Kitobni o'qish: «Записки императорского адъютанта»

Виктор Пахомов, Жан Рапп
Shrift:

ГЛАВА I

Я не претендую на звание легендарного героя, но я очень долго был в обществе человека, ставшего причиной многих волнений, и командовал отважными солдатами, заслуги которых не были признаны. Первый осыпал меня милостями, а последние отдали бы за меня свои жизни – этого я никогда не забуду.

Я прослужил в армии несколько лет, иногда был успешен, хотя, как обычно бывает со многими нижними чинами, наград не получал. Наконец мне посчастливилось привлечь внимание генерала Дезэ. Наш авангард, которому было поручено вступить в схватку, очень быстро прибыл на место. С сотней гусар я поспешил вперед – мы атаковали австрийцев и обратили их в бегство. Мало кто из нас не получил ранения, но они вполне стоили тех похвал, которыми нас вознаградили за них. Генерал пообещал позаботиться о моей судьбе и дал мне самую лестную аттестацию, на которую когда-либо мог рассчитывать солдат. Я упоминаю об этом факте не потому, что в результате я обзавелся эполетами, а потому, что он стал основой моей дружбы с этим великим человеком и исходной точкой моей карьеры. Вот эта аттестация.

«РЕЙНСКАЯ И МОЗЕЛЬСКАЯ АРМИЯ.

Главный штаб, Блотзайм, 30-е фрюктидора,

год III Французской Республики, единой и неделимой.

Я, нижеподписавшийся дивизионный генерал, командующий правым крылом вышеупомянутой армии, удостоверяю, что гражданин Жан Рапп, лейтенант 10-го полка конных егерей, под моим командованием с указанным полком участвовал в двух последних кампаниях, и в обеих проявил себя как разумный и мужественный солдат, что он был трижды ранен, и что 9-го прериаля II-го года, во главе роты егерей, он напал на колонну вражеских гусар, численность которых в пять раз превышала его собственные силы, и настолько бесстрашно, что, изрубив их на куски, он прикрыл отступление части наших войск и одержал полную победу. Невероятно жаль, что став жертвой своей доблести, он был ранен так тяжко, что не мог использовать свою руку. Он достоин благодарности нации и заслуживает того, чтобы в случае неспособности к более активной службе, занять какой-либо другой почетный пост. Я утверждаю, что гражданин Рапп пользуется дружеским отношением и уважением всех, кто его знает.

ДЕЗЭ»

Став адъютантом скромного завоевателя Оффенбурга, я сражался под ним в Германии и Египте. У Седимана мне поручили эскадрон и, будучи командиром двухсот храбрецов, я имел удовольствие забрать все остатки турецкой артиллерии. Недалеко от руин Фив, в Саманхуде, меня повысили до звания полковника. В том сражении я был серьезно ранен, но с честью упомянут в депешах командующего.

После смерти погибшего у Маренго отважного Дезэ, в тот самый момент, когда именно его появление решило судьбу победы, Первый Консул соизволил назначить меня личным адъютантом. Та его благосклонность, которой он одаривал завоевателя Верхнего Египта, теперь снизошла и на меня. С того времени жизнь моя стала несколько упорядоченнее, я обзавелся широким кругом знакомств.

Усердие, искренность и некоторые воинские качества обеспечили мне доверие Наполеона. Он часто говорил другим, что очень немногие обладают такими врожденными здравым смыслом и проницательностью, как Рапп. Я тоже слышал эти похвалы, и я должен признаться, что был очень польщен ими, – если это слабость, она мне простительна, ведь у каждого есть какая-то своя такая – тайная и неуловимая. Я бы пожертвовал своей жизнью, чтобы показать, как я благодарен Первому Консулу. Он знал это, он часто повторял моим друзьям, что я «ворчун» – со слабой головой, но добрым сердцем. Он относился как ко мне, так и к Ланну исключительно по-дружески, на «ты», а вот когда он обращался к нам на «вы» или «Monsieur le General», мы сразу же настораживались, ибо были абсолютно уверены, что он сердится. У него была слабость придавать большое значение полицейским сплетням, которая в большинстве своем снабжала его ложной информацией. Эта одиозная полицейская система отравляла его жизнь, – очень часто он злился и на своих лучших друзей, и на родственников, и даже на свою жену.

Наполеон не слишком ценил обычное мужество, кое он считал самым банальным качеством, свойственным всем французам, но более ценил бесстрашие, он был готов простить любые ошибки бесстрашному солдату. Когда кто-то о чем-то просил его, – либо во время аудиенции, либо на смотре, он никогда не забывал спросить, был ли тот ранен. Он считал, что каждая рана является частью благородства. Он уважал и награждал таким образом отмеченных людей, и имел весьма веские причины для этого. Вскоре, однако, осознав, что они достойны на выход из тени, он ввел их в свет старого нобилитета. Его решение обидело нас, он заметил это и был очень недоволен. «Я ясно вижу, – сказал он мне однажды, – что эти дворяне, которых я приветил в своем доме, вам неприятны». Я, тем не менее, с уважением отнесся к этой привилегии. Некоторых из этих господ я вычеркнул из списка эмигрантов, иным предоставлял места и выдавал деньги и пенсии третьим. Кто-то помнит об этих любезностях, но большинство нет, а значит, после возвращения короля мой кошелек был закрыт. Хотя моя цель состояла в том, чтобы просто и безвозмездно помочь им, я не хотел, чтобы между нами и тем, вознесенным нами великим человеком, были эмигранты.

Я забыл об этом неприятном инциденте, а вот Наполеон – нет. Но он напрасно пытался выглядеть суровым, его врожденное добродушие сметало все его усилия, оно всегда одерживало победу. Он пригласил меня к себе: он рассказывал мне о дворянах и эмигрантах, и внезапно, словно вернувшись к теме вышеописанного разговора, он сказал: «Итак, вы полагаете, что я симпатизирую этим людям, но вы ошибаетесь. Просто они нужны мне, и вы знаете, зачем. А сам я дворянин? Я – когда-то бедный корсиканец?» «Ни я, ни армия, – ответил я, – никогда не интересовались вашим происхождением. И мы считаем, что все, что все, что вы делаете, абсолютно правильно». Позднее я рассказал об этой беседе некоторым моим друзьям, в частности, генералам Мутону и Лористону.

Тем не менее, большинство из этих же дворян утверждает, что они стали ими лишь по принуждению. Это абсолютная ложь. Я знаю только двоих, оставивших приглашение Великого Камергера без ответа. Некоторые отклонили столь выгодное предложение, но за исключением этих немногих, все оставшиеся, упрашивали, умоляли и клянчили. Невероятное соревнование в преданности и усердии. Никакие самые недостойные занятия и унизительные должности не были отвергнуты, – это казалось делом жизни и смерти. Если когда-нибудь чья-то коварная рука залезет в портфели мсье Талейрана, Монтескью, Сегюра, Дюрока и других, какие пылкие выражения, так обогатившие язык преданности, она там найдет! Но теперь те люди, которые тогда говорили на том языке, со всей своей ненавистью поливают друг друга грязью. Если они действительно испытывают к Наполеону чувство столь глубокой ненависти, каковую они ныне демонстрируют, тогда получается, что в течение пятнадцати лет, прижимаясь к его ногам, они ненавидели самих себя. И тогда вся Европа согласится с тем, что вся их неумеренность и несдержанность, сладкие улыбки и смиренное послушание и их услуги, которые они оказывали добровольно, похоже, обошлись им не очень дорого.

ГЛАВА II

Многие назвали Наполеона жестоким, суровым и очень экспансивным человеком, но лишь потому, что они не знали его. Будучи невероятно занятым, обуреваем противоречивыми чувствами и обремененный грандиозными планами, вполне естественно, что бывали времена, когда он был нетерпелив и капризен. Но его природная доброта и благородство быстро подавляли его раздраженность, но все же, никак не стараясь укреплять его спокойствие, его наперсники никогда не упускали случая лишний раз рассердить его. «Ваше Величество правы, – говорили они, – этот человек заслуживает того, чтобы его расстреляли, гильотинировали, уволили или опозорили, и я давно знаю, что он ваш враг. Нужен пример – это необходимо для поддержания спокойствия».

Если обсуждался вопрос об обложении территории противника контрибуцией, Наполеона, возможно, вполне удовлетворили бы двадцать миллионов, но ему все же советовали взять на десять миллионов больше. Они говорили ему: «Крайне необходимо, Ваше Величество, пощадить вашу казну и содержать ваши войска либо за счет иностранного государства, либо союзников».

Если у него возникала идея о призыве 200 000 конскриптов, его убеждали потребовать 300 000. Если он предлагал выплатить кредитору, долг, на который он имел неоспоримые права, сразу же высказывались сомнения относительно законности этого долга. Означенную сумму иногда уменьшали вдвое, втрое, а нередко случалось и так, что долг этот вообще не выплачивался.

Идея начать войну всегда приветствовалась бурными аплодисментами. Ему говорили, что эта война обогатит Францию, удивит мир и именно таким путем должен идти великий народ.

Вот так и получилось, что вдохновленный и увлеченный множеством самых разнообразных планов и реформ, Наполеон погрузился в непрерывную войну, и его царствование поглотило насилие, совершенно несвойственное его на самом деле добродушному характеру и привычкам.

Никогда на свете не было еще такого человека, столь милосердного, а еще того более, гуманного, – и в доказательство тому я готов дать тысячу примеров, но пока ограничусь следующим.

Жорж и его сообщники были осуждены. Жозефина ходатайствовала за господ Полиньяк, Мюрат – за де Ривьера, и оба они преуспели в своем посредничестве. В день казни, ко мне в Сен-Клу, весь в слезах, прибыл банкир Шерер. Он умолял меня похлопотать о прощении для его зятя, мсье де Руссильона, старого швейцарского майора, который был замешан в этом деле. С ним пришли и его, – все родственники арестованного. Они подтвердили, что осознают, что майор заслуживает такого приговора, но он глава семьи и связан отношениями с самыми влиятельными семьями кантона Берн. Я внял их мольбам, и никогда не сожалел об этом.

Семь часов утра. Наполеон уже встал и как раз был в своем кабинете с Корвизаром, когда объявили о моем прибытии. «Сир, – сказал я, – прошло совсем не так много времени с того момента, как при посредничестве Вашего Величества Швейцария получила новое правительство. Но вы же знаете, что не все им довольны, особенно жители Берна. Теперь у вас есть возможность доказать им насколько вы благородны и великодушны. Сегодня должен быть казнен один из их соотечественников. Он связан с лучшими семьями этой страны, и если вы помилуете его, это, несомненно, вызовет бурю восторга и обеспечит вас множеством друзей». «Кто этот человек? Как его зовут?» – осведомился Наполеон. «Руссильон», – ответил я. Услышав это имя, он рассердился. «Руссильон, – сказал он, – более виновен, чем сам Жорж». «Я полностью понимаю все то, о чем Ваше Величество сказали мне, но народ Швейцарии, его семья и его дети всегда будут благословлять вас. Простите его, но не за то, что он совершил, но ради многих храбрых людей, невинно пострадавших по его глупости». «Хорошо, – сказал он, поворачиваясь к Корвизару, который передал ему мое прошение, потом он подписал и сразу же возвратил его мне, – немедленно пошлите курьера, чтобы отменить казнь». Несложно догадаться, как были рады его родные, и свою благодарность мне они засвидетельствовали на страницах общественных газет. Со всеми своими сообщниками Руссильона перевезли в тюрьму, но потом он получил свою свободу. После возвращения короля он несколько раз приезжал в Париж, но со мной не встречался. Он думает, что я лишь чуть-чуть помог ему, и в этом я с ним совершенно согласен.

ГЛАВА III

Никто из людей не обладал большей чувствительностью или постоянством в своих чувствах, чем Наполеон. Он нежно любил свою мать, обожал свою жену и с большой любовью относился к своим сестрам, братьям и другим родственникам. Все они, за исключением его матери, очень часто огорчали его, но он никогда не лишал их своих милостей. Его брат Люсьен, как никто из его родных, проявил себя самым решительным противником его взглядов и планов. Однажды, во время разговора по вопросу, сути которого память моя не сохранила, Люсьен вытащил из кармана свои часы и, весьма сильно швырнув их на пол, обратился к своему брату вот с такими запомнившимися мне словами: «Ты уничтожишь самого себя так же, как я уничтожил эти часы, и придет еще то время, когда ни твоей семье, ни твоим друзья негде будет голову преклонить». Несколькими днями позднее он женился – без всякого согласия его брата, и более того – даже не сообщив ему об этом намерении. Тем не менее, Наполеон принял его в 1815 году, хотя и не без некоторых уговоров: Люсьену пришлось некоторое время провести на заставе, но потом его быстро направили прямо к Императору.

Наполеон не ограничивал свою щедрость своими родственниками; его друзья, слуги – все получали свою долю. Это я знаю по личному опыту. Я вернулся из Египта в чине адъютанта отважного генерала Дезэ, и с двумя сотнями сбереженных мною луи, – всем своим состоянием. На момент отречения я владел 400 000-ми франками, накопившимися из разных денежных вознаграждений, оплаты за службу, внеочередных премий, поощрений, etc. Я потерял пять шестых этой суммы, но я не жалею об этом, все, что я имею сейчас, так сильно отличается от того, что было у меня в самом начале. Но вот о чем я действительно сожалею, – так это о славе, за которую я пролил столько крови и потратил так много сил: она ушла навсегда, и я безутешен.

Не я один пользовался щедростью Наполеона, тысячи других были точно так же осыпаны его милостями, и те обиды, которые он претерпел из-за недостойного поведения некоторых из них, только доказывают, насколько он был добр. Но, независимо от их тяжести, он сразу же забывал их, когда убеждался, что сердце его тут ни при чем. Я мог бы привести сотню примеров такой его снисходительности, но того, о чем я сейчас расскажу, будет вполне достаточно.

После того, как он принял титул Императора, изменения, которые произошли в его близком кругу, доселе исключительно военном, очень опечалили нас. Мы привыкли наслаждаться обществом этого великого человека, и нам совершенно не нравилась та закрытость, которую ему навязал императорский пурпур.

Генералы Ренье и Дама были в то время в опале: я был дружен с обоими, и у меня нет привычки оставлять своих друзей в беде. Я прилагал все усилия, чтобы изменить сложившееся о них у Наполеона неверное мнение, но безуспешно. Как-то раз, я снова заговорил в пользу Ренье, но утративший терпение и доброе расположение духа Наполеон, сухо заявил мне, что более он не хочет о нем слышать. Я написал смелому генералу, что все мои усилия оказались бесполезными, я умолял его проявить терпение, и кроме того, добавил еще несколько фраз, по которым было видно, насколько я был расстроен и озлоблен. Я поступил очень неосмотрительно, доверив свое письмо обычной почте, в результате чего оно было перехвачено и доставлено Императору. Трижды или четырежды перечитав его, он приказал принести ему еще несколько моих писем – для сравнения, – он просто поверить не мог, что это я написал его. Совершенно озверев от ярости, он отправил курьера – из Сен-Клу – в Тюильри, где я тогда жил. Предполагая, что меня ждет какая-нибудь миссия, я выехал немедленно. В приемной я встретил Коленкура и Каффарелли, я спросил его, какие новости. Коленкур уже знал об этом происшествии, по крайней мере, он выглядел, как мне показалось, очень расстроенным, но мне он не сказал ни слова. Я перешагнул порог апартаментов Наполеона, который, весь кипя от ярости, с письмом в руке выскочил навстречу мне из своего кабинета. Его глаза сверкали, от такого взгляда очень многих бросало в дрожь.

– Вам знакомо это письмо? – спросил он.

– Да, Сир.

– Это ваше письмо?

– Да, Сир.

– Вы – последний из тех, кого я мог бы заподозрить. Возможно ли, что именно вы написали это письмо моим врагам? Вы – к которому я так хорошо относился! Вы – для которого я сделал так много! Вы – единственный из моих адъютантов, кого я поселил в Тюильри!

Дверь его кабинета была приоткрыта, заметив это, он широко распахнул ее, чтобы одному из его секретарей – мсье Меневалю, – было удобнее наблюдать за этой сценой. «Вон отсюда! – проговорил он, оглядывая меня с головы до ног. – Ступайте вон, вы, неблагодарный человек!» «Сир, – возразил я, – мое сердце никогда нельзя было обвинить в неблагодарности». «Прочтите это письмо, – сказал он, подавая его мне, – и решите сами, справедливы мои обвинения или нет». «Сир, из всех упреков, которыми вы могли бы осыпать меня, этот – самый жестокий. И теперь, утратив ваше доверие, я не могу более служить вам». – «Да, это верно, вы действительно утратили мое доверие». Я почтительно поклонился и ушел.

После того, как я принял решение вернуться в Эльзас и начал подготовку к путешествию, курьер от Жозефины сообщил мне, что она желает, чтобы я вернулся и извинился перед Наполеоном. Луи, однако, дал мне иной совет, и я не последовал указаниям императрицы, ибо мое решение было окончательным. Прошло два дня, но из Сен-Клу не было никаких новостей. Я встретился с некоторыми из своих друзей, среди которых был и маршал Бессьер. «Вы были неправы, – сказал мне маршал, – вы не можете не признать этого. Уважение и благодарность, которыми вы обязаны Императору, вынудят вас признать вашу вину». Я согласился. Сразу по получении моего письма Наполеон пожелал, чтобы я сопровождал его во время одной из своих конных прогулок. Некоторое время он дулся на меня, но однажды, очень рано он пригласил меня в Сен-Клу. «Я уже не сержусь на вас, – необычайно мягко сказал он, – вы провинились, поступив так глупо, но теперь с этим покончено – я забыл об этом и хочу, чтобы вы женились». Он рассказал мне о двух юных дамах, любая из которых, по его словам, могла бы мне подойти. Таким образом был устроен мой брак, но, к сожалению, он оказался несчастливым.

Бернадот пребывал в глубочайшей опале, но он заслужил ее. Я виделся с ним в Пломбьере, куда ему разрешили поехать вместе с женой и сыном для поправки здоровья на водах, и сам я приехал туда с той же целью. Я всегда восхищался добрым и любезным нравом Бернадота. В Пломбьере мы виделись очень часто. Он рассказывал мне о своих неприятностях и просил, чтобы я использовал все свое влияние, чтобы добиться его примирения с Императором, коим, как он говорил, он никогда не переставал восхищаться, и что лишь клеветнические наветы сделали их врагами. По возвращении я узнал, что его друзья, его шурин и сама мадам Жюли тщетно ходатайствовали за него. Наполеон не желал их выслушать, его раздражение Бернадотом становилось все сильнее и сильнее. Но я обещал сделать для него все, что я мог сделать, а значит, я должен был сдержать свое слово. Император собирался в Вилье, где Мюрат готовил une fête.1 Настроение у него было прекрасным, – этим благоприятным обстоятельством я и решил воспользоваться. Я рассказал о своем плане маршалу Бессьеру, который тоже вместе со мной ехал к Императору: он пытался отговорить меня от моего намерения. Он сообщил мне, что мадам Жюли как раз тем же утром посетила Мальмезон и уехала оттуда вся в слезах. Этот факт не слишком укрепил мою уверенность, но я все же решил попробовать. Я рассказал Наполеону о своей встрече с Бернадотом в Пломбьере, о том, что он был печален, очень подавлен и в высшей степени огорчен своей опалой. «Он категорически утверждает, – добавил я, – что он никогда не предавал своей любви и преданности Вашему Величеству». «Ни слова о нем, он заслуживает расстрела, – ответил Наполеон и пришпорил коня. На вечеринке Мюрата я видел Жозефа и его жену, и я рассказал им, как мне не повезло. Потом об этом узнал Бернадот, – он поблагодарил меня за мои добрые старания. Несмотря на свои многочисленные размолвки с Бернадотом, позже Наполеон простил все его проступки и наделил его богатством и почестями. Ныне кронпринц стоит на пути к королевскому трону, а вот творец его судьбы – к бесплодной скале посреди безбрежного моря.

ГЛАВА IV

Бытует такое мнение, что Наполеон не был храбрым человеком. Тем не менее, тот, кто сумел пройти путь от простого лейтенанта артиллерии до правителя такой нации, как наша, не мог не обладать мужеством. То, как он вел себя 18-го брюмера, 5-го нивоза и во время заговора Арены, является достаточным доказательством того, что им он обладал в избытке. Он прекрасно понимал, как много у него врагов – и среди якобинцев, и шуанов, – но каждый вечер он выходил на улицы Парижа и ходил по ним пешком, а сопровождало его не более двух человек. Как правило, во время этих ночных прогулок его спутниками были Ланн, Дюрок, иногда Бессьер, а временами кое-кто из его личных адъютантов. Об этих прогулках прекрасно знал весь Париж.


До сих пор «дело адской машины» не получило должной оценки нашего общества.

Полиция сообщила Наполеону о планируемой попытке покушения на его жизнь и посоветовала ему прекратить прогулки. Мадам Бонапарт, мадемуазель Богарне, мадам Мюрат, Ланн, Бессьер, адъютант и лейтенант Лебрен, ныне герцог Пьяченский, собрались в гостиной, Первый Консул работал в своем кабинете. Тем вечером должна была прозвучать оратория Гайдна, дамы очень хотели послушать музыку, да и мы тоже хотели поприсутствовать на этом концерте. Прибыл эскорт – Ланн предложил Наполеону присоединиться к остальным. Тот согласился. В свою карету он взял Бессьера и адъютанта. Мне же было поручено сопровождать дам. Из Константинополя Жозефине привезли великолепную шаль, в тот вечер она впервые накинула ее на свои плечи. «Позвольте мне заметить, мадам, – сказал я, – что ваша шаль не совсем в полной гармонии со свойственной вам элегантностью». Засмеявшись, она попросила, чтобы я уложил ее по моде египетских дам. Пока я занимался этим необычным делом, Наполеон уехал. «Поторопитесь, сестра, – сказала мадам Мюрат, которой очень хотелось побыстрее попасть в театр, – Бонапарт уже уехал». Когда мы уселись в нашем экипаже, карета Первого Консула уже достигла середины Пляс-дю-Карузель. Мы двинулись за ним, но как только выехали на площадь, прогремел взрыв. Наполеон чудом избежал смерти. Сен-Режан, или его французский слуга, расположился в самой середине Рю Сен-Никез. Один из гренадеров эскорта, предположив, что он действительно был тем, кем казался, то есть, водовозом, несколькими ударами своей сабли прогнал его и отвернул тележку в сторону, в результате чего машина взорвалась между каретами Наполеона и Жозефины. Дамы вскрикнули, окна кареты вылетели, и осколки стекол слегка оцарапали руку мадемуазель Богарне. Я выскочил из экипажа и побежал по усеянной телами пострадавших от взрыва людей и обломками зданий Рю Сен-Никез. Ни Консул, ни кто другой из его свиты серьезного ранения не получил. Когда я вошел в театр, Наполеон уже сидел в своем кресле, абсолютно спокойный, и совершенно невозмутимо через свой театральный бинокль рассматривал зрителей. Фуше сидел рядом с ним. «Жозефина! – сказал он, заметив меня. Она вошла сразу же после меня, и он не закончил фразы. «Эти негодяи, – сказал он с ледяным спокойствием, – хотели взорвать меня. Принесите мне либретто «Оратории».

Зрители вскоре узнали о том, как ему удалось избежать смерти, и радостно приветствовали его. Эти аплодисменты, я полагаю, есть недвусмысленное подтверждение его мужества. Те, кто был с ним на поле брани, с легкостью могут привести еще множество подобных примеров.

ГЛАВА V

Наполеон, независимо от того, что утверждают его хулители, не был ни властным, ни неуступчивым в своих убеждениях. Он стремился к полной ясности в вопросах, и он желал слышать мнение каждого, кто хоть что-нибудь знал по их существу. У некоторых членов Совета иногда пробуждалось желание угодить ему, но как только он его замечал, он сразу же возвращал обсуждение в естественное русло. «Господа, – говорил он своим соратникам, – я пригласил вас сюда не для того, чтобы вложить в вас свое мнением, но для того, чтобы услышать ваше. Изложите мне вашу точку зрения, и я посмотрю, насколько то, что вы предлагаете, лучше моего.

Пока мы были в Булони, он преподал урок такого рода морскому министру. Он предложил ему несколько вопросов, на что мсье Декрес ответил лишь целым каскадом льстивых комплиментов. «Мсье Декрес, писал ему Наполеон. – Я прошу вас завтра прислать мне ваши соображения по следующему вопросу – учитывая нынешнее состояние дел, будет ли правильно, если адмирал Вильнев останется в Кадисе? Попытайтесь оценить все сложившиеся обстоятельства и ситуацию, в каковой сейчас пребывают Франция и Англия. И не отправляйте мне больше писем, подобных тем, что вы послали мне вчера, – они бессмысленны. Я хочу только одного – добиться успеха, для чего я молю Бога, etc».

Незадолго до битвы при Аустерлице часть армии находилась на очень неблагоприятной позиции, и генерал, командовавший ей, открыто преувеличивал ее недостатки. Тем не менее, на Совете, он не только утверждал, что она очень даже недурна, но даже обещал удержать ее. «Как же так, маршал? – спросил Великий Герцог де Берг.2 – Что же стало с теми сомнениями, которые вы еще так недавно терзали вас?» «К чему кокетство, если мы собрались для принятия решения? – парировал маршал Ланн. – Мы должны представить все Императору в истинном свете, так, чтобы он мог поступить так, как сочтет целесообразным». «Вы правы, – сказал Наполеон, – те, кто желают моих милостей, не должны меня обманывать».

Но хотя он всегда был готов получить совет от тех, кто был способен дать его, он совершенно не терпел рассуждающих на незнакомые им темы. Однажды Феш решил высказаться об испанской войне. Но успев произнести лишь пару слов, как подведя его к окну, Наполеон спросил: «Вы видите эту звезду?» Разговор происходил в полдень, и кардинал ответил, что не видит никакой звезды. «Прекрасно, – сказал Наполеон, значит я пока единственный, кто ее видит, а стало быть, я продолжу свой путь и не услышу никаких рассуждений о своем поведении».

По возвращении из Русской кампании он с глубоким волнением сожалел о смерти многих погибших в ней храбрецов, а не о казачьих пиках, морозе и голоде. Какой-то придворный, захотевший вставить свое слово, с очень печальным видом промолвил: «Мы понесли огромные потери!» «Да, – подтвердил Наполеон, – мадам Барилли3 мертва».

Он всегда издевался над глупостью, но никогда не избегал любезности или откровенности.

Однажды мадам Бачиоци привезла в Тюильри своего родственника – мсье д'А ****. Введя его в приемную, она удалилась, и он остался наедине со мной. У этого мсье д'А ****, как и у многих его соотечественников, было очень некрасивое лицо, он не очень нравился мне, но, тем не менее, я доложил о нем Императору, а затем представил его. У этого человека, несомненно, было нечто важное для личной встречи. Кивком головы Наполеон приказал мне вернуться в приемную. Я притворился, что не заметил его, и я остался, потому что я опасался за него. Пропев что-то итальянское, он сказал мне, что им надо остаться наедине. Я вышел, но дверь кабинета оставил приоткрытой.

После того, как мсье д'А **** ушел, Наполеон спросил меня, почему я так неохотно ушел. «Вы же знаете, – ответил я, – что я не страдаю навязчивостью, но должен откровенно признаться, что ваши корсиканцы мне не нравятся». Он потом сам лично рассказывал эту историю, но она очень не понравилась некоторым членам его семьи. Тем не менее, я убежден, что он и сам предпочел бы не слышать моего мнения о его соотечественниках.

Однажды вечером, после битвы при Ваграме, мы играли в двадцать одно. Наполеону очень нравилась эта игра: он постоянно пытался обхитрить своих партнеров и очень радовался, когда у него это получалось. Перед ним на столе лежала куча золота. «Рапп, – сказал он, – разве немцам не нравятся эти маленькие наполеончики?» «Да, Сир, они любят их гораздо больше, чем одного большого». «Voilà, – воскликнулон, – это, я так полагаю, и есть то, что вы называете немецкой откровенностью».

ГЛАВА VI

Когда началась третья война с Австрией, я был в Булонском лагере. Мы перешли Рейн. Истерзанная и разбитая на куски вражеская армия укрылась в Ульме, и ей тотчас предложили капитуляцию. Отчет об этих переговорах, которыми руководил мсье де Сегюр, так хорошо отображает растерянность и волнение несчастного генерала, что я не могу удержаться от того, чтобы не привести его здесь. Вот его собственный рассказ.

«Вчера, 24-го вандемьера (16 октября), Император пригласил меня в свой кабинет. Он поручил мне отправиться в Ульм и уговорить генерала Мака сдаться в течение пяти дней, может шести, если попросит, и других указаний у меня не было. Ночь была темна, разразилась страшная буря, а дождь хлестал толстыми струями, а мне пришлось следовать по проселочным дорогам и избегать трясин, в которых и человек, и лошадь и миссия, наверняка нашли бы свой несвоевременный конец. Я почти добрался до ворот города, но по дороге не встретил ни одного нашего поста. Ни одного человека, все – часовые, конные патрули, охранники, – все попрятались. Даже артиллерийские парки были покинуты, ни костров, ни звезд, – абсолютно ничего не было видно. В поисках генерала я блуждал около трех часов. Я побывал в нескольких деревнях и опросил всех встреченных по пути, но никто мне ничего определенного сказать не мог.

В конце концов, я наткнулся на трубача-артиллериста, – под зарядным ящиком, наполовину погребенного в грязи и полумертвого от холода. Мы подошли к укреплениям Ульма. Нас, конечно же, ждали, ибо мсье де Латур, очень хорошо говоривший по-французски офицер, вышел ко мне по первому же вызову. Он завязал мне глаза и помог перелезть через бруствер. Я заметил своему провожатому, что темень такая, что в повязке надобности нет, но он ответил, что таков порядок и нарушить его никак нельзя. Прошли мы, как мне показалось, немало. Я вступил с ним в разговор, я хотел знать, сколько в городе солдат. Я спросил его, далеко ли еще до дома генерала Мака и эрцгерцога.

– О, нисколько, в паре шагов, – ответил мой проводник. Я предположил, что в Ульме собрались все остатки австрийской армии, и последующий разговор подтвердил эту догадку. Наконец мы добрались до постоялого двора, где проживал главнокомандующий. Пожилой человек, высокого роста, лицо бледное, но очень живое и выразительное. Он очень волновался и из всех сил старался скрыть это волнение. После обмена несколькими любезностями я назвал ему свое имя, а затем, перейдя к сути своей миссии, я сообщил ему, что Император послал меня для того, чтобы предложить ему сдаться и согласовать условия капитуляции. Эти слова явно оскорбили его, поначалу он, похоже, не хотел слушать меня дальше, но я настоял на том, чтобы быть услышанным. Я заметил, что, судя по увиденному, я, так же, как и Император, могу предположить, что он понимает, в каком он положении. В ответ он резко ответил, что вскоре оно изменится, поскольку к нему на помощь идет русская армия, и, попав между двух огней, нам самим придется капитулировать. Я же ответил, что в его нынешнем состоянии неудивительно, что он не знает о том, что происходит в Германии, и все же я сообщил ему, что маршал Бернадот сейчас хозяин Ингольштадта и Мюнхена, а возле Инна, где русские еще никак не проявили себя, стоят его аванпосты.

«Я был бы величайшим из глупцов, – сердито воскликнул генерал Мак, – если бы не имел проверенных данных о том, что русские сейчас находятся в Дахау! Или вы думаете, что меня обманули? Я, что, ребенок, по-вашему? Нет, мсье де Сегюр, если я не получу помощи в течение восьми дней, только тогда я соглашусь сдать свою крепость при условии, что мои солдаты будут считаться военнопленными, а мои офицеры отпущены под честное слово. Через восемь дней я получу помощь, и я исполню свой долг. Да, я получу помощь, я уверен!» «Позвольте мне напомнить вам, генерал, что в наших руках не только Дахау, но и Мюнхен. И если уж на то пошло, если ваши неверные данные правдивы и русские в самом деле в Дахау, и за пять дней они успеют продвинуться и атаковать нас, то эти пять дней Его Величество хочет подарить вам». «Нет, мсье, – ответил маршал, – я требую восемь дней. Других предложений я слушать не буду. У меня должно быть восемь дней, ибо это время обусловлено моими обязательствами». «В таком случае, – продолжал я, – вся сложность заключается в том, чтобы определить разницу между пятью и восемью днями. Но я не понимаю, почему ваше превосходительство придает этому вопросу такое большое значение, когда он видит перед собой Императора во главе 100 000 человек, а корпусам маршала Бернадота и генерала Мармона вполне достаточно трех дней для задержания русских, как бы далеко они не находились». «Русские в Дахау, – повторил генерал Мак. «Что ж, барон, пусть будет по-вашему! Но будь они даже в Аугсбурге, нам все равно нужно прийти к соглашению с вами. Не принуждайте нас брать Ульм штурмом, ибо тогда, вместо пятидневного ожидания, Император потратит только одно утро, чтобы сделать эту работу». «Ах, мсье, – ответил командующий, – не думайте, что пятнадцать тысяч человек так легко сдадутся. Этот штурм дорого обойдется вам». «Возможно, в несколько сотен человек, – ответил я, – и к тому же вся Германия будет упрекать вас за потерю вашей армии и разрушение Ульма, короче говоря, желая не допустить всех этих ужасов, Его Величество прислал меня, чтобы передать вам его предложение». «Скажите лучше, десять тысяч! – воскликнул маршал. – Сила Ульма общеизвестна». «Он стоит в окружении занятых нами высот». – «Полно, мсье, невозможно, чтобы вы не знали о силе Ульма!» – «Конечно, нет, маршал, и теперь я могу ее еще лучше оценить, сейчас, находясь за стенами этого города». «В таком случае, мсье, – продолжил несчастный генерал, – вы видите, что люди будут стоять до последнего, если ваш Император не даст им восьми дней. Я продержусь. В Ульме есть 3000, которыми, вместо того, чтобы сдаться, мы будем питаться с тем же удовольствием, что и вы, будь вы на нашем месте. «Три тысячи лошадей!» – воскликнул я. – Увы, маршал! Вы все же обязаны еще раз подумать о столь ничтожной разнице, прежде чем решить прибегнуть к такому жалкому ресурсу».

Со всей серьезностью маршал заверил меня, что у него есть провизии на десять дней, но я не верил в это. Приближался рассвет, но переговоры не продвинулись ни на шаг. Я мог предложить ему только шесть дней, но генерал Мак так упорно настаивал на восьми, что я заключил бы этот договор, если бы разница даже в один день не была бы так принципиальна. Но я не стал рисковать и, поднявшись, чтобы удалиться, я сказал, что согласно полученным указаниям, я должен вернуться до утра и в случае отклонения моего предложения, передать маршалу Нею приказ о начале атаки. Здесь генерал Мак пожаловался на жестокость, проявленную маршалом в отношении одного из его парламентариев, чье послание он просто отказался выслушать. Воспользовавшись этим фактом, я отметил, что по нраву своему маршал стремителен, нетерпелив и несдержан, что командуя самым многочисленным и ближе всех остальных отстоящим от города корпусом, он с нетерпением ждет приказа о начале штурма, который я должен буду ему передать после моего отъезда из Ульма. Но старый генерал не испугался, он настаивал на том, чтобы ему дали восемь дней, прося меня передать это предложение Императору.

Бедный генерал Мак был почти готов согласиться со своей собственной гибелью, а значит и гибелью Австрии. Но, несмотря на всю отчаянность своего положения, будучи охваченным невероятной тревогой, он все же не уступил – он был хладнокровен, здравомыслящ и самым живым образом держал дискуссию, защищая то единственное, что он мог защитить, а именно время. Он стремился задержать падение Австрии, которого он сам был причиной, и хотел выгадать лишь несколько дней для подготовки, и даже проиграв, он по-прежнему боролся за нее. Будучи по характеру своему больше политиком, чем солдатом, как обладатель власти, он был хитер и коварен, но среди догадок и неизвестности – в полном смущении и растерянности.

25-го числа, около девяти часов утра, прибыв к Императору в аббатство Эльхинген, я рассказал ему о результатах переговоров. Он, похоже, был удовлетворен и я ушел. Однако он пожелал, чтобы я снова зашел к нему, но поскольку я пришел не сразу, он послал ко мне маршала Бертье с письменным изложением предложений, которые, как он хотел, чтобы я уговорил генерала Мака подписать немедленно. Император предоставил австрийскому генералу восемь дней, начиная с 23-го, – первого дня блокады, – а потому число дней и в самом деле сократилось до шести, кои я и мог бы предложить с самого начала, но согласия на то я не имел.

Однако в случае повторного отказа я получил разрешение на восемь дней – с 25-го числа, – и, таким образом, Император все равно бы выиграл один день. Он хотел очень быстро войти в Ульм, чтобы укрепить свою славную победу быстротой, а потом добраться до Вены прежде, чем город оправится от удара и русская армия начнет что-либо предпринимать. В конце концов, у нас начала заканчиваться провизия, и это тоже оказало влияние на наши действия.

Маршал Бертье сообщил мне, что он начнет движение к городу, и что, если условия будут приняты, он будет очень рад, если я позабочусь о его прибытии.

Я вернулся в Ульм около полудня, все меры предосторожности, которые были приняты во время моего прошлого визита, повторились снова, но на этот раз я встретился с генералом Маком у ворот города. Я передал ему ультиматум Императора, и он ушел, чтобы обсудить его с несколькими своими генералами, среди которых я заметил принца Лихтенштейна и генералов Кленау и Дьюлаи. Примерно через четверть часа он вернулся и снова, – по поводу даты, – вступил со мной в дискуссию. Он не совсем правильно понял определенный пункт в этих изложенных письменно предложениях, и это заставило его поверить в то, что он получит перемирие на целых восемь дней, считая с 25-го. Охваченный невероятной радостью, он воскликнул: «Мсье де Сегюр! Мой дорогой мсье де Сегюр! Я полагался на щедрость Императора, и я не обманулся. Сообщите маршалу Бертье о моем глубоком уважении. Скажите Императору, что у меня есть лишь несколько незначительных замечаний, и что я подпишу доставленные вами предложения. Но сообщите Его Величеству, что маршал Ней очень плохо отнесся ко мне, – самым неуважительным образом. Заверьте Императора, что я надеюсь на его великодушие». Затем, с особой теплотой, он добавил: «Мсье де Сегюр, я очень уважаю вас и ваше мнение. Я хочу, чтобы вы увидели этот подписанный мной документ, чтобы вы убедились, что моя решимость неизменна». Произнеся это, он развернул лист бумаги, на котором было написано следующее: «Восемь дней или смерть!» Подпись – «Мак».

Я был поражен той радостью, которая сияла на его лице. Я был поражен тем, что он – словно ребенок – радуется столь пустячному соглашению. В час полного крушения, настолько значительном, я был ошеломлен тем, что этот несчастный генерал искренне верил, что та хрупкая соломинка, в которую он вцепился, спасет его репутацию, честь его армии и обеспечит безопасность Австрии! Схватив мою руку, он горячо пожал ее и позволил мне выйти из Ульма без повязки на глазах, а потом разрешил мне ввести маршала Бертье в крепость без соблюдения обычных формальностей, короче говоря, он был в полном восторге. В присутствии маршала Бертье он снова заговорил о датах. Я объяснил случившийся казус, и дело было отправлено Императору. Утром генерал уверял меня, что у него провизии на десять дней, но я уже намекнул Его Величеству, что мне так не кажется, что, действительно, оказалось именно так, поскольку в тот же день он попросил разрешения для завоза в крепость дополнительного провианта.

Мак, видя, как повернулось дело, вообразив, что вернувшись в Ульм и оставшись в нем, он, привлекши внимание Императора, задержит его, таким образом, обеспечив отход своих других корпусов иными дорогами. Он считал, что он жертвует собой, и эта идея придавала ему мужества. Когда я начинал наши переговоры с ним, он полагал, что наша армия стоит перед Ульмом и не может двигаться. Он уговорил эрцгерцога и Вернека тайно покинуть город. Одна дивизия попыталась уйти в Мемминген, а другие в Тирольские горы, но каждая из них либо была превращена в пленников, либо находилась в состоянии готовности стать таковыми.

Когда 27-го числа генерал Мак пришел на встречу с Императором в Эльхинген, все его иллюзии развеялись.

Его Величество, чтобы убедить его в бессмысленности попытки задержать нас возле Ульма, описал ему все ужасы его положения. Он рассказал ему о наших успехах на всех фронтах, а кроме того, сообщил ему, что корпус Вернека, вся его артиллерия и восьмеро его генералов сдались, что сам эрцгерцог в очень незавидном положении, а от русских никаких вестей. Все эти новости словно молния поразили главнокомандующего, силы покинули его, и чтобы не упасть ему пришлось прислониться к стене. Непосильное бремя стольких несчастий сломило его. Он признал свое поражение и откровенно сообщил, что провизии в Ульме нет, что вместо 15 000 солдат у него имелось 24 000 способных сражаться и 3000 раненых, но все они в глубочайшем замешательстве и с каждым мгновением их шансы выжить становятся все призрачней. Он добавил, что уверен в том, что надеяться больше не на что, посему он согласен сдать Ульм на следующий день (28-го) в три часа дня.

Покинув Его Величество, и увидев некоторых наших офицеров, он сказал – я лично слышал его слова: «Так обидно слыть неудачником в умах стольких храбрых офицеров. Но у меня в кармане лежит мое, собственноручно написанное и заверенное мною заявление, в котором я отказываюсь распустить свою армию, но командовал не я, а эрцгерцог Иоанн». Очень возможно, что Мак подчинился только по принуждению и с большой неохотой.

23-го числа 33 000 сдавшихся австрийцев продефилировали перед Императором. Пехотинцы бросали ружья на обочину, кавалеристы спешивались, клали оружие, а потом продолжали свой путь пешком, ведя своих лошадей к нашим кавалеристам. Сдавая оружие, солдаты кричали: «Vive L'Empereur!» Мак тоже присутствовал при этом, и тем офицерам, которые, не зная, кто он такой, обращались к нему, он говорил: «Перед вами несчастный Мак!»»

Как и генералы Мутон и Бертран, я тоже был в Эльхингене, когда для того, чтобы выразить уважение к Наполеону, туда прибыл Мак. «Тешу себя мыслью, господа, – сказал он нам, проходя через комнату дежурного адъютанта, – что вы не перестаете считать меня храбрым человеком оттого, что мне пришлось уступить такой силе: трудно противостоять маневрам вашего Императора, его планы уничтожили меня».

Наполеон, который был вне себя от радости от такого успеха, послал генерала Бертрана в Ульм проверить состояние находившейся в нем армии. Вернувшись, тот сообщил, что в городе была 21 000 человек. Император никак не мог поверить в это. «Вы говорите с ними на одном языке, – сказал он мне, – пойдите и узнайте правду». Я поехал в Ульм. Я опросил командиров корпусов, генералов и солдат, и из собранной таким образом информации, я узнал, что гарнизон состоял из 26 000 боеспособных мужчин. Услышав это, Наполеон сказал: «Я, должно быть, сошел с ума, такого быть не может». Тем не менее, когда армия дефилировала перед нами, ее численность составляла, как утверждал мсье де Сегюр, 33 000 человек и 19 генералов, кавалерия и артиллерия были в превосходной форме.

ГЛАВА VII

Запереть в Ульме все австрийские войска нам не удалось. Вернек убежал в сторону Хайденхайма, эрцгерцог последовал за ним. Оба они пытались спастись бегством, но Судьба уже вынесла свой приговор, и оспорить его никто не в состоянии. Глухой ночью, узнав, что они идут к Альбеку, Наполеон немедленно вызвал Великого Герцога. «Из города, – сказал он, – сбежала одна из дивизий. Она угрожает нашим тылам. Преследуйте, нагоните и уничтожьте ее, – никто не должен уйти». Дождь лил страшный, дороги были в ужасном состоянии, но ради триумфа победы об усталости и опасности никто не думал. Мы шли вперед и думали только о победе. Догнав врага, Мюрат атаковал его и погнал дальше. В своем полете он отстоял от него не более чем на два лье и не давал ему ни секунды на передышку. Беглецы заняли Хербрехтинген, вместе с его пушками. Наступила ночь, наши лошади совершенно выдохлись, мы остановились. В 9 часов рассвело. Затем мы пошли дальше, наша атака продолжалась – город, пушки, боеприпасы – захвачено было все. Генерал Одонел пытался со своим арьергардом защитить свои позиции, но будучи замеченным одним из наших квартирмейстеров, был им ранен и взят в плен. Была уже полночь, забыв об усталости, наши войска продолжали свой триумфальный бросок.

Со всей поспешностью враг бежал в направлении Нердлингена, где находилась наша артиллерия и склады. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы он добрался до них. Мюрат выделил часть войск, которые, преследуя и препятствуя врагу, принуждали его останавливаться и обороняться, то есть терять время. С другой стороны, генерал Риво должен взять под свой контроль мост у Донауверта, а оставшиеся силы отправить в Висниц. Все дороги были перекрыты. После того, как эти меры были предприняты, принц начал свой марш и настиг эрцгерцога у Нересхайма. Вдохновленные успехом, мы яростно атаковали его – потрясение оказалось непреодолимым – его кавалерия сбежала, а пехота сложила руки. Оружие, знамена, солдаты – все это было взято сразу: суматоха была невероятная. Клейн, Фоконне и Ланюсс, продолжив погоню, окружили врага и разбросали его во всех направлениях. Вернеку предложили капитуляцию, он колебался, но стечение столь необычных обстоятельств, в конечном счете, побудило его согласиться. Офицер, назначенный быть французским парламентером, в поисках его командира проехал через несколько равнин. Он встретил князя Гогенцоллерна, которому и изложил суть своей миссии. Князь решил сопровождать его, нисколько не сомневаясь, что фельдмаршал примет эти условия. Они направились в Нердлинген, который теперь был занят – но не австрийскими, а французскими солдатами. В то же время, продвинувшись к Меркингу, генерал Ласалль взял тысячу человек. Беглецы наделали много шума во вражеских расположениях. Эти новости ошеломили Вернека, и он стал более покладистым. В сопровождении французского офицера он в качестве заложника был передан командиру полка Ранниц.

Он отложил переговоры до следующего дня, поскольку ночью снова хотел попытать счастья. Как только стемнело, он попытался объединиться с эрцгерцогом, но французы перекрыли дорогу, а генерал Риво отогнал Лихтенштейна и захватил большой парк, который наши гусары атаковали с тыла. Вернек не осмелился продолжать, он полагал, что он окружен, и согласился на переговоры. Генерал Бельяр приблизился к аванпостам, а наши войска, чтобы избежать сюрпризов, заняли высоты. Но наступала ночь, и Гогенцоллерн, который еще накануне считал капитуляцию неизбежной, теперь, воспользовавшись тьмой, решил ускользнуть от нее. Так же поступил и генерал Мискери: они сбежали с кавалерией и несколькими пехотными частями из того корпуса, который сложил оружие. Можно подумать, что они были связаны обязательствами перед своим командиром, но ничего подобного, по крайней мере, они так считали, поскольку воссоединившись с остатками армии эрцгерцога, они вместе бросились на прусскую территорию. Встретив их в Гундерхаузене, мы потребовали о них выполнения соглашения. Князь Шварценберг, оправдываясь приказами, в целях устранения малейших сомнений, писал и просил разъяснений. Одним словом, он старался выиграть время.

Пруссаки настаивали на своем нейтралитете, они желали, чтобы город не подвергался нападению, и чтобы войска противника покинули его. Человек в костюме колдуна, сопровождаемый несколькими офицерами эрцгерцога, угрожал нам неудовольствием короля Вильгельма. Но Клейн был не из тех, кого можно было бы запугать таким маскарадом – он отправил Великому Герцогу магистрата с про-австрийскими интересами и дал сигнал к атаке. Князь Шварценберг был смущен: он не думал, что генерал так близко. Он протестовал против нарушения прусской территории и требовал, чтобы мы из уважения к ней не занимали Гундерхаузена. Клейн предложил ему показать пример, и тогда он последует за ним. Мы продолжали идти вперед, но Шварценберг решения не принимал. Уставший от всех этих обманов Мюрат, уставший от обмана, решил прекратить переговоры и атаковать. Вражеский арьергард пришпорил лошадей и ускакал галопом. Мы несколько лье гнались за ним, но так и не догнали. Была уже глубокая ночь, и мы остановились. Погоню нашу мы возобновили на рассвете, но эрцгерцог бежал с такой скоростью, что хвост его обоза мы настигли только у Нюрнберга. Передовой отряд нашего авангарда набросился на него и вынудил эскортный батальон сложить оружие. Затем отряд вышел на лесную, заполненную артиллерией и багажом, дорогу и погнался за несколькими сотнями драгун, коим никак не удавалось сплотиться. Основная часть австрийской армии ждала нас на очень выгодной позиции. Наши егеря отступили, но вот гусарам и карабинерам посчастливилось больше – австрийская армия была полностью разгромлена. Сам эрцгерцог едва избежал плена. Вот так было покончено с последним из ушедших из Ульма корпусов. За невероятно короткий срок – 5 дней – 7 000 храбрых мужчин прошли более сорока пяти лье, уничтожили армию в 25 000 человек, захватили всю ее амуницию и обоз, увезли с собой 128 пушек, 11 знамен и, примерно, от 12-ти до 15-ти тысяч пленных. От всей армии эрцгерцога не осталось ничего, кроме рассеянных по всему лесу нескольких тысяч несчастных и совершенно обескураженных людей.

Однако Клейн упорствовал в своих требованиях, да и сам Вернек призывал к соблюдению условий соглашения. Они требовали, чтобы указанные в капитуляции офицеры, сами признали себя военнопленными. Французский генерал направил свое обращением эрцгерцогу, а в случае его отсутствия, – главнокомандующему австрийской армией, но в силу невероятной сумятицы, флагу перемирия пришлось дойти до самого сердца Богемии, прежде чем он смог найти того офицера, который смог принять его депеши. Ответа ждали долго, но он, в конце концов, прибыл. Вот письмо генерала Коловрара, который передал нам следующую корреспонденцию:

«ГРАФУ ГОГЕНЦОЛЛЕРНУ, ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ НА СЛУЖБЕ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО И КОРОЛЕВСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА.

Вы передали мне письмо генерала Вернека, я должен сообщить вам, что, согласно законам войны и наций, я считаю притязания французского генерала совершенно незаконными.

Следовательно, я заявляю, что вы, и войска, с которыми вы вернулись, не могут быть упомянуты в договоре о капитуляции. Поэтому я приказываю вам вернуться к своей службе и трудиться так же, как и прежде.

(Подпись) ФЕРДИНАНД.

(Заверил) МОРВАЛЬ, адъютант.

Эгра, 23-е октября 1805 г.»

Согласно этому документу, капитуляция не была капитуляцией, и поэтому Гогенцоллерну удалось бежать без всякого ущерба для своей чести. Он, казалось, был поражен тем, что его обязывали сдаться всей армией, которую он не менее эффективно терял по частям. Его письмо очень любопытно, вот оно:

«ФЕЛЬДМАРШАЛУ БАРОНУ ВЕРНЕКУ.

Дорогой друг,

Я весьма удивлен тем сделанным мне предложением, которое предлагало мне сдаться с той кавалерией, которая являлась частью вашего корпуса. При нашем расставании, вы в моем присутствии отказались участвовать в какой бы то ни было капитуляции. Со своей стороны, я намеревался вернуть кавалерию в армию при любых опасностях, если бы вы не смогли уйти от пехоты. Я попытался это сделать, и мне это удалось. Я не понимаю, на основании какого закона я должен признать себя военнопленным, не участвовав ни в каких ваших инициативах, и даже не мечтая о том, чтобы стать их участником. Будучи со вчерашнего дня отдельно от вас, я более не считаю, что я обязан выполнять ваши приказы – я подчиняюсь только нашему Главнокомандующему – Его Королевскому Высочеству.

Имею честь оставаться вашим скромным и почтительным слугой,

(Подпись) ГЕНЕРАЛ ГОГЕНЦОЛЛЕРН,

Тайный советник.»

Наполеон был очень доволен – и собой, и армией, и всеми, кто его окружал. Свое довольство нами он выразил в следующем обращении:

«СОЛДАТЫ ВЕЛИКОЙ АРМИИ!

За пятнадцать дней мы закончили эту кампанию. Все, что мы намечали сделать – было сделано. Мы изгнали из Баварии войска Австрийского Двора и вернули нашему союзнику суверенитет его территорий.

Эта армия, так самонадеянно и опрометчиво нарушила наши границы, уничтожена.

Что это значит для Англии? Ее цель достигнута. Мы покинули Булонь, и ее денежные отчисления более не вырастут, хотя и не уменьшатся.

Из 100 000 человек, которые составляли эту армию, 60 000 попали в плен – они заменят наших конскриптов на сельскохозяйственных работах.

Двести пушек, все повозки, девяносто знамен и все их генералы находятся в наших руках. Сбежать удалось едва ли 15 000 человек.

Солдаты! Я обещал вам великую битву, но, благодаря небрежности противника, я получил все, что хотел, без всякого риска, и подобного еще не знает история народов, наш триумф ослабил нас лишь на 1500 утративших возможность сражаться человек.

Солдаты! Этот успех обусловлен вашей полной уверенностью в вашем Императоре, вашей терпеливостью, стойкостью к усталости и лишениям, и вашим хладнокровием.

Но на этом мы не остановимся. Вы же хотите начать вторую кампанию.

Русскую армию, которую из самого дальнего закоулка привело сюда английское золото, постигнет та же судьба.

Эта кампания особенно прославила французскую пехоту, теперь же, этот вопрос, который уже был поставлен в Швейцарии и Голландии, теперь будет решен во второй раз, а именно: является ли французская пехота первой или второй в Европе.

У русских нет таких генералов, победив которых я смогу рассчитывать на славу. Все, чего я хочу – это победить с наименьшим кровопролитием: мои солдаты – это дети мои.»

ГЛАВА VIII

Итак, покончив с австрийцами, мы были готовы к встрече с русскими. Кутузов принял решение, и мы думали, что он настроен на борьбу. Мы уже поздравляли себя с этой новой возможностью укрепить нашу славу. Но это было всего лишь притворством Кутузова, – он покинул Инн, Траун и Эмс и исчез. Мы двигались к Вене – с невероятной скоростью, – никогда прежде мы не шли так быстро. Император забеспокоился, он опасался, что поспешность выдаст нас, и наш фланг окажется под угрозой атаки русских. «Мюрат, – сказал он мне, – летит словно слепой, он так рвется вперед, словно ему одному нужно срочно попасть в Вену. Его дорога чиста, но собрав все свои силы, враг может уничтожить Мортье. Прикажите Бертье остановить колонны». Прибыл Бертье. Маршал Сульт получил приказ отойти к Маутерну. Даву занял перекресток дорог в Лилиенфельдт и Нойштадт, а Бернадот расположился в Мельке. Но эти меры не уберегли Наполеона от того, чего он так опасался. Четыре тысячи французов были атакованы всей вражеской армией, но полководческий талант, мужество и жажда победы, возместили разницу в численном неравенстве: русские были отброшены назад. Весть об этой удивительной победе облетела всю армию: Император продолжал свой марш с еще большим рвением, чем прежде, прежде чем решил сделать небольшой привал. Он хотел немедленно разгромить австрийцев, а затем, молниеносно перейдя Дунай, разделить на части и уничтожить союзников до того, как они получат подкрепление. Он поспешно отдавал приказы, люди и лошади, – все одновременно пришли в движение. «Путь открыт, – сказал Наполеон, – Мюрат может полностью отдаться присущей ему стремительности, но он должен действовать шире и захватить мост». И он сразу же написал ему следующее:

«Самая главная задача сейчас – перейти Дунай, чтобы ударив русских в тыл, выгнать их из Кремса. Враг, вероятно, уничтожит Венский мост, но все же, если есть хоть какой шанс взять его неповрежденным, то им надо воспользоваться. Только это соображение может побудить императора вступить в Вену, и в таком случае вы должны ввести в город только часть своей кавалерии и гренадеров. Крайне необходимо знать, сколько в Вене сейчас войск. Император предполагает, что вы поставите несколько пушек, чтобы перекрыть место перехода через Дунай между Кремсом и Веной. На правом берегу реки должно быть несколько кавалерийских отрядов, но император не должен об этом знать. Его Величество считает необходимым знать только то, во что он хочет верить, так что если можно перекрыть Дунай ниже Вены, это нужно сделать. Дивизия генерала Суше останется с частью вашей кавалерии на главной дороге, ведущей из Вены в Букерсдорф, до тех пор, по крайней мере, пока вы либо не овладеете мостом через Дунай, либо в том случае, если он будет сожжен. В этом случае дивизия Суше отправится туда, чтобы перейти реку с вашей конницей и гренадерами и как можно быстрее разрушить все коммуникации русских. Я думаю, что по всей вероятности Император проведет весь день в Санкт-Пельтен.

Его Величество рекомендует вам, принц, почаще рассказывать ему о ваших продвижениях.

Будучи в Вене, обеспечьте себя лучшими картами, которые можно приобрести – окрестностей этого города и Нижней Австрии.

Если генерал граф Дьюлаи или любой другой человек захотят поговорить с Императором, со всей возможной быстротой направьте его сюда.

Гражданское ополчение Вены должно составлять не более пятисот человек.

Уже в Вене вам будет несложно узнать о прибытии других русских корпусов, а также о планах тех, кто обосновался в Кремсе.

Для того чтобы ударить русских с тыла и опрокинуть их, в вашем распоряжении будет и ваша кавалерия, и корпуса маршалов Ланна и Даву. Что же касается корпусов маршалов Бернадота и Сульта, их нельзя трогать до тех пор, пока мы окончательно не будем знать планы русских.

После десяти часов утра отправляйтесь в Вену. Попытайтесь захватить мост внезапно, а если он будет уничтожен, как можно используйте иные способы – в данный момент это – важнейшая задача. Но если до десяти часов мсье де Дьюлаи предложит вам нечто, что может побудить вас приостановить свой марш, вы можете замедлить свое продвижение в Вене, но, тем не менее, все же обратите свое внимание на наилучшие места перехода через Дунай – у Клостербурга или в каком-нибудь другом удобном месте.

Император приказывает вам, чтобы между Сегарц-Кирхеном и Веной, каждые два французских лье вы установили кавалерийские посты, по десять человек каждый, чьи лошади будут служить в качестве сменных для тех офицеров, которых вы будете отправлять с отчетами о ваших действиях. Те же. Кто будет стоять на этих постах, будут доставлять депеши из Сегарц-Кирхена в Санкт-Пельтен. Маршал Бессьер будет руководить постами Императорской Гвардии.»

ГЛАВА IX

Мы были в Санкт-Пельтене. Наполеон ехал верхом по дороге в Вену, когда заметил открытую коляску, в которой сидели священник и плачущая дама. Как обычно, на Императоре был мундир полковника гвардейских егерей. Дама не узнала его. Он спросил ее, почему она плачет и куда направляется. «Мсье, – отвечала она, – примерно в двух лье отсюда меня ограбили солдаты, они убили моего садовника. Я хочу просить вашего Императора об охране. Он когда-то хорошо знал мою семью и многим обязан ей. «Ваше имя?» – спросил Наполеон. «Де Бюнни», – ответила дама, – я дочь де Марбефа, бывшего губернатора Корсики. «Я так рад встрече с вами, – с очаровательной сердечностью воскликнул Наполеон, – и иметь возможность послужить вам. Я – Император». Дама была поражена: Наполеон утешил ее и попросил подождать его в штабе. Он был очень заботлив и любезен с ней, выделил ей отряд собственных егерей и проводил ее счастливой и довольной.

Получив и прочитав депешу, Наполеон выглядел невероятно удовлетворенным. Я вошел в его кабинет. «Ну, Рапп, – сказал он, – знаете ли вы, что наши войска дошли до самого сердца Богемии?» «Да, Сир». – «А вы знаете, что наша кавалерия разбила улан, захватила их посты и склады?» – «Нет, Сир». – «Наша пехота оседлала тягловых лошадей!» – «Как это?» Он передал мне депешу. Один из наших проникших в Богемию отрядов внезапно оказался на открытом пространстве, драгун было лишь двадцать, они не хотели отступать, но и не осмеливались идти дальше. Оказавшись в такой затруднительной ситуации командир принял очень здравое решение. Собрав всех имевшихся ломовых лошадей, он усадил на них своих пеших и таким образом, провел их через густые леса окрестностей Эгры. Те немногие отряды вражеской конницы, которые выступили против них, получили отпор, мы захватили людей, лошадей и их экипировку, последняя была уничтожена огнем. Я вернул рапорт Императору. «Ну, – поинтересовался он, – что вы думаете об этом новом виде кавалерии?» «Это восхитительно, Сир». «Люди, в жилах которых течет французская кровь, – заметил он, – всегда знают, как посеять смерть во вражеских рядах».

Мы почти вплотную приблизились к арьергарду врага. Мы легко могли разгромить его, но не спешили сделать это. Мы хотели усыпить его бдительность, мы не приближались к нему близко и постоянно уверяли в своей миролюбивости. Мы позволили и войскам, и обозу, уйти от нас, потеря нескольких людей не имела большого значения, важнее было сохранить мосты. Если мост был разрушен, мы ремонтировали его – таково было принято решение. Австрия собрала новые силы, Пруссия сбросила маску, и Россия представила на поле битвы все свои средства для этих двух держав. Обладать мостами – означало победить, и просто невероятно, что именно им мы были обязаны победой. Стоявшим на дороге войскам было приказано быть начеку. Никто не мог войти в Вену, а когда все приготовления закончились, Великий Герцог овладел столицей и немедленно отправил Ланюсса и Бертрана к реке на рекогносцировку. С ними пошел 10-й гусарский. У въезда в предместье они обнаружили отряд австрийской кавалерии. За последние три дня не произошло ни одной стычки, словно перемирие заключили. Ланюсс и Бертран подъехали к австрийскому командиру, вступили в разговор с ним, держались к нему очень близко и старались не отпускать его. Добравшись до берегов реки, они все еще продолжали следовать за ним, несмотря на все его желание избавиться от них. Австриец начал терять терпение; французские генералы попросили разрешения на общение с генералом, командующим войсками, расположенными на левом берегу реки. Им позволили, но 10-му гусарскому нет, и посему им пришлось остановиться и ждать. Тем временем наши войска, возглавляемые Великим Герцогом и маршалом Ланном, шли вперед.

Мост был в полном порядке, запалы и артиллеристы тоже, так что малейший намек на попытку прохождения по мосту силой, разрушил бы все намеченные планы. Пришлось прибегнуть к хитрости и сыграть на простодушии австрийцев. Оба маршала спешились, лишь небольшому отряду разрешили взойти на мост. Генерал Бельяр, заложив руки за спину, спокойным шагом, сопровождаемый двумя штабными офицерами, двинулся вперед, с несколькими другими к нему присоединился Ланн, они шли, беседовали и, наконец, подошли к австрийцам. Командующий постом офицер поначалу посылал их обратно, но, в конечном счете, согласился поговорить с ними. Маршалы повторили то, что уже заявил генерал Бертран, а именно – что переговоры идут полным ходом, что война подошла к концу и что ни стрельбы, ни крови больше не будет. «Почему, – спросил маршал, – ваши пушки направлены на нас? Вам что, крови не хватает? Вы хотите атаковать нас и продлить страдания, которые сильнее мучат вас, а не нас? Давайте обойдемся без провокаций, отверните пушки». Несколько успокоенный и отчасти убежденный, командир уступил. Пушки повернули в сторону австрийцев, а солдаты составили ружья в козлы. Пока шел весь этот разговор, медленно приблизился один из взводов нашего авангарда – замаскированные саперы и артиллеристы топили в реке все, что может гореть, заливали порох водой и портили запалы. Австрийский командир, недостаточно знающий французский язык и очень хотевший поговорить, заметил приближающиеся войска, а потому горячо попытался заставить нас понять, что он не может этого допустить. Маршал Ланн и генерал Бельяр старались успокоить его, холодно, мол, и наши люди ходят только для того, чтобы согреться. Но колонна не остановилась, по мосту уже прошло почти три четверти всех войск. Потеряв терпение, офицер приказал своим солдатам открыть огонь: они мгновенно расхватали ружья, а артиллеристы приготовили пушки. Мы попали в поистине ужасное положение: прояви мы хоть малейшее неблагоразумие, мост взлетел бы на воздух, наши солдаты погибли бы в реке, а кампания закончилась крахом. Но австриец имел дело с людьми, которых нелегко было напугать. Маршал Ланн схватил его за одну руку, а генерал Бельяр – за другую. Они трясли, бранили его и всячески мешали ему позвать на помощь. Тем временем, в сопровождении генерала Бертрана прибыл князь Хогсберг. Один из офицеров отправился доложить о состоянии дел Великому Герцогу, а по пути передать отряду приказ ускорить шаг и как можно быстрее прибыть на место. Выйдя навстречу князю, маршал, пожаловавшись на поведение командира поста, просил в качестве наказания убрать его из арьергарда, как помеху для переговоров. Хогсберг попал в ловушку: он обсуждал, утверждал, спорил и в этих бесполезных разговорах терял время. Но наши войска использовали его с максимальной выгодой – они прибыли, развернулись, таким образом, мост был взят. Немедленно во все стороны поскакали разведчики, а генерал Бельяр повел наши колонны в Штоккерау, где они и остановились. Хогсберг, опечаленный своей несдержанной болтливостью, поехал к Великому Герцогу, который после короткой беседы отправил его к Наполеону, а потом и сам пересек реку.

Австрийский пикет все еще охранял мост. Наши бивуаки стояли в полном беспорядке – и те войска, что находились у Штоккерау, и те, что у реки, полностью перемешались. Видя, что переход невозможен, Наполеон отправил улан в Вену, где они были разоружены.

Мы подошли к Аустерлицу. Силы русских превосходили наши. Отразив наш авангард, они думали, что мы уже побеждены. Завязался бой, но вместо легкой победы, которую на которую они рассчитывали лишь с гвардией, они получили жесточайшее сопротивление. Битва продолжалась уже час, но весы никак не склонялись в их пользу. Они решили попробовать прорвать наш центр. Императорская Гвардия развернулась – пехота, кавалерия и артиллерия двинулись к мосту, но их маневр был рельефом земли скрыт от Наполеона. Вскоре послышались звуки ружейной перестрелки – это русские столкнулись с бригадой генерала Шиннера. Наполеон приказал мне взять мамлюков, две эскадрона егерей, один гвардейских гренадеров и отправиться на разведку, чтобы узнать что происходит. Я поскакал галопом, но только после того, как попал на место действия, понял, что дело плохо. Кавалеристы противника проникли в центр каре и саблями рубили наших солдат. Немного далее находился их пеший и конный резерв. Враг приостановил свою атаку и решил сразиться со мной. Четыре прибывшие пушки выстроились в батарею. Я шел прекрасно – слева от меня находился храбрый полковник Морлан, а справа – генерал Даллеман. «Видите, – сказал я своим солдатам, – враг растоптал наших друзей и братьев! Отомстите им, отомстите за наши знамена!» Мы ринулись на пушки и взяли их. Точно так же мы нанесли удар и ожидавшей нас кавалерии, и мы, как и убегающие враг, тоже пронеслись над телами разбитого ими каре. Все, кто сумел избежать ранения, сплотились вновь. Эскадрон конных гренадер подкрепил меня, и я смог атаковать резервы русской гвардии. Мы возобновили атаку, она была ужасна. Пехота не осмелилась стрелять, все смешалось, мы сражались врукопашную. В конечном счете, бесстрашие наших солдат восторжествовало над трудностями. Русские – в полном беспорядке разбежались в разные стороны. Александр и император Австрии видели этот разгром. Стоя на холме, недалеко от места сражения, они видели, как их гвардию, которая согласно их ожиданиям должна была принести им победу, на мелкие куски была изрублена лишь горсткой храбрецов. Мы захватили и их пушки, и обоз, а князь Репнин стал нашим пленником. К великому сожалению мы понесли большие потери. Полковник Морлан погиб, и я сам саблей был ранен в голову. Я отправился на доклад к Императору. Моя сломанная сабля, моя рана, моя кровь и та решительная победа, которую мы обрели, столь малыми силами одолев отборные войска противника, вдохновили Наполеона на идею картины, которую написал Жерар.

Русские, как я уже упоминал, надеялись победить нас только своей гвардией. Такая самонадеянность очень обидела Наполеона, он очень часто впоследствии вспоминал об этом.

После битвы при Аустерлице Наполеон сделал меня дивизионным генералом и отправил меня в замок Аустерлиц до полного выздоровления, но к счастью, рана оказалась не опасной. Император несколько раз навестил меня, а однажды, в тот самый день, который он посвятил беседе с австрийским императором. Он дал мне два перехваченных нашими аванпостами письма: одно – от эрцгерцога Карла, а другое – от князя Лихтенштейна. Их содержание было весьма важным, я перевел их. Вернувшись вечером, Наполеон прочитал эти письма. Он много рассказывал мне о Франце II, его жалобах и сожалениях, а так же о множестве имевших к нему отношение курьезах.

Мы отправились в Шенбрунн. Примерно через две недели после нашего прибытия туда, Наполеон послал за мной. «Вы можете путешествовать?» – спросил он. «Да, Сир». – «В таком случае, выезжайте и расскажите о битве при Аустерлице Мармону, чтобы немного позлить его за то, что он не пришел, и узнать о том, какое впечатление она произвела на итальянцев». Затем он дал мне следующие инструкции:

«Мсье генерал Рапп, вам надлежит отправиться в Грац, где вы останетесь до тех пор, пока не расскажете генералу Мармону обо всех подробностях битвы при Аустерлице. Сообщите ему, что переговоры начаты, но договора пока нет, посему он должен быть к любому ходу событий. Вам также следует ознакомиться с ситуацией генерала Мармона и выяснить, каково количество сил противника находится перед ним. Скажите ему, что я желаю, чтобы он отправил шпионов в Венгрию, пусть он передаст мне все сведения, которые он сможет раздобыть. Ваша следующая остановка – Лайбах, где вы увидите маршала Массена – командующего 8-м армейским корпусом, – и составите мне точный отчет о его положении. Скажите Массена, что если переговоры будут прерваны, что вполне вероятно, он будет вызван в Вену. Сообщите мне, каково количество противника противостоит ему и о точной дислокации каждого его подразделения. Далее, решительно призвав маршала Массена укрепить и обеспечить крепость Пальманова всем необходимым, вы отправитесь туда и составите мне отчет о ее состоянии. Далее вы направитесь в Венецию и проинспектируете все наши посты в ее окрестностях и состояние наших войск. Потом вы навестите армию генерала Сен-Сира, который собирается идти в Неаполь, узнайте о ее составе и количестве солдат. Возвращаетесь вы через Клагенфурт, где увидитесь с маршалом Неем, после чего вновь присоединитесь ко мне. Не забывайте писать мне из всех мест, где вы будете останавливаться. Отправляйте мне курьеров из Граца, Лайбаха, Пальмановы, Венеции и того места, где будет находиться армия Неаполя. Молюсь и верю, что Господь сохранит и позаботится о вас.

НАПОЛЕОН

Шеннбрунн,

25-е фримера, год XIV.»

Я присоединился к Наполеону в Мюнхене, куда он поехал на бракосочетание принца Евгения. Принц ехал из Италии, я сопровождал его. Во время моего отсутствия, в Вене был заключен мир. Император имел беседу с принцем Карлом: он намеревался подарить ему великолепную саблю, но оставшись недовольным эрцгерцогом, так ему ее и не вручил.

Мы отправились в Париж. Все радовались и восторженно приветствовали нас. Никогда прежде Наполеона не встречали с таким энтузиазмом.

ГЛАВА X

Пока мы были в Ульме, пруссаки внезапно вспомнили о своей древней и достойной защиты славе. Они восстали и взяли оружие. С вестью об этом внезапном воспоминании к нам выехал Хаугвиц. Но пока он ехал, произошла битва при Аустерлице. По своему прибытию он уже не думал ни о чем, кроме как о союзе и верности. Наполеон не был обманут этим дипломатическим преображением – он знал об интригах и рыцарских сценах, к которым прибегали для того, чтобы сагитировать народные массы. Еще до битвы он сказал: «Если я потерплю поражение, они промаршируют по моей спине, а если одержу победу, они скажут, что хотят присоединиться ко мне». Они не знали, что выбрать – мир или войну, – они просто наблюдали за ходом событий. Эта уклончивая политика не могла не возыметь эффекта – она стоила им Аншпаха, Байройта, части Великого герцогства Берг и владений в Вестфалии. И тогда они разозлились. Меня отправили в оставленный им Ганновер. Явной целью моего путешествия было освобождение крепости Гамельн, но настоящей – изучение мнения народа. Мне было поручено выяснить, как в общем рассуждают пруссаки, что они думают о войне, хочет ли ее их армия и, наконец, мне нужно было скупить в Гамбурге все направленные против Наполеона и Франции листовки и памфлеты, какие я мог достать.

Эта миссия не была для меня слишком сложной. Пруссаки были злы и дерзки, ганноверцы ненавидели их. Тем не менее, север Германии все же надеялся на Пруссию, власть которой не претерпела никаких изменений. Граф Шуленбург был губернатором нового приобретения короля Вильгельма – он оказал мне довольно холодный прием. Наши успехи при Ульме и Аустерлице впечатлили его, но он был равнодушен к ним. Последнее сражение, сказал он, было каким-то неубедительным. Он говорил, что оно похоже на битву под Цорндорфом, в которой Фридрих Великий сражался с русскими, и которую он видел собственными глазами. «И каковой же была его победа?» – осведомился Император, когда я пересказал ему этот разговор.

Из Ганновера я поехал в Гамбург, где встретился с Бурьенном. Я был встречен очень тепло и прекрасно знал причину этого.

Затем я повернул в сторону Франции. По дороге у меня был Мюнстер, где жил генерал Блюхер, с которым несколько лет назад я встречался. Я посетил его. Он ненавидел французов, но меня принял очень любезно.

Восемь дней я провел у Ожеро во Франкфурте, чтобы увидеть и услышать все, что мне было доступно, – таковы были мои указания. Наполеон только что обложил этот город контрибуцией, и его жители боялись, что им придется заплатить еще больше.

Мы заняли Дармштадт. Маршал ****, имевший свой штаб в столице этого княжества, не был ни любимцем Двора, ни народа, а его штаб вообще никому не нравился. Великая Герцогиня прислала мне приглашение – посредством Ожеро, который, казалось, стал частью этой страны. Не имея никаких указаний на этот счет, я отклонил его, но попросил ее прислать мне свои претензии. Они были очень серьезны.

Я отбыл в Везель. Мне нужно было знать настроения и в этой части страны, где уже стояли наши войска.

По возвращении я без утайки рассказал Наполеону обо всем, что я видел и слышал. В частности, о бедной земле Дармштадта, но от письма Герцогини он был просто вне себя. В чудовищном письме королю Баварии она назвала мезальянсом союз ее племянницы Августы и принца Евгения. Среди других оскорбительных выражений она использовала такие слова: «Возмутительно! Это ужасный брак!» Император, который верил, что слава достигших огромных успехов стоит того, чтобы возвысить тех, кому похвалиться было нечем, не мог простить феодальных предрассудков Герцогини. Он хотел лишить ее всех ее земель, но Максимилиан ходатайствовал за нее, и она сбежала, в качестве наказания получив шестимесячную оккупацию нашими войсками, иными словами, ее народу пришлось искупать совершенное ее собственным тщеславием преступление.

Прошло две недели с того дня, когда я вернулся во Францию. Двор находился в Сен-Клу, Наполеон отдыхал в театре. Прямо посреди представления он получил депешу из Великого герцогства Берг. Он распечатал его. В рапорте говорилось о том, что некоторые прусские части напали на наших солдат. «Понимаю, – сказал он мне, – они хотят испытать нас. Берите лошадь и скачите в Нейи к Великому Герцогу». Мюрат уже знал о происшедшем, он прибыл немедленно. Молниеносно переговорив с ним, Наполеон поручил мне на следующий день возглавить дивизию Страсбурга, организовать несколько маршевых батальонов и эскадронов и поочередно отправить их в Майнц, и туда же послать как можно больше артиллерии. А пехоту, чтобы она прибыла раньше, отправили на судах по Рейну.

Я переписывался с Наполеоном напрямую. Я использовал почту, курьеров, – все самые быстрые способы для обмена письмами. Не сообщив ему, я не смел ни сотни солдат поднять, ни пушки передвинуть, ни даже прицелиться. Я два месяца занимался всеми этими приготовлениями, он же, прибыв в Майнц, написал мне, чтобы я воссоединился с ним в Вюрцбурге. Он послал мне письмо к великому герцогу Баденскому и поручил мне передать его лично ему собственноручно. Целью этого письма было убедить его направить своего внука, нынешнего великого герцога, в армию. Я встретился с этим почтенным старцем в его древнем баденском замке; он, поначалу, сильно расстроился из-за содержания письма, но потом все-таки решил отправить молодого принца и приказал подготовить его отъезд. Он оказал мне честь, весьма любезно представив меня своему внуку. Молодой герцог выехал двумя днями позже и присоединился к нам в Вюрцбурге. Король Вюртемберга уже был там. Он только что принял решение о браке своей дочери с Джеромом. Наполеон был в особенно хорошем настроении. Этот союз ему нравился. Но не менее он был доволен и Великим Герцогом, поскольку эту свадьбу устроил именно Мюрат. В письме, которое Мюрат направил к Императору несколько дней назад, он сообщает:

«Я получил письмо от великого герцога Вюрцбургского, и как новость, я сообщил ему о том, что договор, подтверждающий его членом Конфедерации, был подписан в Париже, и теперь ему не стоит беспокоиться (он очень боялся, что его не примут в Конфедерацию). Похоже, на него очень подействовали переданные мною добрые слова Вашего Величества. Он совершенно готов сделать все для пользы армии. Сегодня было объявлено о его приеме в Рейнскую Конфедерацию. Здесь все готово для встречи Вашего Величества, и кажется, не упущено ничего из того, что может сделать пребывание Вашего Величества в этом замке удобным и приятным.»

Мы еще не получили никакой достоверной информации о пруссаках – мы не знали, идут ли они в Магдебург, в Саксонию, или в Готу, и даже не знали каковы их силы. Но для кампании сил у нас было достаточно. По ту сторону Рейна людей хватало, но рапорты были настолько противоречивы, что прояснить этот вопрос было невозможно. Как-то раз сообщили, что авангард противника видели у Хоффа, что Кобург и Мемминген захвачены и что пруссаки, избегая мелких стычек, желают попытать счастья в сражении. Утверждалось, что Гогенлоэ идет в Шлейц, где Рюхель сформировал свои войска, что королева отправилась в Эрфурт и что главный штаб и место сбора войск уже не в Хоффе, а в Наумбурге. Такие маневры не соответствовали логике, это было непостижимо для нас. В равной степени мы не знали, как о численности солдат противника, так и о его планах. В самом разгаре всей этой неопределенности мы узнали, что Кронах занят. Великий Герцог прислал гонца с вестью о том, что эта цитадель сейчас обновляется и скоро будет готова к обороне. Наполеон был очень удивлен тем, что пруссаки не завладели ей. «Что же могло помешать им, – сказал он, – раз они так хотели войны? Неужели трудности попытки? Место довольно заброшенное, ни провизии, ни артиллерии, мужества у них хватает. Неужели они не считали эту крепость достаточно важной, чтобы попытаться сохранить ее? Этот форт контролирует три большие дороги, но эти господа мало заботятся о своих позициях, они берегут себя для больших боев, что ж, мы дадим им то, чего они просят».

Наполеон постоянно был информирован о действиях прусской армии. Рюхель, Блюхер и герцог Брауншвейгский рвались в бой, а и принц Людвиг и того более. Он постоянно настаивал на скорейшем начале войны, он боялся упустить такую возможность. Кроме всего прочего, он был талантливым и мужественным человеком, во всех донесениях упоминалось об этом. Однажды вечером, Наполеон, которому не нравилось подобное рвение, беседовал с нами о неприятельских генералах. Так случилось, что кто-то упомянул принца Людвига. «Что касается него, – сказал Император, – я предвижу, что он не переживет эту кампанию». Кто бы мог подумать, что его предсказание сбудется?

В конце концов, Пруссия разъяснила свои намерения. Она требовала от нас отказаться от всех наших завоеваний и угрожала нам своим неудовольствием, если мы откажемся вывести наши войска за Рейн. Очень скромное и достойное своих авторов требование. Не дочитав документа до конца, Наполеон с презрением отбросил его. «Он что, думает, что он в Шампани? И этот манифест – это его новые указания? Он полагает, что имеет право указывать нам, каким должен быть наш обратный путь? Да, мне жаль Пруссию и Вильгельма. Он даже не понимает, что он написал, это так смешно. Бертье, они хотят оказать нам честь 8-го, прекрасная королева станет свидетелем этой битвы. Приходите и примите нашу любезность. Пока мы не дойдем до Саксонии, мы не остановимся». Затем, обратившись к своему секретарю, он быстро продиктовал следующее обращение:

«СОЛДАТЫ!

Несколько дней назад был подписан приказ о вашем возвращении во Францию. Вы бы уже несколько дней находились на марше к своим домам, вас ожидали бы триумфальные празднества и столица тоже готовилась бы встретить вас, но пока мы, чувствуя себя чересчур уверенно, блаженствовали под сенью дружбы и альянса, ситуация изменилась. Из Берлина доносятся призывы к войне, и смелость, с которой нас провоцировали в течение последних двух месяцев, требует отмщения.

Та же самая злоба и интриги, тот же самый опьяняющий дух, который, благодаря нашим внутренним раздорам четырнадцать лет назад привел пруссаков на равнины Шампани, все еще царствует в их Советах. Но теперь это уже не Париж, который они когда-то желали разрушить и сжечь, теперь они похваляются своим намерением водрузить свои знамена над столицей наших союзников. Это Саксония, которую они хотят заставить заключить позорную сделку и отказаться от своей независимости, а потом сделать ее одной из своих провинций. Иными словами. Они хотят лишить вас заслуженной вами славы. Они ожидают, что мы, увидев их армию, сразу же покинем Германию. Какое безумие! Пусть они узнают, что в тысячу раз легче уничтожить великую столицу, чем запятнать честь детей великого народа и его союзников. В своей первой попытке планы наших врагов были расстроены: они обрели на равнинах Шампани стыд, поражение и смерть, но они забыли об этом горьком уроке и о том, что есть такие люди, в которых чувства ненависти и ревности никогда не умирают.

Солдаты, никто из вас не хочет возвращаться во Францию какому-либо иным путем, кроме пути славы. Мы вернемся, только промаршировав под Триумфальной аркой.

Воистину, да! Неужели мы, отважившиеся побороться с прихотями погоды, океаном и пустыней, мы – покорившие Европу, которая так часто объединялась против нас, мы – прославившие себя и на Востоке и на Западе, именно сейчас, словно дезертиры, бросив своих союзников, вернемся лишь для того, чтобы сказать, что французский орел испугался пруссаков!

Но они уже приблизились к нашим аванпостам. И мы пойдем на них, поскольку наше терпение никак не сможет остановить их увлеченности. Прусскую армию постигнет та же судьба, что и четырнадцать лет назад. Пусть они узнают, что если так легко получить новые земли и власть благодаря дружбе с великим народом, то их враждебность – порожденную лишь полным равнодушием к благоразумию, – намного страшнее океанского шторма.»

Наши солдаты желали только одного – сражаться. Пруссаки заняли Заальфельд и Шлейц; мы атаковали их, разгромили и взяли тысячу пленных. Это были две первые наши встречи с ними. Я покинул Мюрата, за которым мне было приказано следовать, и отправился рассказать о битве при Шлейце Наполеону, который учредил свой штаб в нескольких лье в тылу, в резиденции княгини Рейсс-Лобенштейн. По прибытии я встретил Наполеона у Бертье. Я доложил ему об успехах Великого Герцога и о поражении Тауэнцина. «О, Тауэнцин! – воскликнул Наполеон, – один из прусских фарисеев! Стоило так долго говорить о войне, чтобы так закончить». Он сказал мне, что я могу немного поспать, поскольку через несколько часов я получу новое задание. Куда я должен был отправиться, я понятия не имел. Около 5-ти часов меня вызвали. Император вручил мне письмо для короля Вильгельма, штаб которого в то время как я полагал, находился в Зондерсхаузене. «Как можно быстрее, – сказал он, – поезжайте к королю Пруссии и передайте ему это письмо от меня. Несмотря на стрельбу, я снова предлагаю ему мир. Вы должны попытаться убедить короля о небезопасности его положения и фатальных последствиях, которые могут возникнуть впоследствии. Затем сразу же возвращайтесь и привезите мне его ответ, я иду в Геру». Наши экипажи отставали, и ехать мне было не на чем, но позаимствовав одну из колясок княгини Рейсс-Лобенштейн, а также четырех хороших лошадей, около шести часов я отправился в путь. Но не успел я проехать и одного лье, как меня догнал ординарец Наполеона. Вернувшись, я прошел в его кабинет, где он работал всю ночь. Он попросил меня передать письмо Бертье. «Поразмыслив, – сказал он мне, – я решил, что не хочу с таким письмом отправлять кого-то из моих адъютантов. Такие люди как вы слишком важны для меня, чтобы быть подвергнутым риску столкнуться с плохим приемом». Через пару дней с этим письмом отправился мсье де Монтескье, я думаю, он выехал из Геры. О том, как с ним обошлись, общеизвестно: его остановил князь де Гогенлоэ – тогдашний главнокомандующий прусской армией, – который обязал его присутствовать при битве при Йене и который отправил письмо, как он подтвердил, только после окончания битвы.

Некоторые из приближенных Наполеона полагали, что если бы я выполнил эту миссию, я бы повидался с королем Пруссии, и тогда, вполне возможно, войны бы не было. Я так не думаю. Перчатка была брошена, и не поднять ее было никак нельзя. Я даже не думаю, что Наполеон был более склонен к миру, чем король Вильгельм.

ГЛАВА XI

Как бы то ни было, мы теперь могли двигаться к Зале и самым достойным образом разгромить армию противника. Планы герцога Брауншвейгского рухнули. Он хотел следовать за нами до Майна, затем окружить наши флаги отдельным корпусом и проникнуть в наш центр прежде, прежде чем мы могли бы вновь собрать наши силы. Он все еще обладал всеми нитями той обширной шпионской системы, которая преследовала Францию co времен эмиграции, он все знал о количестве и маршруте тех нескольких корпусов, которые шли от Медона и он не сомневался в том, что он сможет опередить нас. Наполеон с большим удовольствием лелеял эту иллюзию, он готовился и постоянно производил разведку. Герцог больше не сомневался в том, что он проник в наши планы. У Кенигшафтена мы должны были выйти на открытое место, он был совершенно уверен в этом. Наши движения у его центра были лишь ловушкой, военной хитростью. Мы хотели обмануть его, чтобы помешать ему покинуть Тюрингенский Лес, пока мы шли в Кобург и Мемминген, очень лесистую и пересеченную местность, где его кавалерия не имела бы возможности действовать или, по крайней мере, была бы лишена своих преимуществ. Для него было очень важно обогнать нас, и он поспешил к Кенигшафтену.

Враг находился в лесу, а Наполеон шел в Шлейц, что в шестидесяти лье от предполагаемого места атаки. 10-го числа 3-й корпус спокойно стоял у Наумбурга, в тылу герцога Брауншвейгкого. Боевые действия шли только два дня, и этому принцу, совершенно открытому с левого фланга, до полного разгрома было рукой подать. Его связь с Эльбой была оборвана, и он оказался почти в таком же ужасном положении, что и Мак, которого он так жестоко осуждал. Выйдя к Майну, его авангард не увидел никого. Это обстоятельство казалось ему непонятным, но все же он никогда не думал, что он подвергается опасности. Лишь разгром у Заальфельда смог убедить его в этом. Он сразу же повернул назад. Веймару и Гогенлоэ было приказано идти как можно быстрее, резервной армии тоже надлежало совершить ускоренный марш. Но одни подразделения сбились с пути, другие не проявили должного усердия, так что часть войск в битве не участвовала. Герцог, обескураженный столь высокой скоростью маневрирования, никак не мог принять какого-либо решения. Все эти марши и передвижения так быстро сменяли друг друга, что вскоре все смешалось, и он уже не мог ни планировать, ни решать. Взятие Наумбурга взволновало его: он увидел, что его левый фланг будет обойден и, в конечном счете, уничтожен, так что он не стал ждать – он поспешно собрал свои резервы, который шли к Галле, и покинул Гогенлоэ в лагере Капеллендорф, чтобы таким образом замаскировать отступление. Его солдаты, не испытавшие бедствий Заальфельда и Шлейца, высмеивая разбитый корпус, кричали: «Да здравствует король! Да здравствует королева!», etc. Они решили отомстить за нанесенное прусскому оружию оскорбление, французов им было мало. Сам герцог вновь обрел свою уверенность.

На дороге в Ауэрштедт он обнаружил только около тридцати егерей. Он прошел свободно, такого умелого человека, как герцог удивить было невозможно. Пруссаки Гогенлоэ расположились лагерем позади Йены: шатров было так много, сколько мог охватить глаз – до самого Веймара и дальше. Вечером 13-го Наполеон осмотрел их. На следующий день назначил атаку. Ночью он готовил приказы разным корпусам. «Что касается Даву, он должен идти на Апольду, чтобы ударить в тыл вражеской армии. Он может идти любой дорогой, какую сочтет наиболее удобной, рассчитывая на его участие в битве, я право выбора я оставляю за ним: если Бернадот окажется рядом, он сможет поддержать его. Бертье, составьте соответствующие инструкции». Было десять часов вечера, все договоренности были улажены, и все же вражеский генерал очень надеялся, что мы не справимся. Но кирка ломала все препятствия, скалы разлетались на кусочки, траншеи открывались – действие началось сразу – и справа, и слева, столкновение было ужасным. Даву, к примеру, попал в такое положение, которое наверняка сломило бы того, кто обладал меньшей твердостью. Бернадот отказался поддержать его – он даже запретил двум дивизионам резервной кавалерии, которые, однако, не были под его командованием, участвовать в сражении. Он кружил вокруг Апольды, а 26 000 французов сражались с 70 000 солдат герцог Брауншвейгского и короля Пруссии. Но это обстоятельство, вместо того, чтобы уничтожить, лишь добавило славы этому командиру. Действия Даву были настолько хорошо продуманы, а его генералы и солдаты бились так умело и мужественно, что Блюхеру с его 12 000 кавалерии не удалось ни отрезать, ни уничтожить, ни одной роты. Король, гвардия и вся армия атаковали, но все их атаки были безуспешны. В том море огня, который окружал их со всех сторон, французы сохранили свою национальную жизнерадостность. Солдат, которого его товарищи прозвали «Императором», которого упрямство прусаков окончательно вывело из себя, воскликнул: «За мной, гренадеры! Вперед, за вашим Императором!» Он ворвался в самую гущу боя, за ним пошли другие и прусские гвардейцы сникли. Он стал капралом: его друзья отметили, что теперь ему не хватает только личной охраны.

У Йены победа была не менее блестящей: разгром был полным и общим, враг сбежал в полной беспорядке.

Вечером, меня и Великого Герцога отправили в погоню за остатками прусской армии. Мы взяли с собой несколько саксонских батальонов и вместе с ними вошли в Веймар. Мы поставили несколько постов перед городом, отправили несколько конных отрядов на Эрфуртскую дорогу, а сами направились в замок. Нас встретил мсье де Паппенхайм, я вспомнил его, ведь мы прежде встречались в Париже. Он очень волновался, но мы заверили его, что для этого у нет никаких причин. Весь Двор, за исключением Великого герцога и его семьи, был в Веймаре. Герцогиня приняла нас очень радушно. Я познакомился с несколькими дамами ее свиты, одна из которых позднее стала моей невесткой. Я старался успокоить их. Они же держались очень мужественно. Несколько неприятных моментов было, но все закончилось хорошо.

Мюрат поселился в самом замке. Я же поспешил к Наполеону, в Йену, чтобы рассказать ему о событиях прошедшего вечера. Он даже не предполагал, что мы выйдем за пределы Веймара. Он был очень доволен. Мужество герцогини поразило его. Он не представлял, что Двор будет ждать его. Ему не нравилась эта семья, он часто подтверждал это. Глубокой ночью Наполеон получил сообщение от 2-го корпуса. «Даву, – сказал он мне, – имел ужасный бой – против него стояли король Вильгельм и герцог Брауншвейгский. Пруссаки сражались отчаянно, это была резня. Герцог получил тяжелое ранение, а вся армия оказалась в ужасном беспорядке. Бернадот повел себя неправильно. Он был бы рад, если бы Даву потерпел поражение, но этот бой еще больше прославил победителя, тем более что Бернадот еще больше затруднил его. Большей услуги этот гасконец оказать бы никогда не смог».

Битва была проиграна. Русские больше не стремились продолжать войну – они хотели мира. Они страстно желали прекратить борьбу, в которой потерпели такое поражение. Желая перемирия, они убедили себя, что оно было им обещано. Калькройт объявил, что Блюхер поклялся, что таковой договор был заключен: кто бы мог опровергнуть это? Однако Сульт не попал в эту ловушку. Опрометчивое благородство, проявленное им при Аустерлице, сделало его недоверчивым. Он отказался отпустить отрезанные им войска. «Соглашение, о котором вы говорите, невозможно! – сказал он фельдмаршалу. – Сложите оружие. Затем я получу приказ Императора, и вы уйдете, если он разрешит вам сделать это». Калькройт возражал. Он всегда избегал всего того, что было похоже на поражение – он очень серьезно к этому относился. Другим войскам повезло больше. Но то была лишь отсрочка горького момента – они сдали оружие несколькими лье дальше. К обману прибегать не стоило.

Сам король был обескуражен его провалом. Наши гусары не дали ему ни перемирия, ни передышки. Он вспомнил обо всем, что предпринимал Наполеон, чтобы избежать войны, и обратился к нему с письмом. Но было уже несколько поздно отвечать на так плохо принятые прежние предложения о мире. «Он бы поступил много правильней, – сказал Наполеон, – если бы объяснился двумя днями раньше, но неважно, я хочу прекратить кровопролитие и готов согласиться со всем, что способствует чести и интересам Франции. К королю Пруссии поедет Дюрок, но есть еще нечто еще более срочное. Немедленно отправляйтесь в Наумбург и Дессау, где сейчас находятся наши раненые. Убедитесь, что они ни в чем не нуждаются, навестите их, поговорите с каждым, они нуждаются в утешении. Скажите им, скажите маршалу, что я бесконечно благодарен и ему, и его солдатам и генералам».

Но он не довольствовался лишь этим сообщением. Он отдельно написал Даву, как он доволен им. Его письмо достигло адресата в тот же день. Солдаты ликовали, даже раненые не могли сдержать своего восхищения.

Свой штаб Император разместил в Веймаре. При всякой возможности он всегда проявлял к Герцогине все свое уважение, которую он считал весьма любезной, прекрасно воспитанной и очень разумной женщиной.

Между тем враг собирался в Магдебурге. Остатки разбитой под Йеной армии, резервы, войска Старой и Новой Пруссии – все они устремились туда. Герцог Вюртемберг уже занял Галле, Бернадот направился к нему. Его корпуса не сражались при Ауэрштедте, и он жаждал получить хоть часть утерянной им славы. Он атаковал пруссаков штыком, убивая и преследуя всех, кто оказывался у него на пути. То была просто бойня. На следующий день Наполеон посетил поле этого сражения. Он был потрясен видом куч мертвых, которые окружали тела некоторых наших солдат. Он подошел и увидел на мундире одного из солдат цифры 32. «Многие из этого полка, – сказал он, – погибли в Италии, в Египте и в других местах, что я думаю, что теперь этого полка уже нет».

Он продолжил свой путь в Дессау и очень уважительно поговорил со старым Герцогом, который был там вместе со своим сыном. Несколькими месяцами ранее, мсье де Гуссау, один из приближенных Баденского Двора, сказал мне в Париже: «Вполне вероятно, что вы вступите в войну с пруссаками. Если так случится и вы в своей кампании дойдете до Дессау я прошу вас оказать уважение его почтенному суверену, который является отцом для своих подданных». Мсье де Гуссау, наверняка, очень бы удивился, если бы узнал, что французы вместо того, чтобы дойти только до Дессау, продвинулись еще больше – до Немана, и даже на двадцать лье дальше Москвы.

ГЛАВА XII

Пруссаки бежали со всех ног, но чем быстрее они отступали, тем сильнее нам хотелось догнать их. Будучи настигнутым у Магдебурга, они пытались укрыться за валами, но вскоре им пришлось сложить оружие. Гарнизон сдался, а Вильгельм, который находился там, был очень счастлив от того, что ему удалось сбежать. Страна выглядела так, словно над ней ураган пронесся. Пруссия больше не являлась доблестной и мечтающей вновь обрести Рейн, нацией. Колесо Фортуны повернулось – один молниеносный удар превратил ее в пыль. Она восстала, чтобы быть побежденной – она дрогнула и сдалась, ни одна нация не падала столь низко. Падение ее должно было завершиться – все наши корпуса готовились к маршу на Берлин и взятию города. Тем не менее, Наполеон сохранил эту честь для корпуса, который больше всего способствовал победе, а именно, тому, которым командовал Даву. Ниже приведено отправленное им маршалу соответствующее письмо.

«ПРИКАЗ МАРШАЛУ ДАВУ.

Виттенберг, 23-е октября 1806 года.

Если летучие отряды, отправленные вами, мсье маршал, на ведущие в Дрезден и к Шпрее дороги, сообщат вам, что у ваших флангов врага нет, вы продолжите свой марш, чтобы войти в Берлин 25-го числа текущего месяца, в полдень. Командующим гарнизоном Берлина вы назначите бригадного генерала Юлена. Для службы в городе вы можете назначить любой полк, который, по вашему мнению, лучше всего подходит для выполнения таких обязанностей. На дорогах в Кюстрин, Лангсберг и Франкфурт-на-Одере вам надлежит разместить несколько отрядов легкой кавалерии. Свой армейский корпус вы поставите в одном или полутора лье от Берлина, справа, поддерживая Шпрее и слева – на дороге в Лангсберг. Ваша штаб-квартира должна быть у дороги в Кюстрин, в какой-нибудь усадьбе и в тылу ваших сил. Император желает дать несколько дней отдыха своим войскам, поэтому вы построите для них хижины из соломы и дерева. Генералы, штабные офицеры, полковники, etc., должны поселиться в деревнях в тылах своих дивизий, но не в Берлине. Артиллерию надо поставить на выгодных для защиты лагеря позициях, артиллерийских лошадей разделить на группы, и все должно быть в лучшем военном порядке.

Перекройте, точнее говоря, возьмите под контроль прохождение судов по Шпрее, силами большого отряда, для того, чтобы останавливать все суда, которые решат попытаться уйти из Берлина к Одеру.

Завтра ваша штаб-квартира должна быть в Потсдаме. Отправьте одного из ваших адъютантов, чтобы сообщить мне, где вы будете ночами с 23-го на 24-е и с 24-го на 25-е.

Если в Берлине будет принц Фердинанд, передайте ему свои комплименты, обеспечьте охраной и полной свободой выбора места жительства.

Немедленно опубликуйте приказ о разоружении всех находящихся в Берлине войск, оставьте только 600 человек городской милиции. Оружие граждан должно быть собрано в каком-то таком месте, которое будет в полном распоряжении нашей армии.

Скажите своим солдатам, что Император, отправляя его в Берлин первым, тем самым подтверждает свою удовлетворенность доблестным поведением его войск в битве при Йене.

Позаботьтесь о том, чтобы все обозные повозки и багаж, а особенно те, что в очень плохом состоянии, в двух лье от Берлина сделали остановку и воссоединились с лагерем, проезжая не по столице, а по другой, объездной дороге справа. И, наконец, в полной форме, совершите вход в Берлин подивизионно, каждая дивизия должна быть со своей артиллерией, и она должна войти в город спустя час после предыдущей.

После устройства лагеря, прикажите, чтобы в городе присутствовала только треть всех солдат, две трети всегда должны оставаться в лагере. Поскольку Его Величество готовится к въезду в Берлин, вы можете временно получить ключи от города, но сообщить городским магистратам, что в должный момент они должны вручить их Императору. Требуйте, чтобы магистраты и почетные граждане встречали вас у городских ворот в должном виде и сами озаботьтесь тем, чтобы ваши офицеры выглядели великолепно – в полном соответствии с данным событием. Император предлагает вам войти в город с главной Дрезденской дороги.

Вполне вероятно, Император, поселится во дворце Шарлоттенбург. Прикажите, чтобы к его прибытию все было готово.

Есть одна небольшая речка, которая впадает в Шпрее, – примерно в полутора – двух лье от Берлина, и пересекающая ведущую в Э дорогу.»

ГЛАВА XIII

Мы отправились в Потсдам. Внезапно хлынул ливень, он был настолько жестоким, что нам пришлось укрыться от него в ближайшем доме. Наполеон был в своей серой, военного покроя шинели и, войдя в дом, он был очень удивлен, увидев молодую женщину, которая, казалось, была очень взволнована его появлением. Она оказалась египтянкой, и она приветствовала Наполеона со всей той религиозной почтительностью, с которой к нему относились арабы. Она была вдовой офицера Восточной армии и волею судьбы она оказалась в Саксонии и в том же самом доме, где она сейчас встречала Императора. Наполеон предоставил ей пенсию в 1200 франков и обязался обеспечить образованием ее сына – единственное наследие, которое оставил ей ее муж. «Такое, – сказал Наполеон, – произошло со мной впервые, когда я решил укрыться от бури. Я предчувствовал, что меня ждет что-то хорошее».

Мы обнаружили, что Потсдам совсем не пострадал. Двор бежал так стремительно, что даже забрать с собой ничего не успел. Меч и пояс Фридриха Великого, его орденская лента – все осталось. Наполеон овладел ими. «Эти трофеи, – восторженно заявил он, – для меня дороже всех сокровищ короля Пруссии. Я отошлю их своим ветеранам, участникам Ганноверского похода, я передам их коменданту Дома Инвалидов, который сохранит их как символ успешности великой армии и отмщения за бедствия Росбаха».

Едва войдя в Потсдам, мы сразу же были осаждены депутациями, они пришли отовсюду – из Саксонии, из Веймара, из разных мест. Наполеон исключительно любезно принял их. Но посланец герцога Брауншвейгского, который так рекомендовал своим подданным великодушие французов, был менее учтивым, чем другие. «Если бы, – сказал Наполеон главе депутации, – я был вынужден снести город Брауншвейг, камня на камне от него не оставить, что бы ваш Принц подумал обо мне? Разве по закону возмездия я не имею права сделать с Брауншвейгом то, что сделал бы герцог с моей столицей? Объявить о желании разрушающих городов может только безумец, но кроме того, попытка запятнать честь целой армии храбрецов желанием заставить нас уйти из Германии лишь по требованию прусской армии, – вот то, что вряд ли сумеют поверить потомки. Не должен был герцог допускать такого позора. Генерал, который поседел за время своей службы, должен знать, что такое воинская честь. На равнинах Шампани не произошло ничего такого, что дало бы герцогу право оскорблять французский штандарт. Такое предложение бесчестит только того, кто порождает его. Позор не на короле Пруссии, а на том генерале, который в нынешних нелегких обстоятельствах решил ради своих личных дел подать в отставку, проще говоря, именно герцога Брауншвейгского Франция и Пруссия будут обвинять в бедствиях войны. Безумие этого старого генерала стало примером для несдержанной молодежи и побудило короля действовать вразрез со своим собственным мнением и личным убеждениям. Как бы то ни было, мсье, вы можете заверить жителей Брауншвейга, что французы – великодушные враги, что я сам лично желаю облегчить причиненные им войной страдания, и что я категорически против тех неприятностей, которые могут возникнуть во время прохождения войск по их землям. Скажите герцогу Брауншвейгскому, что к нему будут относиться со всем уважением, как к вражескому офицеру, но признать сувереном одного из генералов прусского короля я не могу. Если Дом Брауншвейга потеряет суверенитет своих предков, вина должна быть возложена на инициатора двух войн, того, кто в первой хотел подорвать саму основу великой столицы Франции, а во второй – попытался опозорить 200 000 отважных солдат, которые, хоть и, возможно, потерпели поражение, никогда не пойдут на то, чтобы сойти с пути славы и чести. Много крови пролилось за эти несколько последних дней. Пруссия стала жертвой больших потрясений, и вполне справедливо она может обвинить того человека, который одним словом смог бы предотвратить их, если бы, подобно Нестору, повысив голос на Совете, он сказал:

«Молчите, глупые юнцы! Женщины, вернитесь к вашим домашним обязанностям. А вы, Сир, прислушайтесь к соратнику самого выдающегося из ваших предшественников. Поскольку Император Наполеон не желает воевать, не вынуждайте его делать выбор между войной и бесчестием. Не рискуйте вступить в бой с армией, которая уже пятнадцать лет гордится своими славными успехами и чья победоносность привыкла подчинять себе все.

Вместо того, чтобы говорить придерживаться того языка, который более соответствовал мудрости его возраста и опыту его многолетней карьеры, он первым призвал к оружию. Он даже нарушил кровные связи, ополчив сына – принца Евгения Вюртембергского, – против его отца. Угрожая водрузить свой штандарт над дворцом Штутгарта, и в то же время проклиная Францию, он стал автором этого безумного манифеста, от которого он отрекался на протяжении четырнадцати лет, хотя и не мог отрицать, что подписывал его».

Шпандау сдался маршалу Ланну. Наполеон посетил крепость и внимательно осмотрел ее. Он отправил меня в Берлин, в который Даву уже вошел, с поручением передать его комплименты старому Фердинанду и его жене. Я нашел принца печальным и подавленным: он только что потерял сына. Принцесса выглядела грустной, но спокойной. Затем я отправился поприветствовать принца Генриха и принцессу Гессенскую – сестру короля Пруссии. Первый очень чутко воспринял этот знак внимания Наполеона, последняя же удалилась в одно из крыльев замка, где она спокойно жила в обществе своих внуков. Позиция этой принцессы вызвала у меня большой интересом и уважение. Она, похоже, была совершенно спокойна, и она умоляла меня представить ее Наполеону, который по своему прибытию немедленно посетил ее. Она произвела на него такое же приятное впечатление, что и на меня.

Император разместился в Шарлоттенбурге. На следующий день он совершил въезд в столицу и обратился к армии с таким воззванием:

«СОЛДАТЫ!

Вы полностью оправдали мои ожидания и уверенность французского народа. Вы претерпели лишения и усталость с мужеством, равным бесстрашию и хладнокровием, которые вы проявили в десятках минувших битв. Вы – достойные защитники чести моей короны и славы величайших из французов. Пока вы живы тем духом, который сейчас владеет вами, никто не сможет устоять против вас. Я даже не могу назвать лучшего из корпусов… Вы все прекрасные солдаты. И вот потому результат этой нашей кампании именно такой.

Одна из самых могущественных держав Европы, которая осмелилась предложить нам позорную капитуляцию, уничтожена. Леса и горы Франконии, Заале и Эльба, по которым наши отцы не ходили в течение семи лет, мы прошли за семь дней, и за такой небольшой период времени у нас было четыре битвы и одно большое сражение. Наши славные победы расчистили нам путь в Потсдам и Берлин. Мы взяли 60 000 пленников, 65 штандартов (среди которых знамена прусской королевской гвардии), 600 пушек и три крепости. Среди пленных более 20-ти генералов, но, несмотря на все это, более половины из вас сожалеют о том, что ни разу не выстрелили. Все провинции прусской монархии до самого Одера теперь наши.

Солдаты, русские хвастаются, что они пойдут навстречу нам, но мы двинемся первыми и сократим для них половину их пути, в Пруссии они получат второй Аустерлиц. Страна, которая так скоро забыла о нашем великодушии, проявленном к ней после той битвы, когда Император, его Двор и остатки его армии обрели спасение лишь благодаря капитуляции, которую мы даровали им, – эта страна не сможет успешно сражаться с нами.

Пока мы будем идти на встречу с русскими, новые, сформированные нашей империей корпуса, займут наши нынешние позиции и будут защищать наши завоевания. Мой народ был возмущен, узнав, какую позорную капитуляцию предложили нам обезумевшие прусские министры. Все наши приграничные дороги и города переполнены добровольцами – они горят желанием идти по вашим стопам. Мы больше не будем заложниками ненадежного мира. Мы не сложим оружия до тех пор, пока не заставим англичан – извечных врагов Франции, – прекратить тревожить Континент и отказаться от той тирании, которую они защищают на морях.

Солдаты! Я не могу еще лучше выразить чувств, которые я испытываю к вам, разве что уверив вас, что я храню в своем сердце ту любовь, которой вы ежедневно одариваете меня.»

1.Праздник, вечеринка (фр.). – Прим. перев.
2.Мюрат. – Прим. перев.
3.Известная оперная певица. – Прим. ред.

Bepul matn qismi tugad.

Виктор Пахомов
va boshqalar
Matn
5,0
1 ta baho
0
Izoh qoldirish
25 958,70 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
13 sentyabr 2018
Hajm:
271 Sahifa 3 illyustratsiayalar
ISBN:
9780359036479
Mualliflik huquqi egasi:
Мультимедийное издательство Стрельбицкого
Yuklab olish formati:

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari