Kitobni o'qish: «Обратная сторона Моссада. Признание израильского разведчика»

Name: Обратная сторона Моссада. Признание израильского разведчика
Author: Виктор Островский
ISBN: 978-5-00222-261-2

Виктор Островский

Shrift:

Посвящаю моей жене Белле

VictorOstrovsky

Geheimakte Mossad.

München: Goldmann Verlag, 1994.

Предисловие автора

Я написал эту книгу, чтобы рассказать правду о моей одиссее. Я уверен, что найдутся разные люди, которые куда охотнее видели бы опубликованным их взгляд на описываемые здесь события и сделали бы все для этого. Из-за сложности темы я решил, что книга будет самым подходящим средством для передачи фактов. Я решил также описывать события в более или менее хронологическом порядке.

Хотя правила и не разрешают, чтобы сотрудник спецслужбы делал письменные пометки или вел записи, я делал это для проведения оперативных заданий. Эти пометки стали важным и полезным дополнительным источником для написания этой книги, хотя вовсе и не предназначались для этого. Кроме этих заметок, я опирался при восстановлении описываемых событий прежде всего на свою память. Я очень старался исключить, по возможности, любые неточности. Нужно учесть, что именно моя хорошая память послужила одной из причин принятия меня в ряды Моссад. Я могу со всей уверенностью утверждать, что книга точна до самых мельчайших подробностей. Все имена в книге подлинны, кроме Дины, Рахили, Альберта, Давида, Сары, Рами, Эдварда и Фадлаля – эти последние – псевдонимы. В некоторых случаях, когда речь шла об активных операциях, я называл только имена, чтобы не подвергать опасности этих людей. Кроме того, я позаботился и о том, чтобы Моссад заранее получил копию книги и смог предпринять необходимые мероприятия по обеспечению безопасности, В конце концов, эта книга – не моя личная вендетта.

Большинство описываемых в книге событий было широко описано в печати. В конце книги я поместил неполный список публикаций, которые могли бы облегчить дальнейшие исследования определенных вопросов заинтересовавшимся читателям. Короче, эта книга является документальным сообщением о событиях, которые я пережил.

Я хочу поблагодарить многих моих друзей и бывших коллег за их помощь и поддержку, но природа вещей требует, чтобы их имена, в их собственных интересах, остались неназванными.

Кроме того, я благодарю мои издательства Aventura в Норвегии, Bertelsmann в Германии, M & P в Нидерландах, Standast в Бельгии, Longanesi/Corbaccio в Италии и HarperCollins в англоязычных странах за то, что они доверились мне и поддержали этот мой проект.

Виктор Островский

Пролог

Мои дедушка и бабушка по отцовской линии эмигрировали на рубеже веков из России в Канаду. Вместе с другими эмигрантами они поселились в маленьком городке Уокоу в провинции Саскачеван, где мой дед Аарон Островский занялся процветавшей розничной торговлей, которая, однако, совершенно заглохла в годы Великой депрессии. После этого он с семьей переехал в Эдмонтон в провинции Альберта, где присоединился к постоянно увеличивавшейся еврейской общине.

Примерно в это же время из России в Палестину переехала, опасаясь погромов, семья Марголиных: Эсфирь, Хаим и их маленькая дочка Рафа. Они поселились в Иерусалиме и там у них родились еще двое детей: Мира и Маца.

Сид Островский, пятый из семи детей, был во время Второй мировой войны летчиком в канадской бомбардировочной эскадрилье, базировавшейся в Европе. После войны он вступил в армию новообразованного государства Израиль. Там он встретился с Мирой Марголиной, которая к тому времени закончила свою службу в британских войсках, воевавших против немцев в Северной Африке.

Они поженились и поселились в Эдмонтоне, где и родился я 28 ноября 1949 года. Моя мать, которая совсем не напоминала типичную домохозяйку, нашла место учительницы в еврейской школе в Эдмонтоне. Воспитание сына она передоверила бабушке по линии отца, Бесси Островской.

Для меня было большой удачей попасть к дедушке и бабушке. Моя мать была одержима духом свободы, она мечтала о карьере актрисы и хваталась за любые, самые мелкие предлагаемые роли, что, в конце концов, привело ее в состояние полной прострации. Мой отец, наоборот, был уверен, что однажды он достигнет своей цели: воплощения американской мечты о финансовой безопасности и спокойной жизни. Но путь к этому был долог и труден. Непреодолимые противоречия характеров привели к разводу моих родителей. Мне тогда было пять лет.

Моя мать взяла меня с собой в Израиль, где обо мне заботились ее родители, Хаим и Эсфирь Марголины. Мой дед, который работал в Иерусалиме главным ревизором в UJA (Объединенном Еврейском Агентстве), ежедневно ездил из Иерусалима в Голон – маленький городок в предместьях Тель-Авива – и назад. Я охотно вспоминаю их маленький дом на улице Га-йод-далет. Это был теплый, полный любви дом. Там было много книг и долгие разговоры об исполнении сионистской мечты и об ее воплощении в реальной, повседневной жизни.

Моя бабушка, очень красивая женщина, очень гордилась собой как «Ба-лех-босс-тех», что на идиш означает примерную домохозяйку, которая подавала на стол только превосходные блюда и никогда не просила помочь ей. За ее спиной шептались, что она вовсе не еврейка. У нее были светлые волосы и светло-голубые глаза, что придавало ей совсем славянский вид. Но она происходила из ультра-ортодоксальной семьи с традициями потомственных раввинов.

Так как я выказывал тягу к рисованию, дед и бабушка привели меня к нашему соседу – художнику по фамилии Гилади. Он подарил мне ящик с масляными красками и посвящал мне некоторое свое время. Он привил мне основы перспективы и использования красок. Рисование стало моей страстью на долгие годы.

Когда я пошел в школу, мать снова забрала меня в Канаду, в городок Лондон в провинции Онтарио, но через год вернула к своим родителям в Израиль. Там я провел спокойные годы. Иногда моя мать проносилась, как смерч, но так же быстро исчезала за горизонтом. Во время одного из таких посещений она решила, что для меня будет лучше учиться в интернате. Просьбы дедушки и бабушки остались без ответа, и я провел ужасный год в столь же ужасном месте, называемом «Хадасим», в интернате в центре Израиля, который финансировался и управлялся «Хадасса Вицо» – еврейской женской организацией в Канаде. Если бы положение в интернате было широко известно, его давным-давно закрыли бы. Но я перехватил инициативу и вернулся к дедушке и бабушке. Я вступил в военизированную молодежную организацию «Гадна» и как член стрелкового клуба «Абу Кабир», которым руководил старый майор Дан Давид, завоевал второе место на чемпионате страны по стрельбе.

В старшем классе я встретил Беллу и влюбился в нее с первого взгляда. Мы проводили вместе каждую свободную минуту, в школе мы любили одни и те же предметы, мы любили путешествия, книги, разговоры о политике, но больше всего мы любили друг друга. Когда нам исполнилось 18 лет, нас призвали в армию. Белла попала в аппарат министерства обороны, а меня направили в военную полицию. После окончания основного курса обучения я закончил курс унтер-офицера. Сразу после этого меня послали на офицерские курсы, которые я закончил, став самым молодым офицером израильской армии. Мне еще не было 19 лет, а я уже был лейтенантом. Потом я прошел курс офицеров военной полиции и спецкурс по военному праву. К этому добавлялись снайперская подготовка и минно-подрывное дело.

После завершения моего так называемого военного обучения мы с Беллой поженились. Нам еще не было 20 лет. Нам говорили, что мы слишком молоды, но я никогда не рассматривал нашу связь как помеху, а как то, над чем мы вместе работаем. Через год у нас родилась дочь Шарон и наша жизнь была полна радужных планов.

После завершения трехлетнего срока службы я покинул армию в звании старшего лейтенанта. Мы посетили мою семью в Эдмонтоне и прожили там пять лет. Наша вторая дочь Леора родилась в Эдмонтоне, когда Шарон было четыре года.

В 1977 году мы вернулись в Израиль. В день прибытия я был призван на флот и получил должность унтер-офицера по особым поручениям. В течение пяти лет я вырос до капитана третьего ранга. Большую часть срока службы я руководил отделом по испытаниям и координации новых систем вооружений до их принятия на вооружение ВМС. В это же время меня послали в Академию Генерального штаба и управления, которую я успешно окончил. После того меня стали приглашать в нее как доцента для чтения лекций.

Белла и я переживали прекрасное время. У нас был большой круг друзей, с которыми мы проводили пикники и вечеринки. Потом мне впервые позвонили люди из спецслужб. Я предположил, что это был Моссад или что-то подобное. Я должен был пройти ряд долгих и трудных тестов, до того, как я узнал бы что-то более подробное о предназначавшейся мне работе. Работа требовала длительных разлук с Беллой и детьми, ведь я должен был стать «бойцом», специальным агентом —»нелегалом» для работы в тылу противника. Я отказался, и, после многочисленных попыток меня уговорить, они приняли мой отказ.

В 1982 году я уволился с флота и стал издавать журнал о видео, первый в Израиле. Как и многие новинки, эта идея оказалась неудачной. Потом я открыл свое маленькое дело, связанное с росписью по стеклу, но и оно, из-за полного отсутствия спроса, провалилось. Я также учился программированию, полагая, что это профессия будущего.

В это время из Моссад позвонили снова. В этот раз они сразу сказали, что я не буду надолго разлучаться с семьей. Я опять прошел многочисленные тесты, продолжавшиеся почти год.

Когда я еще работал в своем магазинчике по продаже рисунков на стекле в Херцлии, ко мне пришли два человека, которых я знал еще по временам моего видеобизнеса. Они были производителями пластиковых коробочек для видеокассет. Тогда я делал для них разные графические работы. Оказалось, что один из них, некий Итцик Царуг, был тесно связан с израильским преступным миром. По заказу своих дружков он хотел попросить меня помочь им с изготовлением большого количества фальшивых кредитных карточек – Виза, Мастер Кард и др. Они передали мне несколько украденных карточек и хотели получить копии с них.

Я позвонил одному моему другу, адвокату в Тель-Авиве, который был раньше моим подчиненным в военной полиции. Я хотел заранее защититься с правовой стороны в этом вопросе. Мой адвокат устроил мне встречу с полицейским офицером Эйтаном Голаном, шефом тель-авивского отдела по борьбе с фальшивомонетчиками. Я рассказал ему все, что знал. Он спросил, готов ли я законспирированно работать для полиции, и я согласился сотрудничать с ними на добровольной основе, если мое имя не будет названо. У меня все же были виды на Моссад.

Через несколько месяцев была арестована вся сеть фальшивомонетчиков. В газетах написали, что полиция получила помощь от некоего художника-дизайнера, но мое имя не было названо. Отделу безопасности Моссад удалось предотвратить все попытки полиции привлечь меня к суду в качестве свидетеля. С того времени я стал членом Моссад, элитной команды, стал защитником державы. Моя жизнь никогда уже не будет такой, как прежде.

Глава 1
(Четверг, 17 июля 1986 года. Каир. – Понедельник, 3 февраля 1986 года. Кипр)

Четверг, 17 июля 1986 года. Каир

Крошечная камера была жаркой и душной. В темном углу возле зарешеченного окна тарахтел старый, покореженный вентилятор, который едва двигал вонючий воздух.

Я сидел в западне.

Три дня назад я прилетел самолетом авиакомпании «Аер-Лингус» из Нью-Йорка в Каир. В аэропорту меня встретили и быстро увели два коренастых человека в костюмах «сафари» с короткими рукавами. Один из моих внешне дружелюбных сопровождающих «горилл» знал английский. Он сказал, что им поручено привести меня в надежное место. Крепко взяв под руки, они впихнули меня в маленький белый автомобильчик, запаркованный у поворота перед главным входом.

«Добро пожаловать в Египет», сказал тот, кто говорил по-английски, садясь со мной на заднее сиденье, когда машина тронулась. Больше разговоров не было, пока мы не выехали с территории аэропорта. Тогда он дал мне повязку на глаза и попросил меня завязать ее.

В мутных водах шпионажа каждый учится рассчитывать на подобные вещи. В течение следующих тридцати минут я сидел в темноте. Я предполагал, что мы едем на встречу с верхушкой египетских служб безопасности и разведки. Единственной целью моего приезда в Египет было предать моего прежнего работодателя, знаменитую израильскую спецслужбу Моссад.

Не каждый день случается, что в их дверь стучит агент Моссад с целью сдаться и выдать секреты. Я ожидал пресловутый прием с расстиланием красного ковра, и очень ошибся. Из-за повязки на глазах я полностью сконцентрировался на шумах. Я четко слышал типичный шум большого ближневосточного города. Полное звуков смешение автомобильных гудков и криков торговцев было мне хорошо знакомо. К шуму примешивался запах угольных печей и верблюжьего навоза. Я вспоминал Яффу или Восточный Иерусалим.

Через некоторое время шум утих, и я слышал только свист горячего воздуха через открытое окно. Я мог бы поклясться, что однажды услышал гудение дизеля и лязг танковых гусениц. Я достаточно долго прослужил в армии, чтобы понять – мы прибыли на военную базу.

Когда с меня наконец-то сняли повязку, я увидел, что мы находимся во внутреннем дворе комплекса зданий, похожих на старый лагерь британской армии. Большая квадратная площадь была окружена запущенным пятиэтажным зданием.

По темной лестнице меня привели на третий этаж. Два охранника в униформе и с автоматами встретили нас и провели через длинный грязный коридор к зеленой железной двери. Я думал, что за ней находится бюро, где произойдет моя встреча с гостеприимными хозяевами. Вместо этого я очутился в камере площадью в 10 квадратных метров. За мной захлопнулась тяжелая железная дверь. После этого я услышал щелчок запираемого замка и шаги моих удалявшихся сопровождающих.

Сначала я подумал, что речь идет о временном решении. Воздух был полон запахов мочи и экскрементов. Через зарешеченное окно можно было видеть только внутренний двор. Большая железная койка, занимавшая большую часть камеры, не была добрым знаком. Все было похоже на то, что мне придется остаться здесь надолго. Меня охватила паника. Мне стало ясно, что я пленный, и что никто в мире не знает, где я нахожусь.

Я протиснулся через неровное отверстие, пробитое в толстой стенке, похожее на склеп. Там я нашел душ с грязной клеенчатой занавеской. Напротив душа пол был наклонен, с дырой посередине – примитивный туалет, который мы в армии называли «очком». Я быстро отпрыгнул назад, увидев, что у дыры, источника вони, кишело тараканами.

Через десять минут я услышал, как в замке повернулся ключ. Теперь, подумал я, они вытащат меня отсюда и извинятся. Я был готов принять их извинения и воспринимать все произошедшее, как то, что иногда случается в жизни.

Старик в белой длинной рубашке «галабия» вошел в камеру с подносом с фруктами, большой кружкой лимонада и единственным стаканом в руке. Он улыбнулся и поставил поднос на столик возле кровати. Охранник в униформе стоял в двери и наблюдал за нами. Старик зашел в выдолбленную в стене душевую, чтобы заменить полотенце на новое, которое он нес, перекинутым через руку. Через несколько часов он опять принес мне немного еды и новую кружку лимонада.

Ночью после первого дня в заключении я оценил сложившуюся ситуацию, и прогноз мой был плох. Не было никакого логического обоснования, чтобы они так обращались со мной как сейчас, если они, конечно, не знают чего-то, что они не должны были знать и не ведут со мной злую игру. Что они планируют? Я находился в полной изоляции, и все не имело никакого смысла.

Через окно я увидел охранника в униформе, который сидел на деревянном стуле у больших ворот. Иногда он открывал маленькую боковую дверь, чтобы переговорить с кем-то.

Большая дверь открывалась каждое утро в 9 часов с громким лязгом, чтобы впустить белый автомобиль, похожий на тот, на котором привезли меня. Я одевался и ждал кого-то, кто со мной поговорил бы. Но никто не приходил. В шесть часов вечера белая машина уезжала со двора. Я кричал и лупил жестяной миской по решетке, но, казалось, этого никто не замечал.

Жара не спадала, даже ночью. Я поставил трескучий вентилятор на край стола и направил его на себя. Потом я лег на спину в нижнем белье и накрыл голову и грудь мокрым платком. Моя голова покоилась на твердой подушке и я попытался уснуть. Уже в конце первого дня меня перестала особо раздражать вонь. И полчища тараканов мне уже не мешали, если они не доползали до моей пищи и оставались у «очка». Бесчисленные мысли проносились ночью в моей голове и не давали уснуть.

Особенно мучил меня один вопрос. Какого черта меня занесло в эту десятиметровую камеру где-то за окраинами Каира? Меня не покидала пугающая мысль, что я проведу в ней остаток моей жизни, что моя жена и мои дети в Канаде никогда не узнают, что я не сбежал от них, а попал в мышеловку.

Я не мог сказать, когда и где это кончится, но я почти с точностью до минуты мог сказать, с чего это все началось.

Понедельник, 3 февраля 1986 года. Кипр

Это было шестью месяцами раньше, в понедельник, 3 февраля 1986 года. Я жил в гостинице «Сан Холл» в Ларнаке на Кипре. Я был там, чтобы встретиться с одним бельгийским террористом. У меня в кармане был фальшивый британский паспорт на имя Джейсона Бёртона. Бельгиец был членом левой террористической организации, которая называла себя ССС (Cellules Communistes Combattantes – «Боевые коммунистические ячейки»).

Согласно паспорту я прилетел на самолете в Ларнаку днем раньше. У меня был билет и борт-карта авиакомпании «Олимпик Эруэйз», чтобы доказать это. Бельгиец должен был получить от меня ключ от запаркованного в Брюсселе автомобиля, загруженного не обнаруживаемой пластиковой взрывчаткой и парой тысяч первоклассных подрывных зарядов. Взамен я должен был получить от него банковскую квитанцию о переводе на счет одного из швейцарских банков более чем двух миллионов долларов.

Это была молниеносная операция, а я тогда был полноправным оперативным офицером Моссад. Но при выполнении этого задания с самого начала все пошло наперекосяк. На самом деле я прибыл в Ларнаку не на самолете, а на корабле. Большую часть пути я проделал на борту сторожевого катера «Дабур», из израильского порта Ашдод. На расстоянии 100 км от Кипра я пересел с катера на яхту. Яхта ходила под греческим флагом и регулярно посещала Ларнаку. Это была не просто яхта, а плавучая конспиративная квартира¹ операторов Моссад. Ведь это было очень трудно, снять на таком маленьком острове надежные конспиративные квартиры и сохранять их предназначение в тайне.

Я был только пешкой в этой игре, спланированной в бельгийском отделе «Мелуха»². Стоило бы людям из ССС приблизиться к запаркованной машине в Брюсселе, вся их организация была бы арестована бельгийской полицией и спецслужбами. Одновременно другая группа была бы взята голландской полицией. Обе полицейские службы давно шли по следу террористов – благодаря целому ряду наводок, предоставленных им бельгийским отделом Моссад.

Поводов для этого молниеносного маневра было несколько. ССС была связана с покупкой и продажей оружия Организации Освобождения Палестины (ООП) и другим палестинским группировкам. Нейтрализация этого звена стала бы важной победой Моссад в борьбе с терроризмом.

Другой повод для этой операции, о котором я узнал много позднее, был куда запутаннее. Итцик Эфрат, шеф израильского отдела, был за это ответственен. Важную роль в этом играл агент-боец, офицер, испробованный в боях, по имени Барда, который в 1984 году вышел на след бельгийской группы и вступил с ней в контакт. Изначально группа было организована НАТО как антикоммунистическая ячейка «коммандос», которая в случае коммунистического вторжения должна была быть активизирована для проведения партизанских операций на оккупированной Советами территории. Этот план, названный операцией «Гладио» (букв. «меч гладиатора»), никогда не был осуществлен, но НАТО так никогда и не распускало созданные в соответствии с ним группы боевиков, а теперь Моссад использовал их в своих целях. Активизация законсервированной ячейки была предпринята в соответствии с договоренностью между службой государственной безопасности Бельгии и анти-террористическим отделом Моссад.

Барда объяснил бельгийской спецслужбе, что необходимы экстремальные мероприятия: жестокие террористические акты, в которых надо было обвинить коммунистов, чтобы вызвать ответную реакцию и добиться усиления сил безопасности. «Промедление следует оставить «Зеленым» и чувствительным «демократам» «, говорил он частенько.

Кроме группировок НАТО, бельгийская спецслужбы могла воспользоваться и почти неиссякаемым резервуаром правых фанатиков, вроде фашистской группировки под названием Westland New Post (WNP). Об этом, в любом случае, сообщали внутренние источники Моссад. Формирующиеся правые, в рядах которых было немало активных полицейских, провели под охраной бельгийской спецслужбы серию особо жестоких разбойных нападений. Эти террористы прославились под названием «Брабантские убийцы». В сентябре и ноябре 1985 г. они провели несколько нападений на супермаркеты и совершили политическое убийство бельгийского священника. Кроме того, они совершили ряд угонов грузовиков, приписанных позднее другим преступникам, которые были «застрелены при попытке к бегству». Нападения не имели никаких финансовых мотивов. Их целью был чистый террор и дестабилизация бельгийского правительства, склонявшегося влево. Три члена группы вынуждены были покинуть страну в 1985 году. Они сбежали в Израиль и получили в Моссад новые документы, что было частью соглашения, которое первоначально было заключено с бельгийскими партнерами правоэкстремистского крыла.

Требование бельгийцев к Моссад, найти путь, по которому правым экстремистам поступало бы оружие, без уведомления об этом бельгийских партнеров, и привело к молниеносному маневру, в который я был замешан на Кипре в 1986 году.

Барда указал правым тайник ССС с оружием, которое им продал Моссад. Он сказал им, что они смогут его забрать, когда полицейские арестуют коммунистов.

После десятиминутных усилий, когда я перебирался с одного качающегося корабля на другой, я за день до передачи ключа человеку из ССС встретился с Зеевом Алоном. Он был руководителем технических спецопераций и покидал остров. Его присутствие на яхте было очень необычным. Я был в отделе вербовки и не был знаком с спецоперациями. Он же, напротив, поддерживал со своим подотделом «прудот» в основном «агентов-бойцов»³ сверхсекретного департамента Метсада⁴. Они обычно используют бойцов в арабских странах для проведения спецопераций по линии подразделения «Кидон»⁵.

Зеев сообщил мне о новом дополнительном задании. Я должен был теперь поработать так называемым «ретранслятором» или станцией подтверждения (как дублер – «бэк-ап») при проведении операции, которая, по воле обстоятельств, была спланирована в самую последнюю минуту.

– Кипр для нас не самое гостеприимное местечко, – сказал он. – Чем меньше у нас там людей, тем лучше.

Лидер ливийской революции Муамар аль-Каддафи пригласил на трехдневную «встречу на высшем уровне» так им называемые «Панарабские команды революционных сил арабской родины». Иными словами, речь шла о встрече всех ведущих руководителей терроризма. Лакомый кусочек для Моссад, который он упустить не мог.

Муамар аль-Каддафи (1942–2011) в 1976 году с ребёнком

В связи с этим в Ливию был послан агент-боец под прикрытием документов корреспондента франкоязычного журнала «Африк-Ази». Агент узнал, что после конференции многие палестинские вожди полетят в Сирию на частном реактивном самолете «Гольфстрим-2». Моссад убедил премьер-министра Переса дать согласие на угон самолета.

Из-за весьма щекотливого характера этой операции босс Моссад хотел иметь свидетеля, который на месте подтвердил бы, что люди, ради похищения которых все это было затеяно, действительно сели в самолет. Он должен был послать кодированное сообщение об этом через мобильную систему связи. Торговое судно, находившееся на пути в Гибралтар, должно было ретранслировать это сообщение в Израиль. Необходимость связи-дублирования была известна из-за прежних проблем передачи сообщений подобного рода. Эта связь нуждалась в хорошей погоде, что не во все времена года было возможно. Теперь мне предстояло стать системой – дублером. Это должна была быть простая и надежная операция. Боец, как только он увидел бы людей на борту самолета, должен был передать сигнал об этом, а также позвонить мне в гостиницу. Когда они были бы на борту, он должен был сказать мне, что кукушка покинула гнездо. Тогда я по «биперу» (мини-передатчику) дал бы сигнал, подтверждающий сообщение.

После этой информации Зеев пожелал мне удачи, перебрался на борт «Дабура» и поплыл назад в Израиль. Без сомнения, был еще и третий дублер, о котором я ничего не знал.

Встреча с бельгийцем и передача ключа прошли гладко. Через 9 дней, 12 февраля 1986 года, бельгийская полиция взяла этого парня и его товарищей из ССС. Террористы имели при себе два центнера взрывчатки и тысячи зарядов. Одновременно правые, криминальные партнеры Моссад, вломились в несколько складов на окрестностях Антверпена. Фашисты захватили привезенные на двух полностью набитых грузовиках горы легкого стрелкового оружия и несколько тонн боеприпасов.

Только с дополнительным заданием у меня возникли трудности. В моей гостинице в Ларнаке я познакомился с палестинским коммерсантом из Аммана, «установил контакт», как это называется на нашем жаргоне. Он был одним из немногих туристов в отеле. Такие недозволенные контакты были абсолютным табу, но было известно, что все оперативные «полевые» офицеры постоянно это табу нарушали. Люди рискуют: если это сработает, то станешь героем, если нет – будешь об этом молчать.

Выяснилось, что коммерсант прибыл прямо из Ливии и поддерживал контакты с ООП. От него я узнал, что в Триполи нас перехитрили. Он сказал мне примерно так: «Израильтяне завтра нажрутся дерьма!». Я знал, что в штабе Моссад учитывалась возможность того, что нас перехитрят, но никто не думал, что палестинцы на это способны.

Я попытался выйти на контакт с тем, кого я знал в нашей системе, чтобы предотвратить то, что казалось уже неизбежным. Я боролся с бесчисленными препонами, воздвигаемыми перед командно-контрольным центром Моссад во время каждой операции. Ирония состояла в том, что промежуточные препятствия-»буфера», задуманные для усиления безопасности, сейчас блокировали предупреждение. Командный центр находился на авиабазе Маханех Давид. Меня не покидало чувство, что кто-то был сильно заинтересован в провале операции.

Я получил звонок «бойца» и передал его сообщение, так как я был только реле-станцией, ретранслятором, я должен был передавать его чисто в таком виде, в каком оно пришло, и не мог ничего ни убавить, ни прибавить, хотя я был почти уверен в том, что сообщение ошибочно. Я никогда так и не узнал, было ли сообщение передано на корабль ВМС или нет. Возможно, что было, но этот факт был настолько тщательно скрыт до завершения операции, чтобы в случае неудачи ее можно было списать на козла отпущения, в роли которого должен был выступить именно я. И, конечно же, самолет был перехвачен и принужден к посадке, и важных птиц на его борту не было.

Я покинул Кипр на яхте, которая должна была доставить меня на борт катера «Дабур». Но кто-то хотел, чтобы я еще не прибыл в Израиль в это время. «Дабур» получил приказ, проторчать в море еще несколько дней. Командование ВМС приказало капитану катера сымитировать поломку двигателя. Я знал, что кое-кто таким образом выигрывает время, чтобы сделать из меня козла отпущения за эту проваленную операцию.

Мне не было понятно, как можно это сделать, если, конечно, агент-»боец» не будет перевирать историю. В таком случае я буду тем, кто неправильно понял сообщение агента. Я не сомневался в том, что все записи, свидетельствующие о моих попытках предупредить командный центр, были стерты и уничтожены, и это предположение оказалось верным. Когда мы, наконец, прибыли в порт Ашдод, приветствовать меня прибыл Орен Рифф, тогдашний начальник штаба бюро Моссад. Мне пришлось на себя ответственность за неудачу. Я должен был знать, что это делается ради блага бюро⁶. У меня не было другого выбора, и я согласился.

Глава 2
(Февраль 1986 года. Израиль. – Среда, 12 февраля 1986 года)

Февраль 1986 года. Израиль

В середине февраля «Кипрское фиаско», как его назвали, уже отошло в прошлое. Я же оставался под постоянным наблюдением. Жизнь стала для меня очень тяжелой, пока надо мной нависала эта тень.

Я все еще был работником на испытательном сроке, который в Моссад длится 4 года, кроме того, я был под специальным надзором. Почти все мои коллеги не хотели сотрудничать со мной из-за этого особого наблюдения. – Не всегда можно быть совершенным, – говорил мне Арик, один из моих коллег. – Когда-то ты совершаешь ошибку, и тогда все наваливаются на тебя. Почему бы тебе просто не сдаться и не оставить службу? Я знал, что он прав, но у меня не было желания капитулировать. Для меня служба в Моссад была наивысшим, чего может достичь человек. У нас шутили, что Мессия, если его пришествие состоится, точно будет человеком Моссад.

Я работал вполсилы, контролировал в два раза тщательнее любой свой шаг, чтобы удостовериться, что все происходит абсолютно безукоризненно. Я не хотел доставлять удовольствие своим руководителям поймать меня на чем-либо.

Я знал, что они из-за моих политических убеждений были бы рады от меня избавиться. Я был центристом, но по меркам Моссад я был левым, возможно даже слишком левым.

Постоянное напряжение стоило мне дорого. Моя семейная жизнь никак не улучшалась. Под подобным давлением, в первую очередь, всегда страдает семья. По правилам Моссад все агенты должны вступить в брак до их отъезда на службу за границей, но только у немногих семейная жизнь была счастливой, даже в случае вторых браков. Я начал поздно приходить домой, потому что старался проводить свое немногое свободное время в кабачке с друзьями. Это была постоянная болтовня. Если кто-то вставал и уходил первым, ему перемывали косточки и едко над ним насмехались. Потому самым лучшим было сидеть «до упора».

Я знал, что виновен в том, что пренебрегаю своей женой Беллой и детьми. Но я тешил себя тем, что это была, на мой взгляд, только временная ситуация, и что я все исправлю, как только меня по-настоящему включат в систему как полноправного сотрудника.

Работа в Моссад всегда была своего рода извинением за постоянно поздний приход домой. Вместо того чтобы обратиться к жене, которая была моим лучшим другом, я удалялся от нее. И она не хотела видеть никого из бюро: она их всех видела насквозь. Так как я ничего не мог изменить в сложившихся обстоятельствах, то я успокаивал себя мыслью, что Белла просто ошибается. В конце концов, я ведь принадлежал к Моссад, к элите, к немногим избранным. Но дома я больше не был человеком Моссад, и это было в порядке вещей.

Среда, 12 февраля 1986 года

Мы проводили маленькую операцию в единственной стране мира, где Моссад не имел права работать – в самом Израиле. Хотя не существует правил, регламентирующих деятельность Моссад, это является неписаным законом, соблюдение которого болезненно строго контролирует «Шабак»⁷. В случае неудачи операция должна была показаться простыми учениями.

Эта особая операция должна была пойти на пользу двум фирмам, занимающимися оптической электроникой: «Эль Оп» и «Реховор Инструментс». Эти фирмы работали над созданием специального аппарата, который мог бы посылать и передавать цифровые фотографии (DPI), и соответственного оборудования для т. н. «Мазлатс», беспилотного летательного аппарата с дистанционным управлением. Это был совместный проект Израильской авиастроительной компании IAI (Israeli Aeronautical Industries), филиала Корпорации военной промышленности Израиля Israeli Military Industries (IMI), и американской фирмы AAI из Балтимора, штат Мэриленд, которая находилась в собственности United Industrial Corporation. Создание DPI оказалось очень дорогим и технически проблематичным. IAI, которая обладала огромным финансовым и военно-техническим потенциалом, входила в список фирм, которых поддерживал Моссад. Моссад задумал специальный план, чтобы вытянуть из болота эту застрявшую телегу.

IMI было сказано, что она должна заключить соглашение о разработке с американской корпорацией Recon Optical Industries. «Рикон», ведущая американская фирма в сфере создания той технологии, которая была нужна нашим фирмам, также участвовала в тайном американском проекте, который должен был значительно улучшить возможности тактической и стратегической разведки американских вооруженных сил.

На основе совершенно другого и не связанного с вышеупомянутым проекта, который, к тому же, финансировался американцами в рамках их военной помощи Израилю, военно-воздушные силы Израиля заключили соглашение с «Рикон». План Моссад состоял в том, чтобы израильские офицеры ВВС сотрудничали с американцами. Их задачей был бы технический надзор и контроль качества. Но на самом деле они должны были красть технологию, чтобы Израиль смог сэкономить расходы на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы и составить конкуренцию на рынке обворованным им же американским компаниям.

Еще до начала нашей операции несколько групп агентов Моссад пробрались на военно-воздушную базу Рамат-Ган близ Тель-Авива и тайно перетащили в картотеку резерва ВВС папки с личными делами сотрудников фирмы «Эль Оп». Это позволило бы инженерам «Эль Оп», замаскированным под израильских офицеров ВВС, посещать США и стажироваться там, на фирме «Рикон».

Нашей целью сейчас было проделать то же для фирмы «Тадиран».

Арик и Амир вынырнули к моменту смены караула на главном въезде на базу уже в форме охранников и с соответствующими документами. Настоящий караул был задержан нашей другой группой, которая действовала под видом военной полиции.

Фельдфебель – начальник караула – получил по телефону из управления кадров указание, что ему придаются два новых охранника – Арик и Амир. На самом деле это звонил я из телефонной будки, но фельдфебель принял это за чистую монету. Все, что ему было нужно, это два человека на воротах.

Мы приближались к главному зданию, когда Йоси сказал мне: – Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомился.

– Сейчас? Йоси и я были в военной форме с нашивками старшего ефрейтора.

Я припоминаю, что он кивнул и улыбнулся. Для него это не было проблемой.

– Понимаешь, Йоси, – прошептал я, когда мы поднимались на небольшой холмик перед зданием управления, – мы сейчас в самом разгаре «упражнения» и нам действительно нужно кое-что сделать. Не можем ли мы это сделать в другой раз? Мы ведь можем каждый день проходить на базу. Нам только нужно показать наши пропуска.

– Да, – и он скорчил на своем детском личике хитрую гримасу. – Я знаю это, но мы именно сейчас здесь. Я все устроил так, чтобы у нас хватило на это времени. Он замолчал, когда к нам приблизились два офицера. Мы небрежно поприветствовали их, но они даже не удосужились ответить на наше приветствие. Когда они удалились, Йоси продолжил: – Если все пойдет по плану, у нас будет 10 минут времени, пока нам не нужно будет возвращаться.

– А что сможем мы сделать за десять минут?

– Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомился.

– А если я этого не хочу?

– Я не могу тебя принуждать ни к чему. Но я скажу, что я уже не могу выносить твою траурную рожу и твои шарканья взад-вперед. И я тебе хочу хоть ненамного вернуть к жизни.

– Я ценю это, спасибо, но…

– Я говорю о женщине, которая обязательно хочет…

– Я же не буду из-за этого вламываться ночью на военную базу.

Йоси замолчал. Мы достигли здания, которое было нашей целью, остаток из времен британского правления, светло-желтый прямоугольный дом с тремя рядами маленьких окон. На ветру шуршала листва эвкалиптов на площадке перед зданием. Под лучами заливающего света фонарей с улицы и с высокого ограждения деревья отбрасывали причудливые тени на чисто отштукатуренные стены и создавали беспокойные подвижные картины, которые полностью соответствовали моему душевному состоянию.

Йоси стал серьезным. Теперь было время работы и, к моему облегчению, он полностью сконцентрировался на ней.

– У тебя все с собой? – спросил он.

Я полез рукой под рубашку и нащупал там большой пластиковый конверт.

– Да.

– Тогда вперед.

Мы вбежали на узкую лестничную клетку. Мы должны были быть осторожны: на каждом втором этаже нас могли увидеть снизу. Дом сам не был особо охраняемой зоной, но если охрана увидит нас на лестнице или внутри, могут возникнуть проблемы. Обход совершали три патруля.

После проникновения вовнутрь, мы заторопились. Сначала мы проверили, что поблизости нет ни одной обнимающейся парочки – любимое занятие израильских солдат, которые должны оставаться на базе, и не выполняют при этом каких-то служебных поручений. Комната была полна шкафов с картотеками, а на противоположном конце стоял огромный серый сейф. Йоси подошел к письменному столу у двери и открыл ящик. – Иди к сейфу. Сейчас я тебе прочитаю комбинацию.

Я подошел к сейфу и поставил диск на «ноль». – Откуда ты здесь возьмешь номер?

– В этом-то и состоит разница между агентом и взломщиком. Я установил контакт с девчонкой, которая здесь работает, и провел с ней некоторое время.

– Правда?

– Не смейся. Это жертва с моей стороны, – сказал Йоси.

– Жертва?

– Ты должен ее увидеть. Поверь мне, это была жертва. Он хихикнул.

– Ты же не должен был затягивать ее в постель.

– Там и не было постели. Впрочем, я не могу иначе, но для меня всегда считается: женщина это женщина это женщина.

– Чего же ты теперь причитаешь?

Он пожал плечами и заглянул в ящик стола. – Семнадцать направо, четыре налево. И так продолжалось, пока замок не открылся. Я повернул хромированное колесико и открыл дверь сейфа. Внутри штабелями лежали папки с личными делами. Мы поменяли их менее чем за пять минут и были готовы к отходу.

Внезапно послышался шум у внешней двери. Мы оба замерли. Мы не знали, делает ли патруль обход и внутри здания или только смотрит, чтобы входная дверь была закрыта.

– Ты закрыл входную дверь? – прошептал я.

– Да, я запер ее!

Мы тихо подошли к окну и выглянули наружу. Было достаточно высоко. После того, как они проконтролировали дверь, охранники ушли дальше. Это были солдаты-женщины. Мы вздохнули с облегчением, увидев, как они удалились от здания.

Все прошло хорошо. Теперь мне только хотелось смыться отсюда как можно скорее. Я закурил сигарету мы пошли к воротам.

Йоси посмотрел на часы.

– У нас еще есть двадцать минут, намного больше, чем запланировано.

– О чем ты говоришь? Мы справились с делом. Чего мы ждем?

– Дов говорил, что мы не должны уходить раньше десяти.

– Ты хочешь сказать, что они на нас еще что-то навесили? Чтобы получить полную отдачу от нашей работы учебный персонал Моссад частенько при проведении, в общем, простых операций подбрасывал нам дополнительные вводные. Они хотели проверить нас и удостовериться, знаем ли мы, что за нами наблюдают. Подобные тренировки делаются и в Европе, когда агенты проводят рутинные операции. Знание того, что агентов могут контролировать проверяющие, должно заставить их стараться всегда.

– Все равно, – сказал Йоси. – Мы не можем выходить раньше десяти часов и то только по одиночке. Если все чисто, мы встретимся где-нибудь. Если нет, то делай то, что ты должен делать. Я пойду последним, как настоящий капитан. Так ты идешь со мной? Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомился.

– Забудь об этом, Йоси. Я не в настроении.

– Тогда сделай это ради меня. Хаим и я не можем все делать одни, нам нужен третий. Мы уже трахали ее в прошлом месяце. А Хаим знал ее еще раньше, в Хайфе.

– Почему ты не позвонишь Джерри? – скривился я.

– У нас там есть женщина и нам нужен еще один мужчина. Ну, пойдем же.

Он был решительно настроен вытащить меня из моей депрессии, а секс казался им лучшим методом для этого. Мы подошли к серому блочному дому, который находился между воротами и главным зданием. Начинался дождь. Я стал под козырьком за спиной у Йоси, когда он постучал в дверь.

Йоси прошептал: «У меня сейчас нет времени рассказывать тебе всю историю. Представь себе, что мы из «Шабак». Но будет самым лучшим, если ты вообще будешь молчать. И мы, конечно, не женаты, никто из нас. И не называйся ей, я имею в виду фамилию». Он постучал еще раз.

Нежный женский голос ответил: – Кто там?

– Йоси.

– Заходи.

Он медленно открыл дверь и втащил меня за собой.

– Дина, как твои дела? Он подошел к стройной, удивительно красивой блондинке, которая сидела за большим металлическим столом. На ней был большой для нее зеленый армейский свитер, на рукавах которого небрежно были пришиты сержантские нашивки, узкие отбеленные джинсы обтягивали ее ноги, высовывающиеся из-под стола и почти касавшиеся маленькой горящей печки.

Йоси нагнулся и поцеловал ее в щечку. Потом он стал за ней, положа руки ей на плечи, и сказал: «Милая, это мой друг Дан».

Я улыбнулся ей, она ответила мне улыбкой. Я был растерян, не находил себе места, но на меня гипнотически воздействовали ее голубые глаза. По комнате скакали красноватые отблески огня в печке, и я начал чувствовать тепло.

– Что вы здесь делаете? – спросила она Йоси.

– Инспекцию. Мы проверяем, надежно ли охраняется это место.

– Ну и как, надежно?

Йоси подумал минутку и подошел к ней поближе. – Не волнуйся, ты в безопасности, пока мы здесь.

Она взглянула на меня и улыбнулась. Йоси склонился к ней и поцеловал ее в губы. Поцелуй длился бесконечно. Когда я повернулся и хотел уже уходить, я увидел, как она медленно подняла руки и держала его голову. Его рука скользнула в вырез свитера и стала щупать ее грудь. Я подождал снаружи пару секунд, пока не услышал, как он сказал: «Послушай, милая, один из нас придет сегодня к тебе, где-то в полночь».

– О'кей. Если меня здесь не будет, тогда ты знаешь, где лежит ключ, не так ли?

Йоси вышел и ухмыльнулся, закрывая за собой дверь.

– Ну, дружище, если все пойдет хорошо, то мы увидим Дину в полночь.

Глава 3

Покидая базу, я думал о том, не наблюдают ли за мной. Это уже стало моей второй натурой. Когда я удостоверился, что «чист», то позвонил Дову. Телефон позвонил дважды. – Да? – прохрипел Дов.

– Это Кид.

– В чем дело?

– Я только хотел тебе сказать, что я «чист».

– Точно?

– Абсолютно уверен.

– Где ты?

– На перекрестке Элит. Есть еще какие-то дела? Я хочу как можно быстрее вылезти из этой вонючей униформы.

– Ты на какой стороне перекрестка?

– Возле алмазной биржи.

– О'кей, подожди минутку. Пауза в две минуты. Когда он вернулся, он сказал только: «Спокойной ночи. До завтра». Его голос звучал немного цинично, что было обычным для него. Этому он научился у Мусы, своего шефа, и развил дальше это качество.

Я еще не повесил трубку, как возле телефонной будки, визжа тормозами, остановился полицейский автомобиль. Я видел, как полицейский в форме выпрыгнул из машины и направился ко мне. Я медленно повесил трубку и повернулся к нему. Я знал эту рутинную процедуру – типичная учебная тренировка, чтобы мы познали на своей шкуре все то насилие, которое может быть использованы против нас при задержании за границей. Я ухмыльнулся; это не было хорошей идеей, но мне было все равно. Я знал, что смогу это перенести.

– Эй, ты! – заорал полицейский.

Мне эта ситуация показалась смешной. Я еще припоминал, как меня в начале волновали и пугали подобные встречи. – Что? Мне пришлось хихикнуть. – Ты ко мне обращаешься?

– А что тут смешного?

– Ты ко мне обращаешься?

– Ты думаешь, что это смешно, не так ли? Я тебе сейчас покажу, насколько это смешно. Он дернул дверь и всунул свою бульдожью рожу в будку, так, что почти коснулся меня. Нас всегда учили на тренировках, как мы должны действовать в подобных ситуациях. Я всегда должен быть очень дружелюбным, готовым к сотрудничеству, приветливым, чтобы успокоить его и устранить проблему.

Но на это у меня сейчас не было настроения. – Ты ко мне обращаешься? Слова просто сами выскакивали из меня, а ухмылка становилась еще шире.

Он схватил меня за воротник рубашки и толкнул к стенке будки. Я ударился о железную полочку под телефоном и почувствовал резкие колющие боли в ногах. – У тебя документы с собой? Его лицо было перекошено от ярости из-за моей улыбки. Он повернулся к своему напарнику, который медленно выходил из машины. – Мы тут поймали неплохой улов. Нужно ли нам везти его в город, чтобы дать там ему настоящую взбучку?

Второй полицейский был настоящим великаном. – Ну, маленький солдатик, – сказал он, – я уже вижу, что ты с нами с удовольствием поиграешь.

– Ты ко мне обращаешься? Я больше не ухмылялся. Пока маленький полицейский держал меня, второй ударил меня своей гигантской, хоть и не сжатой в кулак рукой, по лбу, так, что я затылком врезался в стекло будки. Я услышал звон разбитого стекла. Я почти потерял сознание – то ли из-за рук на моем горле, то ли из-за парового катка, который меня только что переехал.

Внезапно полицейские схватили меня и вытянули из будки. Неожиданный глоток свежего воздуха вернул меня в сознание.

– Ты поедешь с нами, маленький солдатик, – сказал один из них, втискивая меня на заднее сиденье патрульного «Форда – Эскорта».

– Откуда ты взялся? Он зажал мою голову между моими коленями, выкрутил руки за спину и надел на них наручники.

– Ты ко мне обращаешься?

Короткий удар в спину заставил меня вскрикнуть. Когда я попытался поднять голову, он снова нагнул ее вниз, так что мои губы уперлись в колени. Я остался внизу. Что бы ни случилось, они не должны оставлять никаких следов на моем лице. Мое лицо было важнейшим инструментом моей странной профессии. Я не смог бы выполнять свою работу с избитым до синяков лицом. Я знал, что по их инструкциям они не должны ранить меня и оставлять на мне видимых следов побоев, но легавые часто срывались с поводка.

Я хотел сказать им: «Я знаю ваш трюк и давайте закончим», но единственными словами, которые я произносил, были: «Ты ко мне обращаешься?»

Я больше не мог сконцентрироваться. Кроме того, этот ублюдок постоянно то подымал меня за голову, то бил по ребрам. Острая боль время от времени вырывала меня из моей апатии и заставляла вернуться к реальности. Я знал, что стоит мне захотеть, и я закончу эту игру, но что-то мешало мне поступить так.

Пытка длилась почти целый час, пока мы не подъехали к тому же месту, где они меня взяли. Машина остановилась, водитель повернулся, схватил меня за волосы и повернул мое лицо вверх. Я мог видеть все только расплывчато, а в моей голове колотили молотки.

Горилла сильно вспотел.

– Что ты тут делаешь, маленький ублюдок? – прошипел он мне прямо в лицо и еще сильнее схватил за волосы.

– Ты ко мне обращаешься? – пробормотал я. Я чувствовал, что они сбиты с толку. Это не походило на обычный для них процесс. Они не были уверены в том, что я или они не делают что-то неправильно. Горилла уставился в окно и был, очевидно, озабочен, не зашел ли он слишком далеко.

– Да, засранец, я к тебе обращаюсь, – сказал он, наконец. Я еще сам не осознавал, как нужна мне была эта маленькая победа.

– Почему же ты это мне сразу не сказал? – я слабо улыбнулся.

Он облегченно улыбнулся мне в ответ и отпустил мои волосы. Его друг снял с меня наручники и осторожно помог мне выйти. Перед тем, как закрыть дверь, он взглянул на меня – Ты в порядке? Ты не сердишься на нас?

– Я не сержусь. Я пожал плечами и поплелся назад в телефонную будку. Выбитое стекло глядело на меня. Мне казалось, что прошло очень много времени, я почти забыл, с чего это все началось. Я набрал номер и на втором гудке трубку взял Дов.

– Это Кид, – сказал я.

– В чем дело?

– Ты сукин сын. Я только что спустился с американских горок.

– Почему это длилось так долго?

– Я не знаю. Наверное, были проблемы со связью у владельца «Луна-парка».

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу этим сказать, что я сыт по горло, козел! Что же еще?

– У тебя все в порядке?

– Ну, а как же иначе? Это я переживу.

– О'кей, напиши все в отчете. Завтра мы увидимся. Он повесил трубку.

Я набрал еще раз, на этот раз номер приемной в Академии, где мы тренировались. Йоси и Хаим должны были быть там. Мы договорились, что мы ждем там, пока не придет последний из нас. На часах было 23.40, Йоси поднял трубку после пятого гудка. Он задыхался, как после долгого бега.

– Да?

– Йоси?

– Эй, Виктор, где ты, черт побери? Мы уже хотели бросить тебя.

– Кто это «мы»?

– Хаим и я, кто же еще?

– Почему ты кашляешь и задыхаешься, будто только что пробежал марафон?

– Мы играли в настольный теннис. Что ты собираешься делать?

– Ничего особенного. Мне нужно местечко, где я мог бы расслабиться и отдохнуть.

Он хихикнул. – Я думаю, что конфетная фабрика подойдет.

– Конфетная фабрика? Я после побоев был все еще не в состоянии быстро соображать.

– Дина, я говорю о Дине. Хаим и я дали ей кодовое имя «конфетная фабрика». Где ты сейчас?

– Я на перекрестке Элит в Рамат-Гане.

– Мы заберем тебя через 10 минут у маленького универмага «Лондон».

– Пока. Я повесил трубку и поймал такси. Через пару минут я уже стоял на углу и смотрел в северном направлении вдоль улицы Евен-Гвироль. Джип остановился прямо передо мной.

Хаим сидел сзади. Он высунул свою лысую голову из окна. – Ну, запрыгивай. У нас не вся ночь в распоряжении. У нас еще есть работа.

– Работа?

– Да, одно адвокатское бюро. Мы должны пробраться в бюро и сфотографировать парочку дел.

– С каких это пор?

– Со вчерашнего дня.

– Почему я ничего об этом не знаю?

– Ты не входишь в нашу команду. Мы это не выбирали, нам приказали.

Я почувствовал дрожь в спине. Йоси, Хаим и я были почти с самого начала в одной команде. Не было никакого смысла разрывать нас, мы взаимно дополняли друг друга. Я мог представить себе только, что кто-то заинтересован в моей изоляции. Я не был параноиком. Если бы это было законным шагом, то они сообщили бы мне об этом и дали бы мне объяснения. Но то, что все происходило за моей спиной, было наихудшим. Но в этом я не мог ничего изменить. Самым разумным было – просто принять это так, как есть.

– Разве мы тебе не сказали, что в полночь будем у нее? Я рванул за ними. Ожидаемая встреча возбуждала меня.

– Я тоже так думал, – сказал Йоси и повернулся к нам. – Мы быстро оставим Виктора у нее, а потом сделаем нашу работу. Затем мы вернемся и заберем тебя.

– Или присоединимся к тебе, – сказал Хаим.

Я кивнул: – Пойдет.

– Мы зайдем с тобой к ней на чашечку кофе, а потом смоемся, – добавил Йоси.

Я рассказал им о моей встрече с полицией.

– Они тебя сильно избили? – спросил Йоси.

– Достаточно. Я сам на это нарывался.

– Я думал, ты словами можешь любого припереть к стенке. Хаим пристально разглядывал меня.

– Не знаю. Действительно не знаю. Могу только сказать, что у меня не было желания разговаривать с ними.

Мы ехали в сторону улицы Диценгофф. На углу улиц Диценгофф и Гордон Йоси так круто повернул, что джип чуть не перевернулся. Он остановился у тротуара.

– Славно припарковался, – заметил я. – Ты всегда делаешь так?

Мы засмеялись. Гордостью каждого в нашей профессии было право нарушать правила движения. Номер джипа был поддельный, но если бы даже полиция и внесла его в компьютер, его все равно заменили бы через пару дней. У нас также была идентификационная карта, с помощью которой мы могли где угодно послать подальше любого легавого. Это был наш джокер, и мы только и ждали момента воспользоваться им.

– Мы на месте, – провозгласил Йоси и выпрыгнул из машины. Хаим и я последовали за ним. Это был типичный для Тель-Авива жилой многоквартирный дом.

– Это здесь. Йоси остановился у правой двери на темной лестничной клетке. Он повернулся ко мне перед тем, как нажать кнопку звонка. – Помни, что мы из «Шабак», что мы холостяки и что… Он повернулся к Хаиму: – Где мы живем?

– В Натанье.

– Почему в Натанье? Почему из «Шабак»? – спросил я.

– Натанья – потому, что это далеко, а из «Шабак» – потому, что мы не можем говорить, что мы из Моссад. Понятно? Мы не хотим быть полицейскими, а это ближе всего.

– О'кей, с этим я могу жить. Как часто нужно вспоминать эту легенду?

– Мы ее рассказали ей один раз, – тихо сказал Хаим.

– И больше мы об этом не говорили, – заметил Йоси и позвонил.

Я был спокоен потому, что недавно испытал хорошую трепку. Я был недалек от того, чтобы уснуть на месте. Чувство вины, которое я испытывал в связи с подобными авантюрами, было приглушено. В моем подсознании мне казалось, что я уже был сегодня наказан – еще до того, как совершил этот грех. Кроме того, мне еще не было ясно, настолько ли далеко это зайдет, чтобы я почувствовал себя виноватым.

Звонок прозвучал резко и неприятно, голос, который последовал за ним, был мягким и почти неслышным. – Подождите, пожалуйста. Она взглянула на нас сквозь дверной глазок, затем открыла дверь. – Привет, ребята, я уже думала, что вы больше не придете, и хотела идти спать. Она сделала шаг назад, чтобы пропустить нас.

– Не отрывайся от нас, – сказал язвительно Йоси, – мы можем сразу следовать за тобой.

Она закрыла дверь за собой. Хаим сразу направился к большой кровати в центре комнаты и плюхнулся на нее. Комната была слабо освещена, в воздухе чувствовались влажность недавно принятой ванны и легкий аромат духов. Этот запах придавал чувственность. Я ощущал именно аромат женщины. Комната была обставлена просто, тепло и соблазнительно. Я заметил, как с каждой минутой сильнее стучит мое сердце.

Дина была прекрасна в своем длинном платье. Она медленно пошла в сторону ванной, затем включила свет в помещении, которое я вначале совсем не заметил. Это была маленькая кухня. – Не хотите чего-нибудь выпить?

– Для меня кофе, – ответил Хаим, не оборачиваясь.

– Забудь об этом, – послышалось из ванной. – Нам еще нужно кое-что провернуть. Мы позже заберем Дана. Мы всегда находили повод, чтобы использовать агентурные псевдонимы вместо настоящих имен, что бы мы ни делали. Это вошло в привычку, стало нашей второй натурой.

Йоси вышел из ванной, прижал девушку к себе и поцеловал ее. Она не показывала сопротивления. Он отпустил ее и повернулся к Хаиму. – Пойдем, старик. У нас еще есть дела и у Дана тоже. Он повернулся ко мне. – Согревай постель, пока мы не вернемся.

Меня взбесило, как он себя вел, как будто бы он обидел меня, хотя на самом деле это она должна была чувствовать себя обиженной, но она не обижалась. Меня рассердили ее покорность и то, что он эту покорность использовал. Она закрыла дверь, прислонилась к двери и посмотрела на меня. Я смутился. Я пришел сюда из-за секса и не был настроен ни на что другое.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спросила она и впервые улыбнулась мне.

– Кофе, пожалуйста, если можно.

– Устраивайся поудобней. Я сейчас вернусь.

Она проскользнула сквозь комнату, распространяя свой аромат, я почувствовал упругость в своих брюках. В кухне загремели чашки. Я зажег сигарету и взял в руки маленький блокнотик, который лежал на прикроватном столике.

Я раскрыл его и увидел, что он весь исписан мелким аккуратным почерком. Моей первой реакцией было сразу же положить его на место. Но потом я все же заглянул в него.

Я снова почувствовал стыд. За каким чертом меня, тридцатисемилетнего женатого мужчину, отца двоих детей, занесло в постель этой молодой женщины?

Я начал читать. Сначала я не понимал смысла – короткие, рифмованные положения, значения которых я не улавливал. Дина вошла с двумя чашками в руке и села возле меня на кровать. Ее колено выскользнуло из платья и вроде бы случайно коснулось моего. Я кашлянул. Она начала пить свой кофе, и ее лицо наполовину спряталось за чашкой. Я поднял книжечку. – Это ты написала?

Она молча кивнула, как будто бы ожидала, что я скажу еще что-то.

– На самом деле?

– Да, – ответил она, поставила чашку и улыбнулась мне.

– Почему?

Она придвинулась поближе, ее улыбка стала шире. – Как тебе это нравится?

– Я нахожу это великолепным.

Она отодвинулась назад и тихо засмеялась. – Что ты имеешь в виду?

– То, что я сказал. Мне было ясно, что любой, кто испытывал бы такую же сексуальную страсть, как я сейчас, не дискутировал бы о поэзии. – Мне в самом деле жарко, – сказал я.

– Почему ты не примешь душ и не переоденешься? Кажется, тебе бы это помогло.

– Ты имеешь в виду, что от меня воняет? – засмеялся я.

– Нет, нет, вовсе нет…

– Ну, хорошо. Я встал и пошел в ванную. – Но у меня нет другой одежды, чтобы переодеться.

– Возьми банный халат на двери и еще ты можешь взять что-то из вещей моего мужа.

Я остолбенел. – Твоего кого?

– О, не беспокойся. Он здесь больше не живет.

У меня вырвался вздох облегчения.

Когда я вышел из душа, комната была совсем темной, кроме мерцания огонька в печке.

– Ну, иди же в кровать, – послышался из угла ее голос. – Я сейчас приду.

Мой пульс бешено колотился, когда я лег в кровать. Затем она вошла, совсем голая, в красном свете лампы. Она села рядом со мной и прислонила свое стройное нежное тело к моей согнутой ноге. Потом она нежно ощупала мою грудь.

Я был на грани взрыва. Она могла чувствовать, как сильно я ее хочу.

Она улыбнулась. Она была, очевидно, счастлива. Я сел и взял в одну руку ее маленькую грудь, а другой рукой гладил все тело, которое, казалось, колыхалось под моим прикосновением. Она прижала меня назад к кровати и опробовала с любовью каждую часть моего тела. Потом она медленно села на меня.

Я помню только, что я сказал Йоси и Хаиму, когда они хотели забрать меня, что останусь здесь на всю ночь, а с ними встречусь завтра утром. Это было моим бегством от жестокой реальности, и я хотел, чтобы оно продлилась хотя бы одну ночь.

Глава 4
(Четверг, 13 февраля 1986 года. – Пятница, 14 февраля 1986 года. – Воскресенье, 16 февраля 1986 года. – Понедельник, 17 февраля 1986 года. – Среда, 19 февраля 1986 года. – Пятница, 21 февраля 1986 года)

Четверг, 13 февраля 1986 года

Утром я снова был в Академии. Я бежал к зданию, натянув мое пальто на голову для защиты от дождя.

Дов, руководитель наших тренировок, сердито взглянул на меня, с редкой для его круглого лица гримасой. Он остановил меня, пока я не взял свою чашку кофе.

– Где, черт побери, ты был?

– У нас была договорена встреча? – сухо спросил я.

– Мне не нужно договариваться, чтобы всыпать тебе по заднице. Один – ноль в его пользу. Я стал слушать внимательнее. – Я говорю о прошедшей ночи.

Я посмотрел на потолок. – Ты скучал по мне? Я очень тронут.

– Тебя не было дома, когда я звонил тебе.

– Что это значит? Ты звонил мне домой? Что это тебе в голову взбрело? Что ты сказал Белле?

– Ничего, я только хотел поговорить с тобой.

– Что я теперь ей скажу?

– Если бы ты был дома, тебе ничего не пришлось бы ей говорить.

Этим поступком он нарушил одно из основных неписаных правил Моссад: он позвонил домой офицеру Моссад, хотя никакого «горящего» повода для этого не было, и все было похоже на то, что он даже не пытался прикрыть меня, когда выяснил, что меня не было дома. Я был взбешен. – Козел! Кто тебя назначил шерифом? Будь спокоен, Дов, когда-то это и тебя коснется.

Я налил себе чашку кофе. Теперь уже он взбесился не на шутку.

– Так, а теперь выкладывай, что ты действительно хочешь от меня. Я не собираюсь слушать тебя целый день. Все становилось сложнее, чем я думал.

– Что ты имел в виду ночью во время этой игры с этими полицейскими? – Дов пытался приглушить голос.

– Ничего. Они взяли меня с собой покататься, а потом вернули на место. Почему?

– Разве так обращаются с вражескими полицейскими? После многолетних тренировок ты не нашел ничего лучшего, чем повторять им: «Ты ко мне обращаешься»?

– Ты ко мне обращаешься?

– Не начинай этого со мной. Ты стоишь на краю пропасти и точно это знаешь. Так что не выводи меня!

Я взял его за плечи и притянул к себе. Я нагнулся к нему и тихо сказал:

– Послушай хорошенько, Дов. Моссад вытащил тебя из службы внутренней безопасности из-за твоего опыта работы по оперативной безопасности, не так ли?

Он кивнул.

– Я офицер Моссад. Через пару недель меня введут в строй, и даже если нет, то в любом случае я все равно останусь полковником. Я стою на десяток званий выше тебя, салага. Он попытался высвободиться, но я цепко держал его.

– Ты можешь мне рассказывать все, что хочешь, это твоя работа. Но если не хочешь, чтобы я сломал тебе шею, то относись ко мне с уважением. Я ясно выразился?

– Убери руки. Он попытался меня стряхнуть.

– Ты скоро получишь мой отчет, и если тебе не понравится, что в нем будет, ты можешь делать, что хочешь, но орать на меня я тебе не позволю. А теперь, извини, я выпью кофе, а ты можешь поцеловать меня в задницу. Я вернулся в главную комнату.

Мне надо было еще решить пару вопросов, и это было причиной моего прихода в Академию. Это было связано с конференцией, которая состоялась месяц назад в гостинице «Кантри-Клаб» напротив Академии, на шоссе на Хайфу. На конференцию были приглашены представители секты Муна с невообразимой свитой международного сброда. Состоялось несколько их встреч с правыми депутатами Кнессета и некоторыми военными. С нашей стороны были также представители спецслужб и другие важные люди, как, например, Йегуда Блюм, бывший представитель Израиля в ООН. Полковник южнокорейской разведки (KCIA, Корейское Центральное Разведывательное Управление) в отставке и многие американские отставные генералы тоже посетили эти встречи. Француз Пьер Сейлак, член правоэкстремистской, фашистской партии, меня тогда просто достал. Этот тип все время хотел, чтобы я для него что-то устроил, чем-то помог. Он думал, что офицера связи можно запросто использовать как слугу. Он потребовал от Моссад компьютерную программу для улучшенного запоминания, хранения и передачи данных. Сейлак хотел защищать данные от французской секретной службы. Я должен был достать для него программу, разработанную фирмой «Sitex», которая подходила ему, и переслать ее по диппочте в нашу резидентуру в Париже. Оттуда программа должна была быть передана ему в руки.

В первый раз я не понял, зачем мы связываемся с такими подонками. Но Давид Биран, который был приглашен на конференцию, считал, что выгоды будет больше, чем вони, которой несло от всей этой истории. В мое задание не входило задавать вопросы. Я должен был слушать и выполнять, что я и делал.

Пятница, 14 февраля 1986 года

– Эй, Виктор, – обратился ко мне, когда я проходил контроль на входе в бюро, Йегуда Гил, старый «катса»⁸, который еще при жизни стал легендой. Я повернулся к нему, и он подмигнул мне, кивнув в сторону коридора, ведущего к фотоотделу. Этот старик был задействован почти во всех операциях, которые требовали особо тщательного планирования. Но, несмотря на это, он был одним из самых скромных сотрудников нашей организации.

Я засмеялся и подошел к нему. Он положил мне руку на плечо. – Пойдем со мной. Я хочу сфотографировать свою страшную рожу для нового американского паспорта. Я должен поговорить с тобой.

Мы вошли в пустую фотостудию. – Фотограф будет через пару минут, – сказал он.

– Что это за американский паспорт? Такое случалось очень редко. Моссад старался, как можно реже использовать американские паспорта.

– Я буду в Штатах работать для отдела «Аль»⁹. Мы должны там провести большую чистку.

– Я никогда не слышал об осложнениях. Что нужно там чистить?

– Дело Полларда.

– Я думал, это задача «ЛАКАМ»¹⁰.

– Они запутали все это дело, а теперь мы должны привести его в порядок. Я должен войти в контакт со знаменитым «мистером Икс» и позаботиться о том, чтобы они его не схватили.

Я немного знал об этой истории. «ЛАКАМ» завербовал некоего Джонатана Полларда, американского еврея, который работал в военно-морской разведке американского флота, и использовал его в качестве шпиона. В 1986 году его арестовало ФБР, после того, как израильское посольство в Вашингтоне отказалось предоставить ему убежище. Этот отказ был прямым результатом вмешательства Моссад, хотя само дело и не касалось Моссад. Ходили слухи, что был некий связник между Джонатаном Поллардом и Моссад, знаменитый «мистер Икс». Полностью эту историю мы так никогда и не узнали, а то, что просачивалось, было погребено под толстыми кипами бумаг.

– Значит «мистер Икс» существует? – спросил я.

«Только его имя. «Мистер Икс» это не человек. Эйтан¹¹ взял у нас списки «сайаним»¹² перед тем, как уйти от нас, и использовал этих людей в качестве источников. Они говорили ему, где он может найти определенные вещи, а потом Поллард должен был там их доставать.

– И они соглашались? Как только я сказал это, понял, что задал глупый вопрос.

– Соглашались? «Сайан» обязан слушаться и не задавать вопросов. Если мы не поторопимся, то за Поллардом в тюрьму последуют и другие. Так что, я должен ехать туда и позаботиться, чтобы этого не произошло. Скольких евреев в Америке ты знаешь, которые готовы к тому, что их заклеймят как предателей и во славу Израиля отправят за решетку?

Я кивнул в знак согласия. – А что я могу сделать для тебя?

– Ничего. Я просто хотел поговорить с тобой о тебе самом.

– Обо мне? А чего обо мне говорить?

– Я кое-что услышал о тебе и думаю, что ты должен знать об этом.

– Что же?

– Во-первых, есть такой Майк Харари¹³, которого ты сделал полным идиотом. Он все еще жаждет твоей головы. Этот парень распространяет всякие истории о тебе. И еще есть люди, которым не нравятся твои политические взгляды. Йегуда взглянул на меня так, как учитель на мальчишку-сорванца.

– Ты имеешь право на свои чертовы убеждения. Но так как ты стоишь на неправильной стороне, то должен их держать при себе.

Джонатан Поллард (род. 1954). Перед арестом (слева) в ноябре 1985 года и после освобождения из тюрьмы (справа) в ноябре 2015 года

Я был сторонником права палестинского народа на собственное государство в Западной Иордании и в секторе Газа. Я был убежден в том, что мы из-за оккупации этих территорий, которая якобы должна была служить благу нашего народа, теряем свое человеческое, гуманное лицо. Я не только так думал, я говорил об этом при каждой возможности, за что меня и обозвали левым. В Израиле вообще, и в Моссад в особенности, граница между левыми и правыми четко определяется вопросом об оккупированных территориях. Правые хотят удержать эти территории и полностью включить их в состав Израиля в качестве его неотъемлемой части, прогнав оттуда большинство живущих там палестинцев. Левые понимают палестинцев как народ, обладающий правами, в том числе и правом на самоопределение. Во всех остальных областях политики и экономики это разделение совсем иное. Крайне левый в вопросе об оккупированных территориях вполне может быть правоэкстремистом во всех других вопросах.

Я знал, что это миф, что такая организация как Моссад смогла бы существовать, не став в какой-то мере фашистской. Но я следовал этому мифу.

– Что же ты мне предлагаешь? Заткнуться и молчать? Разве Израиль не демократическая страна?

– Да, демократическая. Но ты находишься не просто в Израиле, а в Моссад. Перед тем, как мы получим шанс рассчитаться, все станет хуже, а не лучше. Я советую тебе, мой мальчик, смирись, пригнись, подожди, пока пройдет буря.

– А если нет?

– Тогда ты вылетишь быстрее, чем ты думаешь. Если не случится кое-что похуже.

– Что это значит?

– А ты как думаешь, что это может значить? Мы ежедневно заняты смертью и обманом. Подумай об этом. Он печально улыбнулся. Я хотел задать ему еще тысячу вопросов, но тут как раз вошел фотограф.

– Спасибо, что ты пришел попрощаться со мной, – сказал он и повернулся лицом к фотографу. Я понял, что наша короткая беседа закончена.

Воскресенье, 16 февраля 1986 года

Меня прикомандировали к «Кантри»¹⁴, датскому подразделению штаба Моссад. По утрам я должен был первым являться для доклада. После ритуала распития кофе и болтовни в коридорах мне давалось задание на день. В качестве первого дела в подразделении мне дали пачку датских визовых анкет, которые мы в фотокопиях получили по дипломатической почте. Они относились к так называемой услуге, которую мы оказывали датчанам. Все податели анкет были арабского происхождения, и мы должны были сравнить их фамилии с фамилиями в нашей картотеке. Несколько месяцев назад нам установили новую систему, которая очень ускорила процедуру обратной проверки. В памяти компьютера хранилось более полутора миллионов фамилий. С помощью упомянутой системы, которую мы украли у одного из наших союзников, можно было за несколько секунд отыскать и сравнить данные о любом человеке.

Через несколько дней Бенни С., заместитель шефа «Кантри» сказал мне, что мне нужно позвонить Хомбре – это был агентурный псевдоним нашего человека в Дании. Хомбре должен был установить новое подслушивающее устройство у Гаммельтофта Хансена, одного из ведущих датских адвокатов. Он был пропалестинским адвокатом и профессором в каком-то университете. Датская полиция или контрразведка установила несколько лет назад по нашей просьбе «жучки» в его бюро. – Посмотри в досье, – сказал Бенни, – и скажи, что нужно сделать. Мы думаем, Хансен подозревает, что его бюро прослушивается, это чувствуется по тому, как он ведет беседы с посетителями. Если мы поставим «жучки» в его квартире, то точно получим лучшие результаты.

Понедельник, 17 февраля 1986 года

Как я понял из досье датской тайной полиции, у нас в Дании был «хороший друг», который значительно охотнее сотрудничал с нами и был более к нам доброжелателен, чем наш родной израильский «Шабак».

Датская секретная служба маленькая, но она тоже хотела бы играть в высшей лиге, хотя для этого ей не хватало ни денег, ни «ноу-хау». С другой стороны, она могла в Дании собирать такую информацию и делать определенные дела, о которых мы могли только мечтать, не будучи пойманной. В обмен на то, что они делали это для нас, мы создавали у датчан чувство их первостепенной важности.

Ответ Хомбре на мой запрос по установке нового подслушивающего устройства пришел в тот же день. Оно уже работало. Первый «жучок» в бюро датского профессора появился еще в 1984 году. Это поручение выполнил агент, который работал на нас в датской спецслужбе. Его звали Шмидт, агентурный псевдоним «Картина, написанная маслом». Он послал полицейскую бригаду для установки «жучка» к человеку, который якобы просил оградить себя от телефонных оскорблений. Из-за «ошибочного» определения телефона «жучок» был «случайно» подсоединен к аппарату профессора. Никто, кроме Хомбре и «Картины», конечно, не знал об этом. Никем не тронутые пленки аккуратно каждые две недели поступали к Хомбре и все были довольны.

Следующее поручение, которое я дал Хомбре, касалось деятельности южнокорейских диссидентов в Дании. Это было желание «Liaison», отдела офицеров связи с другими разведслужбами, с целью выполнить обещание, данное секте Муна.

Такое же требование уже предъявлялось в 1982 году, но тогда датчане нам ничего не дали. Сейчас они были уже в значительно большей степени готовы помочь нам. Они согласились, но тут же дали понять, что такие данные очень «чувствительны». Они собирали бы их только для ЦРУ и ни в коем случае не хотели бы оказаться меж двух стульев.

Я поговорил с Амноном Пелегом, нашим офицером связи с ЦРУ. Он сказал, что ЦРУ всех нас перестреляет, если узнает, что мы копаемся в данных о секте Муна.

Пелег потребовал от меня отсрочить передачу этих данных. К вечеру эта история переросла в кризис. Шеф отдела связи настаивал на передаче данных секте Муна. Он сказал, что данные были обещаны ему Шабтаем, шефом «Мелухи». Шабтай не был в Израиле, и поймать его было невозможно. В качестве гостя итальянской спецслужбы он был сейчас в Риме. Шабтай взял с собой Менахема Дорфа, начальника «Сайфаним»¹⁵. Они обладали информацией, согласно которой Сабри Аль-Банна (более известный как Абу Нидаль) был связан с терактом в римском аэропорту 27 декабря 1985 г.

Информация была серьезной, хотя некоторые «дыры» в ней, которые искусственно связывали Абу Нидаля с другими терактами в Италии, были, очевидно, штопаны белыми нитками. Из Рима Шабтай должен был ехать во Францию, чтобы там заняться подобными же вещами.

В конце концов, решение было принято в пользу секты Муна. Шеф «Кантри» решил, что Хомбре должен активизировать Шмидта, чтобы выкрасть материалы, пока они еще нужны.

Среда, 19 февраля 1986 года

Данные для секты Муна пришли до обеда и были переданы прямо в «Траксин» (подразделение «Машов»¹⁶ для переписывания информации). Целью переписывания было скрыть источник информации. Далее я передал их в отдел «Liaison», который переправил материалы в Японию. Там наш офицер по связи на Дальнем Востоке – из секции «Дардасим»¹⁷ – лично передал их связнику т. н. Объединенной Церкви д-ра Муна.

В тот же день по защищенной линии связи Хомбре передал факс в израильское посольство в Копенгагене. Он сообщил мне, что антиреррористическое спецподразделение «Purples-A»¹⁸ установило «стаканчик»¹⁹ в бюро профессора. В факсе говорилось также, что некий офицер подразделения по имени Дельсгард протестовал против этой операции, но больше ничего не предпринял.

Пятница, 21 февраля 1986 года

Датские визовые анкеты, казавшиеся проблематичными, вернулись на мой стол. В некоторых из них имена были идентичны тем, что хранились в памяти нашего компьютера, что означало, что они представляли для нас некий интерес. Теперь их дважды нужно было перепроверить, потому что имена у арабов чрезвычайно запутанные. Нужно еще перепроверить, совпадают ли другие данные, например, дата и место рождения. После этого примерно 80 процентов т. н. «горячих данных» просто отбрасывалось. Женщины в секретариате не могли сами открывать базы данных, с которыми работали. Они могли только вносить в них данные, но не наоборот.

Если однажды имя считалось «горячим», подозрительным, и было перепроверено, то оно вносилось в регистр важных данных. Этот регистр потом каждые два дня переправлялся в информационный центр. Там новые имена анализировались с целью решения по их вербовке или оставлению в резерве. Если было решено в пользу вербовки, то датчане не получали по поводу этого человека никакой информации. Они должны были думать, что все в порядке и что они могут выдать визу. Если запрашивающий визу уже хоть раз был в Дании и был под нашим наблюдением, мы информировали датчан, что этот человек опасен. Они автоматически начинали процедуру задержания и арестовывали его для допроса. Тогда офицер Моссад пытался завербовать его для датского пула. Если вербовка была успешной, то араба выпускали, и он начинал работать на Моссад в палестинской общине в Европе или где-нибудь еще. Если вербовка не удавалась, ему угрожали, а потом отпускали; обычно такие люди переезжали в другую скандинавскую страну, с которой у Моссад было подобное же соглашение. Там все опять начиналось сначала.

– Таким путем мы в прошлом году завербовали более 80 палестинцев, – хвастался наш босс. – Это слишком просто, чтобы быть законным.

Но это и не было законным, однако, когда я спросил, не сможет ли это по нам ударить бумерангом, я услышал ответ, который всегда получаешь в Моссад на подобные вопросы: – Ну и что?

В последующие дни работа стала совсем непосильной. Я работал круглые сутки для подготовки моей поездки в Шри-Ланку. Я должен был сопровождать большой груз мин для «Тамильских Тигров» и получить за это деньги. Я выучил свою легенду и был проэкзаменован руководителем моей секции.

Затем внезапно все в нашей лавочке пошло вверх дном. Все начали искать данные, которыми можно было бы остановить мирную инициативу иорданского короля Хусейна. Она ошеломила Моссад; месяц назад из американских источников мы узнали, что инициатива короля – мертворожденный ребенок, просто фарс. Но она внезапно ожила и, хотя Ясир Арафат не хотел признавать Израиль, он все же согласился встретиться с королем Хусейном. Это показывало хитрость Хусейна. Вначале он хотел, чтобы американцы выполнили его просьбу о поставке вооружений на два миллиарда долларов. Мы дали нашему премьер-министру гарантию, что этого не произойдет. Все еврейское лобби в США было мобилизовано. Ответственным был назначен Цви Габай, шеф разведки в Министерстве иностранных дел. Ему были переданы списки «сайанов» и просионистских организаций, которые он смог бы мобилизовать.

Это не было простым заданием. Иорданцы имели право покупать оружие, где хотели. Они не выпрашивали его в кредит, а хотели заплатить американцам деньги, причем наличные деньги. Мы знали, что в случае успеха они получат доступ к американскому рынку, а американцы всегда охотно продадут что угодно. Поэтому мы не должны были оставить этой сделке никаких шансов.

Еврейская община в США, в которой действовали группы на нашей стороне, была разделена на три ступени. Сначала это отдельные помощники – «сайаны»: Если бы они как американцы делали бы то же самое в Израиле, то при провале их рассматривали бы как шпионов. Затем шло большое произраильское лобби. Оно должно было мобилизовать всю еврейскую общину для выполнения поставленных Моссад задач. Затем следовали «Б'най Брит» («Сыны завета»). Они должны были вступать в дружеские отношения с не евреями и всех тех из них, кого не удавалось перетащить на сторону Израиля скопом клеймить антисемитами. С такой простой трехступенчатой тактикой все должно было пройти как по маслу.

Глава 5
(Четверг, 27 марта 1986 года)

Четверг, 27 марта 1986 года

Со времени «кипрского фиаско» прошло два месяца. В системе ломали себе голову, что же делать со мной. С одной стороны они слишком много вложили в меня, в мою подготовку. И это окупилось, то есть я был хорошим продуктом их учебно-тренировочного процесса. Но были офицеры, которые рассматривали меня как нарушителя спокойствия. Один из них, Эфраим, которого я едва знал, вел против меня настоящий личный крестовый поход, чтобы выкинуть меня из «самой первой семьи Государства», как он выражался.

Каким то образом, он стал экспертом моей деятельности и отнюдь не обрадовался тому, что нашел в моем личном деле. Он сказал, что я бунтарь и что мои политические высказывания угрожают морали. Он согласился, что из меня мог бы получится хороший агент, но так как я по своим убеждениям склоняюсь влево, я буду опасен для системы.

Моссад это маленькая организация, где во внешней службе работают только 30–40 агентов, каждый из них является важным членом «семьи». Все, что случается с одним из них, тут же становится известным всем остальным. О моей ситуации знали все и при всех встречах, на которых я не присутствовал, я был предметом споров. Я слушал об этом от друзей, но у меня не было «лапы», человека наверху, который мог бы заступиться за меня, потому что я не входил ни в какую клику.

К этому времени мне уже стало ясно, что мне придется уйти. Я стоял перед большими деревянными воротами Академии, на краю автостоянки для руководства. Я смотрел на Солнце, которое медленно опускалось в Средиземное море. Начинался дождь, и очень быстро темнело.

– Виктор! – позвали меня из холла на входе. Я обернулся. Это был Динур, которого я всегда считал своим другом, и он на самом деле был им, в этом я был уверен.

– Что?

– Они должны поговорить с тобой. Он кивнул в сторону бюро.

– Босс там? Как агент, которого увольняют, я имел право напрямую поговорить с шефом Моссад. Если мне в этом отказывали, я мог воспользоваться своей второй привилегией и попросить аудиенции у самого премьер-министра.

– Нет, босса нет. Но Давид Арбель..

– Я имею право говорить с Ромом. Я использовал агентурный псевдоним шефа Моссад.

– Почему бы тебе не послушать, что тебе хотят сказать Арбель и Гидеон Нафтали?

– Нафтали? А при чем здесь Нафтали? Нафтали был начальником психиатрического отдела, и я его не любил. В кадетском училище один кадет, психолог, устраивал настоящий цирк, дурача этого типа.

– Послушай, Виктор. Не задавай мне всех этих вопросов. Зайди к ним и спроси их самих.

Я кивнул и вошел в зал. Потом я выпил чашку кофе и взял пару салфеток, чтобы просушить волосы, намокшие на улице под моросящим дождем. Динур пошел за мной. Я чувствовал себя человеком, которого ведут на казнь.

Гидеон высунулся из двери. – Виктор, мы ждем тебя. Пожалуйста, заходи.

– Ну, заходи же, – сказал Динур и подтолкнул меня в сторону бюро.

Я кивнул и вошел в бюро. – Вы звали меня?

– Да, – сказал Арбель тяжелым, самоуверенным голосом. – Мы хотим поговорить с тобой об окончании твоего контракта с Моссад.

– Когда я смогу поговорить с шефом?

– Вообще никогда, – сказал он так небрежно, как будто просил свою секретаршу позвать кого-то к телефону. – Это твой последний разговор.

Внезапно во мне вспыхнула ярость. Я заметил, что они хотят, как можно быстрее убрать меня. Я прекратил быть одним из них, и они больше не хотели меня здесь видеть. Они обманывали меня ради родины и моей веры в правоту нашего дела. Я хватался за каждую соломинку.

– О чем ты толкуешь? Ты не босс, а этому клоуну здесь вообще нечего делать.

– Прикуси язык, Виктор. Я не один из твоих вшивых друзей.

– Ты им никогда и не будешь, ты…

– Достаточно. Глаза Арбеля сверкнули, я заметил, как он все более терял самообладание. – Я хотел поговорить с тобой до твоего ухода. Если даже ты не собираешься мне отвечать, мне все равно. Я тебе даже буду за это благодарен. Итак, слушай меня и никогда не забывай то, что я тебе сказал.

Я откинулся на спинку стула. Меня обижала его манера, но здесь преимущества были у него.

– Когда ты окажешься вне системы, ты должен все забыть, что изучал, что делал, что видел, что слышал или еще каким-то образом узнал.

– Я думал, у меня будет шанс сказать боссу, что, по моему мнению, у нас происходит неправильно, – ответил я. – Я знаю, что то, что я могу сказать, видимо, не имеет большой ценности, но он мог бы хотя бы сделать вид, что слушает меня.

Нафтали покачал головой, но ничего не сказал.

Абель продолжал: – Как ты видишь, это не тот случай. Почему ты сейчас не выдашь то, что ты всегда хочешь сказать. Я передам это ему.

– А что, если я поговорю с премьер-министром, если шеф не хочет встретиться со мной…

– Ты будешь говорить со мной или вообще ни с кем. Он уже терял терпение.

– В моем контракте написано, что в случае недобровольного увольнения я имею право на встречу с шефом Моссад и / или с премьер-министром. Там еще стоит, что эта встреча должна состояться до полного окончания моей работы в Моссад. Я приблизился к нему, как будто я хотел бросить вызов его неограниченной власти.

Он усмехнулся мне в лицо. – Срать я хотел на твой контракт. Кому ты пойдешь жаловаться? Он говорил тихо. – Как ты не понимаешь? Мы обещали тебе, и мы можем нарушить наше обещание. Мы можем делать все, что захотим. Я могу посадить тебя в тюрьму и выбросить ключ. Ты знаешь, что это иногда бывает. Ты только комар у меня на лбу. Ты начинаешь надоедать, и я уже готов раздавить тебя. Послушай, Виктор, вали отсюда, пока у тебя есть время.

– Итак, это значит: нет? Я знал, что окончательно вывожу его.

– Ты что, глухой? Я уже сказал, что ты ни с кем не будешь встречаться. Ты выбыл из игры, и если ты не успокоишься, то тебя самого успокоят.

– Как ты сказал? Я почти перешел на шепот. – Ты хочешь убить меня, если я не буду участвовать в твоей игре? Если ты это имел в виду, то это действительно здорово. Я, наверное, завалил какую-то тренировку, может быть, даже, если довериться всяким слухам, провалил одну операцию. Но ты знаешь так же хорошо, как и я, что я один из лучших агентов, которые у вас есть, и я, кроме того, еще и патриот, нравится это тебе или нет. А ты, похоже, нет. Ты, возможно, отвечаешь за безопасность страны, но ведь тебя никто не сажал на трон.

Я встал и подошел к двери.

– Это тебе так просто не пройдет! – подпрыгнув, прорычал Арбель мне в спину.

– Срал я на всех вас, – ответил я, не оборачиваясь.

Когда я уже был у двери, неожиданно рядом со мной встал Нафтали. Я взглянул на него. – В чем дело?

– Есть кое-что, что я должен тебе сказать, хотя бы в силу служебной обязанности.

– Я слушаю, но говори быстрей. Я должен начать новую жизнь.

– Когда я увидел тебя во время твоих завершающих тестов, я хотел тебя исключить. Я знал, что с тобой хлопот не оберешься, но меня переубедили. Они видели в тебе большой оперативный потенциал, как они это называли.

– Ну, все, теперь я изгнан. Это должно тебя обрадовать.

Он покраснел. – К сожалению, это не моя заслуга. Есть парочка очень высокопоставленных людей, которых ты сам сделал своими врагами.

– Что же ты хочешь?

– Я очень хорошо знаю твой психический облик. В конце концов, я наблюдал за тобой уже несколько лет. Я знаю, что ты многому научился на этих курсах и за то короткое время, когда ты работал во внешней службе. Ты эксперт по убийствам, кражам, изготовлению фальшивок, вербовке и взлому. После того, как ты этому всему научился, тебя выпускают в мир, где тебе нет применения.

– Ты боишься этого? Тебя беспокоит, что я однажды захочу расправиться с тобой или что?

– Не будь дураком. Я хочу только сказать, что у тебя есть одна основная проблема. Ты должен позаботиться об этом, иначе это тебя убьет. Он остановился, а затем продолжил: – У тебя есть то, что я, совсем непрофессионально, называю нехваткой чувства страха.

– Что?

Ни один мускул не дрогнул на его обрюзгшем лице. – Я не шучу. В начале это было одной из главных причин, по которой они тебя взяли. Здесь у многих людей та же проблема, но у них есть система, которая заботится о них. У тебя этой системы больше нет. До того, как ты научился всем этим штукам, это не играло роли. Он прервался. – Теперь ты влип и заработаешь еще большие неприятности, потому что не боишься последствий. Ты должен подумать о том, что страх это наш защитный механизм, и если он отсутствует, то это недостаток. Ты должен привыкнуть заранее анализировать все, что ты собираешься сделать. У тебя нет природного страха, который защитил бы тебя.

– Значит, ты хочешь мне сказать, что я должен подобрать себе работу, которая бы не требовала от меня того, чему я здесь научился?

– Да, это было бы лучше всего. Он наклонил голову и уставился на носки моих ботинок.

– Скажи своему боссу, что твоя попытка не удалась. Ты, наверное, прав. Меня, похоже, действительно ничего не пугает.

– Это убьет тебя. Если ты не будешь осторожен, Виктор.

– Приятного тебе дня. Я вышел к моей машине. Я весь кипел от ярости.

Когда я забрался в мою маленькую синюю тачку, ярость просто захлестнула меня. Значит, это все. Когда я заведу машину и проеду сто метров до ворот, тогда все будет позади. Каждый, кого я знал в Моссад, становится с этого момента для меня чужаком. Доступ к информации и связанная с этим власть будут закрыты для меня раз и навсегда.

Я не мог этого понять. Жизнь после Моссад – это звучало полнейшей нелепицей. Я ощущал себя персонажем сюрреалистической картины Дали, пересаженным в реальную жизнь, в мир, где все люди таковы, какими они родились, которые делают только то, что им позволено, в место, где правила существуют для того, чтобы их безоговорочно выполняли, а не нарушали.

Меня охватила тошнота, и в то же время мне хотелось кого-либо избить. Я завел машину и поехал к воротам. Я вспоминал, как я впервые попал сюда, счастливым и воодушевленным человеком, любопытным и боязливым, как ребенок, который может попасть в пещеру Аладдина. Теперь я шел в противоположном направлении, огорченный, обозленный, побитый и обманутый.

Я остановился у ворот, чтобы меня пропустили. Я тупо уставился вперед, пока не хлопнуло открывающееся окошко. Это был охранник. Я опустил стекло двери, не глядя на него.

– В чем дело?

– Мне сказали, что я должен забрать твой пропуск, дай его мне, пожалуйста.

Я хотел сказать что-то обидное, но его лицо выглядело так, будто бы он хотел попросить у меня прощения. Он не был уверен, что он должен делать и говорить. Я вытащил из карману белую идентификационную карточку и дал ему.

– И когда же вы, наконец, откроете эти проклятые ворота и выпустите меня из этой задницы?

Ворота открылись. Я не ждал, пока они откроются полностью, и дал полный газ. Колеса провернулись, и я вырвался наружу, в ночь.

Я знал, что должен ехать домой, но я еще не мог этого сделать. Мне было ясно, что это только тогда станет действительно правдой, когда я скажу обо всем Белле.

Дождь не прекращался. Я медленно проезжал по улицам Тель-Авива. Все казалось мне серым и мрачным. Раньше я во всем видел вызов, теперь этого больше не было. Никто не висел у меня «на хвосте» и никому я больше не должен был давать отчет. Я был снова обычный смертный, сброшенный с небес. Пришло время ехать домой и попытаться начать новую жизнь.

Глава 6

Почти наступила полночь, когда я подъехал к многоквартирному дому в Херцлии. Я поставил машину в подземный гараж. Когда я закрывал дверцу, меня кто-то окликнул из складского помещения.

– Виктор!

Я сделал шаг назад.

– Не бойся. Я здесь, чтобы доставить тебя на одну встречу.

Я попытался угадать, кто говорит со мной, но видел только темную фигуру, прислонившуюся к стенке склада. Я хотел включить свет и не удивился, когда он не включился. – Кто ты?

– Я только курьер. Я не могу отвечать на твои вопросы, но тебе не нужно бояться… Он прервался и прислушался к рации, наушник которой был у него в ухе, затем продолжил. – Как я тебе уже сказал, тебе нечего бояться. За тобой не следили по дороге сюда. За твоим домом тоже никто не наблюдает, кроме меня. Он открыл решеточную дверь и подошел ко мне. – Пойдем?

– Это что, злая шутка?

– Поверь мне, это вовсе не шутка. Пойми же, если бы мы хотели что-то сделать с тобой, мы бы сделали это еще до твоей встречи с Арбелем, разве не так?

Никто, кроме человека из Моссад не мог сказать то, что я сейчас услышал. Я почти почувствовал прилив адреналина в крови. Может Моссад хочет вернуть меня?

– На другой стороне улицы стоит черная «Лянча». Садись в нее. Они привезут тебя на встречу.

– Почему я не могу поехать на своей машине?

– Не беспокойся, они привезут тебя домой.

– О'кей, но сначала я должен сказать моей жене, что я ухожу. Она будет волноваться, если увидит мою машину, а меня не будет.

– Только если недолго.

– Слушай, приятель! Меня уже прорвало. – Это продлится так долго, сколько нужно. А ты можешь забраться в ту маленькую комнатку и, как по мне, так хоть снести яйцо.

– Извини, делай, как знаешь. Мы подождем тебя, но все-таки поторопись, пожалуйста. О'кей?

Этот тон понравился мне куда больше. В какой – то момент мне уже показалось, что вижу перед собой лицо, по которому я мог бы вмазать в этот день.

По домофону я позвонил в квартиру. – Да? Голос Беллы звучал, будто я ее только что разбудил.

– Это я.

– Ты не поднимешься?

– Это еще чуть-чуть продлится. Пара людей из бюро ждали меня здесь. Мы уедем на короткое время. Со мной все в порядке.

– Я слышу, что с тобой не все в порядке. Ты уверен, что ты хочешь пойти с этими людьми?

– Не волнуйся.

– Почему они не поднимутся сюда? Я могла бы сделать вам кофе.

– Я не думаю, что это нужно. Они ждут меня. Я должен идти и скоро вернусь. Не волнуйся, все в порядке.

Она не ответила. Я знал, что она сдалась. Никакая другая женщина не выдержала бы со мной так долго, как Белла. Я стоял перед черным переговорным устройством. Я хотел подняться, обнять ее и сказать ей, как сильно ее люблю.

Я повернулся и пошел к машине. Когда я стоял перед ней, то не испытывал никаких чувств. Это было то, что мы называем оперативной глухотой, притуплением чувств. Ощущается только слабая боль в груди, более похожая на легкое недомогание. Это твои личные чувства. Они спрессовываются в маленькой контролируемой зоне, в то время как твое сознание настроено на прием, готово принимать любую информацию, которая и решает, как тебе реагировать.

Я как будто был разбужен от сна, а потом, уже проснувшийся, снова в него погрузился. Сейчас было только две возможности. Или они меня вернут назад, или они хотят «побеседовать» со мной. Это означало, что они сделают что-то, что помешало бы мне нанести какой-то вред Моссад.

После десятиминутной поездки мы остановились на заброшенном складе в промзоне Херцлии. Перед зданием стояла машина. Когда свет наших фар на короткое время осветил ее, я увидел двух людей внутри. – Они ждут тебя, – сказал водитель, не поворачивая головы. Я вышел и подошел к их автомобилю. Один из мужчин стоял у машины, спиной ко мне. Он открыл дверь машины только так, чтобы включилось внутреннее освещение. То, что я увидел, лишило меня дара речи. Это был Эфраим, человек, который постоянно пытался меня уволить. Возле него сидел офицер в мундире, которого я сразу узнал. Он был бригадным генералом бронетанковых войск. Я всегда был о нем высокого мнения и часто работал с ним во время совместных учений бронетанковых войск и флота.

Я сел на заднее сиденье. Водитель закрыл за мной дверь и вернулся к своей машине.

– Эфраим, – представился он и протянул мне руку. – Я очень рад снова увидеть тебя.

Я не мог вымолвить ни слова, что со мной случается совсем не часто.

– Ну, ты не хочешь пожать мне руку?

– Нет, я не знаю почему. Ты лжец. Ты рассказывал обо мне лживые сплетни, и тебе верили, потому что ты высокопоставленный засранец.

Генерал молчал и каждые несколько минут пытался снова зажечь свою трубку, которая наполняла машину сладковатым вишневым ароматом. Эфраим был полным, коренастым человеком 1,80 м ростом. Он был лысоват и оставшиеся тонкие волосы старательно зачесывал на одну сторону, носил очки с золотой оправой, которые все время поправлял, когда они съезжали с носа. Его голос был мягок и он, в общем, производил впечатление приятного человека.

– О'кей, тогда я перейду сразу к делу, а потом ты можешь задавать вопросы, сколько захочешь. Ты готов думать?

– Это вопрос на засыпку? Разве можно прекратить думать?

– Нет, но после того, что ты пережил сегодня, у тебя могло все перепутаться в голове. Но все равно. Он предложил мне сигарету и сам взял одну. Генерал, приветливо улыбаясь, дал мне прикурить.

– Ты не сам выгнал себя, – продолжил Эфраим. – Тебя сделали жертвой. Но, скажем по правде, ты все равно вылетел бы, раньше или позже. В конце концов, даже лучше, что это произошло теперь. Он остановился и взглянул на меня через стекла своих позолоченных очков. – Перед тем как мы продолжим, я хочу, чтобы ты знал, что ни я, ни ты не смогли бы в этом ничего изменить. Захочешь ты нам помогать или нет, но назад ты в любом случае не сможешь вернуться.

– Подожди-ка, не так быстро. Кто меня сделал жертвой? Почему? Что, черт побери, ты имеешь в виду, говоря, что я не смогу вернуться назад? Если ты знаешь, что меня подставили, то ты сможешь прояснить дело, и я хочу, черт бы тебя побрал, чтобы ты это сделал. Можешь ли ты вообще представить, что это значит для меня – быть агентом Моссад?! Кто ты вообще на самом деле, какой-то проклятый бог-отец?!

– Заткнись, Виктор. Ты ведь хочешь только ту жизнь, ощущение которой тебе дает эта работа. Ты хочешь, чтоб не заржавело в брюках твое оружие, и ты хочешь вести такую же славную жизнь, как мы все, – ты это получишь.

– И почему же, если я для вас всех подхожу, вы вышвырнули меня вон?

– Тебя выгнали не из-за этого. Оба мужчины обменялись взглядами. Эфраим продолжил: – Есть люди, которые думают, что Моссад существует, чтобы они им пользовались. Мы должны остановить этих людей, пока не поздно.

– Не поздно? Не поздно для чего?

– Они втянут нас в войну, как это они уже сделали в Ливане.

Не было секретом, что отношения, которые правое крыло Моссад поддерживало с Баширом Жмайелем, плейбоем и харизматичным вождем христианской милиции, избранным президентом Ливана, со временем переросли в настоящую «любовь». В океане ненависти, окружавшем Израиль со всех сторон, Моссад, казалось, нашел в Ливане в лице христианских мародеров и убийц верного союзника. Но Моссад слишком разжигал эту ненависть, чтобы поддерживать статус-кво, так что Израиль был вынужден содержать и усиливать свою военную машину вместо того, чтобы повернуться к миру.

– Минутку. Как это все связано со мной? Я выбыл из игры, как сказал мне этот тип Арбель.

– Не верь всему, что ты видишь или слышишь. Есть многое, чего ты не знаешь. Ты должен мне доверять.

– Доверять тебе? Что я должен делать вместе с тобой? То, что я знаю о тебе, мне совсем не нравится. Ты распространял ложь обо мне и был, видимо, той движущей силой, которая стояла за моим увольнением из Мосс..

Внезапно меня осенило: он стоял за моим увольнением. Он хотел иметь меня для себя, для чего-то, что я должен был делать для него за пределами системы. Я уже слышал о подобных случаях в других разведках. Если в системе возникает проблема, то этого человека выгоняют, а потом используют его для себя – он хорошо подготовлен, натренирован, знает свое дело и систему и в то же время остается вне ее.

– Пойми, я знаю, что ты чувствуешь, но ты должен мне поверить, потому я взял с собой генерала. Ты ведь знаешь его, не так ли?

Я взглянул на лицо с грубыми чертами, уставившееся на меня с переднего сиденья. Его глаза сверлили меня насквозь. Я кивнул.

– Славно, а теперь слушай внимательно. У нас мало времени.

– Почему, зачем такая спешка?

– Твои друзья не уверены в тебе. Многие думают, ты сможешь вернуться. Другие думают, ты можешь раструбить обо всем, что ты знаешь.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Они хотят тебя убрать с дороги. Ты понимаешь, они хотят увидеть твой труп. Ты будешь далеко не первым.

– Так что, они хотят меня застрелить? Или сбить машиной?

– Нет, они призвали тебя в резерв и как офицера связи прикомандировали к «Армии Южного Ливана». Как долго, тебе кажется, ты проживешь в Южном Ливане?

– Они знают там меня как агента Моссад, – сказал я огорченно. – Возможно, пару часов. Это был бы приятный метод, чтобы убрать меня. Но в этой истории есть одна неувязка.

– Неужели? – улыбнулся Эфраим.

– Да, по уставу после увольнения мне положен годичный перерыв до призыва в качестве резервиста. И даже тогда меня могут направлять только в так называемые «безопасные зоны».

– У тебя же есть друзья на флоте, разве нет?

– Да.

– Почему бы тебе не позвонить им и не попросить их посмотреть, призван ты уже или нет. Там ты узнаешь, что бумаги уже отправлены. Если ты через один-два дня не покинешь страну – ты мертвец.

У меня опустились руки. До этой минуты я воспринимал все, как происходящее с кем-то другим, как будто мы говорили о какой-то гипотетической ситуации. Но это было не так. Мы говорили обо мне и о моем увольнении. Я не чувствовал страха. Я только напрягся, мои мускулы на шее затвердели. Я смотрел через заднее окно на темную ночь. В воображении я уже видел себя в могиле где-то близ шоссе на Мердж Аюн.

– Что я могу сделать? Я успокоился. – Если документы уже отправлены, армия не даст мне освобождения. Без этих проклятых бумаг и компьютерного подтверждения я не смогу покинуть страну. Я буду вам благодарен, если вы побыстрей привезете меня домой, чтобы я то короткое время, которое у меня осталось, провел со своей семьей.

– Ты действительно думаешь, что мы сидели бы в машине ночью и ждали бы тебя только ради того, чтобы сказать тебе, что с тобой случится, не имея готового решения?

Я улыбнулся: – Я слушаю.

– Когда ты придешь домой, скажи жене, что тебя выгнали из Моссад. Потом ты скажешь, что ты как раз встретил пару друзей, которые посоветовали тебе как можно быстрей покинуть страну.

– А откуда я возьму деньги?

– Ты можешь продать свою вонючую тачку.

– Сколько можно получить за такую вонючую тачку?

– Чтобы выбраться из страны, тебе нужно около пяти кусков.

– Машина стоит в лучшем случае два.

– Повесь на него табличку, что машина продается, и ты продашь ее за шесть. Поверь мне, ты ее продашь. Потом ты возьмешь билет на самолет «Тауэр Эйр» до Лондона. Ты прилетишь в аэропорт Гатвик, поселишься в гостинице «Скайуэй», и там я выйду на контакт с тобой.

– Почему ты это делаешь? Что ты имеешь с этого? Что ты хочешь от меня?

– У тебя есть мое предложение. Я советую тебе его принять. Остальное я расскажу тебе, когда мы встретимся в Лондоне, конечно, в том случае, если ты туда приедешь. Он вышел из машины и пересел на сиденье водителя.

– Делай, что он говорит, Виктор, – тихо сказал генерал. – Доверься ему, все будет хорошо.

– Как будет с освобождением от военной службы?

Не поворачиваясь, Эфраим протянул мне маленький конверт. – Бумаги в порядке и зарегистрированы в компьютере. Через 72 часа они автоматически сотрутся, но тебя уже не будет, если ты еще раньше не отправишься в Лондон.

Глава 7
(Пятница, 28 марта 1986 года. – Воскресенье, 30 марта 1986 года)

Молча, я вернулся к черной «Лянче» и сел в нее. Я больше не думал об этих двух людях на переднем сидении и зажег сигарету. Я чувствовал, как стучат мои сны в голове. Одно было мне понятно: если я решаюсь присоединиться к Эфраиму и его людям – ясно, что кроме Эфраима и генерала в дело замешаны еще люди – тогда я должен, как всегда, держаться до конца. Если ты прав, ты сможешь жить, если нет, то ты труп.

Если то, что сказал Эфраим, было правдой, а я в этом не сомневался, то можно было предположить, что его помощь не раз могла бы вытащить меня из дерьма. Он был главой мощной клики в Моссад, но очевидно не самым сильным, в противном случае мне не пришлось бы уйти. Но было возможно, что это ловушка, в которую я несусь, и в которой они смогут арестовать меня.

Машина остановилась за квартал до моего дома. «Конечная остановка!» – сказал водитель. Он не хотел останавливаться прямо у моего дома, вдруг за ним уже наблюдает «наружка»? Я вышел из машины, засунул руки в карманы и медленно пошел домой. Что я теперь расскажу Белле? «Дорогая, они вышвырнули меня из Моссад, а теперь хотят меня убить, поэтому я еду в Англию»?

Взволнованный, я стоял перед переговорным устройством. Что, черт возьми, должен я сказать человеку, которого люблю, но от которого я все скрывал? Мое извинение всегда было, что я хотел ее защитить; полная чепуха – так было проще для меня самого, в любом случае – до этого момента.

И вот я стоял и хотел выдумать еще одну новую историю, вместо того, чтоб сказать правду. Я начал бояться, что во мне вовсе не осталось правды. Возможно, лучше всего было бы подняться и вообще ничего не говорить, не делать, а ждать, пока придет повестка и все решит. Я последовал бы зову моей страны, надел бы форму и пошел бы туда, куда меня пошлют. До конца недели все закончилось бы. Почетные воинские похороны, возможно, что даже премьер-министр присутствовал бы на церемонии – я же, как-никак, полковник. Это было полностью в его вкусе, он мог бы говорить все, что угодно, и никто бы не возражал.

Ради чего нужно так стараться и пытаться остаться живым? Какой в этом смысл? Возможно, эти похороны самое лучшее, что со мной могло бы случиться. Я наконец-то снова стану послушным, и на этот раз – надолго.

Но я не был человеком, который ложится и играет роль мертвеца. Если есть шанс прорваться, я схвачусь за него, как бы мал он не был. И вот я стоял, сигарета почти выкурена, а я все еще не придумал, что же сказать Белле.

Я только надеялся, что она не бросит меня. Я бросил окурок в лужу и пошел вверх по лестнице, позвонил в дверь, и Белла, глянув в глазок, открыла мне. Она вошла передо мной в жилую комнату, на ней было белое платье, черные волосы блестели. Ее свежий, чистый запах еще сильней укрепил во мне чувство того, что я – грязный монстр.

На ее красивом лице не было улыбки. Казалось, что она уже давно не улыбалась.

Она села на софу, поджала ноги и скрестила руки на груди. Я чувствовал себя не в своей тарелке и в то же время знал, что это как раз то место, где я должен находиться. Все, что мне дорого, находилось в этой милой маленькой квартирке.

Я вспомнил, как увидел ее в первый раз. Мне было шестнадцать, и я встретил ее, когда она с одним моим хорошим другом шла мне навстречу. На ней был темно-синий свитер с поперечными белыми полосками и белая лента в волнистых черных волосах. Она еще не сказала ни слова, а я уже влюбился в нее. Теперь меня терзали угрызения совести за все то горе, которое я ей причинил. Я знал, что она видит меня насквозь.

– В чем же было дело? – спросила она ироничным тоном, как будто хотела сказать: «Почему ты не рассказываешь мне твою очередную новую историю?»

Я сел напротив ее. Я принял решение.

– Они уволили меня. Я чувствовал комок в горле, когда говорил. – Я больше не принадлежу к бюро.

Она смотрела на меня, не зная, как она должна это воспринимать. Она опустила ноги и нагнулась ко мне: – Они выгнали тебя? Зачем же тогда они приходили и разговаривали с тобой внизу?

– Кое-кто пришел и сказал мне, что для меня было бы лучше побыстрей покинуть страну.

Она встала и провела ладонью по волосам, будто бы она могла найти решение проблемы, которая внезапно свалилась на нее. – О чем ты говоришь? Уйти? Куда, почему, когда?

Я встал и подсел к ней. Я обнял ее. Она излучала что-то, что смягчало тупую боль в груди. Она вырвала меня из меланхоличного оцепенения, в котором я пребывал так долго. – Успокойся, все уладится.

Она оттолкнула меня. – Куда ты уйдешь? Что будет с нами? Я же тебе говорила, что так произойдет. О, эти твои так называемые хорошие друзья, эти Йоси, Хаим и все остальные. Что они сделают с тобой, если ты останешься?

– Я не знаю. Ты знаешь, что они могут сделать.

Белла знала мои политические взгляды, она даже была для меня своего рода путеводной звездой, когда я под давлением коллег начинал склоняться вправо. Но так как я все же не хотел ей показывать, насколько сильно она на самом деле права в оценке моих «друзей» из Моссад, я скрывал от нее большинство деталей политической «позиционной войны» в бюро.

Она упала на софу.

– Куда ты пойдешь?

– Я думаю улететь в Англию, а оттуда в США. Я пережду какое-то время у моего отца, а там посмотрим.

– Почему именно в Англию?

– Это самый дешевый перелет. И оттуда можно полететь чартерным рейсом в Штаты.

– И когда ты полетишь?

Я сел рядом с ней на софу и прижал ее к себе.

– Послезавтра.

Она прислонила голову к моей груди и заплакала. Я хотел приподнять ее лицо, чтобы поцеловать, но она не позволила этого.

– Я люблю тебя, Белла, – сказал я, и комок в горле стал еще толще. Я очень сильно прижал ее к себе. Сейчас я охотнее всего вообще не хотел бы ее отпускать. Я знал, что реальность оторвет нас друг от друга, и я не мог себе представить, на какой срок. В моем подсознании я даже не был уверен, увижу ли я ее вообще когда-нибудь снова. Я и не хотел думать, что на самом деле приготовил для меня Эфраим. Если это было что-то абсолютно ужасное, то он сказал мне об этом и дал мне шанс добровольно выбрать сотрудничество с ним.

Мы долго сидели на софе, обняв друг друга. Я знал, что она любила меня так, как я этого вовсе не заслуживал, и я любил ее больше всего на свете. У нас были две чудесные дочки, которые, я надеялся, сейчас спали. Квартиру, где мы жили, мы снимали, и кроме машины и некоторой мебели у нас мало что было. Зарплата в Моссад была неплохой, но не позволяла роскоши. Роскошь была предназначена для «добывающих» агентов «в поле», на заграничной службе, – не для семей.

Пятница, 28 марта 1986 года

Я рано встал и принял душ, пока мои дочки не проснулись. Я хотел разбудить их поцелуем и показать им, как много они для меня значат. Я был в состоянии человека, который знает, что скоро умрет, и смирился с этим.

Меньше чем через час после того, как я прицепил на машину табличку «Продается» и поставил ее на углу напротив дома, зазвонил телефон.

Молодой мужской голос произнес:

– Я звоню по поводу машины.

– Что Вы хотите узнать?

– Сколько она стоит?

– Шесть тысяч американских долларов, – сказал я, пытаясь сдерживать смех.

– Могу я ее посмотреть и проехаться на ней для пробы?

– Конечно, когда это Вас устроит? У меня много дел…

– Через двадцать минут.

– Великолепно, встретимся возле машины.

– Меня зовут Боаз, а Вас?

– Виктор, меня зовут Виктор.

– Пока. Я был уверен, что это кто-то из людей Эфраима, который хотел купить машину просто для того, чтобы дать мне денег на полет. Весь этот цирк был затеян потому, что телефоны офицеров Моссад очень часто прослушивались службой внутренней безопасности Моссад. Я знал, что они там тоже будут смеяться над ценой, если они нас подслушивали, но, возможно, решат, что я нашел доверчивого дурачка.

В полдень я уже купил билет и спрятал дома в тайный кармашек моего чемодана сокращенное изложение моего дневника и фотографии почти всех активных оперативных офицеров Моссад. Я должен был быть безукоризнен. Меня не должны были поймать на этом. Фотографии я сохранил после того, как сделал их для коллажа по случаю выпускного праздника нашего офицерского курса. Это должно было быть своеобразной страховкой для меня. Если выяснится, что с Эфраимом что-то не так, или если кто-то когда-либо попытается помешать моей семье приехать ко мне, то Моссад в течение дня потеряет почти всех своих ведущих «полевых» офицеров, да так, что он надолго вынужден будет остановить все свои разведывательные операции.

Эта «взрывчатка» в моем чемодане нанесла бы Моссад более сильный удар, чем все те, которые он испытывал до сих пор.

Мой полет был назначен на полдень в воскресенье, на послезавтра. Белла и я решили сказать об этом детям только утром в день полета. Она должна была оставить их дома, пока не удостоверилась бы, что самолет взлетел. Сведения не должны были просочиться раньше. Многие мои бывшие товарищи жили в том же квартале, и я не был уверен, что кто-то не попытается меня задержать, если сможет.

Воскресенье, 30 марта 1986 года

В аэропорту я вышел из такси. Я провел языком по губам и ощутил вкус духов Беллы, оставшихся на губах после того, как я поцеловал ее в мочку уха. Девочки были печальны, снова видя, что я уезжаю, но для них это ничем не отличалось от моих прежних командировок. Это утешало меня.

У меня было два чемодана, которые нес носильщик. Я подошел к окошку авиакомпании «Тауэр Эйр» на восточном краю аэропорта «Бен-Гурион».

Самолет взлетал в 14.00, а пока было только 11.30. Это было обычным явлением в израильских аэропортах: пассажиры должны были приходить за 2–3 часа до отлета. Большинство пассажиров еще вчера отправило свой багаж в камеру хранения, воспользовавшись для этого специальным окошком на Северном вокзале Тель-Авива. Но я не мог нигде оставлять на ночь мой багаж с бумагами, которые я в нем спрятал и не хотел, чтобы кто-то смог мне помешать.

Наземный персонал «Тауэр Эйр» еще не пришел, в очереди перед их окошком, чтобы сдать багаж и получить борт-карту, стояли только пять человек. На самом деле было даже две очереди, и в одной из них я стоял первым. Я сидел на стальном столе, который сотрудники службы безопасности используют для досмотра багажа. Обычно я очень хорошо чувствовал себя в этом аэропорту. Я знал большинство сотрудников безопасности, и большинство их знало меня. Я ввез и вывез из страны уйму людей, большинство из которых хотело, чтобы никто не смог доказать, что они были в Израиле. И, кроме пары фотографий в архиве Моссад, доказательств их пребывания действительно не было. В этот день у меня было странное чувство. Я был в том месте, где я еще пару дней назад расхаживал взад-вперед как гордый петух, как важничающий сноб, который мог решить все проблемы одним движением пальца.

Теперь все было иначе. Я убегал и, хотя внешне еще никто за мной не гнался, я знал, что это гонка со временем. Выяснилось, что мне несказанно повезло. В начале месяца я сделал для моей работы настоящий паспорт. Так как у меня было двойное гражданство, то я заказал еще и новый канадский паспорт и получил его через неделю. Это счастливое обстоятельство позволяло мне как можно быстрее покинуть страну.

Постепенно я чувствовал себя все более напряженно и поглядывал в сторону другой очереди, где первым стоял полный, светловолосый и бородатый мужчина, который нервно барабанил пальцами по своему «дипломату» из свиной кожи.

Лицо офицера службы безопасности просияло, когда он подошел ко мне.

– Привет, как поживаете?

У меня было чувство, что он еще ничего не знает – проинформировать службу безопасности аэропорта точно не стояло на первом месте в их списке приоритетов.

– Хорошо. А Вы?

– Хорошо, хорошо. Он подождал. – А Вы летите по служебной надобности или ради удовольствия?

– Понемногу и того и другого, – сказал бы я. – А почему Вы спрашиваете?

– Я хотел попросить Вас сделать мне одолжение. Для меня это прозвучало смешно.

– Что я могу сделать для Вас? Я очень старался продолжать улыбаться. В любом случае я был благодарен за маленькую беседу, отвлекшую меня от бездны страха и сомнений. Я знал, что я не должен буду устраивать шоу для него. И он знал, что я не откажу ему, даже если не буду воодушевлен его просьбой.

Он наклонился поближе ко мне и тихо сказал. – К нам тут пришло пополнение: мужик и баба. Он подмигнул мне. – Она не плоха, Вы сейчас увидите. Он приблизился еще ближе. – И Вы не поверите, когда Вы ее увидите. Она выглядит как порядочная девочка, но я слышал от друзей в учебном центре службы безопасности, что она трахается со всеми, как дикарка.

– Так Вы хотите, чтобы я ее проверил, так, что ли? Я испытывал сильное отвращение к этому типу и желал про себя, чтобы он провалился в преисподнюю. С другой стороны, я никак не мог изменить тот факт, что несу с собой целую пачку сверхсекретных документов Моссад, которые касаются многих иностранных разведок, кучу фотографий офицеров Моссад и полный список двух тысяч «сайаним» в Англии, Франции и США. Содержание чемодана, к которому он прислонился, могло бы меня на всю жизнь отправить в темную тюремную камеру.

Он засмеялся. Видимо, его развеселили мои слова, и он не заметил мой обидный тон. – Нет, с этим я сам справлюсь, возможно, даже очень скоро. Я хочу, чтобы Вы обменялись паспортами с вон тем клоуном. Он кивнул в сторону толстяка в другой очереди. – И тогда мы посмотрим, заметят ли они, что произошло, и заметят ли вообще хоть что-либо.

– Вы с ним об этом говорили?

– Вы думаете, он откажется?

Я посмотрел на толстяка. – Нет, не думаю. Хорошо, я Вам подыграю. Когда он уже собирался подходить к тому другому, я придержал его за плечо. Он улыбнулся: – Ну что еще?

– Если я сделаю это, сможете ли Вы меня пропустить побыстрей, как если бы я был здесь по служебной надобности? Я хотел, чтобы он со своим пропуском провел меня по «зеленому коридору» мимо всех контрольных постов.

– Конечно, приятель, нет проблем.

Я ухмыльнулся и почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а в груди поселилось какое-то чувство ледяного холода.

Этой контрастной ванне чувств нас тренировали в Моссад, ведь у офицера всегда есть личные чувства, которые могут помешать ему во время выполнения задания. Нас учили, как вызвать в себе новые чувства на смену исчезнувших.

Меньше чем через минуту после того, как офицер службы безопасности провел наш с толстяком обмен паспортами, на пост паспортного контроля пришла новая смена. Я быстро взглянул в паспорт, который мне дал офицер. Это был американский паспорт с фотографией человека рядом со мной, но тех времен, когда он еще не носил бороду. Это должно было насторожить новую смену. Я прочитал имя и запомнил его. Все было сделано очень по любительски, мое настоящее имя было на ярлычке на моем чемодане и на билете. Надо быть полными идиотами, чтобы ничего не заметить – конечно, если за этим не скрывалось еще что-то.

– Ваш паспорт, пожалуйста, – сказала женщина. Ее поведение было дружелюбным и достаточно профессиональным для новичка. Она действительно была очень красивой, что могло послужить причиной слухов, которые распространял о ней офицер службы безопасности, может быть, из пустой зависти. Я не мог поверить, что эта дурная слава имеет какие-то основания. Я сделал шаг вперед и подал паспорт. Я улыбнулся ей. Ее выражение лица не изменилось, когда она взяла паспорт.

Краем глаза я заметил Эфраима, который стоял, прислонившись к окошку в десяти метрах от меня, и наблюдал за мной. Я не мог разглядеть выражение его лица. Было ли это дьявольской игрой, чтобы заманить меня в ловушку? Может, история о Ливане выдумана от начала и до конца, чтобы я сбежал и был пойман в аэропорту в результате этой дурацкой истории с обменом паспортов? Я уже слышал в душе, как я объясняю суду, что офицер службы безопасности просил меня помочь ему в этой тренировке, и при этом никакого офицера, который бы свидетельствовал в мою пользу, не было бы.

Она взяла паспорт, и я увидел, что толстяк дал свой паспорт другому офицеру.

– Ваше имя? – спросила она.

– Роберт Фридман.

Она взяла паспорт и положила его перед собой на столе.

– Пожалуйста, поставьте багаж на стол.

– Конечно. Я повернулся к моему багажу и тут услышал, как другой офицер закричал: – Не двигаться! Руки за голову! – вытащил пистолет, и через секунду на место происшествия прибыли другие полицейские.

– В чем дело? Что случилось? – спросил первый из прибывших, с пистолетом в руке.

– Этот человек ездит с фальшивым паспортом. Он указал на толстяка, который нервно искал глазами офицера службы безопасности и страшно вспотел.

– Это большое недоразумение. Пожалуйста, не стреляйте. Это только игра, спросите его. Он указал на меня и в этот момент снова появился наш офицер.

– Спокойно. Давид, убери пушку. Он обратился к полицейским: – Все под контролем, это только учения. Он повернулся к человеку, чей паспорт был у меня: – Вы можете опустить руки. Все окончено. Хорошая работа, Давид. Он обернулся к девушке: – Ну, Сара, может, ты теперь удостоишь взгляда этот паспорт? Она широко раскрыла глаза, будто заметив, что кое-что напутала. Она медленно взяла паспорт в руки рассмотрела фотографию, а потом меня. В этот момент я знал, что в ее глазах я был абсолютным дерьмом. Она не сказала ни слова.

Офицер вернул мне мой паспорт, а большому толстяку – его. Потом он сказал Саре: – Я хочу поговорить с тобой после работы в моем бюро. Ты знаешь, где оно?

Она кивнула, казалось, она сейчас заплачет, но овладела собой. Только когда мы отвернулись, она украдкой вытерла слезы рукавом своего темно-синего свитера.

Офицер сдержал слово и провел меня мимо всех контрольных постов после того, как я получил борт-карту. В мой паспорт поставили штамп, и я не должен был проходить личный контроль, как все остальные. Мы вместе выпили кофе в зале для отбывающих пассажиров на втором этаже. После того, как я купил пачку сигарет и журнал «Тайм», он встал.

– Приятного Вам полета и спасибо за помощь.

– Не за что. В это время уже вошли другие пассажиры и устраивались поудобнее, чтобы переждать двухчасовое ожидание.

Я почувствовал определенное облегчение. Но все закончится на самом деле лишь, когда я на борту самолета перелечу Средиземное море. Время отлета приближалось. Эфраим сидел на другом конце холла и читал газету. В это время он показался мне похожим на курицу, наблюдающую за своими цыплятами. Сейчас его присутствие придавало мне чувство безопасности.

Из телефона-автомата магазина «дьюти-фри» я позвонил домой Белле. Я слышал по ее голосу, что она сдерживает слезы. Это было даже хуже, чем, если бы она плакала, но это было не в ее стиле. Нам надо было так много сказать друг другу, но момент для этого был не самый подходящий, особенно если мы были на линии связи не одни. Я знал, что они не нападут на мой след, пока мы сами не проболтаемся, откуда я звоню, и мы говорили так, как будто я просто ехал в Эйлат. Я бы с таким удовольствием обнял бы ее сейчас.

– Я позвоню тебе, когда доеду. О'кей?

– Но сразу же, я буду ждать твоего звонка.

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже люблю, – сказала она. – Береги себя и одевайся подобающе, чтобы не выглядеть глупым.

Я хихикнул.

– Хорошо, не беспокойся, я позвоню тебе.

– Всего хорошего!

Я подождал, пока она повесила трубку. За что такая прекрасная женщина любит меня – это выходило за грань моего понимания. Когда я оглядывался на нашу жизнь, то я действительно немного сделал для нее. Я всегда был занят другими вещами, которые мне казались более важными, Они были связаны с государственной безопасностью нашей страны. Это была чепуха. И я не только прикрывался этим, я в это действительно верил.

Два полицейских вошли в кафетерий, где сидел я. Я почувствовал повышение давления в крови. Заметил кто-то меня и сообщил куда следует? Они пришли сюда, чтобы задержать меня? Я уже чувствовал запах дезинфекционного средства, используемого в израильских тюрьмах, я знал это, так как в качестве тренинга определенное время провел в камере. И еще раз на военной службе, когда меня застукали без головного убора, и я 10 дней просидел на гауптвахте. Я уже слышал звон ключей и грохот запирающихся стальных дверей. Оба полицейских заказали по кофе. Эфраим тоже насторожился, следя за ними взглядом. Я знал, что он нервничает и охотно увидел бы меня уже за пределами страны.

Первое сообщение о начале посадки я пропустил мимо ушей, но после второго я быстро встал в очередь по направлению к выходу.

Через 20 минут мы были на борту и выруливали на старт. Я закрыл глаза. Я не хотел смотреть на взлетную полосу и, видя любую машину, думать, что она приехала сюда из-за меня, чтобы задержать самолет. Человек, сидящий рядом со мной, казалось, напротив полностью захвачен видом из иллюминатора. Пассажир справа от меня читал статью в газете о швейцарцах, которые отвергли на референдуме предложение правительства о вступлении в ООН. Никто мной не интересовался, и так это и должно было оставаться. В общем-то, я люблю поболтать, но в самолетах, поездах и автобусах я люблю чувствовать себя в одиночестве.

Когда я, за головой моего соседа, увидел небо в иллюминаторе, мне показалось, что вижу рай. Я был свободен, вне сферы их досягаемости.

Глава 8
(Понедельник, 31 марта 1986 года. Гатвик, Англия)

Понедельник, 31 марта 1986 года. Гатвик, Англия

Уже прошли сутки, а от Эфраима не было никаких известий. Его требование не звонить к себе домой, пока я не переговорю с ним, осложняло мне жизнь.

Со времени звонка из аэропорта «Бен-Гурион» я не разговаривал с Беллой. Видимо, она совсем извелась за это время, переживая за меня. Эфраим подозревал, что мой телефон дома прослушивается (и в этом не было сомнений), и тогда они бы узнали, что я на пути в Штаты сделал долговременную остановку в Англии. Если что-то сорвется, то факт, что Эфраим тоже улетел в Англию, мог бы доставить ему неприятности.

Я сидел перед телевизором, чтобы убить время, но я совсем не мог сконцентрироваться. Утром, в 10.30, я решил поехать в город, чтобы отвлечься. Я должен был расслабиться, погулять, что-то съесть. Если за это время придет Эфраим, пусть он тоже подождет.

На поезде я поехал в город. Через 35 минут я был на Вокзале Виктории, оттуда на метро я направился к Пикадилли, на остановке «Грин Парк» я должен был пересесть на другую линию. Бесцельно я прогулялся по улицам и снова вернулся к метро, съел пару гамбургеров в «Вимпи», британском варианте «Макдональдс» и поехал назад в отель.

В лифте я почувствовал сладковатый запах табака с вишневым ароматом. Чем ближе я подходил к моей комнате в конце зеленого коридора, тем сильнее был этот запах. Только запах краски от свежевыкрашенных стен был интенсивнее.

Я стал у двери и прислушался: точно, Эфраим и генерал. Но узнал я их скорее по запаху табака, чем по голосам. Я открыл дверь, они удивленно уставились на меня.

– Почему вы так обескуражены, увидев меня? – спросил я. – Кого же вы ожидали здесь увидеть?

– Я просил тебя ждать меня в гостинице, – сказал резким голосом Эфраим.

– Я не работаю на тебя, друг. Я здесь, чтобы оказать тебе услугу.

– Я спас тебе жизнь, ты еще помнишь об этом? Или я должен напомнить тебе о Ливане?

Это было правдой, что он вытянул меня из Израиля до того, как меня послали в Ливан на верную смерть. И, несомненно, он еще не раз напомнит мне об этом.

Я бросил пальто на кровать и сел на ее край.

– Ты только вытащил меня оттуда, куда ты сам меня затащил и, видимо, только для того, чтобы втянуть меня в какое-то другое темное дело. Я усмехнулся. – Во-первых, я тут для того, чтобы выслушать вас, а только потом я решу, на кого мне работать. Я предлагаю, короче: выкладывай, что ты хочешь. Если нет, то исчезни.

– Посмотри-ка, Виктор, ты… – начал было Эфраим. Генерал положил ему руку на плечо. – Этот парень прав, почему мы должны играться с ним? Мы знаем, что мы хотим и почему мы это хотим. У тебя есть работа для него, так скажи это ему, введи в курс дела.

Я слышал, как в генерале говорила традиция израильских военных: информированный солдат – хороший солдат.

– Послушай своего друга, – сказал я. – Он прав. Если нет, то я скоро исчезну отсюда и уеду в США.

Эфраим осмотрел меня в течение минуты. Потом он откинулся назад и взглянул на генерала, который снова зажигал трубку. – Тогда начнем с самого начала…

– Подожди минутку, – сказал генерал и достал из кожаного портфеля, лежавшего у его ног, большой термос. – Принеси стаканы из ванной, мне нужно выпить кофе.

– Я тоже выпил бы, – сказал я и быстро принес стаканы, которые быстро наполнились кофе из термоса.

– Я слушаю, – сказал я, устроившись на кровати.

– Это все началось в 1982 году. Ты тогда еще служил во флоте. Ты, видимо, знаешь, что мы все тогда готовились к войне в Ливане. Эта военная операция тогда еще называлась «Ливанский кедр» и мы в Моссад поддерживали тесные связи с партией фалангистов Башира Жмайеля. Ревот был нашим агентом, который непосредственно занимался Жмайелем. Он все устроил так, что израильтяне ввязались в войну. Он и другие из правого крыла Моссад называли ливанскую войну лучшей войной, которую мы когда-либо получали. В Израиле они видели полицейского всего Ближнего Востока. Премьер-министру Менахему Бегину нравилось выступать в роли спасителя христиан от «диких мусульман», что хорошо вписывалось в его правую колониальную идеологию. Ариэль Шарон, министр обороны, тоже был всецело за это.

Он остановился, прихлебнул горячий кофе. Затем затянулся сигаретой и продолжил рассказ, выпуская дым. – Ицхак Хофи, тогдашний шеф Моссад, был против этого, так как считал, что христианские фалангисты в Ливане не являются надежными союзниками. Военная разведка АМАН была с ним одного мнения. Но Хофи, который к тому времени уже почти 8 лет работал в бюро, должен был скоро уйти в отставку. Многие люди в Моссад тогда надеялись, что новый шеф будет «свой», «инсайдер». Как ты знаешь, до того на должность шефа Моссад всегда назначали кого-то со стороны.

Я знал, что это был единственный путь осуществления контроля над Моссад со стороны внешнего мира. Новый шеф «со стороны», т. е. из военных, предполагал возможность чистки моссадовского дома.

– Многие надеялись, что шефом станет бывший офицер Моссад, кто-то вроде Давида Кимхе, который тогда был министром иностранных дел, а до того – руководителем отдела Моссад, пока не поссорился с Хофи. Кроме того, был еще Рафаэль Эйтан, которым восхищался Бегин, но о котором он же думал, что тот стоит слишком близко к Ариэлю Шарону. Бегин боялся, что Шарон сосредоточит у себя слишком много власти, если его друг возглавит Моссад. Бегин решил последовать традиции и дать эту должность человеку со стороны. Эфраим передохнул. Когда он продолжил, голос его звучал по-другому, резко, беспокойно, с яростью.

– Незадолго до начала войны, когда Хофи уже наполовину был отправлен в отставку с поста руководителя Моссад, правому крылу в бюро удалось путем кадровых перестановок поставить на ключевые позиции своих людей.

Нам всем в Моссад уже до чертиков надоело, что каждый раз с приходом нового босса, все наши планы на будущее летят вверх тормашками. Но правая клика в Моссад уже не собиралась отдавать ту власть, что была у нее в руках. Это был своего рода государственный переворот, но с тем отличием, что вовсе не было государства, которое можно было бы перенять.

Йекутиэль (Кути) Адам (1927–10 июня 1982, Кафр- Доха, Горный Ливан) – генерал-майор Армии обороны Израиля, погибший в ходе Первой ливанской войны

Генерал Йекутиель Адам или, как его называли друзья, Кути, был назначен на пост руководителя Моссад и должен был вступить в эту должность где-то в конце июня 1982 года. Война в Ливане началась 6 июня, и уже на второй день войны Кути вступил в спор с Шароном из-за нападения на сирийские зенитные ракеты в долине Бекаа. Кути считал и открыто об этом говорил, что это может привести к настоящей войне с Сирией. Он выступил против плана, над которым Моссад так тщательно работал с ливанцами в предшествующие годы. Правящей клике в Моссад стало ясно, что надвигается на нее, если этот человек возглавит бюро. Кое-кто решил, что это не должно произойти.

– Кути был моим лучшим другом, – прошептал со злостью генерал.

Эфраим продолжал: – У него были друзья в Моссад. Люди, которые готовили бумаги для анализа ситуации, чтобы он смог быстро принять необходимые меры сразу после официального вступления в должность. Жизнями молодых солдат больше не нужно было бы жертвовать, бросая их как пушечное мясо на войну в Ливан, ради желаний правых и созданного и управляемого там их кликой в Моссад государства. С их философией «Баланса слабости» они думали установить свою власть за спиной марионеточного режима Жмайеля, но они забыли то, что в Ливане знает каждый ребенок: любой может проглотить Ливан, но никто не сможет его переварить.

Было понятно, что господству правящей клики угрожал быстрый конец. Стоило бы Кути перенять контроль, то он честно сообщил бы правительству и Шарону действительную оценку положения вещей, а Шарон наверняка не захотел бы стать первым израильским министром обороны, который проиграл войну. Эфраим снова сделал паузу и отпил кофе. – Удобный случай представился 10 июня. Армия вошла в пригороды Бейрута, и наступило перемирие. Кути, назначенный шефом Моссад, но еще не вступивший в должность, хотел совершить прощальный визит к своим войскам в Ливане. Моссад была поручена организация этой поездки.

– Почему Моссад, а не ЦАХАЛ²⁰? – спросил я.

– Потому что в это время его безопасность уже относилась к компетенции службы безопасности Моссад, а не военных.

– Если бы мы отвечали за его безопасность, он и сейчас был бы жив, – бросил генерал.

– Они спланировали посещение на следующий день, – тихо рассказывал Эфраим. – Когда он прибыл на место, его убили из засады. Стрелявший, четырнадцатилетний мальчишка, был на месте застрелен телохранителями.

– Ты сошел с ума! Я вскочил. – Это безумие, я знаю, что это был несчастный случай. Я не мог поверить тому, что услышал от него. Это просто казалось слишком дьявольским.

Он посмотрел мне прямо в глаза и тихо сказал: – У парня нашли фотографию Кути. Кто еще мог знать, что Кути будет именно там и тогда, кроме людей, которые готовили его маленькую поездку? Это они его убили, в этом у меня нет ни малейшего сомнения.

– И ты ждал все эти четыре года, чтобы рассказать именно мне об этом?

– Нет, ты – последний шаг, который мы предпринимаем. Ты можешь себе представить, что работать против Моссад изнутри организации – не самое простое дело в мире.

– И что, никто так и не спросил, как в карман мальчишки попала фотография Кути?

– Эту информацию скрыли от комиссии по расследованию инцидента, информацию, которая без тени сомнения доказывает, что это действительно был не несчастный случай, а преднамеренное убийство.

Я снова сел на кровать. По лбу катился холодный пот. То, что рассказывал Эфраим, было невероятно. Верхушка Моссад составила заговор, чтобы убить своего вновь назначенного шефа?

– Ты сошел с ума!

– Он не сошел с ума, – сказал генерал. – Я знаю это, потому что он не единственный, кто мне об этом рассказывал. Я еще больше узнал об этом, когда в начале 1985 года допрашивал пленного боевика «Хисболла» в Южном Ливане. Он рассказал, как он, служа в милиции «Амаль» у Наби Берриса, вместе с одним мальчишкой получил задание убить израильского генерала. И я говорю тебе, этот человек не врал.

– Как ты мог это знать?

– Потому что он знал, что все равно умрет, и речь шла лишь о том, продлится ли это целую ночь или только пару минут. И он думал, что я и так об этом знал.

Я несколько секунд посмотрел на генерала, а затем снова обратился к Эфраиму.: – А как получилось так, что вы не пошли с этим к премьер-министру?

– Чтобы сказать ему: «Господин премьер-министр, руководство Моссад, мой босс и некоторые его фавориты только что захватили правление в Моссад и убили нового назначенного Вами шефа»? И, как ты думаешь, что он бы мне на это сказал: «Спасибо, что ты рассказал мне об этом. Я сейчас позвоню этому ублюдку и уволю его?» Кроме того, тогда шла война. И в течение максимум одного или двух дней со мной произошел бы такой же несчастный случай.

– Откуда я должен знать, что не именно вы подстрекаете меня к бунту и не вы сами хотите совершить путч?

– Ты должен мне верить. Мы не можем действовать без кого-то «со стороны».

– Я весь внимание.

– Я думаю, пришло время перекусить, – сказал Эфраим.

Я не был голоден и я охотнее послушал бы продолжение его рассказа, но я решил: пусть будет, как он хочет.

– В гостинице есть ресторан, – сказал я. – Я только надеюсь, что обед здесь получше, чем завтрак.

Оба засмеялись. – Нет, – сказал Эфраим. – Я не думаю, что мы должны вместе идти есть. Все же возможно, что за нами наблюдают, и мы не можем себе позволить «засветиться». Рами принесет нам что-то. Он повернулся к генералу. – Ты сделаешь это?

– Я уже иду, – медленно сказал генерал, с трубкой во рту. Он одел пальто. От моего внимания не ускользнуло, насколько менее впечатляюще выглядит он в гражданской одежде.

– Что же вы закажете? – ухмыльнулся он. Очевидно, ему не очень нравилась роль мальчика на побегушках.

– Мне все равно, лишь бы побольше. Я проголодался, – сказал Эфраим. – О, да, – и протянул генералу термос – и кофе, пожалуйста, если это тебя не затруднит.

– А ты?

– То же самое, – ответил я.

Генерал вышел из комнаты, все еще немного взволнованный.

– Ты испортил мне жизнь, – сказал я Эфраиму.

– Вовсе нет. Я просто вытащил тебя из группы особо отобранных людей, пока ты сам себя не разрушил бы. И ты прекрасно подходишь для этой работы.

– Но ты меня никогда об этом не спрашивал. Откуда ты знаешь, может я охотнее стоял бы на другой стороне баррикад и боролся бы с людьми вроде тебя, которые постоянно хотят передать контроль над Моссад в руки любителей, вместо того, чтоб доверить его профессионалам, которые всему научились сами, добравшись до самого верха? Я всмотрелся в лицо Эфраима, которое своей бледной дряблой кожей напоминало череп мертвеца.

– У меня есть твоя психологическая характеристика, подумай об этом. И я знаю тебя, наверное, даже лучше, чем ты сам себя знаешь, Виктор. Ты не вписываешься в шаблон.

– Моя психологическая характеристика из Моссад это дерьмо. Она не стоит бумаги, на которой написана.

– Если с точки зрения психологии выяснится, что ты – ошибка, я перейду к второй фазе.

– И что это за вторая фаза?

– Этого я тебе пока не могу сказать. Но я расскажу тебе маленькую историю, пока не вернулся наш друг, генерал.

– Почему? У тебя и от него есть тайны? Я постарался быть как можно более саркастичным.

– Да. У меня от него даже больше тайн, чем от тебя. Он не «инсайдер», не был в нашей системе, и поэтому есть много вещей, которые он не понимает. Я не хочу разрушить Моссад, что он охотно сделал бы. Я хочу поставить службу на ее место.

– Почему?

– Потому что я думаю, что нашей стране нужен Моссад, зубастый Моссад, который смог бы справиться с нашими противниками. Но в таком случае стране нужна узда, которой она смогла бы держать Моссад под контролем.

– Ты хотел рассказать мне маленькую историю.

– В 1982 году, до войны в Ливане, у нас был человек, который должен был подготовить почву для своего рода диалога. Он относился к моей команде, но я тогда еще не был главой клики. У нас было благословение Хофи и нескольких людей в МИД, которые ожидали прорыва. Мы настолько напугали палестинцев тем, что могли совершить в Ливане, что они были готовы к диалогу.

– То есть, вы хотели перебросить мостик?

– Да, но не к христианам, а к палестинцам. Мы послали вперед для зондажа одного из наших лучших агентов. Его звали Яков Барсимантов. Он сидел в резидентуре в Париже, где работал нашим офицером связи.

– Он же не смог бы установить никакого контакта с палестинцами или завоевать их доверие. Если он принадлежал к отделу офицеров связи, то они знали, что он агент Моссад, – заметил я.

– Он не вел с ними прямых переговоров. У нас был американец, добровольный посредник, который хотел сдвинуть дело с мертвой точки. Барсимантов представил ему эту акцию на коктейль – приеме в МИД Франции как дело, требующее отваги и мужества.

– И он согласился?

– Он с жадностью ухватился за эту возможность. Он сам был не в очень удобном положении для разговора с палестинцами. Это противоречило директивам американского Госдепартамента. Но он все равно делал это.

– Почему вы не устанавливали другие контакты, например через румын, которые работали на две стороны, и у вас были связи с ними.

– Они были под правящей кликой и хотели только усиления Башира Жмайеля и фалангистов.

– Кто был этот американец?

– Его звали Чарльз Роберт Рэй. Он был помощником военного атташе США и человеком с очень большим чувством долга. Он был уверен, что мир на Ближнем Востоке отвечает стратегическим интересам Соединенных Штатов.

– Военные оспаривают это.

Эфраим усмехнулся. – Верно. Но это было так. Кто-то в МИД проболтался, и их обоих, Барсимантова и американца, застрелили до того, как они вступили в первый контакт с палестинцами. Мы знаем точно, что это сделали не палестинцы. Он провел пальцами по волосам и по лицу. Он показался мне внезапно постаревшим и более усталым, чем раньше. – Они убили Рэя в январе, а когда Яков попытался сам наладить новый контакт, убили и его. Яков был хорошим человеком, тем не менее, 3 апреля перед своей квартирой его пристрелили как собаку свои собственные коллеги. Его прикончила наша бригада киллеров.

– Но «Кидон» не может убивать израильтян!

– Они не знали, кто их жертва, а потом все списали на то, что это якобы было недоразумение. После убийства Якова они спрятали оружие чехословацкого производства в квартире одного ливанского революционера и обратили на него внимание спецслужб. Они дошли до того, что заявили об ответственности за убийство от имени «Ливанской Вооруженной Революционной Фракции» (LARF), и информировали французскую контрразведку, что LARF является частью просирийской группировки SSNP – «Сирийской Социал-Националистической Партии». Он посмотрел в окно. – Знаешь ли ты, что они набрались наглости представить это убийство провокацией, которую они только и ждали, чтобы начать войну в Ливане? Едва ли когда было большее бесстыдство, чем это.

Более всего меня ошеломило, что все, что я сейчас услышал, меня вовсе не поразило. Я верил ему, но я почти готов был сказать: «Ну и что?»

– О'кей, ты рассказал мне свою маленькую историю. Черт побери, но с чего ты взял, что я из-за этого буду что-то делать для тебя? Я с тем же успехом могу открыть окно и выпрыгнуть. Это сэкономило бы кучу хлопот и огорчений. Я взял сигарету и отклонился назад на кровати.

– Ты все понял не так. Я хотел тебе сказать, что я не смогу использовать кого-то внутри системы, потому что у меня нет зацепки, кому я могу доверять. Генерал мой долголетний приятель и он был близким другом Кути. Он полностью чист в том, что касается меня. Тебя я вытащил прямо из брюха Моссад, потому что ты там еще не завяз, как большинство наших общих друзей, и потому что ты попал в Моссад не с помощью «мохнатой лапы», а в обычном порядке. Ты пришел в Моссад как патриот, а не из желания сделать карьеру.

– Ну, такое желание у меня тоже есть. Я хочу работу, жизнь, удовольствие.

– Если ты хочешь жизни, то оставайся здесь. Ты получишь от жизни больше, чем тебе, наверное, нужно.

– Итак, что дальше? Ты хочешь предложить мне дело?

– Именно так. Твое прикрытие – ты сам. Все, что ты делаешь, ты делаешь под свою полную ответственность, без страховки и спасательного круга. Я буду давать тебе инструкции и помогать, чем смогу, но во всем ты сможешь надеяться только на самого себя.

– И что мне делать?

– Тебе нужно будет вывести Моссад из игры.

1.Под этим следует понимать квартиру или дом, используемую во время операции и не связанную с посольством. Она, как и обычное жилище, снабжена нужными запасами и всегда готова к использованию (все примечания – авторские).

2.Melucha – департамент Моссад, который отвечает за тайные операции в Европе и вербовку агентов. Ранее его кодовое имя было «Цомет»(«Tsomet»). Он разделен на отделы по географическому принципу, которые поддерживаются резидентурами на местах.

3.«Бойцы» – агенты – «нелегалы», израильтяне, завербованные для проведения опасных операций в тылу противника. Бойцов готовят отдельно от других сотрудников Моссад и они ничего не знают об организации, чтобы они не смогли ничего выдать в случае пленения.

4.Metsada – отдел Моссад, на который работают «бойцы» и группа «Кидон»

5.Kidon – подразделение отдела «Метсада», ответственное за силовые спецоперации и убийства в тылу противника. Все убийства Моссад приходятся на счет «Кидона» (по-русски «штык»)

6.«Бюро» – так сотрудники Моссад именуют свою организацию. Моссад никогда не называют своим настоящим именем.

7.Служба внутренней безопасности Израиля, по целям схожа с американским ФБР.

8.«Катса» – оператор, оперативный «полевой» офицер разведки, ведущий агент Моссад.

9.«Al» – тайное подразделение опытных «катса», которое в США действует против американских и арабских целей.

10.«ЛАКАМ» (LAKAM) – «Лишка Ле Кишреи Мада» – подразделение, занимающееся научными контактами и научным, технологическим, промышленным и т. п. шпионажем в США. «ЛАКАМ» подчиняется напрямую премьер-министру и не является частью Моссад.

11.Рефаэль Эйтан, бывший офицер Моссад, шеф «ЛАКАМ».

12.«Сайан», во мн. числе: «сайаним», «сайаны». Добровольные помощники Моссад – евреи, проживающие за пределами Израиля. Ради их защиты они не получают денег, чтобы не быть обвиненными в том, что они являются платными агентами. Есть различные директивы относительно использования «сайанов». Например, «сайан» не может использоваться в арабской стране.

13.Майк Харари, бывший офицер Моссад, который был замешан в темные дела по всему миру. Известно, что он был партнером Мануэля Норьеги, президента Панамы. Во время моей учебы в Академии я должен был в качестве тренировки установить контакт с почетным консулом Панамы в Израиле, чтобы завербовать его для проведения сомнительных сделок. Выяснилось, что почетным консулом был этот самый Майк Харари. Так как я втянул его в сомнительные операции, не зная, кто он на самом деле, то этим поставил его в довольно трудное положение.

14.«Country» – подразделение отдела офицеров связи «Liaison»

15.«Saifanim» – отдел Моссад, работающий исключительно против ООП; часть «исследовательской секции» (кодовое обозначение Мангинот).

16.«Mashov» – отдел коммуникаций и связи

17.«Dardasim» – ответственное за Дальний Восток подразделение Кайсарут, офицеров связи («Liaison») в легальных резидентурах при израильских посольствах

18.«Пурпурные-А» – принятое в Моссад кодовое обозначение датской политической (не армейской – эту называют «Purples-B») спецслужбы ПЭТ.

19.Принятое в Моссад название инсталируемого в телефон устройства для «фонового прослушивания», с помощью которого даже при лежащей трубке можно слушать все, что говорится в комнате.

20.ЦАХАЛ – «Армия обороны Израиля», вооруженные силы страны

Bepul matn qismi tugad.