раз дать ей такой совет или высказать такое мнение, которое не послужит ей во вред. Я желаю, чтобы она была со мной совершенно на дружеской ноге, не нарушая, однако, приличия и благопристойности в обществе. Более того, я хочу даже, чтобы она высказывала мне прямо и откровенно все, что ей не понравится во мне; чтобы она никогда не ставила между мной и ею третьего лица и никогда не допускала, чтобы меня порицали в разговоре с нею, потому что это не отвечает тому расстоянию, которое должно существовать между особой ее сана и моего и подданным». Павел Петрович не мог забыть о недавней своей трагедии, связанной с переживаниями о смерти великой княгини Натальи Алексеевны, а посему предупреждал принцессу, чтобы она своим поведением снискала любовь нового для нее общества, избегала неприятностей, не вмешивалась в любые спорные дела, держалась ровно, без малейшей фамильярности.

Великая княгиня Мария Федоровна вела себя безупречно. А внешность! Екатерине II не раз рисовали портрет принцессы, так она хороша, как божий день: высокий для женщины рост, правильные черты лица, благородный и величественный вид, словно модель для портрета красивейшей женщины. И то, что она увидела, лишь подтвердили рассказы очевидцев. «Сразу видно благородство происхождения, – думала императрица, разглядывая принцессу, – Господи, дай мне силы, как бы не пристраститься к этой очаровательной принцессе, она именно такая, какую можно было желать: стройна, как нимфа, цвет лица – смесь лилии и розы, прелестнейшая кожа… а как ходит… кротость, доброта сердца и искренность на лице… Прости меня, Господи, как только место около князя очистилось, я сразу подумала о ней, но оказалось, что она уже невеста, при этом за нее уже сватались пять благороднейших семейств, и все расстроились, а последний жених, наследный принц Гессен-Дармштадтский, брат покойной великой княгини Натальи Алексеевны… И ведь удалось!» Вмешательство принца Генриха и прусского короля Фридриха II быстро решило это осложнение, возникшее у русской императрицы, – принц Гессен-Дармштадтский получил от императрицы отступное вознаграждение.

Мария Федоровна пришлась по душе императорскому дому, на первых порах она дала себе зарок в политику не вмешиваться, в отношения великого князя и императрицы не вникать, пусть сами разбираются в возникающих то и дело противоречиях, великий князь умный, разносторонне образованный, к тому же у него столько советников!

Павел Петрович на первых порах соглашался с таким поведением великой княгини, пусть занимается цветами, садоводством, пусть музицирует и наслаждается музыкой, но вспоминал и активную Наталью Алексеевну. Павел оказался в противоречивом положении, ведь он привык, что жена вмешивалась, советовала. Он не мог оставаться в одиночестве со своими мыслями, ему нужен был слушатель и советник, близкий, любимый, кому он сумеет довериться, рассказать о сокровенном. Только жена, Мария Федоровна, могла стать человеком, перед которым он облегчит душу. Нет, он не может быть в одиночестве, одиночество хуже всего.

Летом 1777 года в Петербург прибыл шведский король Густав II. После официальных приемов у императрицы король выразил желание встретиться с наследником престола. Встреча началась с дружеского разговора, вспомнили недавнюю поездку Павла Петровича в Берлин, пышные приемы в его честь, Фридриха II, его умение тонко вести дипломатическую игру, и тут шведский король допустил явную грубость по отношению к прусскому королю, которого обвинил в том, что тот стремится всех перессорить, а он, шведский король, помнит родство и никогда мирные отношения не нарушит. Потом шведский король высказал по поводу Фридрига II обвинение, что он, мол, мечтает захватить Шведскую Померанию.

При встрече с великой княгиней Павел Петрович тут же изложил ход этой встречи, хотя прекрасно знал, что Мария не хочет заниматься политическими вопросами.

– Ваше императорское высочество, Мария, мне трудно удержаться, чтобы не сказать тебе о том, что больше всего волнует меня. Представляешь, шведский король заявил при встрече со мной, что прусский король якобы намерен захватить Шведскую Померанию, объявляет его агрессором, мечтающим всех перессорить, дескать, он знает хитрые намерения прусского короля, он ненавидит его…

– Не может быть! Фридрих такой милый родственник…

– Шведский король твердо заявил, что если начнется война, то он непременно захватит Померанию…

– Милый мой князь, а если бы у нас началась война со Швецией, то мы бы, если б удалось, непременно отняли у нее Финляндию, всю, что есть, а не делили на кусочки.

– А говоришь, что тебе неинтересна политика! Ты хорошо в этом разбираешься, милая моя княгиня, лучше, чем наш знаменитый министр иностранных дел Никита Иванович Панин. Шведский король проговорился, что он близко связан с Францией, все его интересы профранцузские, а у нас союз с Пруссией, с Фридрихом II, которого уже сейчас называют Великим.

– Да, Павел Петрович, Пруссия – это наше все, моя семья почти вся работает на Пруссию, наш союз должен быть незыблем.

– Братья Панины всю мою жизнь внушали мне, что без этого союза мы пропадем, последнее время наша императрица полностью согласна с этим союзом, но Никита Иванович болен, скрылся в своем имении Дугино, лечится от водянки… Вполне возможны другие варианты нашей внешней политики. Четыре года тому назад, в сентябре 1772 года, я и мои близкие были уверены, что моя мать, императрица и самодержица, дозволит мне принимать участие в управлении государством, как это обычно бывает с наследниками престола, у меня были свои планы в области внешней и внутренней политики. Но стоило мне высказаться в присутствии императрицы и ее близких сподвижников, как наступило мрачное время – меня перестали приглашать на такие совещания, мать предложила мне бывать у нее по утрам на консультациях по разным вопросам. Но она говорила мне то, что я отвергал…

Часто при этих беседах Павла Петровича и Марии Федоровны присутствовали камер-юнкера, такие как Александр Куракин, Николай и Сергей Румянцевы, естественно, они не вмешивались в разговор великокняжеской четы, не полагалось по этикету, но и Павел Петрович, и Мария Федоровна доверяли своему близкому кругу, как они полагали, свои секреты. Они бывали и в Зимнем дворце, и во дворце Царского Села, в саду, в парке.

Весной 1777 года Мария Федоровна узнала, что забеременела, это был счастливый миг семейной жизни. Тут же она написала великому князю, советуясь, стоит ли сейчас известить императрицу о беременности или еще немного погодить, есть какие-то сомнения у акушерок. «Мой милейший муж, – писала великая княгиня Павлу Петровичу в апреле 1777 года, – матушка бранит меня за то, что я ничего не говорю ей о своем здоровье, и настойчиво желает, чтобы я что-нибудь сказала ей по этому поводу. Позволяете ли вы мне сообщить ей об имеющихся подозрениях, оговорив при этом, что это еще не наверно? Я боюсь, что если отложить сказать ей об этом, она узнает это от других. Прощай, дорогой и обожаемый муж, я страстно люблю тебя».

Но предположение о беременности вскоре подтвердилось, что подвигло Екатерину II подарить великокняжеской чете землю недалеко от Царского Села, поселение вскоре назвали Павловск и начали возводить первые здания дворцового комплекса, а Павел Петрович с радостью писал архиепископу Платону: «Сообщу вам хорошую весть, услышал Господь в день печали, послал помощь от Святого и от Сиона заступил: я имею большую надежду от беременности жены моей. Зная ваши сентименты ко мне и патриотические ваши расположения, сообщаю вам сие, дабы вы вместе со мною порадовались» (Шильдер. С. 109).

О разговоре со шведским королем Павел Петрович известил и Фридриха II, и Никиту Панина, который 5 июля написал ответное письмо. Получив послание Никиты Панина, Павел Петрович сообщает 29 июля 1777 года из Царского Села:

«С несказанным удовольствием получил ваше письмо от 5 июля. Повторение приятного нам никогда скучным не бывает; и так письмо ваше, содержащее знаки дружбы вашей ко мне, которой доказательства столь часто я имел, мне было весьма приятно, тем больше, что продолжение оной ко мне есть и будет всегда мне первым аттестатом у самого себя: такового существа привязанность моя к вам и притом вера к поступкам вашим.

Весьма приятно мне было видеть, что наслаждаетесь вы как хорошим здоровьем, так и присутствием родни вашей; сожалею только, что не могу я быть на месте князя Николая Васильевича, который к вам едет.

Выше я упомянул, что дружба ваша ко мне самый лучший для меня аттестат; сие самое приложу я к поведению моему с королем Шведским. Признаюсь, что мне не неприятно было видеть, что поступок мой в рассуждение его вам полюбился. Он от нас уехал в половине текущего месяца и уже прибыл к себе; но не думаю, чтоб он в нас и политике нашей сделал что-либо, а увидел, что тон французской человека не делает и задобрить не всегда может, а особенно где дело прямое, а не одни красивые слова и изящные фразы. Наша братья балуемся от того самого, что некому правды нам говорить; но при случае такого визита, какой он нам сделал, будучи ровный с ровным, правду скорее услышишь, а особливо как невпопад что сделаешь, а исправления надобно ожидать после; ибо всегда все лучшее толковать должно». Затем Павел Павлович высказал привычные фразы о правлении Екатерины II, которое непременно резко осуждал как неприемлемое: «Здесь у нас ничего нового нет, все чего-нибудь ждем, не имея ничего перед глазами. Опасаемся, не имея; смеемся не смешному и пр. Так судите, как могут дела делаться, когда они зависят от людей, проводящих всю жизнь свою в таковом положении, расстраивающем все».

Но уже в это время неудержимый в своих планах Григорий Потемкин резко раскритиковал Северный проект с Фридрихом II во главе и раскрыл преимущества проекта Южного, в который могут входить Австрия и Франция, доказывая, что именно с правителями этих государств надо наладить отношения. Екатерина II долго размышляла над предложениями своего фаворита, который ежедневно у нее бывал, принимал участие в правительственных советах, все больше его сторонников высказывались за эти перемены во внешней политике. И наконец пришла к тому же выводу: прусский король никуда не денется, родовые связи укрепили его союз с Россией, Австрия же в минувшую войну все время колебалась, то к России прильнет, то к Турции, в поисках выгоды для себя. А ведь в замыслах Петра Великого было покорить не только Север, но и Юг, ведь именно он отобрал у турок Азов, построил в Воронеже корабли, заложил Троицкую крепость на Таганроге. Поражения Петра Великого во время Прутской кампании 1711 года задержали его предприятия на Юге, но замыслы-то у него были великие, и сейчас, после победоносной войны с турками, пора осуществлять эти исторические планы, продолжая дело Петра Великого.

Об этом не раз говорили Григорий Потемкин и Екатерина II, и во время постоянных встреч в период фаворитства, и в последующие годы. Время господства Григория Потемкина в Зимнем дворце продолжалось недолго. Державин в своих «Записках» писал: «В половине 1776 г. случилось, что кн. Потемкин, бывший любимец, впал при дворе в немилость и должен был проживать несколько месяцев в Новгороде». Его сменил красавец П.В. Завадовский. Но за два года фаворитства Григорий Потемкин получил множество наград: после первого раздела Польши – Кричевское воеводство в Белоруссии и 14 тысяч крестьянских душ, Аничковский дворец, 100 тысяч на ведение хозяйства, княжеский титул от римского императора, орден Серафимов от шведского короля, орден Слона от датского короля, орден Черного орла от прусского короля, огромную Новороссийскую губернию, в скором времени заселенную христианами различных территорий, из Крыма, из Молдавии, из Греции, из Армении. «Но завистники, – писал граф А.Н. Самойлов, очевидец происходящих событий, – коими дворы царские всегда наполнены и коих князь Григорий Александрович не мог не иметь, видели в нем случайного, которого могущество сделалось им нетерпимо, подвели крамолы и пружины скрытные и заставили князя Григория Александровича почувствовать некоторую холодность в приеме монархини и, так сказать, самую без него обходимость. Сила его у двора начала уменьшаться; противная партия, при содействии бывшего тогда при дворе чиновника, причиняла ему большие неприятности; но однако ж неизменяющаяся твердость духа и ум помогли ему удержаться еще на той стезе, по коей он толь быстро достиг возвышения. Он должен был удалиться от двора, но при удалении сохранил комнаты, для него отведенные во всех дворцах, в коих высочайший двор по временам года имеет пребывание, и услугу придворную, даже в то время, когда все почитали его навсегда от двора удаленным…» (Самойлов А.Н. Деяния князя Г.А. Потемкина-Таврического // РА. Год пятый. 1867. № 1—12. С. 1208).

Но противная партия и враги торжествовали недолго, Потемкин ушел из постели Екатерины II, по разным причинам, но остался ведущим сотрудником российского правительства, проводником Восточного, Греческого проекта, он оставался властелином южных границ России, сохранив прежнюю степень могущества у трона и прежнюю политическую доверенность императрицы.

Пока происходили в императорском кабинете поиски новых направлений внешней политики, далекая от политических противоречий Мария Федоровна с наслаждением занималась благоустройством Царскосельского сада. Конечно, ей запретили поднимать тяжести, но привычка заниматься цветами осталась неизменной с Монбельяра, расположенного на северо-востоке Франции, в долине между хребтами Вогезов, где до сих пор жила ее семья, родители, братья и сестры. Отец, получив от старшего брата, герцога Вюртембергского, право наместника небольшого графства Монбельяр, оставил генеральскую службу у прусского короля и по-прежнему страдает от своей раны, полученной в Кунерсдорфской битве почти двадцать лет тому назад, а содержание семьи бедственное, денег не хватает, Фридрих II обещал, что императрица даст ему пенсию, но, по слухам, императрица может дать пенсию отцу только после того, как великая княгиня родит наследника. Как жаль, что она не в Монбельяре, там так хорошо! Она знает, что нужно делать с цветами, и здешние садоводы, конечно, ей подсказывают, но она так привыкла делать все сама. Увлекшись раздумьями, великая княгиня и не заметила, как в поисках ее шел по парку граф Николай Румянцев.

Хорошо узнав за летние месяцы Царское Село, свободный от дежурства в Екатерининском зале, Николай Петрович решил прогуляться по Царскосельскому парку – а вдруг найдет ту, которая тревожит его сердце… Спустился по парадной лестнице, свернул налево и по аллее двинулся в сторону двух павильонов – Верхняя и Нижняя Ванны, потом от Эрмитажа к павильону «Грот», полюбовался Большим прудом и несколькими декоративными сооружениями. Вдали открылся великолепный вид на зеленые луга, он засмотрелся, а потом начал тихо бродить по аллеям. Камер-юнкерская служба надоела ему, сначала было интересно, нравилось, что то и дело возникают новые лица, с которыми знакомился, порой приходилось разговаривать о разных предметах, касались истории, географии, экономики, но потом он почувствовал, что у многих этот интерес – случайная прихоть, придворные были заинтересованы лишь в званиях, премиях, подарках. И эти обязательные дежурства – пойди туда-то, отнеси бумагу генерал-прокурору, пригласи такого-то, то к великому князю, то к великой княгине… Дежурства вызывали скуку своим единообразием. А Николай Петрович увлекался историей, древними актами, историческими воспоминаниями, письмами старых людей о прошедших временах, ему хотелось изучить, какой была Россия в давние времена, каковы были ее люди, нравы, обычаи.

Проходя мимо мраморной Чесменской колонны с фигурой бронзового орла, разрывающего когтями турецкий полумесяц, Николай Петрович подошел к юго-западной части дворца, где стояла Камеронова галерея, находились Холодные бани с Агатовыми комнатами, Висячий сад и пандус. Екатерина II как-то говорила, постройки эти будут продолжаться, с архитектором Растрелли уже говорили о том, что в архитектурном ансамбле дворца и парка не хватает легкости сооружений. Неожиданно Николай Петрович увидел великую княжну Марию Федоровну, стоявшую в задумчивости у клумбы с цветами.

Николай Петрович тут же подошел к великой княгине:

– Ваше императорское высочество, я рад приветствовать вас сегодня. Увы, сезон подходит к концу, уже первый месяц осени, сентябрь, цветы не так радуют взор, как весной, когда они только-только начинают свою недолгую жизнь.

Мария Федоровна оглянулась на подошедшего к ней графа и обрадованно улыбнулась. Она давно обратила внимание на этого высокого красавца, умного и тактичного, верного исполнителя ее поручений.

– К сожалению, граф, и наше пребывание здесь заканчивается. Какая здесь свобода, какая красота аллей в парке, эти цветы… Нет-нет, они еще радуют взор, одни ушли, а эти еще будут жить и радовать… Как подумаю, что надо возвращаться в Зимний дворец, так сразу наступает тоска, словно обрекаю себя на тюремное заключение. Воздух свободы благотворно отразился на нашем физическом и нравственном состоянии, а в Зимнем дворце мы оказываемся запертыми в городе, живем как в тюрьме. Вы знаете, ваше сиятельство, как мы там стеснены…

– А в вашем родном доме, в вашем герцогстве, где вы родились и выросли, ваше императорское высочество, вы так же были стеснены или у вас были более комфортные условия? – внимательно разглядывая великую княгиню, спросил граф Румянцев.

– Я до сих пор вспоминаю свои родные места, может быть, условия там даже более стесненные, но я была одной из многочисленных принцесс, а в Германии не счесть этих княжеств и герцогств, и в каждой семье много детей. Но здесь, в этой могучей империи, такие условия кажутся ненормальными. Только с этой точки зрения я вам предоставляю судить о том, что я только что сказала. Я чрезвычайно люблю прекрасный город Петербург, а наш Этюп, близ Монбельяра – небольшое провинциальное местечко. Но там прошла вся моя юность, если бы вы знали, как там прекрасно…

– Могу себе представить, ведь мое детство тоже было провинциальным, мы росли в имении, в деревне…

– Мы, дети, много лет жили в скучном Трептове, а родители по делам службы меняли свое жительство, но вот наконец-то отец оставил службу. Владетельный герцог Карл-Евгений, не имеющий детей, назначил отца наместником герцогства, родители переехали в Монбельяр, а вместе с ними и мы. Семь лет моей жизни я провела в саду, рядом с живописными цветниками, клумбами. Отец построил летний дворец, но радовало не только двухэтажное изящное здание, но и роскошные сады – все очарование этого загородного дворца заключалось в огромных и роскошных садах, его окружавших. Великолепный трельяж, представляющий собой Храм Флоры, со статуей богини в глубине, в другом месте Хижина угольщика, она была внутри богато убрана и украшена, потом Молочная, или Швейцарский дом, где под покровом сельской простоты также скрывались драгоценные предметы, среди которых находились фаянсовые вазы, рисованные Рафаэлем и его учениками, Хижина пустынника, возле нее был грот, далее с вершины скал каскадом низвергался ручей, два больших птичника, обширная оранжерея, которая иногда превращалась в театральные подмостки для постановки спектаклей, а матушка, очаровательная и сентиментальная душа, выстроила себе близ Этюпа небольшой сельский домик, назвав его «Грезы», который очень любила. И рядом роща… Господи! Как я любила этот милый Этюп, сколько мыслей возникало у меня, когда я проводила там свои свободные часы…

Мария Федоровна все еще любовалась цветником, то и дело оглядываясь на графа, но потом повернулась к нему и вежливым жестом указала, что он может сопровождать ее. Николаю Петровичу не хотелось уходить от нее, выпал миг, когда она беспрепятственно может открыть свою душу, нет ни Павла Петровича, ни камер-юнкеров, ни фрейлин, которые обычно бывают при ней. Удачные минуты! Это почувствовала и великая княгиня.

– Мама много рассказывала о наших предках, давала нам книги и выписки о прошлом нашего рода начиная с Х века. Как вы знаете, граф, Людовик ХIV и его время настолько подчинило своему влиянию все, их окружающее, что чуть ли не все европейские государства стали говорить на французском языке, читать французскую литературу и смотреть в театрах французские пьесы. Понятно, что и жизнь герцогов Вюртембергских изменилась по французскому образцу. На роскошь и празднества тратились все доходы. Таким был мой родственник Эбергард-Людвиг, нравственные принципы мало волновали его, он предавался роскошной и развратной жизни, при живой жене, не считая метресс, заключил брак со своей любовницей госпожой фон Гревениц, не только женился, но и передал ей бразды правления всем герцогством, а министрами она назначила всякий сброд. На роскошь средств не хватало, как настоящая хищница она продавала министерские должности отвратительным личностям. У Эбергарда-Людовика не было наследников, наследовал ему двоюродный брат Карл-Александр, сын бывшего опекуна Фридриха-Карла, мой родной дед, но жизнь моих предков осталась такой же, роскошной и развратной. В молодости дед был военным, служил под командой австрийского принца Евгения Савойского, принял католичество, хотя подданные – протестанты, и, как мама рассказывала, продолжались все та же роскошь и празднество. Деньги закончились. И мой дед передал управление Вюртембергом еврею Иосифу Леви-Зюссу-Опенгеймеру, который поставлял деду деньги… Род Опенгеймеров утвердился в Австрии и был очень влиятельным в экономическом отношении…

– Ваше императорское высочество, увы, нас ненадолго оставили наедине, видите, торопится к нам озабоченный великий князь, а с ним и ваши царедворцы, я пойду им навстречу, предупрежу, что вы хорошо себя чувствуете…

– Вы не можете представить, граф, как волнуюсь, смогу ли выдержать после такого приволья в Царском Селе тюремную жизнь в городе! Здесь четыре месяца мы дышали свободой, мы делали то, что нам хочется, а в Петербурге придет декабрь, время, когда меня ждет тяжкое испытание, вы меня спросите, боюсь ли я умереть… Нет, так как я хорошо сложена, я здорова как нельзя более, я крепка. Нет, не предстоящие роды пугают меня, а панический страх возникает у меня, как подумаю, что долгие месяцы предстоит мне заключение в городе, в Зимнем дворце.

– А вы, ваше императорское высочество, говорили с кем-нибудь об этом?

– Нет, но, пожалуй, напишу о своих переживаниях Никите Ивановичу Панину, он поймет меня…

В ту же ночь, 9 сентября 1777 года, как только великая княгиня и великий князь прибыли в Петербург, началось небывалое наводнение, которое, опасались, может затопить весь город и принести несчастье многим людям. Так оно и случилось.

«В тот день в 10 часов утра вода поднялась на 10 футов и 7 дюймов, залила город, только Литейная и Выборгская части не были под водою, – писал М.И. Пыляев в книге «Старый Петербург», – в седьмом часу пополудни вода начала сбывать и в полдень вступила в берега. За два дня до этого бедствия в Петербурге стояла бурная погода; сильный юго-западный ветер был настолько велик, что отогнал воду к восточным берегам Ладожского озера, и все стоявшие у Шлиссельбурга суда обмелели. Буря особенно много принесла вреда садам и рощам Петербурга. В «Академических ведомостях» этого года есть объявление о продаже с дачи г. Яковлева на Петергофской дороге двух тысяч мачтовых дерев, вырванных с корнем этою бурей. В Летнем саду буря причинила много вреда… вокруг Петербурга на одиннадцать верст находили в полях трупы животных и людей».

Екатерина рано утром приказала выбить стекло в окне Зимнего дворца, откуда и смотрела на бушующие волны. Затем государыня приказала служить молебен священнику и сама на коленях молилась.

Императрица очень подробно описывает это наводнение в письме к Гримму. Вот оно: «Я очень рада, что вчера в полдень возвратилась в город из Царского. Была отличная погода; но я говорила: «Посмотрите, будет гроза», потому что накануне мы с князем Потемкиным воображали себе, что берем крепость штурмом. Действительно, в десять часов пополудни поднялся ветер, который начал с того, что порывисто ворвался в окно моей комнаты. Дождик шел небольшой, но с этой минуты понеслось в воздухе что угодно: черепицы, железные листы, стекла, вода, град, снег. Я очень крепко спала; порыв ветра разбудил меня в пять часов. Я позвонила, и мне доложили, что вода у моего крыльца и готова залить его. Я сказала: «Если так, отпустите часовых с внутренних дворов; а то, пожалуй, они вздумают бороться с напором воды и погубят себя»; сказано, сделано; желая узнать поближе, в чем дело, я пошла в Эрмитаж. Нева представляла зрелище разрушения Иерусалима. По набережной, которая еще не окончена, громоздились трехмачтовые купеческие корабли. Я сказала: «Боже мой! Биржа переменила место, графу Миниху придется устроить таможню там, где был эрмитажный театр». Сколько разбитых стекол! Сколько опрокинутых горшков с цветами! И как будто под стать горшкам с цветами, на полу и на диванах лежали фарфоровые горшки с каминов. Нечего сказать, тут таки похозяйничали! И к чему это! Но об этом нечего и спрашивать. Нынче утром ни к одной даме не придет ее парикмахер, не для кого служить обедню и на куртаге будет пусто. Кстати, десерт Бретеля (который давно прибыл и покончил после трудов и опасностей, весь целый, не надтреснутый и не разбитый, в последней комнате Эрмитажа) нынешней ночью едва не сделался жертвою урагана. Большое окно упало на землю подле самого стола, весьма прочного, на котором десерт расставлен. Ветром сорвало с него тафтяную покрышку, но десерт остался целехонек… Обедаю дома. Вода сбыла, и, как вам известно, я не потонула. Но еще не многие показываются из своих берлог. Я видела, как один из моих лакеев подъехал в английской коляске; вода была выше задней оси, и лакей, стоявший на запятках, замочил себе ноги. Но довольно о воде, подбавим о вине. Погреба мои залиты водою, и Бог весть, что с ними станется. Прощайте; четыре страницы довольно во время наводнения, которое с каждым часом уменьшается».

21 сентября 1777 года Екатерина II повелела графу Ивану Чернышеву учредить знаки и сигналы, по которым жители столицы должны были знать о приближении наводнения, а генералу Бауру составить план Петербурга, где помечены возможные места наводнения (Пыляев М. Старый Петербург. Рассказы из былой жизни столицы. СПб., 2010. С. 120–123).

А 20 сентября, после мрачных переживаний во время небывалого наводнения, Мария Федоровна испытывала радостное чувство – она села писать поздравительное письмо с днем рождения Павла Петровича, 23 года, немалый срок для наследника престола.

«Живое, непосредственное чувство не может быть выражено, – писала великая княгиня, – таково мое положение, мое драгоценнейшее сердце; в этот день, когда увидел свет самый обожаемый, самый любимый из мужей, моя душа преисполнена радостью, удовлетворением, счастьем, и, несмотря на все мои усилия, мне не удастся описать вам эти чувства столь же живо, как их чувствует мое сердце. Живите долго, живите счастливый и довольный, живите, если возможно, тысячу лет, чтобы составить счастье нескольких миллионов душ; вот те моления, которые я возношу к небу в этот чудный день. Я присоединяю к ним еще одно – благоволите сохранить мне вашу дружбу, она составляет мое счастье, и я осмеливаюсь надеяться, что несколько заслужила ее нежной привязанностью, которую питаю к вам и которая кончится лишь с моей жизнью. Ваш нежнейший и вернейший друг и жена.

Я обожаю вас, до безумия люблю вас; вы – мой кумир, мое высочайшее благо, и я вас люблю столько, столько, что не сумею выразить вам этого».

Получив такое письмо, Павел Петрович был самым счастливым человеком, все прошлое отошло на задний план, с легкостью он разбил доводы Марии Федоровны, что им предстоит несколько месяцев сидеть в Зимнем дворце словно в тюремном заключении. Нет, они будут ждать счастливого разрешения от бремени, а если будет сын… У Павла Петровича тоже не хватало слов, чтобы описать их счастье.

Но вскоре великий князь пришел в себя и написал трогательные письма отцу Платону и своему тестю, герцогу Вюртембергскому. В этих письмах Павел Петрович с беспокойством говорил о «новых, возложенных на него от Бога должностях»: «Стараться буду, вяще заслужить доброе о себе мнение, а особливо исполнением новых должностей вступлением чрез короткое время в новое звание, столь важное по отчету, которым всяким в одном должен, а особливо каждой в моем месте находящийся. Помолитесь о мне. Бог, благословляющий меня в столь различных случаях, меня при сем да не оставит», – писал он священнику Платону. «Признаюсь, – писал Павел Петрович своему тестю в это же время, накануне рождения первого ребенка, – я часто бываю в тревоге, как только подумаю о первом времени детства своего будущего ребенка, будучи совершенно лишен опытности в этом отношении. Вопрос, хотя и отдаленный, о его воспитании затрудняет меня не менее, при моей молодости и ничтожной подготовке. Впрочем, и в этом я всецело полагаюсь на волю Провидения. Я был бы самым неблагодарным из людей, если бы не сделал этого, в особенности после того, как с самого младенчества и до сих пор я был очевидно руководим Им» (Гос. архив. IV. 205).

Павел Петрович, отстраненный от управления государством, лишенный других государственных забот, был просто поглощен ожиданием первенца. Мария Федоровна тоже мечтала об этом, у нее было восемь братьев и три сестры, мать ее полностью отдавалась семье, воспитывала и в детях своих такие же нравственные качества преданности семейным традициям.

Мария Федоровна лишь полчаса страдала родовыми муками, 12 декабря 1777 года в 11 часов дня родила мальчика, будущего императора Александра I.

Екатерина II, взяв на руки новорожденного, торжественно провозгласила:

– Нарекаю наследника русского престола Александром Павловичем, в честь нашего великого предшественника Александра Невского, который своими воинскими победами и мудрой дипломатией укрепил основы Российского государства. Я забираю его к себе, вы, дети мои, люди молодые, неопытные, а наследник российского престола должен получить основательное воспитание и образование, вы будете его навещать, а руководить процессом воспитания и образования будут мои люди. Восприемниками Александра согласились быть римский император Иосиф II и прусский король Фридрих II.

По случаю нашего праздника, Мария и Павел, назначаю вашему отцу и тестю, герцогу Вюртембергскому, пожизненную пенсию.

Празднества по этому великому случаю продолжались, казалось, бесконечно.

А в глазах родителей постоянно видели слезы. Но ничего удивительного в жестоком поступке императрицы не было – она лишь поступила так же, как в свое время Елизавета Петровна поступила с ней, отобрав у нее на воспитание появившегося на свет Павла Петровича.

2. Извивы политики. Противоречия в императорском дворце

Вернувшись из Берлина после триумфального сватовства цесаревича и вновь увиденного победоносного Кагульского сражения, разыгранного Фридрихом II и его генералами, фельдмаршал Румянцев отправился в свои могилевские, полученные после первого польского раздела, деревни. Поселился в одном из сел, Парафеевке, и подробнейшим образом стал вникать в создавшееся вокруг Крыма положение. Могилев – один из древнейших древнерусских городов, известен с ХIII века, с 1569 года принадлежал Польше, с 1772 года вновь стал частью Российской империи. Сюда, в Парафеевку, мчались курьеры, фельдъегери, из столицы и из расположения русских войск, чаще всего из Крыма.

Турция потерпела поражение, думал Румянцев, вынуждена была заключить Кючук-Кайнарджийский мир, потеряла власть над Крымом, получившим независимость. Турецкие дипломаты заверили русских дипломатов, что турки будут вмешиваться в крымские дела только по вопросам веры – вера у них одна. И высшие религиозные руководители останутся наставниками крымских татар, хотя турки все свои войска выведут из Крыма. Но на деле все оказалось не так уж просто. Турецкие отряды по-прежнему оставались в Крыму. Турки низложили хана Сагиб-Гирея и возвели в эту должность Девлет-Гирея. Тут ничего не поделаешь, тем более новый хан оказался более внимательным и распорядился провиант, предназначенный для русских отрядов, перевезти в должном порядке. Действительный статский советник Петерсен строго наблюдает за тем, чтобы турки соблюдали условия договора о Крыме, о каждом случае неповиновения докладывает фельдмаршалу. Но генерал-аншеф князь Репнин сообщил, что нашелся хитрый турецкий начальник, который, действительно покинув Кафу, тут же переехал в Тамань, уверяя, что это турецкая земля. А в договоре говорилось прямо и бесхитростно: «Порта взаимно обязывается равномерно отрещися от единого права, какое бы оное быть не могло, на крепости, города, жилища и на все протчее, в Крыму, на Кубани и на острове Тамане лежащее; в них гарнизонов и военных людей своих никаких не иметь, уступя оные области таким образом, как российский двор уступает татарам в полное самодержавное и независимое их владение и правление… оставить всех татар в той же полной вольности и независимости, в каковых Российская империя их оставляет». Однако хитрые турки надеются обмануть нас. Но из этого ничего не получится. Да и поляков надо держать в узде, дошло до того, что на границе офицеров бесчестят, отказываются давать подводы и дрова своим стояльцам.

Румянцев писал письма и рассылал ордера генерал-поручику Прозоровскому, контр-адмиралу Ф. Клокачеву, вице-президенту Адмиралтейской коллегии И. Чернышеву, Г. Потемкину, доклады и донесения Екатерине II. И всюду Румянцев выражал беспокойство по поводу самостоятельности и независимости Крыма, суливших Российской империи немало опасностей.

Большую тревогу вызывал у Румянцева надменный крымский хан Шагин-Гирей, его презрительное отношение к своим подчиненным, его попытки создать регулярное войско, неожиданное убийство молдавского господаря Александра Гика турками за то, что он не передал часть Буковины Австрии за ее поддержку во время недавней войны с Россией. Генералы Текеллия, Ржевский, Широков, князь Прозоровский постоянно докладывали о том, что соблюдают все предосторожности в отношениях с турками, главное внимание обращают на сбережение Кинбурнского поста, сбережение заложенных магазинов… Тревога фельдмаршала все время нарастала. Суворов, недовольный тем, что ему приходится подчиняться Прозоровскому, ушел в отпуск без разрешения фельдмаршала, навестил жену, заболел, а потом до Петра Румянцева дошло известие, что Суворов тяготится своим второстепенным положением и просит у Потемкина корпус. Румянцев хорошо знал Суворова, знал его воинский талант и предприимчивость и при первом же случае, 29 ноября 1777 года, назначил Суворова командиром Кубанского корпуса. В это же время Румянцев, недовольный ситуацией в Крыму, набросал для Екатерины II предложения по закреплению за собой Крыма и о формировании армии для военных действий против турецких крепостей. В Крыму беспокойно, и нужно постоянно, соблюдая мирный трактат с турками, думать о войне. Он настаивал: «И по известному мне вашего императорского величества милосердию, человеколюбию и состраданию ко всему тому, что только страдать может, и по доброхотству моему к отечеству, всеусердно желаю, чтоб ваше императорское величество вам токмо одним употребительным средством предупредили предстоящую и со многими пагубными последствиями сопряженную войну. Но, с другой стороны видя, что турки при первых с нами мирных переговорах, сделав татарские дела делом законным, что из суеверия онаго составит искру неугасимого огня неприязни, положили оную между нами и татарами, ко воспламенению всегда готовую, и наконец укрылись от пламени, их самих пожирающего… а татары не однако уже, уклоняясь от оружия вашего императорского величества и острия меча, тайно и явно на пагубу нашу восставать и промышлять не перестают, почитаю я войну, как из нужды добродетель полезнее…» (Румянцев. Т. 3. С. 47). Румянцев предлагает меры по мирному урегулированию, но если положение обострится, то можно организовать осаду турецких крепостей Очаков, Бендеры, Хотин. Армия должна быть готова к отражению турецких сил, но лучше «злодеев сих усыпить, нежели вящее вооружить» (Там же. С. 49).

А в Петербурге Екатерина II, размышляя о Крыме, хорошо знала о том, что Турция в серьезном конфликте с Ираном и Австрией, захватившей Буковину, пока не думает о Крыме, где никак не поделят власть сторонники татарских ханов Шагин-Гирея и Девлет-Гирея, который, получив жесткое сопротивление отрядов Суворова, бежал из Крыма на турецком корабле.

Румянцев отдает соответствующие указания командирам русских отрядов, которые крепко держат свои рубежи, понимая, что турецкая армия не готова начинать войну, а мелкие дрязги, которые идут от ханов, вполне преодолимы. Дошли до Румянцева и слухи о том, что жена генерала Суворова изменила ему с его племянником Николаем Суворовым, Суворов расстроен, угнетен, хочет разводиться со своей женой, а у них четырехлетняя дочка. Ничего тут не поделаешь, только посочувствуешь отважному и умному генералу.

Ясно одно: турки недовольны Кючук-Кайнарджийским миром, хотя недавно была заключена дополнительная конвенция, подкрепляющая положения договора.

В «Меморандуме о развитии взаимоотношений России и Турции по Крымскому вопросу» четко говорится о том, что «турки ни в одном случае на деле не доказали искреннего своего к соблюдению мирожелания; но, повторяя токмо оное на словах, разными сплетениями дело сие затрудняли и напоследок в июле исшедшего года вручили министру нашему мемориал, в котором, приписывая самым неправедным образом на сторону нашу разные нелепые клеветы, требовали вывесть войска наши из Крыма и оставить волю татарам выбрать нового хана, хотя бы то был Шагин-Гирей или кто другой, обещая тому не прекословить и представляя, что и они в соблюдение равенства пошлют туда свои военные силы… Ежели есть еще в Порте хотя искра миролюбивой склонности, то сей твердый отзыв подействует более, нежели всякая податливость, гордость их воздымающая, а инако предстанутся нам военные и другие меры к достижению наших к славе, пользе и благоденствию империи нашей клонящихся» (1778 год, 22 апреля).

Меморандум, письма графа Румянцева русской императрице, прусскому королю и другим властным лицам о положении в Крыму точно определили сложившуюся ситуацию. Всем было ясно, что русские войска в Крыму под командованием графа Румянцева создали все условия для вхождения Крыма в Российскую империю. Но Турция не может отдать Крым без новой войны. Об этом думали во Франции, в Австрии и Пруссии.

Но в европейских странах возник новый земельный конфликт. Австрийский император Иосиф II возмечтал расширить территорию Австрии. 30 декабря 1777 года скончался, не оставив прямых наследников, баварский курфюрст Максимилиан-Иосиф. Дальний родственник, но законный наследник баварского курфюрста пфальцский курфюрст Карл-Теодор занял герцогства Жюлье и Берг, а Иосиф II, по договоренности, занял Нижнюю Баварию. Соглашение Иосифа II и Карла-Теодора было утверждено в начале января 1778 года. Фридрих II пришел в ярость от самоуправства в дележе баварского наследства. И не только Фридрих II был недоволен этим самоуправством, но и другие герцоги и курфюрсты.

Фридрих II, зная о том, что в апреле – мае текущего года Франция в Версале не поддержала аппетиты Иосифа II, 13 февраля 1778 года изложил Екатерине II свои размышления, желая привлечь Россию к решению сложного конфликта: «Государыня, сестра моя, какое я ни чувствую отвращение к тому, чтобы докучать вашему императорскому величеству, как я ни далек от того, чтобы отвлекать вас от важных занятий, не смотря на то, я вижу себя принужденным прервать молчание, чтобы удовольствовать курфюрста саксонского, которого настоятельные просьбы обязывают меня представить его письмо вашему императорскому величеству, чтобы умолять о вашей могущественной защите. Дело идет, государыня, о наглых захватах, сделанных в Баварии двором венским, вследствие которых курфюрст саксонский лишается поместьев богатого наследия, которые достались ему. Вся Империя вопиет против несправедливости этого деспотического действия; семейные договоры уничтожены, трактаты нарушены, имперские постановления уничтожены; словом, свобода и конституция германской империи ниспровергнуты навсегда, если в этих печальных обстоятельствах не противупоставят сильную преграду вероломству и деспотическим видам имперского двора. Все акты и документы, относящиеся к этому делу, будут вручены министрам вашего императорского величества. Я знаю, что вам еще не вполне выяснились намерения двора оттоманского, и надеюсь, что ваше императорское величество будет иметь достаточно веры в мою ненарушимую преданность к вашим интересам, чтобы подозревать, что я не желаю ни за что на свете отвратить вас от обороны ваших собственных земель, чтобы отвлечь ваши силы в другое место; нет, государыня, если вашим войскам нужно еще унизить турок, то я буду первый, кто посоветует вам употребить на то все ваши силы, но в случае, если эти волнения утихнут, вся Германия и я с доверием надеемся, что ваше императорское величество, толико прославив свое новое отечество – Россию, вспомнит, что вся германская империя гордится тем, что вы там увидели свет. Пребываю с чувствами совершенной преданности и высочайшего уважения, государыня, сестра моя, вашего императорского величества верный брат и союзник Фридрих» (Сб. РИО. 1877. Т. 20).

Екатерина II обрадовалась посланию Фридриха II, правда, на первых порах ничего не пообещала в разрешении возникшего конфликта, наказала только своему министру в Вене поддерживать интересы герцога Цвейбрюкенского, но в душе поняла, что этот случай поможет встать в центр политических противоречий и по возможности решить их. В дальнейшей переписке лишь уточняла свои предложения.

Австрийцы действовали опрометчиво, нарушая все прежние трактаты и договоренности. Занимаясь переговорами, австрийцы расположили свои войска у границ Пруссии. Фридрих II собрал в свою очередь свои войска и начал готовиться к обороне. Едва Фридрих II прибыл в Силезию, как император Австрии послал к нему один за другим трех курьеров с предложением мирно обсудить спорные вопросы. Фридрих II отправил Иосифу II копии писем Екатерины II, в которых она призывала правителей прусского, венского, лондонского, копенгагенского, стокгольмского и версальского содействовать миролюбивым намерениям в возникающем конфликте. Пообещала, что русский министр сделает сообщение на сейме в Регенсбурге, куда приедут принцы, герцоги и представители других сословий. В крайнем случае Екатерина II отправит генерала князя Репнина к Фридриху II для оказания соответствующей помощи и с соответствующими инструкциями. Касается Екатерины и других тем: по-прежнему Турция увеличивает свое вооружение на суше и на море и укрепляет войсками свои границы, Россия видит эту угрозу, делает все возможное, чтобы противостоять неприятелю, но помощь близкому союзнику и другу непременно окажет.

Фридрих II, получив письмо Екатерины II, просто возликовал, и 27 октября 1778 года ответил императрице: «…С удивлением, соединенным с изумлением, прочел я в письме, которое ваше императорское величество благоволили написать мне, о мерах, которые вы предполагаете принять в пользу дела, защищаемого мною. Блеску вашего царствования предоставлено было поддерживать в одно и то же время на берегах Черного моря независимость татарских аулов, с другой стороны в Вене права германского союза. Он будет обязан всем помощи вашего императорского величества. Германия переживает в настоящее время самый жестокий кризис со времен императоров Фердинанда II и Фердинанда III. Чем сильнее опасность, тем драгоценнее помощь, и Россия сделается будущему миру самою грозною оградою, какую Германия будет иметь возможность противупоставить насилию своих цезарей всегда, когда они захотят нарушить установленный порядок. Я с нетерпением ожидаю, государыня, прибытия князя Репнина, которому ваше императорское величество благоволили препоручить свои желания; он будет принят самым радушным образом и найдет уравненные все пути, которые могут иметь некоторое отношение к его переговорам. Если желания людей могут иметь некоторое влияние на промысел, то да будут услышаны желания, беспрерывно возносимые мною о счастии и благоденствии вашего императорского величества и вашей обширной империи» (Там же. С. 377–378).

Но прусский король Фридрих II, при всей его велеречивости и напыщенности, хитер и коварен, он хочет получить еще часть польского королевства, мечтает захватить Данциг якобы для укрепления своей береговой линии, но этому не бывать, Польша и так после первого раздела еле дышит, в польской шляхте разгораются противоречия. Как все запуталось – австрийский император обещает поддержать Россию в турецких делах, Франция не поддержала Иосифа II в его оккупации Нижней Баварии, но не возражает против вмешательства России в урегулирование конфликта в Европе…

Таковы были раздумья российской императрицы и напутствия князю Репнину, когда 30 октября 1778 года он отправился на свидание с Фридрихом II.

Князь Репнин, по рескрипту от 22 октября 1778 года получив назначение «в сугубом качестве негоциатора и военачальника», уполномоченного по вопросу о посредничестве России и командира вспомогательного корпуса, который был сформирован на основании трактата 1769 года с Пруссией, через Ригу и Варшаву прибыл 7 декабря, ночью, в Бреславль. На следующее утро тепло был принят Фридрихом II, его министрами и придворными. При встрече князь Репнин сказал:

– Всероссийская самодержица шлет вам, ваше величество, самые добрые пожелания. Посольство наше, ваше величество, посредническое, знаю также и о том, что в этих переговорах участвуют Франция и Австрия, которые писали об этом Екатерине II, вследствие рекламации, сделанной Екатерине II двором венским. Если примирение не может состояться, то в этом случае можем использовать вспомогательный корпус, который прибыл сюда…

– Ваша светлость Николай Васильевич! Мир в моих глазах, если только он может быть заключен на прочных основаниях, будет во всех отношениях предпочтительнее войны самой счастливой. Вдовствующая императрица, принцесса, ее дочери и все высшее дворянства Австрии желают мира, но император, поддерживаемый князем Кауницем, сопротивляется, потому что этот молодой государь желал бы покорить Германию своему деспотическому игу, потому что он не желает уступить из боязни, что его обвинят в слабости, потому что, командуя армиею, он увеличивает свое могущество, которому расчитывает покорить и свою мать, и потому, наконец, что зависимость, в которой он находится в Вене, сделалась ему невыносимою, и что, начальствуя армиею, он свободен… Полагаю, что переговоры, которые только начались, будут иметь мало успеха. Что укрепляет меня еще более в этом мнении – так это то, что я узнал, что министерство версальское очень недовольно упорством, с которым император относится ко всем проектам мира, предложенным Франциею двору венскому. Далее французы думают, что для успокоения этих смут, без излишнего притом оскорбления императорского достоинства, надлежало бы снизойти на уступки части рубежа Баварии австрийскому дому. На этих предварениях в особенности основаны некоторые представления о примирении.

«Дело примирения Австрии и Пруссии представлялось, действительно, не легким, – зафиксировал «Русский биографический словарь» (СПб., 1913. Т. 16). – В момент открытия переговоров представители приглашенных к посредничеству держав – России и Франции – находились скорее в роли секундантов, чем посредников. Воинственность молодого императора Австрийского, которую не всегда могло утишить миролюбие императрицы-матери, горячность престарелого Фридриха, ревниво следившего за тем, чтобы дипломатия не связала его стратегии, и при малейшем промедлении выражавшего желание вернуться опять к этому, никогда не изменявшему ему оружию; алчность и мелочность в спорах германских князей; несоразмерные претензии курфюрста Пфальцского, искусно раздуваемые происками австрийского двора, – все это создавало атмосферу мало пригодную для мирной работы, внося в нее на каждом шагу «весьма великий… пункт запальчивости и персональности».

В силу этого, хотя выработанный Францией проект соглашения в принципе сразу получил одобрение заинтересованных держав и представителям их, съехавшимся 27 февраля 1779 года в Тешене, оставалось на первый взгляд только подписать трактат, – переговоры по второстепенным пунктам не только затянулись, но и неоднократно угрожали привести к полному разрыву. Не раз у Репнина, как он писал Панину, в буквальном смысле опускались руки перед возникавшими ежедневно новыми и новыми затруднениями.

Тем не менее при деятельной поддержке французского уполномоченного и Панина, со своей стороны оказывавшего возможное давление на венский двор, Репнину удалось довести дело до благополучного окончания. Ему удалось, иногда даже при помощи полу-угроз, понизить постепенно требования прусского ультиматума до полного почти совпадения с ультиматумом австрийским: венский двор, по выражению Репнина, «оказался, таким образом, припертым к стене» и не мог не принять его. С другой стороны, главным образом его энергией разрешен был труднейший вопрос о размере вознаграждения Саксонии курфюрстом Пфальцским: под его давлением курфюрст ушестерил предложенную им сумму. С тем же успехом, медленно, но твердо были разрешены возникавшие на каждом шагу мелкие, но грозившие крупными последствиями затруднения, вплоть до редакции уже принятых во всех деталях трактатов. 12 апреля Репнин мог донести об успешном завершении своей миссии. 2 мая подписан был мир между Австрией и Пруссией, а 4-го Репнин выехал в Бреславль, где на следующий день откланялся королю и через Кенигсберг отбыл в Россию» (Там же. С. 108–109).

17 мая 1779 года Фридрих II, подводя итоги переговоров с Австрией и заключения Тешенского трактата о мире, в возвышенных тонах благодарит российскую императрицу «за великодушную помощь»: «Вся Германия обязана вам миром, которым мы будем наслаждаться отныне; нескольких слов, государыня, из ваших уст было достаточно для укрощения австрийского честолюбия». Высоко оценивая дипломатические способности князя Репнина, Фридрих II отмечает, что русский дипломат проявил бдительность, дальновидность, твердость и неутомимость в соглашении «стольких различных интересов», «то уничтожая козни лживой политики, то заставляя внимать рассудку государей», «то находя средства для соглашения противуположных интересов».

По Тешенскому миру Австрия возвращала Пфальцу часть Баварии, а Фридриху II обещаны маркграфства Ансбах и Байрейт. Россия же укрепила свои отношения с Францией, Австрией и Пруссией и заняла позицию в центре европейской политики.

Но заключенный Тешенский мир – это только часть бурной внешней политики, проводимой Российской империей. Все чаще у Екатерины II возникала мысль о перемене внешних ориентиров, политика Северного проекта тускнела под давлением обстоятельств, все ярче разгорался Южный проект, особенно после рождения наследника престола Александра.

Летом 1778 года Мария Федоровна снова забеременела, великокняжеская семья почувствовала облегчение: ведь не может же императрица вновь лишить их ребенка родительского воспитания. Но когда 27 апреля 1779 года родился второй сын, Екатерина II вновь оставила его в своих апартаментах, а родителям было разрешено лишь иногда навещать своего сына, названного бабушкой Константином.

Многочисленные благодарности со всех сторон и празднества по этому случаю не веселили родителей, поступок матери и свекрови окончательно расстроил Павла Петровича и Марию Федоровну.

Екатерина II чувствовала это охлаждение со стороны великокняжеской семьи и ее окружения. Если раньше Мария Федоровна признавалась, что она до безумия любит императрицу, ее посещения доставляют великой княгине «большое удовольствие», то теперь отношения резко изменились, всевластие императрицы породило неприязнь и боязнь за свою судьбу и судьбу своих детей.

Великому князю пришлось снова вернуться к своим теоретическим изысканиям о правлении Российской империей, о формировании армии и флота на свой лад.

В письмах Петру Ивановичу Панину частично воплотились его тогдашние размышления. «Поступок мой в рассуждении вас должен показаться вам чувствительным, – писал великий князь Павел Петрович графу Петру Ивановичу Панину 10 мая 1778 года, – ибо намерение мое есть с вами вступить в рассуждение, не предупредив вас ничем, и, при том, о материи, о которой мы никогда не говорили. Должностью своей нахожу открыться перед вами, дабы вы знаниями своими просветили в ту минуту, в которую все мраком покрывается, и подвиг мой извинен, может быть единственно предметом пред вами. Князь Репнин писал к вам, в письме своем, о магазейнах, о расположении полков по империи и о рекрутовании их и просил на то вашего мнения: сие все сделал он отчасти по моим словам. Мне сие тем приятнее было, что увидел сим случаем, что мы одного мнения; и если можно молодому человеку быть самолюбимым, то признаюсь, что мое самолюбие было тронуто, видев, что мои мысли сходятся с вашими…»

14 сентября 1778 года граф Петр Иванович Панин писал великому князю Павлу Петровичу: «Удовольствие мое соразмерно важности предмета взаимной нашей откровенности, и, при том, согласно мыслей наших. Сие последнее служит мне предсказанием, что достанется нам вместе исполнить то, о чем рассуждаем».

Из переписки великого князя с графом Паниным и князем Репниным видно, что Павел Петрович, развивая положения «Рассуждения» 1774 года, договорился до того, что предложил укреплять российские войска путем вербовки за границей иностранных легионеров. Для этого есть два варианта: «Первый и самый легчайший – Польша, которая снабжает уже своими людьми и другие державы; но не лучшим его нахожу по свойству людей сей земли: они не лучшие солдаты и по характеру нации ненадежны бывают. Второй же – набор в Германии. Дом, от которого я происхожу, по природе дает мне равное право с прочими германскими князьями. Правда, что земли, мне принадлежащие, уступлены мною младшему колену нашей фамилии, но через то не потеряно достоинство князя империи, а еще меньше то, что я шеф голштинского дома. Все сие подтверждено на сейме имперском, и так можно бы мне, воспользовавшись именем дома голштинского, набор в вольных имперских городах делать, какой надобен был». Полностью одобряя планы великого князя о переустройстве военного дела, восхищаясь тем, что наследник престола готов самостоятельно управлять государством, граф Панин писал: «Конечно, несказанно счастливее для империи, если владеющий государь соизволит всей без изъятия государственной обороной повелевать собственной персоной, без всякого посредства; и, конечно, нет ничего свойственнее, как хозяину мужеского пола распоряжаться самому и управлять всем тем, что защищает, подкрепляет и сохраняет целость как его собственной особы, так государства, им обладаемого, и тех всех доходов и пособий, коими сохраняется всеобщая безвредность, но что требует неутомленности беспредельной» (Шильдер. С. 115–116).

В это время вернувшийся в Петербург после заключения мирного договора в Тешени Николай Васильевич Репнин был принят Екатериной II, чуть позднее он получил орден Святого Андрея Первозванного и 3 тысячи крестьян в Белоруссии.

Павел Петрович беседовал с князем Репниным, он получал от Никиты Ивановича Панина некоторые сведения о переговорах, но подробности дипломатических споров узнал от князя Репнина, также узнал и о том, что Фридрих II наградил его орденом Черного орла, вручил шпагу и портрет, усыпанный алмазами, ценный саксонский сервиз и 10 тысяч талеров, а Иосиф II подарил трость с бриллиантами и серебряный сервиз.

Очень осторожно князь Репнин поведал при дворе о масонстве, о гуманистическом содержании некоего братства всех людей на земле, которое провозглашает любовь и дружбу между людьми, проклинает раздоры, войну как сведение счетов. Князь с увлечением говорил о заседаниях тайной ложи, где в открытую провозглашались эти призывы, постепенно стал откровенно рассказывать о том, что эти тайные ложи существуют в Великобритании, Франции, Австрии, в Швеции, в германских княжествах.

Репнин, по свидетельству историков, принадлежал к Елагинской ложе и играл важную роль в среде руководителей тогдашнего масонства. Все образованное общество увлеклось участием в заседаниях этих тайных лож. Екатерина II, по предложению графа Панина и отмечая успехи князя Репнина на дипломатическом поприще, думала назначить его министром иностранных дел, но, узнав о его масонстве, раздумала и определила его генерал-губернатором в Смоленск.

В поисках серьезных занятий Павел Петрович внимательно прислушивался к тому, что говорил племянник его верного учителя Никиты Ивановича Панина, особенно о привлекательности масонства, которое широко распространилось в Европе. И названные имена не смутили Павла Петровича. В таком ряду и ему найдется место. Может быть, братья-масоны ускорят его приход к государственной власти в России? Кто знает…

3 февраля 1779 года Фридрих II писал фельдмаршалу графу Румянцеву: «Господин фельдмаршал граф Румянцев! Полученные нами здесь известия, предшествовавшие сообщенным в письме вашем от 5-го последняго (января) месяца, давали основание, что Франция своим вмешательством успела склонить Порту разрешить русским судам свободный проход в Черное море и, кроме того, вступить в примирение с Россией. Основываясь на этом, я льстил себя надеждою, что, действительно, в скором времени политические дела достигнут прочного и продолжительного соглашения, которое освободит наконец империю Российскую от войны с турками. Мне тем более грустно узнать столь положительным образом, что политические дела находятся вовсе не в том завидном положении, в каком я желал бы их видеть. Впрочем, по моим сведениям, я убежден, что французский двор делает все возможное на свете для восстановления мира и что австрийцы недовольны Францией, что она своими интригами не поддерживает их у Оттоманской Порты. Я вам чрезвычайно обязан за любопытные и важные подробности, любезно вами мне сообщенные, для точного ознакомления современного положения дел с Турциею. Я чрезвычайно доволен, что могу выразить вам мою за то признательность и заявить вам вместе с тем, насколько я всегда готов содействовать нашим интересам, которые являются единственными и самыми дорогими предметами, занимающими меня в настоящее время. Молю Всевышнего, да хранит вас Бог, господин фельдмаршал, своею десницею. Фридрих. Бреславль».

Фридрих II хорошо знал о том, что императрица возложила на графа Румянцева все полномочия по ведению крымского урегулирования. Положение в Крыму трудно было понять: то Селим-Гирей избран ханом, и воинствующая партия в Стамбуле признала хана Шагин-Гирея недостойным ханского звания и заслуживающим смерти, то Екатерина II прислала Румянцеву рескрипт, в котором четко было сказано, что необходимо прекратить мятеж в Крыму и восстановить власть хана Шагин-Гирея, поддерживать его указы и взять под защиту всех преданных татар и христиан. Из письма графа Никиты Панина следовало, что ее величество императрица выразила ему полное доверие по ведению крымских дел, он может устраивать эти дела «по лучшему локальному усмотрению к достижению предположенной цели», не ожидая разрешения из Петербурга.

Получив письмо Фридриха II, Румянцев тут же сообщил Екатерине II о том, что он следит за действиями своих генералов, участвуя во вспомогательном корпусе князя Репнина, но не имеет сведений от него о соглашениях с прусским королем, ему приходится гадать и воображать, как на самом деле происходят мирные переговоры, он понимает, что турки ведут себя спокойно, осознавая, что австрийские и прусские войска заняты совсем другими заданиями, но от действительного тайного советника князя Голицына поступили известия о том, что весной будущего года многочисленные австрийские войска «готовят великие магазины» в разных местах, да и французы что-то готовят, а ему остается только «гадать и воображать»: «И посему и вашему императорскому величеству вернее известному дел положению, – писал Румянцев из Парафеевки 14 февраля 1779 года, – ожидаю я новых от вашего императорского величества всевысочайших повелений, кои и тем паче мне нужны, что я за отделением новоназначиваемого корпуса и по уничтожению в Польше учрежденных мною магазейнов пребываю и поныне в неизвестном о генеральных вашего императорского величества на сию часть и иных, в рассуждении весьма надобной по сим обстоятельствам во всем связи, мероположениях».

Вскоре мирные переговоры завершились, и договор, заключенный между Пруссией, Австрией и германскими князьями, на какое-то время успокоил графа Румянцева, и Турция вроде бы выразила желание сохранять мирные отношения в Европе, но, по наблюдениям графа Румянцева, и в это неудобное время турки увеличили количество своих войск и, возможно, вынашивают планы напасть на Польшу или Новороссийскую губернию. Румянцев посылает ордер Александру Суворову, в котором приведены точные данные о расположении полков и бригад, способных «искусным учреждением его движений отрезать противника и по соглашению всех к тому потребных по обстоятельствам мер наголову побить». И в других наставлениях Румянцев дает Суворову точные указания для того, чтобы воспрепятствовать туркам иметь свободу действий, если они осмелятся напасть на русские укрепления.

В конце марта 1779 года Румянцев получил сведения из Константинополя от статского советника Стахиева, что турки намерены послать весь свой флот к берегам Крыма, шесть кораблей пойдут к Очакову, так что в ордере Александру Суворову он дал точные указания, как и каким образом укрепить сопротивление туркам, которые мечтают захватить Тамань, а может быть, Бендеры, Очаков, Хотин. Но главным препятствием для благоприятного разрешения споров с Турцией остается ее полное запрещение владеть России Черным морем – Черное море полностью принадлежит Турции, ни татары, ни Россия не могут плавать по Черному морю. Тщетность дальнейших переговоров с Турцией была очевидна, и Екатерина II дала указание Румянцеву готовить войска к нападению на турецкие укрепления, но вскоре отменила этот приказ в связи с улучшением отношений.

23 февраля 1779 года Суворов писал Румянцеву: «Вашего сиятельства дозволением пользовался я в Полтаве свыше недели и, оставя там мое семейство в разстройке и почти окончательной смертельности, посетил, чрез Астрахань – Кизляр – Моздок, Астраханскую, уже выстроенную и оселенную линию, и по Кубани (где тако ж по укреплениям внутреннее выстроено все) от Павловской крепости чрез коммуникационные на степень к Азову шанцы, Бердинскою линиею возвратился. На Кубани, сиятельнейший граф, точно тихо… Ногайские и крымские поколения силою имеют укрепление в узде. Светлейший хан, сколько ни гневен и непостоянен, более жалок по бедности его».

Из этого письма видно, что Суворов предусмотрел последовавшие требования Румянцева и самостоятельно проехал более 2 тысяч с половиной верст, чтобы отдать соответствующие распоряжения. С 7 июля 1779 года Суворов получил новое назначение командовать пограничной дивизией Новороссийской губернии и попал под команду Григория Потемкина.

Переписываясь со Стахиевым, с визирем, с резидентом Константиновым и узнавая о положении в Крыму и Турции, Румянцев понял, что приближается решительный час присоединения Крыма к России. Шагин-Гирей, оказывается, не подговаривал татар к мятежу, наоборот, готов был служить императрице Российской, и за это получил богатые дары, кредит на 50 тысяч, Россия оказывает хану уважение, почет, заботу о его пользе, власть хана – закон в Крыму. А это было главное в отношениях с Россией. «В то же время переговоры графа П.А. Румянцева с Портою, – писал его биограф П. Майков, – благодаря содействию французского посла, кавалера де Сен-При, пришли к желаемому окончанию, и граф Румянцев 7 апреля 1779 года, из своей Парафеевки, мог сообщить императрице о своей радости, что дела с Портою решились по желанию ее величества, а именно что Порта, после долгих переговоров, 30 марта 1779 года подписала конвенцию, которою, подтверждая Кючук-Кайнарджийский трактат, признала Шагин-Гирея ханом Крымским, – и султан выдал ему благословенные грамоты. Россия согласилась, чтобы ханы Крымские, по избранию их целым народом, испрашивали благословения у султана, и обещала вывести свои войска из Крыма и Тамани в три месяца после подписания конвенции, а из Кубани – в три месяца двадцать дней. По просьбе Шагин-Гирея на первое время оставлен был, на случай мятежа, эскадрон кавалерии, две роты и один батальон. На имя графа Румянцева в апреле 1779 года последовало два рескрипта; одним ему разрешалось, по его о том просьбе, проживать по временам в белорусских его деревнях без всякого формального отпуска, тем более что он «и в сем пребывании другим должностям, на нем лежащим, удовлетворить не упустит». Другим рескриптом предписывалось ему сделать распоряжение об ратификации договора и подарков участвовавшим в переговорах, учинить пристойную публикацию от себя Высочайшим именем, вывести войска из Крыма, оставив немного, под видом гарнизона, в Керчи и Еникале. Граф Румянцев не замедлил все это исполнить, чем и завершилась деятельность его по приведению Крыма в необходимость отдаться России. Дальнейшие меры в том направлении осуществлялись уже по указаниям свыше через князя Потемкина, на которого было возложено заведывание Крымскими делами в 1782 году» (Русский биографический словарь. Т. 16. С. 555).

В это время Екатерина II по особому указу пожаловала графу Румянцеву множество деревень Гомельского староства в дополнение к тому, что было уже подарено ему немалой части этого староства в 1775 году в честь окончания войны.

5 мая 1779 года братья Румянцевы получили новое повышение в придворной службе – стали камергерами императорского двора, но они не были обрадованы своему возвышению, придворная служба тяготила их.

Мать посоветовала сыну вновь обратиться к отцу, который мог бы написать императрице о просьбе Николая служить на дипломатическом поприще.

7 мая 1779 года Николай Петрович писал фельдмаршалу Румянцеву: «…я тужу, потому что чину не желал, а место, места уже розданы; в Швецию послан Пушкин, которого в Англии заменяет Смолин, а в Дрезден едет князь Белосельский. Государыня, приказывая о том указ написать, изъявила, что меня и князя Юсупова вперед определит, как людей, кому того обещала прежде; что двух сих затем нам предпочитает, что за них усиленно ее просили… Простите мне, милостивый государь батюшка, но я еще с просьбою к Вам обращаюсь. Опишите князю Григорию Александровичу, что вам прискорбно видеть просьбу Вашу о мне не уваженною, что когда просите о определении сына, то не токмо его не определяют, но именно других…» (ОР РНБ. Ф. 655. (Пер. с фр. яз. – Н.П. Квирквелия).

В свободное от службы время Николай Петрович продолжал заниматься историей. Стоило выйти книге о боярине Артамонове, как он тут же погрузился в изучение родословной знаменитых бояр, узнал о своем прадеде и деде очень много интересного, собрал документы и думал сам что-либо написать. Но придворная служба отнимала много времени. А когда время находилось, глубоко вникал в дипломатические документы – следил за политикой Екатерины II, часто беседовал с Александром Безбородко, превосходную память которого высоко ценил. Знал он и что Александр Андреевич не раз писал отцу, фельдмаршалу Румянцеву, о том, что Николаю Петровичу нужна более интеллектуальная и более перспективная должность.

3. Тайное становится явным

Молодая великая княгиня приложила немало усилий к тому, чтобы наладить тайную связь со своим семейством. Казенная почта отпадала, за малый срок Мария Федоровна поняла, что при дворах, большом и малом, никаких тайн не бывает, даже послы иностранных государств придумывали такую связь со своим правительством, чтобы переписка не подвергалась перлюстрации. Мария Федоровна нашла способ переправлять письма матери, принцессе Доротее, которая с этим же посыльным отправляла свои письма дочери. «Вы не можете, дорогое дитя, – писала принцесса Доротея 21 июля 1778 года, – и представить того удовлетворения и счастия, которое испытывало мое сердце при чтении ваших дорогих писем. Нежное участие, которое я принимаю в вас, основание так быть уверенною в вашем счастии, которое доставляет вам несравненный великий князь, – вот предметы, почти всегда меня занимающие; уверенность же в вашем счастии не может для меня возобновиться достаточно часто. Я ясно вижу руку Промысла, действующего на вас, и благодарю Его за милость, которую оказал Он, сохранив сердце ваше непорочным среди светских соблазнов и дурных примеров, которым вы окружены. К несчастию, в наши дни религия уважается так мало, что даже благочестивые часто бывают вынуждены молчать о ней, и это не вследствие желания угождать людским слабостям, а вследствие той мудрой осторожности, которая предписывает нам говорить только в случае необходимости или в уверенности, что можно сделать добро. Вы вполне правы, дорогое дитя, жалуясь на испорченность Императрицы. В природе нет ничего более жесткого, как сердце, которое предалось своим страстям и в этом самозабвении не видит ничего кругом себя. Я понимаю страдания, которые вы должны испытывать, присутствуя при всех возмутительных сценах… Как мне это ни прискорбно, но более, чем кто-либо, я убеждена в том, что при жизни Императрицы я лишена буду счастия увидеться с вами. Этот срок ужасает меня; я так нежно люблю вас, что, несмотря на очевидную невозможность, надежда на противное не покидает меня… Я знаю, что Императрица вынуждена будет стесняться ради иностранцев и что не любит выказывать своих слабостей пред людьми… Я думаю, как и вы, что в основе своей характер Императрицы не так дурен: ея благосклонность находится в связи с потребностью пользоваться людьми.

Я глубоко сожалею, что она не вкусила того счастия, которое заставляет испытывать материнское чувство, и не воспользовалась тем вашим доверием и тою дружбою, которую вы сохранили для меня» (Шумигорский. С. 104–105).

А чуть позднее принцесса Доротея писала дочери: «Вы не поверите, как я почитаю, люблю и восхищаюсь нашим великим князем за его превосходный образ действий. Добродетель часто имеет свои шипы, вот чем ценно выполнение обязанностей. Таково положение и этого достойного принца, который и до сих пор находит вознаграждение лишь в самом себе и в удовольствии делать добро из любви к добру. Он по справедливости заслуживает всей вашей нежности и всего вашего внимания, что усладит те скорби, которым он подвержен» (Там же).

В августе 1779 года скончалась графиня Екатерина Михайловна Румянцева, которая завещала все имущество своим троим сыновьям.

Двадцатипятилетний граф Николай Румянцев купил дом графа Ягужинского в Петербурге, завел свое хозяйство, слуг, сменил обстановку. Вскоре в его личной судьбе произошли перемены. Граф А.А. Безбородко, пользуясь личным влиянием на императрицу, попросил ее послать молодого графа Румянцева на дипломатическую работу. Императрица Екатерина II назначила Николая Петровича уполномоченным посланником при Курфюрстском округе Нижнего Рейна, включая всех близлежащих владетельных принцев. Он должен был жить во Франкфурте-на-Майне и строго следить за тем, чтобы князья и принцы соблюдали германскую конституцию.

После благополучного разрешения европейского конфликта и заключения Тешенского мирного договора Екатерина II все чаще возвращалась в своих раздумьях к критической оценке Северного проекта, не только потому, что об этом часто говорил Потемкин, но и потому, что реальные события подталкивали ее к переменам во внешней политике.

Действительно, Фридрих II никуда не уйдет, в последние годы Россия ощутимо помогла ему выиграть свою игру в конфликте с Австрией, да и германские князья должны быть довольны новым трактатом. Граф Панин передал ей содержание письма Ассебурга о том, что Германия может считать счастьем, что гарантия нашего двора ограждает Германскую империю от всякой опасности, а это значит, что Россия по своему усмотрению будет участвовать в духовных и светских делах Германской империи. И Мария-Терезия, австрийская императрица-мать, в письме российской императрице благодарила за ее посредничество.

Екатерина II широко оповестила своих царедворцев о том, что она намерена встретиться с австрийским императором Иосифом II и обсудить текущие государственные проблемы, местом встречи намечался город Могилев. Пусть готовят делегацию, состав потом она утвердит.

Понятное дело, думала Екатерина II, Никита Иванович Панин будет противостоять ей в сближении с Австрией, с Иосифом II, уж слишком крепки его связи с Прусским королевством, не только с Фридрихом II, но и с его ближайшими помощниками. Ведь Панин – глава Министерства иностранных дел, к нему стекаются все внешнеполитические документы. Казалось, что после Тешенского мирного договора отношения между Пруссией и Россией еще более укрепятся, но вскоре дипломаты почувствовали охлаждение между прусским и российским дворами. На первый план выходила Австрия, до недавнего времени постоянно колебавшаяся в отношении воевавшей Турции, что очень настораживало Россию. Фридрих II мечтал заключить между Пруссией, Россией и Турцией союз, предполагая тем самым ограничить расширение России за счет турецких владений, ведь мало кто не догадывался, что действия фельдмаршала Румянцева в Крыму ведут к ослаблению влияния Турции на полуострове. Екатерина даже отказалась вести переговоры о таком союзе. Австрийский император Иосиф II, побывав во Франции, убедив Людовика XVI и Марию-Антуанетту, предложил заключить союз Австрии, России и Франции, а это полностью соответствовало новым намерениям Екатерины II развивать успешную политику на юге России.

При всем внешне благопристойном отношении двух императриц Мария-Терезия ненавидела Екатерину II, о чем писала дочери Марии-Антуанетте, всячески настраивая и ее против России, убеждая, что Екатерина коварна и лжива, властолюбива и высокомерна, достаточно посмотреть на ее поведение во время переговоров и дележа баварского наследства. А Екатерина II, наблюдая за нерешительными действиями Иосифа II, предчувствовала, что он не самостоятелен только потому, что зависит от одобрения своих действий со стороны австрийской императрицы-матери, которая хоть и доверила правление империей своему старшему сыну, но постоянно контролирует его, называла его «маленьким ребенком».

Иосиф II и Екатерина II знали о том, что Турция продолжала утверждать, что Черное море полностью в ее владении, она – хозяйка и никого на Черное море не допустит.

Вместо давнишнего представителя прусского короля в России Сольмса прибыл посол Гёрц, а новый посол Австрии граф Кобенцель приобрел в России большое влияние.

В апреле 1780 года граф Кобенцель получил уведомление: «Не щадить ни труда, ни денег для того, чтобы отторгнуть Россию от союза с Пруссиею и восстановить дружеские отношения между императорскими дворами».

В это же время Иосиф II вызвал в кабинет русского посла князя Дмитрия Голицына и сообщил ему о том, что он хотел бы послать Екатерине II письмо для укрепления дружеских отношений. Мария-Терезия тут же написала австрийскому послу в Париже, что император, шутя, намекнул ей о своем желании повидаться с русской императрицей, но она не может передать, насколько ей неприятен этот проект, который вызывает у нее отвращение и ужас. Мария-Терезия передала эту весть Марии-Антуанетте, второму сыну Леопольду Тосканскому, весть быстро разлетелась по родственникам, дошла и до князя Кауница, вершившего всеми делами империи, и он быстро составил подробную записку о том, чего стоит добиваться в разговорах с Екатериной II, – о возможном разделе турецких владений в Европе. Дошла весть и до Никиты Панина, почуявшего в этом визите, если он состоится, большую опасность для его многолетней программы внешней политики. Но Панин в подобный визит не верил.

– Если кто в глубине души до такой степени не расположен к Австрии, как мы в настоящее время, то едва ли можно ожидать какой-либо перемены, – сказал он прусскому послу графу Гёрцу, высказавшему свои опасения о перемене политического курса.

Фридрих II, получивший известия о возможном свидании Екатерины II с Иосифом II, решил делать вид, что ничего неприятного не происходит.

А подготовка визита Иосифа II в Могилев для свидания с Екатериной II активно продолжалась. «Мне хотелось бы знать, как все будет, – писал Иосиф II брату Леопольду, – в каком состоянии я найду Россию. Как бы то ни было, эта страна с начала века изменилась совершенно, была, так сказать, создана заново».

Екатерина II тоже предчувствовала, что в Могилеве произойдет что-то необычное, новое, ведь много лет с Австрией были натянутые, напряженные отношения. А тут такой поворот… Никита Панин устарел, его предложения ограниченны, однозначны, да и со стороны иностранных послов по его адресу раздается много критических слов.

Как известно, в Петербурге Никита Панин был лицом, официально заведовавшим внешними сношениями большого государства. Представители иностранных государств, пребывающие в Северной столице, уже не доверяют Панину, подозревая, что у этого человека только одни слова, а дела мало, в его суждениях трудно разобраться. Правда, французов и австрийцев можно заподозрить в некотором недоброжелательстве к решительному стороннику прусского союза. Но свидетельство, уже не подлежащее с этой точки зрения никакому подозрению, – это свидетельство англичан. Панин стоит за них так же, как за Пруссию. Однако и они высказываются в том же духе. Английский посол иной раз жаловался, как трудно увидеться и поговорить с первым министром: утром он недоступен, а после обеда на прогулке. Да и она сама, императрица, видится с ним только раз в неделю. Истинная причина, заставляющая ее держать на посту такого бездеятельного министра, – его нерадивость. Она не считает его достаточно деятельным, чтобы попытаться произвести переворот в пользу Павла, а ведь было дело, когда Павел вместе с великой княжной претендовали на императорский трон, и неудача постигла их только из-за того, что предатели выдали их, да прибавилась нерешительность братьев Паниных, подготовивших этот заговор. Английский посол жаловался в английское министерство иностранных дел: «Вы не поверите мне, если я скажу вам, что в сутки Панин посвящает не больше получаса делам, вверенным ему». Это послание тут же передали сначала ей, а потом послали в Великобританию. Как-то Екатерина занялась несколько мрачной игрой, состоявшей в предсказании, от чего может умереть то или другое из приближенных к ней лиц. Против фамилии Панина она написала: «Если ему случится поторопиться».

И между тем в довольно длинном списке министров, служивших императрице, он в конце концов, кажется, способен более остальных выдержать суд потомства. Гаррис, одно время имевший причины жаловаться на него и даже заподозривший Панина однажды в желании отравить его салатом, не может не похвалить честность и прямодушие министра во всех переговорах, где он участвует один. Он тоже считает его неподкупным. Панин не раз проявлял как в частной, так и в общественной жизни действительно возвышенные взгляды и чувства. Фридрих настаивал на необходимости воспрепятствовать полякам отказаться от их liberum veto. Панин же восстает против этого: зачем мешать этой нации «выйти из того подобия варварства, в котором ее держит это злоупотребление свободой»? Польша сильная и крепко привязанная к России – вот его идеал. Когда разразилась грозная пугачевщина, Панину, уже давно устраненному от управления делами все усиливающимся влиянием Потемкина, ежедневно терпевшему унижения и обиды от соперника, которого он считал недостойным, представлялся случай отомстить. Фаворит, «ничего не понимающий и не желающий понять», был не такой человек, чтобы справиться с грозой. Смелость и искусство, на которые он был способен, обнаруживались пока только в происках с заднего крыльца и будуарных победах. Сидя сложа руки и сохраняя бездействие, к которому его принудили, Панин мог быть уверен в отмщении за себя. Но он и не думает об этом. «Надо спасти государство, – пишет он брату, – а после того уж можно уступить свое место господствующим фаворитам и окончательно сойти со сцены».

Екатерина испытывала досаду даже к заботам, которыми он окружал семью наследника, его воспитанника. «Можно подумать, что мои дети и внуки больше его, чем мои», – порой думала она. Управление Министерством иностранных дел, во главе которого он остается только формально, официально было передано Остерману. Об этом извещаются иностранные послы. Он уже не получает депеш; ему разрешается не присутствовать в Совете; он отпускает своих секретарей и остается в Петербурге – по его собственным словам – только для того, чтоб императрица всегда имела перед глазами памятник своей неблагодарности.

За человеком, еще казавшимся ей необходимым в 60-х годах, она не признает другого таланта, кроме умения выставить напоказ достоинства, не принадлежащие ему. «Никто не владел этим искусством в большем совершенстве. Из ничего он умел устроить себе великолепную одежду из чужих перьев…»

«Она отделалась от него из зависти и самолюбия, – писал де Верак в 1781 году, – чтоб не могли сказать, что он принимал участие в успехах, о которых она мечтает. Как только ей показалось, что она может обойтись без него, она решила его судьбу».

Устранение от дел и, наконец, исчезновение Панина совпадают с торжеством австрийской политики на берегах Невы и окончательным разрушением прусского союза. Однако между этими двумя событиями нет, по крайней мере, прямой связи, как между причиной и следствием. Панин, правда, был защитником этого союза. «Не бойтесь, – говорил он в 1783 году Сольмсу, – пока не услышите, что мою постель вынесли из дворца…» Постель его оставалась во дворце до 1783 года; но влияние прекратилось гораздо раньше этого времени. Несмотря на его несочувствие, раздел Польши считается одним из блестящих дел его карьеры. Два других – как злобно заметили – обмен Голштинии на шесть кораблей, которых Дания так никогда и не доставила, и воспитание Павла.

Вспомогательную причину несогласия, с первого часа возникшего между императрицей и министром и окончившегося устранением последнего, следует видеть в либеральных идеях, внесенных в управление воспитателем Павла. И Екатерина со своей стороны внесла такие же; но мы знаем, как она их применила. Панин отказался последовать за ней в такой быстрой перемене. Говорили о проекте конституционной реформы, которую он якобы выработал в 1776 году сообща с первой женой великого князя. В этом году великая княгиня Наталья умерла от родов, и стали циркулировать зловещие слухи, обвинявшие повивальную бабку, помогавшую великой княгине. «Несомненно, – пишет в своих записках князь Долгорукий, – что эта женщина разбогатела и что Потемкин бывал у нее».

Одно достоверно: что, постепенно удаляясь от философского и гуманитарного идеала, улыбавшегося ей в молодые годы, и с каждым днем утверждаясь в своих наклонностях к личной и непосредственной власти, Екатерина все менее и менее оказывалась расположенной терпеть вокруг себя людей с умом и характером Панина. Чтобы заменить их, она придумала и создала тип чиновников, покорных ее воле.

Одним из таких чиновников был Александр Андреевич Безбородко, сделавший за несколько лет блестящую карьеру благодаря своим огромным способностям.

Он был замечен графом Петром Румянцевым еще в годы недавней войны, Безбородко обладал уникальной памятью, аккуратностью в распределении деловых бумаг, превосходно владел письменной речью, – все эти достоинства позволили рекомендовать его Екатерине II в качестве секретаря. Екатерина II сразу почувствовала незаменимость его. За короткий срок он стал ведущим сотрудником секретариата императрицы. Естественно, что подготовкой к поездке в Могилев занимался и Александр Безбородко. «В иллюминациях и других праздниках могилевских, ваше сиятельство, постарайтесь избежать постановления имени ея величества, – писал А. Безбородко 4 апреля 1780 года белорусскому наместнику графу З.Г. Чернышеву, – учреждая оныя так, чтобы могли они сходствовать, например, к доброму согласию государей, утверждаемому персональным знакомством их, и происходящему из того благоденствию и тишине для держав их. По словам ея величества, не дозволить, чтобы тут где-нибудь названием или символом был вспомянут мир Тешенский» (Сб. ист. общ. Х XVII, 65).

Екатерина II, отправляясь в Могилев с большой свитой царедворцев и секретарей, испытывала волнение от необычности встречи с правителем иных устремлений. Иосифу II тоже было тревожно, ведь только что был заключен Тешенский мирный трактат, где Австрия была ущемлена в своих захватнических устремлениях. И только благодаря российской императрице и французскому королю. Как поведет себя императрица, почувствовавшая, став в центре мировых решений, сладость своей европейской власти? Иосиф II будет путешествовать под псевдонимом графа Фалькенштейна, поэтому не нужна официальность, приемы и прочее, он заранее предупреждает императрицу, что испытывает радость от предстоящей встречи, каковы результаты этой встречи не оказались бы. Екатерина II удивилась тому, что император хочет предстать перед ней как граф Фалькенштейн, нет, она не забудет, что эта встреча двух руководителей ведущих государств Европы, от их решений будут зависеть политические связи на континенте.

Некоторые стороны этих бесед описаны Екатериной II в письмах барону Гримму:

«Могилев, 25 мая 1780. Я приехала сюда вчера утром и нашла г. Фалькенштейна, который находился здесь уже двое суток. Узнав, что я ускорила мое путешествие на четыре дня с целью приехать раньше его, он поскакал днем и ночью и прибыл сюда до меня. Вчера мы целый день провели вместе. По-видимому, он не скучал. Я нашла, что он очень образован, любит говорить и говорит очень хорошо. Целый день шел дождь, заставивший нас провести вечер вместе, точно как бы в зимнее время года. Образцовыя училища (Normal – schulen) были вчера одним из предметов нашей беседы. Судя по тому, что я об них слышала, это должно быть превосходное изобретение; но нам-то нужны будут образцовые учителя. И тут тоже я нашла, что дети иной раз непохожи на своих родителей. Мы, кажется, не особенно богомольны, что выражается особливо в выборе книг для чтения. Однако «Эпохи» еще не попались ему в руки. Знаете, когда видишь переодетых кесарей, точно будто поднимаешься на воздух: нос кверху, и обнюхиваешь воздух, что, как вы сами можете понять, мешает с должною тщательностью отвечать на получаемые письма…

26 мая. Вчера вечером мы были в комической опере и, беседуя со мною, г. Фалькенштейн наговорил вещей достойных напечатания. Мысли у него глубокие и конечно послужат к бесконечной его славе, если он приведет их к исполнению. Я не смею оглашать их, потому что они были передаваемы мне на ухо, не из плутовства, а из скромности…

27 мая. Отсюда, сидя в шестиместной карете, рядом друг с другом, граф Фалькенштейн и я, мы едем в Смоленск, до которого двести верст. Оттуда он поедет в Москву и возворотится через Петербург, куда я отправлюсь ждать его. Мы говорили про все на свете, следовательно, и про вас, а как он все знает, то ему известно, что вы были в Вене с графами Румянцевыми. <…> Нынче утром граф Фалькенштейн и я были у католической обедни, которую служил Могилевский епископ в сослужении иезуитов, экс-иезуитов и представителей всякого рода духовных и недуховных орденов; мы больше смеялись и болтали, чем слушали: он мне разъяснял, а я раскрывала рот и поучалась. Прощайте! Бумага вся вышла…

Царское Село, 25 июля 1780. Граф Фалькенштейн выехал отсюда 10 числа и теперь должен быть близко от Вены. Не знаю, как довольно похвалить его. Мало людей с таким основательным, глубоким и просвещенным умом. Высокий союзник мой заказывал торжественную обедню за упокой души Вольтера. Но я не люблю подражать. К тому же не годится обижать живых из любви к покойникам. <…> Узнайте мне, если можете, что думает барон Дальберг об австрийских образцовых школах. Я много слышала об них хорошего, и потому запаслась всеми книгами, которые до них относятся. Граф Фалькенштейн доставил мне их самолично. Он говорил мне, что об вас до него доходили отличнейшие отзывы, и я просила его быть уверену, что эти отзывы справедливы» (РА. 1878. Книга 3. С. 63–65).

В день своего отъезда из Могилева, 30 мая, императрица вместе с императором Австрии заложили каменный храм, в церемонии принимали участие и Безбородко, и Петр Румянцев, и другие именитые лица. Екатерина II и Иосиф II посетили Оршу, Красный и Смоленск. Екатерина отправилась в Петербург, Иосиф – в Москву. Во время этих встреч и посещений повсюду, как писали биографы, им оказывали «искреннее радушие».

О переговорах в Могилеве Александр Безбородко дал подробный отчет в письмах графам Александру и Семену Романовичам Воронцовым, с которыми он был дружен.

1 июня, писал А. Безбородко, прибыл курьер и «привез бумаги, касающиеся до заключения известных конвенций. Они были два раза читаны, и я редко видел государыню в таком удовольствии. Ей понравились письма: депеша к г. Сакену и письмо к ней графа Никиты Ивановича (Панина. – В. П.). Все сие тотчас аппробовано было, о чем она пишет особливо графу Никите Ивановичу. Ваше сиятельство теперь видите, что начатое дело продолжать не перестают и постоянно в тех же правилах пребывают.

Не видел, чтоб в малейшее с другой стороны вопреки тому употреблено усилие. Впрочем, ни инструкция флота, ни сии бумаги не были сообщены прежде никому, как уже после конференции показаны были графу Петру Александровичу (Румянцеву. – В. П.)».

Продолжая описывать события, происходившие в Могилеве, Александр Безбородко 3 июня 1780 года писал графу А. Воронцову: «Между разговорами, которыми приезжий гость меня ежечасно удостаивает, спрашивал он меня, между прочим, о образе управления делами ея императорского величества, и дивился, когда я на вопрос его сказал, что все депеши министерства нашего не инако к министрам у дворов посылаются, как по апробации проектов самою государынею; что ни одна бумага не проходит, которую в оригинале не была бы представлена ея величеству; ибо он думал, что реляции или письма подносятся ей только кратко и то, что прямо достойно ея любопытства. Продолжая часто свои похвалы графу Румянцеву и другим, с кем он сделал знакомство, и говоря, что мы не можем жаловаться на недостаток людей, обратился пока к иностранному департаменту и начал выхвалять слог наш, утверждая, что чтение многих бумаг, двору их сообщенных, во время войны с турками и во время последней негоциации между их и Берлинским двором, доказало ему, сколь искусно и хорошо у нас пишут. Тут вступил он в похвалу Никите Ивановичу, говоря, что он рад приобресть его знакомство, что достоинства приватных людей не столько признаваемы бывают при них, как после их, – авантаж одних государей, коих таланты при жизни их более приметны и ощутительны; но тут, по его словам, часто участвует и похлебство. Я сказал ему, что и они имеют министра, великую славу приобревшего благоразумным управлением дел, ему порученных; но он мне тут сказал, что он отдает всю справедливость достоинствам князя Кауница, но не находит, чтоб ему было столько случаев и обстоятельств показать себя, как графу Никите Ивановичу, который по сие время имел репутацию министра в делах, всю Европу интересующих, и такую силу, что можно приписать ему, как девиз: fiat et fit (да будет и бысть). После того распространился он о трудности и звания министра иностранных дел, объясняя, что управители других частей, имея дело с подданными государей своих, не имеют никакой заботы, как только приказывать и ожидать повиновения, а иностранных дел министр нередко должен повелевать людьми, кои никак повиноваться не привыкли, и иметь в виду не тесные пределы земли своей, но целую, так сказать, вселенную».

Иосиф II спросил Александра Безбородко, служил ли Панин в войсках, имеет ли он военную биографию, и очень хорошо отзывался о секретаре в Министерстве иностранных дел Петре Васильевиче Бакунине. Высоко отозвался о Павле Петровиче: «Я люблю в нем ту точность, с которою, как все меня уверяют, отправляет все дела, какие на себя он имеет. Таковая точность вещь есть редкая в молодых летах, но она нужна, и в особах его состояния тем полезнее, что, без сомнения, в свое время и сделанное удержит, и недоконченное совершит» (Сб. ист. общ. Х XVI. 69, 372–373).

Александр Безбородко вел дневник пребывания Екатерины и Иосифа в Могилеве, записи этого дневника императрица посылала Павлу Петровичу, а как только Безбородко на четыре дня уехал в свою деревню, дневник не вели, а рассказы об оставшихся днях пребывания Иосифа II она пообещала предоставить Павлу после приезда в Петербург.

Встречи в Могилеве и переговоры имели серьезное значение в будущем. Решили говорить откровенно о своей внешней политике, Екатерина спросила, почему бы Австрии не занять Папскую область, завладеть Римом, а Иосиф II в ответ спросил, а почему бы России не захватить Константинополь (как только родился второй сын у великокняжеской четы, названный Константином, широко разлетелась молва о том, что Константину предстоит властвовать в Константинополе, так гласила молва). Нет, сказала Екатерина, она против подобных завоеваний, вот Крым – исконная русская земля, она мечтает о русском Крыме. Фридриха II дружно осудили как интригана, который суется во все европейские дела, желая только одно – выгоды для Пруссии.

О своем пребывании в России и о переговорах с императрицей и другими официальными лицами Иосиф II подробно писал императрице Марии-Терезии (см.: Arneth. Maria Theresia und Joseph. S. 111, 256–259, 265–303).

«Напрасно некоторые современники, в том числе Дом, – писал профессор А. Брикнер, – держались прежнего мнения, что встречи такого рода обыкновенно, вместо сближения людей, приводят к противоположному результату. Свидание Иосифа с Екатериною сделалось исходною точкою истинной дружбы, прекратившейся лишь со смертью императора. Восхваляя способности и эрудицию Иосифа, Екатерина заметила в письме к Гримму, после отъезда императора: «Свидание в Могилеве имело полнейший успех». Из других источников мы узнаем, что и Иосиф был чрезвычайно доволен впечатлением, произведенным на него личностью Екатерины (Письма Гримма к Екатерине. СПб., 1880 // Сб. ист. общ. 56, 222). Английский дипломат Гаррис, донося об отъезде Иосифа, писал: «Граф Фалькенштейн нанес ужасный удар влиянию здесь прусского короля, такой удар, что, как я полагаю, это влияние никогда более не возобновится».

В среде людей, не расположенных к России, ходили разные слухи о неблагоприятном впечатлении, произведенном Иосифом в России. Так рассуждали Гёрц, Бретёль, шведский посланник и пр. Фридрих II все еще надеялся, что путешествие Иосифа в Россию не изменит политической системы в Европе (Брикнер А. История Екатерины Второй. СПб., 1885. С. 381).

Предчувствуя угрозу, Фридрих II направил в Россию наследника прусского престола, своего племянника, принца Фридриха-Вильгельма. Как только Иосиф услышал, что прусский принц направляется в Петербург, он тут же написал матери: «Принц Прусский сюда приедет в сентябре с целью испортить все полезное, что удалось мне сделать».

Но прусскому принцу ничего путного сделать не удалось, он холодно был принят в Петербурге, а Екатерина II через несколько дней его пребывания в столице посоветовала графу Панину побыстрее отправить его в Берлин. Так оно и получилось. Но великий князь и наследный принц прусского престола очень охотно говорили друг с другом о политике своих государств и в заключение дали торжественное обещание вечной дружбы. Прусский посол граф Гёрц в своем послании Фридриху II сообщил, что визит Фридриха-Вильгельма был удачным и полезным.

В переписке между прусским королем и российской императрицей внешне мало что изменилось. 1 октября 1780 года Екатерина II писала Фридриху II, что она по-прежнему высоко ценит «выражения старинной и ненарушимой дружбы» между ними.

Фридрих II, когда по всему миру разлетелась новость о Морском уставе, который защищает торговлю от всякого разбойничества на море, назвал эту весть одним из «чудес», которыми русская императрица усыпала всю землю: «Свидетель и почитатель столь славных предприятий, я счел должным воспользоваться для небольшой торговли этой страны покровительством, которое ваше императорское величество столь великодушно благоволит жаловать ей… Мария-Терезия сама призналась бы, что, независимо от некоторых соглашений с Мустафою, она была принуждена уступить восходящему гению побед великой Екатерины…» И снова Фридрих II подписывает письмо как «верный брат, почитатель и союзник», это письмо от 23 апреля 1781 года было его последним письмом к Екатерине II.

4. Размышления великой княгини Марии Федоровны

Получая из Могилева записки Александра Безбородко о ходе переговоров Екатерины II с австрийским императором, великий князь Павел Петрович не мог таить эти сообщения от Марии Федоровны, а Мария Федоровна делилась со своими приближенными, и прежде всего с графом Николаем Румянцевым, и секретные переговоры становились одной из тем бесед среди придворных малого двора.

У Марии Федоровны, постоянно думающей о своей семье в Монбельяре, мелькнула мысль: а почему бы свою сестру Елизавету не выдать замуж за эрцгерцога Франца, сына Леопольда Тосканского, брата Иосифа II? Великий князь нашел эту мысль превосходной и высказал ее Екатерине II, которая тут же согласилась передать ее Иосифу II, как только он вернется из Москвы в Петербург.

Летом 1780 года Иосиф II приехал в Петербург, побывал в Царском Селе, поговорил с Екатериной II о пунктах будущего мирного соглашения, она предложила передать России город Очаков, Крым, один или два острова Средиземного моря, Иосиф II напомнил ей свои требования при заключении этого соглашения, – присоединение нескольких провинций на Дунае и ряда островов в Средиземном море.

В итоге Екатерина II предложила ему нанести визит великокняжеской чете, у которой есть свои предложения для укрепления дружеских связей России и Австрии.

Иосиф II, познакомившись с Марией Федоровной и Павлом Петровичем, был сразу покорен красотой и обаянием великой княгини, у него даже мелькнула мысль, что если бы десять лет тому назад он встретил эту вюртембергскую принцессу, то сразу бы женился на ней – настолько она легла ему на сердце.

Продолжение этих событий описано самой Марией Федоровной в письме родителям 19 (30) июля 1780 года:

«За день до своего отъезда, на утренней прогулке, он (император) мне сказал:

– Я имею большую просьбу к вашему императорскому высочеству.

– Какую просьбу, граф?

Он ответил:

– Осмеливаюсь просить вас, если вы полагаете, что я могу оказать какую-либо услугу принцу, вашему отцу или вашему дому, то располагайте мною; вы найдете меня всегда готовым доказать вам, насколько я к вам привязан.

Я ему ответила на это:

– Я, конечно, никогда не говорила бы с вами, граф, о себе лично; но так как вы мне делаете честь, начав сами такой разговор, то позвольте мне воспользоваться этим случаем, чтобы рекомендовать вашему вниманию моих родителей и мой дом; вам известно, граф, как я люблю свое семейство.

Тогда он прервал меня, сказав:

– Испытайте меня, и вы увидите, честный ли я человек».

После этого разговора и прямого предложения поговорить с ее родителями о возможном браке принцессы с эрцгерцогом Францем, наследником австрийского престола, Мария Федоровна поняла, что ее покровитель и покровитель всей ее семьи придет в негодование, узнав об этой новости. Но чувство семейной выгоды победило ее душевные колебания.

Казалось бы, не такое уж значительное событие наметилось в мире – предполагаемая свадьба, – но именно оно нарушило устойчивое положение между европейскими дворами. Фридрих II убедился, что Екатерина II меняет систему своих внешнеполитических взглядов, сближается с Австрией и Францией, следовательно, отношения с Пруссией будут более прохладными, прекращается столь милая переписка с императрицей. Источник разногласий – семейство принцев Вюртембергских, и ведь три прусских офицера принадлежат именно этой семье. Преследования этих офицеров были настолько унизительны, что принцесса-мать пожаловалась на эти притеснения Марии Федоровне, а та тут же доложила суть письма императрице. Екатерина II пообещала оказать покровительство предстоящему браку и, узнав о согласии родителей принцессы Елизаветы на брак, тут же написала Иосифу II, что он может заехать в Монбельяр и просить руки Елизаветы для наследного принца Австрии. И в июле 1781 года Иосиф II из Парижа заехал в Монбельяр и сделал официальное предложение о браке от имени эрцгерцога Франца. Родители принцессы Елизаветы приняли это предложение.

Еще в мае 1781 года Екатерина II в беседе с великокняжеской четой высказала пожелание, что им пора посетить европейские страны. После этой беседы все чаще при малом дворе начали обсуждать вопрос о пользе путешествия. Екатерина II, опираясь на опыт императора Иосифа II, разрабатывая планы этого путешествия, решительно исключила Берлин как одно из мест путешествия, намеченного Павлом Петровичем. Мария Федоровна составила свою программу путешествия и показала своим ближайшим друзьям и, главное, графу Панину. К сожалению Марии Федоровны, ближайший друг Н.В. Репнин был недоступен. Сохранилась эта записка и замечания Н.И. Панина: «I. Следует начать говорить об этом (т. е. о путешествии) не как о формальной просьбе, но как о желании, обнаруживая стремление последовать примеру, который только что подало столько государей, и в особенности нужно ссылаться на императора, на желание просветить себя. Но, чтобы обнаружить это желание, нужно выждать удобного случая». Здесь Н.И. Панин заметил: «Даже не это, а путем разговора и рассуждений по поводу устанавливающегося обычая, что молодые принцы путешествуют для приобретения познаний. Здесь было бы недурно вставить похвалу пользе, извлеченной императором. При сем следует заметить, что все это не должно быть высказано разом и не выжидая ответа или возражения, которые могут сделать на каждую отдельную мысль, а следует вести разговор таким образом, чтобы не идти дальше прежде, чем предшествовавшая мысль не будет вполне закончена».

Далее следуют еще шесть пунктов размышлений Марии Федоровны, которые она изложила для друзей и единомышленников: «<I.> II. Об этом желании следует заговорить, по крайней мере, шесть недель спустя после отъезда наших друзей и выбрать благоприятный день. Если не попадутся на эту удочку, нужно оставить затронутую мысль и вернуться к ней некоторое время спустя, но, опять-таки, не как к формальной просьбе, но как к личному желанию, повергаемому на благовоззрение императрицы». Панин написал: «Этот пункт хорош».

«III. Путешествие может быть совершено лишь в строжайшем инкогнито, чтобы иметь большую возможность выполнить цель этого путешествия – обогатить цель этого познания». Панин написал, что «об этом следует говорить лишь тогда, когда будет одобрена мысль о путешествии».

«IV. Выбор свиты, которая должна сопровождать нас, представляется императрице, но, конечно, несмотря на это, можно и даже должно откровенно и с полным доверием высказать ей, что желали бы, чтобы она разрешила тому или другому сопровождать нас, так как при условии, что эти лица уже побывали в иностранных землях, они явились бы неоцененным пособием для нас, но, во всяком случае, следует просить об этом, как о милости, суметь попросить таким образом, чтобы не могли отказать в нем». Панин написал: «Конечно, как о милости, но крайне осторожно и не настаивая сразу».

«V. Дети. Нужно сказать, что нельзя было бы доверить их в лучшие руки, чем в руки их бабушки; что таким образом мы вверяем ей наше драгоценное достояние, будучи вполне бесспорно уверены, что они не могли бы быть под лучшей охраной; одним словом, на эту тему следует говорить ей самые дружественные и самые нежные вещи». Граф Панин написал: «Очень хорошо».

«VI. Сначала нужно сказать, что мы начнем с Вены; при этом случае можно наговорить ей лестных вещей для нее и для императора». Н. Панин написал: «Очень хорошо».

«VII. «В случае если бы она пожелала сократить время путешествия, по-видимому, можно возразить, что хотели бы увидеть поболее стран и не ограничиваться каким-нибудь одним государством; впрочем, раз мы выедем за границу, продолжительность этого путешествия будет зависеть от нас». Но тут Н.И. Панин предостерег: «Как не нужно торопиться указывать страны, которые именно хочется видеть, так равно не нужно восставать против воли, которую выскажут во время рассуждений с вами, так как после того, как уже уедете, можно будет с большей легкостью избрать одну дорогу вместо другой».

После недолгих размышлений Екатерина II писала императору Иосифу II:

«Позволяю себе на этот раз побеседовать с вашим императорским величеством о предмете, особенно близко меня занимающем. Таково действие великого примера! Несколько времени тому назад сын мой заявил мне о своем желании посетить иностранные земли, и в особенности Италию. Я могла только согласиться на такое желание, столь благоприятное для увеличения его познаний. Осмеливаюсь просить ваше императорское величество разрешить проезд его через ваши владения и позволить ему и его супруге представиться вам этой зимой в Вене. Они выедут отсюда, как следует полагать, в конце сентября, так как привитие оспы моим внукам должно предшествовать путешествию. Маршрутом от Могилева и Киева до Брод для них послужит прошлогодний путь графа Фалькенштейна.

С истинным удовольствием я передаю их в ваши руки. Преисполненная доверия, я не сомневаюсь, что они воспользуются у вас священными правами гостеприимства, и надеюсь, что дружба ваша доставит им подобный же прием у его королевского высочества великого герцогства Тосканского, с которым моим путешественникам предстоит вступить в столь близкую родственную связь и который, впрочем, в течение двенадцати лет явил уже столько доказательств своего расположения к русскому народу».

Екатерина II написала письмо фельдмаршалу Румянцеву, в котором дала указания о том, чтобы всеми способами оказать содействие в путешествии великокняжеской чете, они должны побывать в Киеве, в Польше, а для этого нужны лошади и прочее необходимое для благополучного путешествия. Кабинет-министры канцелярии тоже должны были разослать свои послания по столицам иностранных государств, куда предполагались визиты Павла Петровича и Марии Федоровны.

Мария Федоровна была счастлива оттого, что в самое ближайшее время она увидит чуть ли не всю свою семью, родителей, сестер, кого-то из братьев, которые приедут в Вену, чтобы познакомиться с новыми родственниками: принцесса Елизавета Вюртембергская выходит замуж за наследного принца Франца, сына герцога Тосканского.

Граф Николай Петрович Румянцев и князь Андрей Куракин были включены в свиту цесаревича.

19 сентября 1781 года Екатерина II, царедворцы большого и малого дворов присутствовали при отъезде из Царского Села княжеской четы в зарубежные страны для пополнения своих знаний. Мария Федоровна вела себя ровно, но, прощаясь с детьми, не сдержала чувств и трижды падала в обморок, в полубессознательном состоянии ее и усадили в карету. Николай Петрович с болью переживал случившееся. Видел, как великий князь тоже чуть не плакал, но крепился, помогая великой княгине. Екатерина II крайне удивилась такому проявлению эмоций. Но в донесении английского посла Гарриса своему правительству было сказано: «Нет ни малейшего сомнения, что необыкновенная чувствительность их императорских высочеств вызвана не одной только разлукой с детьми. Граф Панин наполнил их умы опасениями, и они уехали под сильным впечатлением ужаса» (Шильдер. Примечания).

Но Екатерина II пока не догадывалась о роковой роли графа Панина, и 21 сентября, через два дня после отъезда из Царского Села, писала своим детям: «Ваши ответы, дорогие дети, которые вручил мне Дивов, и то, что он мне сообщил, уменьшили мое беспокойство насчет состояния здоровья моей дорогой дочери. Если бы я могла предвидеть, что при отъезде она три раза упадет в обморок и что ее под руки отведут в карету, то уже одна мысль о том, что ее здоровье придется подвергнуть таким тяжким испытаниям, помешала бы мне дать согласие на это путешествие. Нежность, которую вы оба выказываете мне, дорогие дети, правда, облегчает скорбь, причиненную мне вашим отсутствием; но мое чувство к вам говорит и повторяет вам: возвращайтесь, как только это будет возможно, будь это из Пскова, Полоцка, Могилева, Киева или из Вены, потому что ведь, в конце концов, мы без всякой уважительной причины переносим печаль такой разлуки. Итак, спросивши свое сердце и ум, я прихожу к заключению, что вам, если вы не находите никакого удовольствия продолжать путь, следует решиться тотчас же возвратиться назад, под предлогом, что я написала вам вернуться ко мне. Дети ваши, которых я только что видела, здоровы» (Шильдер. С. 126).

Получив это письмо, Павел Петрович и Мария Федоровна спокойно продолжали свой путь. Повсюду в Пскове, Полоцке, Могилеве, Чернигове их ждали сменные лошади, приемы губернаторов, обеды, порой танцевальные залы. В Киеве их встретил фельдмаршал граф Румянцев, 14 октября устроили праздничный вечер по случаю дня рождения великой княгини Марии Федоровны, а на следующий день отправились в город Васильков, в Вишневце произошла встреча с польским королем Станиславом Понятовским, который молодые годы провел в покоях великой княгини Екатерины Алексеевны.

В Тропау их встретил император Иосиф II, и 10 ноября путешественники прибыли в Вену, где Мария Федоровна с радостью обнимала своих родителей, сестру Елизавету, которые приехали договориться с эрцгерцогом Францем и его родными о свадьбе с принцессой Елизаветой Вюртембергской.

«Прошу вас, любезный друг, передайте королевской семье мою благодарность за участие, которое они принимают во мне по случаю моего путешествия, – писал Павел Петрович барону Сакену из Вены 3 декабря 1781 года. – Вы знаете мое к ним расположение, знаете и цену моей признательности… Скажу вам насчет моего здесь пребывания, что мы живем как нельзя лучше, осыпанные любезностями императора и пользуясь вниманием со стороны прочих; вообще это прелестное место, в особенности когда находишься в кругу своего семейства. Я желал бы удвоиться или утроиться, чтобы успеть все видеть и сделать… Мы прилагаем все усилия, чтобы проявить нашу признательность. Но зато у нас почти нет минуты покоя для того, чтобы выполнить обязанности, налагаемые на нас оказываемым нам вниманием и вежливостью, так и для того, чтобы не упустить чего-либо замечательного по части интересных предметов; а правду сказать, государственная машина здесь слишком хороша и велика, чтобы на каждом шагу не представлять чего-либо интересного, в особенности же, ввиду большой аналогии ее, в обшем, с нашею. Есть что изучать по моей специальности, начиная с самого главы государства» (Шильдер).

Император Иосиф II, после смерти Марии-Терезии ставший полновластным хозяином империи, испытывая дружеские чувства к России, к императрице Екатерине II, с доверием отнесся и к Павлу Петровичу, сообщив ему о том, что Австрия и Россия самое ближайшее время подпишут договор о секретном союзе, в котором роль Австрии строго определена – содействовать России в деле приобретения Крыма как одной из областей России. Мать ничего не говорила ему об этом, хотя нетрудно было догадаться после совещаний и переговоров в Могилеве, что так и будет. Великий князь был таким, как всегда и везде, он ни минуты нигде не прикидывался другим, он прямодушен, любезен, благороден, с детства привили в нем благородный образ мыслей, но он не сдержан, порой проявляет пылкость и колкость, чрезмерно чувствителен. Он знал, что эти качества – признаки его дурного характера. «Человек невольно делается неловким, – думал он в эти дни, – когда старается казаться не тем, что он есть на самом деле. Впрочем, так как мои действия были только действиями частного лица…»

Среди суеты повседневных дел венский двор решил в дни пребывания Павла Петровича поставить трагедию Шекспира «Гамлет». Во время репетиций в театре шло обсуждение пьесы, особенно привлекал образ Гамлета. Сложный, противоречивый, трагический образ Гамлета в чем-то поразительно напоминал великого князя Павла Петровича, его зависимость от императрицы, его противоречивость и полное отсутствие участия в управлении страной. Уже несколько недель в Вене чаще всего и говорили о нем, сравнивали его судьбу с печальной судьбой опального принца. Наконец актер Брокман отказался играть эту роль в присутствии русского великого князя:

– Если великий князь будет нашим зрителем, то он увидит в этом образе самого себя, вместо одного Гамлета будет два: один на сцене, второй в зрительном зале.

Иосиф II, когда ему доложили, что театр не будет ставить «Гамлета» и в качестве причины указали слова актера Брокмана, пришел в восторг от прозорливости суждения венского актера, ведь и ему самому приходили похожие мысли, и послал актеру 50 дукатов в награду.

Эта весть быстро разнеслась по Вене и венскому двору.

Шесть недель провели граф и графиня Северные (великокняжеская чета путешествовала под этим именем) в Австрии, пользуясь высшими почестями, которые оказывал им император и венский двор, они познакомились со строгими правилами и этикетом венского двора, великий князь стремился познать систему государственного управления, общался с послом Дмитрием Голицыным, князем Кауницем, вечерами же посещали театральные представления и концерты.

9 января 1782 года граф и графиня Северные покинули Вену, проехали через Триест и остановились на несколько дней в Венеции, потом были Падуя, Болонья, Анкона, Рим. В Неаполе произошел эпизод, который надолго запомнился Павлу Петровичу и сопровождавшим его царедворцам. Павел Петрович встретился с российским послом графом Андреем Разумовским, бывшим ближайшим другом, так трагически вмешавшимся в его жизнь во время первого его брака. Шесть лет прошло с тех пор, а рана по-прежнему болью отзывалась в его сердце. Историки и биографы упоминают, как Павел Петрович пригласил графа в отдельную комнату, вытащил шпагу и предложил ему защищаться. Но придворные не позволили продолжить поединок. Потом об этом эпизоде говорили как об анекдоте. Но что было, то и было, не выкинешь из биографии исторического лица. По мнению историков, Павел Петрович обиду не простил и свои дружеские отношения с князем Андреем Разумовским не возобновил.

Из Неаполя великокняжеская чета вернулась в Рим, где пробыла три недели. «Здешнее пребывание наше приятно со стороны древностей, художеств и самой летней погоды», – писал Павел Петрович к московскому архиепископу Платону, упомянул о величественной церкви Святого Петра и о папе Пие VI, с которым не раз беседовал.

Во Флоренции вновь встретились с герцогами Тосканскими, с женихом принцессы Елизаветы эрцгерцогом Францем.

Обычно сдержанный, Павел Петрович во Флоренции неожиданно высказал резко критическую оценку внешней и внутренней политики своей матери, российской императрицы. Герцог Леопольд при всех обстоятельствах поддерживал брата Иосифа II, естественно, с удовлетворением воспринимал и новые отношения Австрии с Россией.

– Вот его императорское величество Иосиф II не раз говорил о ближайшем приобретении полуострова Крым в собственное владение нашей империей, – в минуты раздражения говорил Павел Петрович. – Матушка императрица думает о приобретении новых земель. А разве у нас земли мало? Россия достаточно велика и не нуждается в новых приобретениях. А за Крым вновь цепляется Блистательная Порта, и без боя Крым она не отдаст. Недавняя война с турками разорила Россию, пора подумать о внутренних делах. Жаль, но ближайшие сотрудники императрицы думают чаще всего о себе, тот же Потемкин, Безбородко, Бакунин, Воронцовы, посланник в Голландии Морков, мне известно, кто они такие… Я не скрываю своего мнения, называю их, и, как только я буду иметь власть, я их высеку, разжалую и выгоню.

Но эти угрозы были не опасны, Павел Петрович придет к власти только через 14 лет.

7 мая 1782 года великокняжеская чета со своими придворными со всеми почестями была принята королем Франции и его придворной свитой.

У Н. Шильдера подобраны документы о пребывании великокняжеской семьи в Париже. «Вы видите, откуда я вам пишу, – делился Павел Петрович с бароном Сакеном 14 мая 1782 года, – из настоящего водоворота людей, вещей и событий; молю Бога, чтобы Он даровал мне силы справиться со всем. Друг мой, я вижу здесь совершенно иное, чем то, что известно было доселе. Я еще не знаю, что я буду делать, я едва помню, что со мной было; вот какой я веду образ в данный момент; но когда немного заботишься о своей репутации, то труды и бдения не кажутся страшными. Сеешь для того, чтобы собрать жатву, и тогда чувствуешь себя вознагражденным за все. Вспоминайте иногда о вашем друге и молите за него Бога».

«Сын Екатерины прибыл во Францию в трагический момент ея истории, – писал П. Моран. – Каждый шаг по пути реформ задерживался могучими интересами привилегированных сословий. Власть слабела. Парламенты были в состоянии возмущения, правительство было в состоянии полного упадка. Своим падением Неккер искупил попытку опубликовать отчет о государственных приходах и расходах и внести в них порядок и гласность. Людовик XVI перебрал всех людей и исчерпал все средства. Франция находилась на пороге революции. Но надо удивляться тому, что русский великий князь, по-видимому, не предчувствовал событий, ареной которых предстояло сделаться Франции. (Моран П. Павел I до восшествия на престол (1754–1796 гг.) М., 1912. С. 258).

Но таковы были общие условия приема. Великий князь присутствовал только там, куда допускал его этикет. Все представало взору – красивые женщины, роскошные интерьеры, изящные миниатюры, вереницы сановных гостей, мелькание ливрей, но принятые в королевском кругу правила строго соблюдались – мрачные настроения, напряженность, которые незримо висели в парижском воздухе, в королевском дворце полностью отсутствовали.

Часть четвертая
В Европе

1. Начало дипломатической службы

После выполнения государственного долга и рождения двух наследников русского престола Александра и Константина волна слухов и противоречивых толкований о великой княгине Марии Федоровне в придворной среде поутихла. Екатерина II торжествовала – как удачно выбрали нареченную великому князю. Поздравления пришли ото всех королевских дворов.

Положение Николая Петровича Румянцева при великокняжеской чете несколько лет оставалось двусмысленным. Уйти на дипломатическую службу не удавалось, росло осознание, что придворная жизнь не для него. Одновременно у него сложились превосходные отношения с великим князем, а Марию Федоровну он начал чтить уже сразу после их свадьбы. Сначала великая княгиня была сдержанна, но с течением лет их отношения стали более близкими, повсюду они находили точки соприкосновения.

Этим событиям много внимания уделила современная исследовательница Т.А. Соловьева, опубликовавшая ряд статей и писем, выявивших много подробностей внутреннего мира и Николая Петровича Румянцева, и Марии Федоровны, и великого князя Павла Петровича.

Николай Петрович Румянцев был включен, как член сопровождающей цесаревича делегации, в свиту графов Северных, однако, когда Екатерина II узнала подробности взаимоотношений Марии Федоровны и Николая Петровича Румянцева, у нее созрел план их развода в разные стороны. Пусть Николай Петрович останется членом делегации цесаревича, но получит должность уполномоченного министра при Курфюрстском округе Нижнего Рейна и при многих других владетельных принцах ближайших округов.

Неожиданное назначение Николая Петровича на дипломатическую должность вначале озадачило его, но вскоре он понял, что императрица узнала подробности жизни малого двора и пресекла дальнейшее развитие событий; впрочем, он получил весьма важное и ответственное назначение.

В «Биографическом словаре» говорится: Николай Петрович «обязан был следить за соблюдением Германской конституции, т. е. охранять в равной мере как фюрстов, так и власть императора в своей столице».

В Иностранной коллегии стали готовить Николаю Петровичу инструкцию для отправления его служебных обязанностей, а сам Николай Петрович, не раз побеседовав с Александром Андреевичем Безбородко о предстоящих ему поручениях, отбыл в одну из деревень к графу Румянцеву, чтобы поблагодарить его за содействие в получении дипломатической должности.

Как только Николай Петрович вернулся в Петербург, ему тут же поступило приглашение на беседу к императрице перед отъездом во Франкфурт-на-Майне, где определено место для его канцелярии.

В рабочем кабинете императрицы его уже ждали. Как только он вошел в приемную, тут же доложили Екатерине Алексеевне, она вышла к графу.

– Я давно, граф, задумала эту должность…

После того как граф Румянцев приложился к ее ручке, она повернулась и жестом пригласила графа последовать за ней. После того как императрица вновь села на свое место, она возбужденно заговорила:

– Эта миссия, Николай Петрович, откроет перед вами широкий круг вопросов. История XVIII века – это великая борьба между королевствами, Петр Великий начал эту борьбу, он сокрушил, казалось бы, непобедимого шведского короля Карла ХII, раздвинул свои границы, а в это время мелкий фюрст Бранденбургский собрал стотысячную несокрушимую армию и стал поглядывать на доступные ему польские земли. Вы, граф, знаете историю Петра Великого, вникали в ход происходивших событий?

– Государыня, история – это моя любовь, я давно изучаю русскую историю с древнейших времен…

– Николай Петрович, о наших союзах с Пруссией, Австрией, противоречиях, о баварском конфликте, Тешенском мирном договоре вы, конечно, знаете. Россия, Николай Петрович, поворачивает свой дипломатический руль на сто восемьдесят градусов… Раньше – Фридрих II, Семилетняя война, Петр III, перечеркнувший все наши достижения, потом – немецкие принцессы в качестве жен нашего наследника. Не будем преуменьшать роль Фридриха II в историческом процессе… Но после совещаний в Могилеве в прошлом году, путешествия графа Фалькенштейна в Петербург, разговоров императора Иосифа с великой княгиней о предстоящем браке ее сестры и племянника императора все изменилось. И даже с внешней стороны. Мы вместе с Австрией и Францией укрепим наше положение на юге России. Граф Румянцев так расположил свои войска в Крыму, что вычистил остатки турецких отрядов с полуострова, Крым для Турции стал недоступен, а русские войска полностью контролируют татарского хана, которого избирают с помощью наших денежных ресурсов. Вы, граф, надеюсь, внимательно следите за происходящим?

– Я недавно был у отца, внимательно изучил обстановку и в Крыму, и в окрестностях. Князь Потемкин развернул обширную деятельность в окрестностях Крыма и вообще на юге России. Отец говорил, что ближайшая цель нашего государства – возвращение Крыма в лоно своего Отечества, ведь Крым – это в прошлом российское княжество.

– Вот-вот, мы ничего не стремимся завоевать, мы лишь отбираем ранее утраченное, как земли Белоруссии в ходе польского раздела. Я очень рада, что вы, граф, в курсе событий. На юге России началось большое строительство, закладывают корабли, возводят дома, возникают целые поселения…

Екатерина II на мгновение замолчала. Она пришла на трон быть решительницей судеб Европы, с захватом власти дала себе обязательство быть в дружбе со всеми державами, чтобы всегда сохранять возможность стать на сторону слабейшего, держать руки свободными и ни за кем хвостом не тащиться. Императрица тут же вспомнила Петра Великого, который обязался развивать новую систему Германии, и сама Екатерина II стремилась установить в Германии столь нужное для интересов своей империи равенство сил. Две державы – Пруссия и Австрия – держали это равновесие, отсюда постоянные колебания и противоречия между ними, а Союз немецких князей – это опора для баланса противостоящих сил. Чуть ли не вся история последних лет промелькнула перед Екатериной II.

– Хочу вам кое-что объяснить о баварском деле. Как вы знаете, переговоры о баварском наследстве тянулись долго, князь Репнин со своим отрядом прибыл в помощь этой тяжбе. Фридрих II подумал, что князь Репнин прибыл в его распоряжение, а император Иосиф II – в его распоряжение, но князю было поручено наблюдать за ходом переговоров, не вмешиваясь. Мелкие фюрсты – пфальцский, цвейбрюкенский, саксонский, мекленбургский – выступали один за другим с заносчивыми феодальными притязаниями, думая получить что-нибудь на свою долю при ссоре великих немецких держав. Одновременно с этими переговорами Франция хлопотала о том, чтобы в дополнение к Канарджийскому миру Россия получила возможность свободного плавания в Черном море, протекторат над Молдавией-Валахией и независимость Крыма от Порты. В итоге Австрия получила крошечный кусочек Баварии, а затем Бавария должна была отойти к Карлу Цвейбрюкенскому. И еще вы, граф, должны запомнить, что Россия, Франция, Германская империя поручились за незыблемость Тешенского договора, который лишь подтвердил обязательства Вестфальского мира, заключенного в 1648 году, как итог многолетней войны, следовательно, эти три государства есть и гарантия имперской конституции.

– Я заметил, ваше величество, как резко изменились разговоры о нашей политике в Германии при российском малом дворе. Если чуть раньше слова «Берлин» и «Фридрих» с почтением произносили, то с приездом посланника Пруссии графа Гёрца, который не скрывает своей главной дипломатической цели: Фридрих II предложил ему уговорить Россию заключить союз с Пруссией и Турцией, тон поскучнел.

– Ваше сиятельство Николай Петрович! Вы еще не вступили на этот шаткий дипломатический мостик, а уж верные мысли возникают у вас… Граф Гёрц и мне изложил этот план прусского короля Фридриха, вздорный, конечно, план. Прусский король после Тешенского мирного договора подумал, что Россия поддерживала Пруссию в этом конфликте, но он ошибся, как ошибся и австрийский император. У России есть свои интересы, и вы, граф, будете отстаивать их. При большом и малом дворах открыто говорили, что русская императрица, старая союзница Фридриха, стала высказывать чувства раздражения и ненависти к Потсдаму, вот, дескать, даже запретила своим детям бывать в Берлине во время их длительного путешествия. Бедный граф Гёрц, повинуясь Фридриху, оказался в комичном положении, я объяснила ему всю нелепость этого союза с Турцией, у нас Крым, там наши войска, которые берегут татарского хана, чтобы не вышел из-под нашего контроля… Никита Иванович Панин очень болен, он семнадцать лет поддерживал интересы Пруссии в России, я с ним была во многом согласна, но теперь ветер подул в другую сторону, и вы, Николай Петрович, должны это помнить в своей деятельности. Ваша канцелярия будет во Франкфурте-на-Майне, вы должны побывать в Берлине, у Фридриха, и в Вене, у императора Иосифа, вы должны отвечать на письма членов Иностранной коллегии и на мои, если таковые последуют, граф. Европа с тех пор, пока я управляю Российской империей, коренным образом изменилась. Нужны новые взгляды и новые методы управления. В добрый путь!

Так началась дипломатическая карьера графа Николая Петровича Румянцева.

8 февраля 1782 года граф Николай Румянцев отправился в длительную заграничную командировку.

«Николай Румянцев, – писал Александр Трачевский, – принадлежал к поколению молодых екатерининцев, долго поддерживавшему предания блестящей императрицы, на глазах которой оно воспитывалось. Младшие екатерининцы разделяли со старшими живое чувство собственного достоинства и гордое национальное сознание. Но они были другого закала. Они получили более счастливое воспитание и отличались более широким кругом идей; но просвещение досталось им легко, просто, так сказать готовое. Они не вырабатывали его тяжелым опытом, как их отцы-самоучки, воспитывавшиеся на медный грош. Сравнительно с стариками, у младших екатерининцев больше упрямства и порывистости, чем характера и энергии, больше страсти рассуждать и говорить, чем жить и действовать. Они не боялись пера, как их отцы, и хорошо владели им; велика разница между лаконизмом и многословием этих двух поколений. Двадцатипятилетний Николай Румянцев не без блеска начинал тогда свою карьеру: вскоре о нем заговорили в Европе» (Трачевский А. Союз князей и немецкая политика Екатерины II, Фридриха II, Иосифа II. 1780–1790 гг. СПб., 1877. С. 68).

Фридрих II в ожидании русского посланника постоянно думал о России, Екатерине II, о своих интересах в России, о Никите Панине… Неужели все с такой тщательностью продуманное рухнуло? Ведь он надеялся, что Екатерина подхватит его план союза, будет ему благодарна за проницательность.

В кабинет Фридриха II вошел министр иностранных дел граф Гёрцбергер.

– Получены сведения, ваше величество, что русский посол граф Николай Петрович Румянцев прибудет в Берлин 1 марта 1782 года, то есть через несколько дней.

– А я все голову ломаю, граф, где я просчитался. Конечно, Иосиф одержал победу в битве за баварское наследство, но и мы, Гогенцоллерны, выиграли эту войну в политическом значении, все мелкие князья поверили в нашу серьезную патриотическую роль, прусский король начал приобретать ту национальную популярность, которую он искал всю свою жизнь. Мы убедили немцев, что имеем искреннее желание утвердить Союз немцев как начало объединения германских народов в единое государство. Что вы скажете?

– Вы просчитались, государь, тогда, когда подумали, что Екатерина II не может быть самостоятельна, вы поддались самообольщению и подумали, что сумеете по-своему направлять ее европейскую политику, по-прежнему верили, что русские министры бессмысленные невежи, а Никита Панин по-прежнему всемогущ. Но в министерстве сейчас заправляют другие люди, особенно активен Александр Безбородко.

– Так проложите к нему пути!

– Уже пытались. Он неподкупен.

Выехав из Петербурга, Николай Румянцев не мог отрешиться от мыслей, которые императрица внушила ему во время их разговора. «Доселе не понимают Германской империи, – размышлял Николай Румянцев по дороге в Берлин, – потому что судят о ней или лица, принадлежашие к ней и, следовательно, заинтересованные, или же французы – плохие наблюдатели, вследствие их суетливости. А Германию нельзя наблюдать без изучения, порой скучного и тяжелого. Немецкие министры засели на конституции своей империи. Заметив здесь какую-то канву республиканской формы, они стали раздувать эту идею: и все возмечтали о себе слишком много, любовь к отечеству выродилась в личный интерес, а личный интересен мелочен. И что же вышло? Вместо широкой идеи явились узкие мыслишки. То, что должно быть трудом министра, стало не более как делом педанта. Французам всюду чудится их Версаль. Они, правда, изучили фюрстов и их министров и получили перевес, но не могут сохранить его, ибо пасуют, как скоро заговорят о германской конституции. Ее трудно постигнуть: нужно изучать ее в книгах и в людях. Это может сделать русский: он посторонний для германских интересов, как француз, но обладает немецким прилежанием и обдуманной настойчивостью… Все, кто провожал меня в Берлин, восхищались прусским королем Фридрихом, хоть ему под семьдесят, но ум и память его просто великолепны, он полководец, он руководитель государства, которое из мелкого герцогства стало одним из крупных европейских государств, и ни одно из европейских решений не обходится без прусского короля. Отважный и хитрый немец, полководец, один из руководителей Семилетней войны, французским владеет лучше, чем немецким, воспитан на французской литературе и философии, переписывался с Вольтером и энциклопедистами… Но каков его итог?»

А чем он сам может похвастаться?

Александр Безбородко писал фельдмаршалу Румянцеву о положении Николая Румянцева в обществе малого двора: «…Быть праздным зрителем мелких сцен придворных или хотя бы актером в них с опасностью для себя никогда не было целью намерений. Он имел в виду всегда достигнуть употребление его к делу и преимущественно в дипломатическом корпусе: к сему он всегда приготовлял себя по склонности к чтениям книг и дел и содержанием себя в знании про связь в оных… Граф Николай Петрович имеет для него еще два неприятных свойства, первое: что он сын ваш, человека коего славе, сколько он завистлив и исполнен недоброхотства, я могу сам быть наилучшим свидетелем; второе: что он весь исполнен благородных мыслей…» (Письма А.А. Безбородко к графу П.А. Румянцеву. С. 82).

Неожиданно для него самого дурные слухи о Николае Румянцеве, в которых явно проглядывало стремление унизить, стали курсировать в дворцовых кругах. Особенно ярко это проявилось, когда Мария Федоровна стала выделять умного и яркого Николая Петровича. Она часто вызывала графа, давала ему поручения, по исполнении они подолгу разговаривали. Мария Федоровна, родив Александра и Константина, двух наследников русского престола, полностью отдалась наплыву любовных чувств. В «Русском биографическом словаре» скупо говорится об этих чувствах: «…а тем временем, отправляя придворную службу при Дворе великого князя, постепенно приобретал все более и более расположение не только последнего, но и его молодой супруги» (РБС. СПб., 1913. Т. 13. С. 495).

Александр Иванович Тургенев (1784–1845), друг и единомышленник П.Я. Чаадаева и многих известных литературных деятелей, собрал за свою жизнь книгу «Российский двор в XVIII веке», и его потомки опубликовали ее в XIX веке. Свидетельства английских и французских дипломатов в Петербурге в XVIII веке дают объективную и субъективную картину нравов и взаимоотношений в высшем обществе, пишут о русской императрице и главных ее сотрудниках. Вот лишь некоторые документы.

13 февраля 1778 года английский посол господин Гаррис писал в Великобританию: «Я нахожусь здесь еще слишком недолгое время, дабы иметь какое-то определенное мнение касательно персон, составляющих двор и высшее общество. Мне кажется, что для всех классов свойственна излишняя роскошь и не столь высокая нравственность. Низшим присущи лесть и раболепство, а высшим – самонадеянность и высокомерие. Под тонким слоем внешнего блеска и у тех и у других скрыты грубые и невежественные умы. Их развлечения, их жилища, обилие слуг – все сие являет собой зрелище воистину азиатское… Есть основания опасаться, что Потемкин, оба Чернышева и Шувалов полностью преданы политике Франции, но более всего поражает меня у всех них развращенность, легкомыслие и непостоянство в мыслях. Тем не менее именно сии люди, по всей вероятности, будут править после смерти императрицы. Ее репутация, решительность и сопутствующая ей удача заменяют умелых государственных мужей и опытных генералов. Будем надеяться, что присущий ей здравый рассудок положит конец ее склонности к беспечной жизни и сладострастным развлечениям, каковые, похоже, только возрастают с течением лет… Двор являет собой непередаваемое зрелище распущенности и беспорядка. Годы отнюдь не унимают страстей, напротив, сии последние становятся еще более неистовыми. Глядя с близкого расстояния, я убеждаюсь, что добрые качества императрицы преувеличены, а недостатки сильно смягчены… Насколько могу я судить по собственным своим наблюдениям и тому, что сообщали мне осведомленные и вполне беспристрастные особы, государыня имеет чисто мужеской ум, настойчивость и бесстрашие в достижении задуманного. Но ей недостает других качеств, таковых, как верность суждения и умеренность при благоприятных конъюнктурах. Зато обладает она сверх меры слабостями прекрасного пола, приверженностью к лести и тщеславием. Нежелание слушать и исполнять благие, но неприятные советы и сладострастие ввергают ее в таковые крайности, кои опозорили бы любую женщину независимо от положения ее в обществе…» (Тургенев А.И. Российский двор в XVIII веке. СПб., 2005. С. 311–314 и др.).

Принцесса Вюртембергская писала дочери великой княгине Марии Федоровне: «Мне говорили, что Вы вздумали иметь при себе фаворита (un amant) и что выбор пал на молодого графа Румянцева, но это не беспокоило меня, потому что я уверена была в Вашем образе мыслей и в Ваших нравственных правилах. Пренебрежение к нашим обязанностям есть единственное действительное несчастие, которое может постигнуть нас, и пример, который Вы видите перед своими глазами, может только уверить Вас в этой истине, нет ничего более тяжкого и ужасного, как общественное презрение» (Шумигорский Е.С. Императрица Мария Федоровна (1759–1828): Ея биография. СПб., 1892. С. 82).

Биограф Виктор Лопатников писал об этом примечательном эпизоде светской жизни: «У молодого камер-юнкера имелись другие, более серьезные основания тяготиться своим положением, тревожиться за свою будущность. Великая княгиня Мария Федоровна стала оказывать ему особые знаки внимания. Пребывать в этой двусмысленной ситуации, чреватой конфликтом и скандалом, Николаю Румянцеву не хватало сил. Не было возможности и условий сохранять отношения в тайне. Двор на разные лады заговорил об этом, да так, что подробности стали известны в Европе, в доме Вюртембергских… Положение фаворита его, наоборот, угнетало, и неспособность устоять перед чарами властительной дамы угнетала… Это была странная жизнь, тревожная и счастливая, со своими опасностями и восторгами. Когда все это только начиналось, всем им было в пределах двадцати лет: Павлу Петровичу, Марии Федоровне, Николаю Румянцеву, его брату Сергею, Александру и Алексею Куракиным. Если поставить рядом портреты молодых людей, написанных тогда, примерно в одно и то же время, легко предположить, кому могли принадлежать симпатии молодой восемнадцатилетней иностранной особы…» (Лопатников В. Канцлер Румянцев. М.: ЖЗЛ, 2010. С. 38–39).

Никакие уговоры графини Екатерины Михайловны Румянцевой, «дамы известной своими достоинствами и честностью», не подействовали на сына, отношения с великой княгиней продолжались.

Екатерина II по-своему решила этот вопрос: Николая Румянцева назначила послом в германские княжества, а Павла Петровича и Марию Федоровну отправила в длительное путешествие по европейским странам. То, что было позволено ей, Екатерине II, не позволено никому более, она вдова, она зрелая, свободная женщина, она может иметь фаворита, возможно и не одного. А Мария Федоровна – законная жена, обойдется тем, что посулили ей высшие силы небесные. Но это лишь на какое-то время отдалило влюбленных.

Фридрих II прибыл из Потсдама в Берлин, с минуты на минуту должен был представиться ему русский посланник Екатерины II. «Странное дело, – думал прусский король, – у Франции есть посланники или резиденты почти во всех важнейших немецких дворах и даже в значительных городах, в Майнце, Кобленце, Бонне, Мюнхене, Касселе, Люттихе, Нюрнберге и Франкфурте; у Великобритании, Голландии и Дании по три или четыре дипломата в различных местах Германии; во Франкфурте или же Майнце, как в средоточиях Германской империи, эти державы, а равно и Австрия с Пруссией, всегда имеют своих посланников. Так уверяли меня все мои министры, а они не станут врать. И сколько раз я говорил Екатерине II, что и ей пора наладить с нами дипломатическую связь…»

В кабинет вошел министр иностранных дел граф Финкенштейн (Гёрцбергер):

– Ваше величество! Граф Румянцев, по донесениям агентов, прибудет сегодня, 1 марта 1782 года.

– Как только прибудет, пусть направляется ко мне. У меня возникло много мыслей по поводу наших дипломатических отношений.

К вечеру Николай Румянцев привел себя в соответствующий вид, чтобы явиться ко двору, и предстал перед Фридрихом II. На мгновение приостановим развитие событий и процитируем замечательную книгу Дэвида Фрейзера «Фридрих Великий», те страницы, на которых автор излагает взгляды прусского короля на общие темы как раз в это время, 1780-е годы:

«Король писал не только о политике; в трактате по германской литературе, опубликованном в 1780 году, он подверг атаке варварскую, по его мнению, природу немецкого языка. Пренебрежительное отношение к родному языку и его безразличие к немецкой литературе часто было причиной возмущения в Германии – все оставалось по-прежнему, хотя это был период, когда уже творил Гёте. Однако его мысли чаще занимали собственная жизнь и судьба Пруссии, которую ему вскоре предстояло передавать в другие руки. Король уже в 1779 году написал отчет о предшествующих пяти годах, доведя до текущего года рассказ о своем правлении, Histoir de mon Temps, попутно дав характеристику молодому императору Иосифу и включив в текст длинную записку с предупреждением о неизменных амбициях Австрии. В 1782 году он написал отдельный трактат «Размышления о политической ситуации в Европе» (естественно, на французском языке), ставший его политическим завещанием. Он проникнут пессимистическим духом. Если бы правители Пруссии не были решительны и сильны, то их государство исчезло бы с лица земли. Германия вслед за этим стала бы унитарным государством, наподобие Франции и под властью Габсбургов. Суверенные германские монархи исчезли бы. Может, кому-то посчастливится такое увидеть; но для мыслящих по-иному – а к какому разряду относится Пруссия, не вызывает сомнений – какую найти альтернативу? Откуда появятся альянсы для создания противовесов? Если Франция продолжит поддерживать тесные отношения с Австрией, то каков будет выбор? С Англией? Всегда, писал он, ненадежный партнер. С Оттоманской Портой? Возможно, но бесполезно, разве только для нескольких мелких военных диверсий. Если германским государствам будут противостоять союз Австрии – с одобрения Франции – и России, – а когда он писал эти строки, такое казалось наиболее вероятным, то где искать помощи центральноевропейским монархам?

Фридрих сам отвечал на собственный вопрос. В единстве.

И побуждающим мотивом для того, чтобы вновь попытаться добиться германского единства, независимо от мощи Австрии, являлось поведение императора.

Иосиф, энергичный и гордый, с самого вступления на престол продемонстрировал отсутствие понятий реализма и практичности. Памятным примером этого является его решение попытаться улучшить во всех областях – экономической, социальной, юридической – ситуацию в Австрийских Нидерландах. Там много лет должность имперского губернатора занимал дядя Иосифа, старый и знаменитый противник Фридриха, эрцгерцог Карл Лотарингский. Его правление было мудрым, полезным и популярным. Иосиф же решил, что все еще можно улучшить, и, когда Карл умер, незадолго до смерти Марии-Терезии император назначил на пост губернатора свою сестру, эрцгерцогиню Марию-Кристину. Она намеревалась проводить реформы, которые диктовал император. Во-первых, внутри страны необходимо установить боUльшую религиозную терпимость, это было любимым коньком Иосифа. Некоторые конкретные законы нарушали этот принцип – население, будь то фламандцы или валлоны, было католическим, а существовавшие предрассудки уходили корнями в религиозные войны. Во-вторых, существовал так называемый Договор о границе (Barrier Treaty). В соответствии с ним в некоторых шельдских городах размещали датские гарнизоны, так что торговля Антверпена регулировалась другим государством. Иосиф выступал с заявлением относительно подобного положения вещей, которое он находил устаревшим и неоправданным. Принцесса Оранская, племянница Фридриха, поинтересовалась его мнением.

1.М.: Центрполиграф, 2006.

Bepul matn qismi tugad.