Kitobni o'qish: «Экзопланета Гигулатикус»

Глава 1 Дорога

В пути года, как вёрсты,

стали:

По ним, как некий пилигрим,

Бреду перед собой самим…

Андрей Белый

Порой это был равномерный убаюкивающий звук. Но чаще скачкообразный, плюхающий, клокочущий грязевой жижей луж. Звук.

Путь представлял собой сменяющие друг друга участки бездорожья полного и бездорожья умеренного, эдакого степного. И от того дорога шуршала, ухала, говорила, мямлила.

Ф-атом, транспортное средство для оперативного решения всевозможных научно-исследовательских задач, детище "Кинитируса", неуверенно ехал по земле на своих парковочных колёсах, никак не желая преодолевать гравитацию настолько, чтобы парить.

"Как на Луне, на тамошнем музейном луномобиле", – думал про себя Джей, то и дело останавливаясь и оценивая состояние своего любимого арахноволоконного "друга", вынужденного теперь влачиться по кочкам, ухабам, ямам.

Мысль заявить о поломке Джей отгонял. Изображать ступор и непонимание или что-то выдумывать о неисправности Ф-атома ему не хотелось. Честно объясняться по поводу своего технического эксперимента озадачивало: на днях он умудрился переиначить свою посудину, и она вместо заданных производителем двух метров стала подниматься в воздух на целых двадцать, что придало ей ряд удобств в здешней лесостепной среде.

Была и другая причина, по которой Джей готов был медленно ползти сейчас. Это – местность. Она напоминала ему ту, далекую, из прошлого, где он, в детстве, бежал с мальчишками на обрывы нырять и купаться. И какие-то ивы, и овражки, и поворот речки, и близость леса. И всё такое похожее: приречные мрежи, сосны, пни, бьющие из-под земли ключики, образующие тут и там небольшие ямки, наполненные водой.

Ему даже подумалось, что если пройтись взглядом по песчанику вниз, в сторону речки, а затем немного вправо, то обязательно увидишь среди детворы коротко стриженную озорную Лиду с обветренными губками, и она непременно улыбнётся, поймав робкий неуверенный, но заинтересованный его мальчишеский взгляд. Лучезарная Лида. Ему с приятным холодом сожмет грудь, и он улыбнется Лиде в ответ. А потом её окликнут, и она побежит с девчонками в воду.

Воспоминания, тёплые, детские, ещё совсем-совсем чистые, стали почему-то оживать внутри Джея с такой силой, что он опять остановил свой Ф-атом, но, на сей раз, прежде чем осмотреть его, стал вытягивать голову, несколько наклоняясь с опорой на правую ногу в сторону оврага и глядя на берег.

К его удивлению и берег был точь-в-точь такой же, как в детстве: и по своей протяжённости от обрыва до реки, и даже как будто по такому же количеству собравшихся у воды ив, по соснам, видневшимся вдали. Но только Лиды на берегу не было. Да и вообще, – ничто не указывало на какое-либо и когда-либо присутствие людей в этой местности.

Постояв некоторое время так, он стал ощущать какой-то непонятный набор сконцентрированных чувств, где уже было не только что-то от детства, но и шлейф от свежести ушедшей юности, и что-то от мчащейся розовым конём молодости и от туманности представляемого будущего.

Неожиданно самопроизвольно взметнувшийся на метр-полтора вверх и снова опустившийся на землю Ф-атом – осадил Джея. Бросившаяся на корпусе фары декоративно выведенная им надпись J11 как бы заявила: "Доношу до твоего сведения, что пора бы уже окончательно решить: влачиться так или все же сообщить о неисправности". Сильным нажатием большого пальца он не спеша протёр свою пометку. Незамысловатая и тут же заблестевшая J11 – была как будто свежей, хотя Джей выгравировал её много лет назад.

Ф-атом представлял собой шедевр научно-технической и инженерной мысли. Это было невероятно простое в обращении двухместное воздушное судно, способное осуществлять перелёты на громадные расстояния. Экземпляр Джея был преимущественно красного цвета, незначительные его участки имели серые вставки. Техника с подобным балансом красного и серого всегда привлекала внимание Джея, начиная с тех давних времён, когда Джей целым потоком рассматривал картинки и видеоряды со всевозможными агрегатами. В ту пору фокусировки как таковой у него не наблюдалось, интересовало всё: машины всех назначений и видов. Тогда же, то, что из различной массы агрегатов попадалось ему на бумажных носителях, он систематически вырезал, вырезки состыковывал, что-то подрисовывал, а затем делал из некоторых комбинаций причудливые коллажи. Позже ко всему этому подключилось постоянное рисование и моделирование всё той же техники, но только посредством доброго десятка компьютерных программ. И еще более причудливые коллажи и полотна то и дело стали появляться виртуально. Ему между тем нередко приходилось слышать то от одного, то от другого нечто вроде: "О! Нет-нет, это технарь!", "Ты подойди с толком, изобретение машин не должно быть просто на картинках у тебя". Но если кому-то дано было бы видеть, что творилось у него внутри со всеми этими картинками в тот или иной период его взросления, то никто никогда не обнаружил бы, что там присутствовал какой-то план, даже и в юношеские годы Джея; но всякий бы обнаружил: стоило Джею что-то прочитать, что-то увидеть про технику, и его ум включался, и завязывалось это бурное творчество. Творчество, в котором всё вращалось вокруг машин, начиная с каких-то мелких вырезанных деталей и заканчивая тщательно прорисованными двигателями, причудливыми радиаторами, корпусами и прочим, и прочим. Каждый такой творческий порыв, без какой бы то ни было цели, без всякого плана, выливался в какое-то многочасовое безудержное уединенное погружение. А потом каждый такой творческий порыв – резко заканчивался, не доведенный до какого-то внятного итога. А далее – навсегда исчезал со своими созданными "декорациям", "игрушками". Исчезал в папках с названием "Потом" или "Идеи" – места, где снова и снова оседали какие-нибудь сумбурные коллажи, погребались 3D-модели агрегатов с непонятным назначением, хоронились незавершенные наброски техногенных комиксов да зарисовки платформер-игр с машинками-героями. Отроческое, подростковое, юношеское творчество ради самого творчества.

Убедившись, что износостойкости парковочных колёс J11 хватит для того, чтобы докатить на них до своих, Джей твёрдо решил возвращаться, не заявляя о поломке. Он опустил защитно-навигационное стекло шлема, перешёл в старый добрый режим глазного управления и указал на "Продолжить", мерный голос произнёс: "Глава 12".

Роман "Над пропастью во ржи", уже давно, глава за главою, набегами, протекал у Джея вскользь, для галочки. Ничего не трогало его в этом произведении Джерома Сэлинджера, но ничто и не отталкивало.

Небесное светило нежно грело спину. Ноздри наполняло ароматом разнотравья, которое на максимальной (парковочной) скорости 20 км/ч делалось каким-то идеально перемешанным и приятно выраженным. Что-то было здесь от кипрея, но его цветов нигде не было видно. Что-то было от медуницы и мяты, но и их тут не наблюдалось. Всё это скреплялось плакучей прохладцей ив, уже виденных Джеем, а от воды доносился лишь железный запах песка и ни малейшего запаха рыбы.

Передвижение на карликовых парковочных колёсах, предназначенных лишь для того, чтобы транспортировать Ф-атом на короткие расстояния, например, от места посадки до бокса или до ремонтной мастерской и тому подобное, – могло бы породить мысль о нелепости сложившейся картины. Так, человек на лоне как будто совсем нетронутой природы медленно тащится на какой-то непонятной конструкции, вместо того, чтобы быть частью этой природы, передвигаться по земле совсем без всяких приспособлений. Но, сейчас, почему-то, Джей, влачась, чувствовал себя гармоничным звеном этого места. Он, знавший эти окрестности по полётам и перелетам, теперь соприкасался с землей. Нежно-зеленая трава своей плотной массой приятно гладила его голени. Редкие кустики временами щекотали обнажённую часть ноги на стыке фатомных ботинок и штанов. То и дело выскакивающие из шелестящей растительности потревоженные насекомые, наподобие не то цикад, не то кузнечиков, – ударялись о плечи, отскакивали от лощёной поверхности косухи, расправляя свои крылышки, и невредимые приземлялись вдали.

Мерный голос, наполнявший фатомный шлем Джея произнёс:

"Я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом – ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И мое дело – ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались. Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи. Знаю, это глупости, но это единственное, чего мне хочется по-настоящему. Наверно, я дурак".

Джей на секунду зажмурил левый глаз, чтобы остановить запись и подумал: "Какой прекрасный образ. Ловец детей. Ловец человеков!"

Продолжать слушать роман Сэлинджера он не стал и несколько часов ехал лишь под звуки дороги и лёгкой тихой фоновой музыки.

Уже едва грело, когда время приближалось к вечеру. Но воздух плыл, парил, колебался. И поселение Папирус, как мираж, давно виднелось сквозь это беспламенное марево.

Конец Главы 1.

Глава 2 Андроид в мясной лавке

Отношения между роботом и человеком намного ближе, чем они могут быть между двумя роботами.

Виктор Стокер

Мясная лавка с незамысловатым названием "Мясо" представляла собой небольшое чистое помещение, в котором, судя по всему, был недавно произведен капитальный ремонт. В основном здесь трудились Танечка, тучная женщина в рассвете сил, и её напарница Ленок, которая была несколько моложе и атлетического телосложения. Обе отличались неподдельной приветливостью. Приветливость Танечки была какой-то особенной, душегреющей. Наверное, благодаря её миловидному лицу с розовыми щёчками, украшенными ямочками.

Ежедневно, с 10:00 до 14:00, Танечка обслуживала тех, кто заходил в их магазинчик. Ленок же преимущественно занималась мясом для доставки. Нередко весь их четырехчасовой рабочий день протекал таким образом, что они вместе сортировали, фасовали и упаковывали мясную продукцию только лишь для доставки. Танечку и Ленка подменяли редко. Иногда в рабочей зоне их магазинчика бывал низкорослый коренастый Маруф с широченными руками. Всегда молчаливый и погружённый в себя мужчина не задерживался здесь дольше одного часа. Появившись, он начинал быстро перетаскивать увесистые части туш из своего транспортного средства в холодильную камеру лавки. Затем, рядом, что-то сортировал внутри морозильного ларя. Далее, как правило, переходил к колоде, на которой резкими и точными ударами топора рубил увесистые куски мяса. Нарубленное аккуратно размещал на разделочном столе и мигом исчезал.

Мясо из этой лавочки в прямом и переносном смысле – разлеталось. В смысле прямом – выглядело очень наглядно, когда Танечка и Ленок раскладывали контейнеры со свежиной в ячейки дронов, и заказы отправлялись по разным уголкам Москвы и Подмосковья.

Был тёплый ясный солнечный весенний день, когда в районе 11:30 в лавку "Мясо" зашел робот Игрек с молодым любопытным шпицем на поводке.

– О! Ну вот кто у нас не ленится собственнолично приходить за покупками! – сказала Ленок.

– Да-да! – ответил робот Игрек и подошел к аккуратной витрине с сочной и парнОй нарезкой.

– А дружка своего забыл с внешней стороны оставить? – спросила Танечка.

– О, да, – замешкавшись, произнес Игрек.

– Ладно, в следующий раз не забывай. Как твои дела? Как проводишь время?

– Я несколько дней как пенсионер. Теперь я не плачу налоги. Но самое главное, что отныне я могу долго ходить по магазинам и выбирать лучшие продукты, чтобы готовить очень полезную еду для Идит Яковлевны.

– И пёсик везде с тобой, – продолжала Танечка, – небось вот кто точно доволен твоим выходом на пенсию?

– А, да, Октант. Он доволен. Соседка недавно завела его. Но в последнее время я прогуливаюсь с пёсиком вместе.

– Понятно. Что тебе надо купить на сей раз?

– Минутку, – ответил Игрек и стал внимательно рассматривать витрину с мясом.

Игрек был особенный робот. Далеко не шедевр, но со свободным протоколом. Его хозяйка, многоуважаемая Идит Яковлевна Выготская, математик, доктор физико-математических наук, заслуженный профессор МГУ, похлопотала, чтобы за её андроидом закрепился статус свободного. Именно она столь незатейливо нарекла робота. И если про математическую грань этого имени ей, известному математику, не приходилось особо что-то кому-то объяснять-рассказывать, то про другую грань она при случае выражалась развернуто. Тогда, как правило, интересующиеся именем робота слышали такую речь: "Имя Игрек – это не только очевидная математическая задумка, но и педагогическая. Игра-Игрек! Игр-Игр! Слышите созвучие?! Игра! Да, игра! Игра – это очень важно для развития. И этот андроид любит играть. Открою вам секрет: Игрек вырос на играх, он такой во многом благодаря им".

О влиянии тех или иных игр на свободный протокол – спорили. Но, по мнению ряда учёных, вхожих в семью Выготских, именно разработанные Выготскими игры – внесли неоспоримый вклад в появление свободного протокола у андроида Игрека. Конечно, это не привело к заводскому производству андроидов со свободным протоколом. И расположенные к робототехнике люди по-прежнему мирились с тем, что с выпуском модели рождается лишь запротоколированный робот. Многие не понимали, почему свободного андроида можно только взрастить при определенном многолетнем взаимодействии человека с роботом. Единицы, пытавшиеся нащупать, что это должно быть за взаимодействие, на чём оно должно основываться, как выстраиваться, – двигались методом проб и ошибок. А в случае каких-то индивидуальных, скорее случайных, прорывов в этой области – годами проходили различные инстанции и тестировали, тестировали своего робота для закрепления за ним статуса андроида со свободным протоколом. И если такой статус был подтвержден – ни один из экспериментаторов не восклицал: "Эврика!", а скромно почёсывал в затылке и думал про себя: "Как же так это всё-таки как-то получилось?"

В пору трудовой активности Идит Яковлевны Игрек постоянно ходил в безупречном костюме-тройке, с галстуком. Но сейчас Идит Яковлевна была уже значительно больше полувека вдовой на пенсии, вдовой без детей, без внуков. Она давно сменила строгую деловую одежду, которую в своё время так любила, на лёгкую, непринужденную, молодёжную. Вот и Игрек стоял в мясной лавке в потёртых чёрных шортах, местами покрытых белой собачьей шерстью, да в худи фиолетового цвета с тусклой серой инкрустацией. Инкрустация эта представляла собой декорированные фрагменты сибирских наскальных рисунков.

Тонкие металлические ноги Игрека, наподобие протезов в красных кроссовках, как китайские палочки из упаковки, – выходили из шорт. Твёрдопластиковая, частично покрытая серо-розовыми силиконистыми фибрами голова с ограниченным набором мимических кодов, – придавала Игреку некую кукловидность, что не лишало его какого-то шарма, но шарма, разумеется, эдакого живого. В целом же, сейчас, андроид выглядел, словно безобидный иссохший старичок-терминатор в молодежной одежде. Это, бесспорно, располагало к нему. Но у такой "старости" была причина, которая коренилась в несколько криво сформировавшихся механизмах подражания Игрека. Так, робот основательно копировал не только стилистику в одеянии, но и биомеханику движения и ходьбы своей хозяйки. И если в пору зрелости Идит Яковлевны Игрек оперативно выполнял всевозможные задачи, то теперь он, естественно, двигался, по-старчески. И хотя, в отличие от слёгшей хозяйки, он не был прикован к постели, – временами казалось, что и он вот-вот сляжет.

Покупка в мясной лавочке затягивалась. Шпиц Октант уже намотал несколько витков поводка вкруг ног робота, а андроид всё никак не озвучивал, что ему требуется приобрести. Конечно, своей операционной системой он уже давно произвел всё нужное: оценил, что имеется в наличии, подготовил речь для заказа, но молчал. Его правая рука, неуверенно и медленно, погружалась то в один, то в другой карман его одежды в поисках чего-то. Он, как это было с ним с давних пор, и к чему Танечка и Ленок привыкли, искал бумажку со списком хозяйки. Дело в том, что Идит Яковлевна, состарившись, стала подзабывать о невероятных возможностях Игрека, и приноровила его к, безусловно, ненужным спискам продуктов, которые она каждый раз составляла заранее и клала на небольшую полочку с иконками, на краешек края. Перед каждым походом за покупками Игрек осторожно дотрагивался до этого краешка, и список, с которым он вынужден был послушно "сверяться", оказывался в его подвижных пальцах.

Наконец Игрек вынул записку из шорт со множеством карманов, посмотрел на нее и произнес то, что, конечно, был способен озвучить здесь без поиска списка, без всякого бумажного списка: "Суповой набор на трёхлитровую кастрюлю, говяжью печень и свиной фарш по одному килограмму, полукилограммовый кормовой набор из обрезков".

Собрав заказ Игрека, Танечка и Ленок, простодушно посмеиваясь, размотали поводок шпица с ног андроида, сказали ему что-то напутственное, очень шутливое, и помогли выйти из мясной лавки. Робот отправился домой, сократив поводок Октанта настолько, чтобы тот семенил рядом. По дороге Игрек несколько раз останавливался, осматривался по сторонам, подсчитывал множество пролетающих над головой торговых дронов, осуществлял какие-то одному ему известные соображения. Прежде чем зайти домой, – он вернул соседке шпица, вручил приобретенные для него мясные обрезки и согласовал время следующего выгуливания Октанта.

Переступив порог уже своей квартиры, андроид не спеша переобулся в тапки и, шаркая, направился к холодильнику положить суповой набор и прочее.

Поприветствовав Идит Яковлевну, он заговорил про погоду, затем про шпица, но она ничего не произносила в ответ. Подойдя, он обнаружил её бездыханной.

Позже эксперты определили причину смерти от остановки сердца; кто-то из них очень верно, как показалось Игреку, выразился: "Просто весь её организм отработал своё". Старушка скончалась в возрасте 127 лет.

Завещание Выготской было коротким. Своё тело она завещала земле, рядом с покойным мужем. Робота Игрека, всё имущество и все сбережения она завещала Миссии №3 "Экзопланета Гигулатикус".

Спустя пару каких-то месяцев, Игрек в последний раз выгуливал шпица, прощался с Танечкой и Ленком, покупая пёсику привычный кормовой набор. Старушка-соседка тепло провожала андроида, переживая, что Октант очень привык к нему, будет тосковать и, возможно, скулить.

Вечером того же дня робот уже был в Южной Сибири. Утром же следующего дня целый экипаж (десять человек и Игрек) отправился на посадку в ракету "Л8-МЭГ №3" для отбытия на Луну. На этом естественном спутнике Земли экипажу предстояло пробыть несколько недель, дожидаясь прилёта девятой и итоговой "Л9-МЭГ №3" с идентичным количественным составом: десять человек и один робот. А далее всей собранной на Луне команде, 90 человек и 9 роботов со свободным протоколом, предстояло отправиться на экзопланету Гигулатикус. Космический корабль Петагма, произведенный на Луне, был полностью готов для этого.

Перед посадкой на "Л8-МЭГ №3", Игрек не переставал считывать всевозможную информацию. Всё ему было интересно. В особенности люди. Он вертел головой, заносил в память все образы, внимая попутно разговорам о перелёте. Его как-то особенно привлекла семья Лазаревых. В первую очередь, Игрек зацепился взглядом за главу семейства, который внешне весь очень походил на покойного профессора Выготского, мужа Идит Яковлевны.

А несколько позже лицо доктора Лазаревой показалось роботу выразительным настолько, что он внимательно рассмотрел все черты своей попутчицы посредством внутренней опции "Калька". При фиксации на чьём-либо лице – опция позволяла роботу мгновенно, потоком, визуализировать для себя (в своей голове) множество фотоматериалов с этим лицом, фотографий из различных уголков виртуального пространства. Примечательно, что на этот раз "Калька" ошибочно занесла в голову Игрека один живописный портрет. Древний "Портрет молодой женщины, 1915 г." принадлежал кисти З.Е. Серебряковой. Изображенная на нём особа, действительно, так походила на доктора Лазареву.

Сынишка же Лазаревых и вовсе пленил робота. Десятилетний Ванюшка, единственный ребёнок в семье, в своей ультрасовременной одежде и со стрижкой "горшок" выглядел, как какая-то живая ретрофутуристическая картинка. К тому же Ваня не сводил глаз с Игрека, и робот считывал, что мальчонка расположен к нему.

Был полдень, когда в "Л8-МЭГ №3" зазвучал обратный отсчет. Вскоре ракета рассекла слои атмосферы и устремилась в открытый космос, на лунную базу КЛУМБА.

Конец Главы 2.

Глава 3 КЛУМБА глазами десятилетнего ребенка

Когда бы Луна

Не поселилась, сияя,

В пруду среди скал,

Разве я мог бы исчислить,

Сколько в нём капель воды?!

Минамото-но Цунэнобу

Хорошо б главу сшить немного шаловливой, неструктурированной, размытой, намалёванной, но и одновременно атмосферной, – местами, как сон. Да, так надо б как-то, постараться, сделать!

"Тепло. Только дурацкий костюм надоел. Без него лучше – можно прыгать, как кузнечик. На Луне хорошо – тут очень легко плавать. Интересно, сегодня пойдём в бассейн? Что здесь-то все трезвонят про это солнечное затмение? Пусть земляне об этом говорят. Лучше бы в бассейн. Здесь как бы лучше всего придумали бассейн и луномобили всякие!" – думал Ванюшка.

Шла вторая неделя с момента прибытия на Луну ракеты "Л8-МЭГ №3" с восьмой группой тех, чей путь пролегал на экзопланету Гигулатикус. За это время Ванечка Лазарев увидел, узнал и попробовал много чего интересного, лунного. Познакомился с некоторыми людьми. Сблизился с роботом Игреком.

Земля словно рассматривала Луну, когда Лазаревы стояли семьёй под смотровым куполом и мило общались.

– Папа, папа, ты знаешь, там просто лучше всего, – завёл очередной виток беседы Ванечка, в который раз про бассейн КЛУМБЫ, – ты просто не был, тебе бы тоже очень понравилось.

– Да, и что там интересного такого, что папа не знает, – плаванье?! – провокационно и дружелюбно вмешалась Елена Дмитриевна.

– Да нет, мам, я совсем не про плаванье, а про прыжки с вышки, ты просто не прыгала.

– О! И что, как на речке, на обрывах? – спросил Павел Эдуардович.

– Да нет, па, совсем всё не так, – восторженно возразил Ваня, – вообще всё по-другому: на обрывах ты как бы падаешь в воду, а тут почти летишь: медленнее всё происходит, это необычно и вообще не страшно.

– Ухты, надо б нам вместе сходить в этот бассейн и попрыгать.

– Конечно, пап, обязательно. Мне кажется, что если на обрывах лично ты делаешь одно сальто в воду, то в этом бассейне ты легко сможешь три или даже пять.

В это время к смотровому куполу, едва-едва выступавшему на поверхность своей подземной конструкцией, приблизился человек в скафандре с двумя роботами. Вместе они начали поочерёдно указывать на радиолокационную вышку, расположенную неподалёку. Затем человек в скафандре вопросительно жестикулировал, а роботы разводили руками. Похоже, они решали какие-то вопросы, связанные с недавним лунотрясением: небольшой метеорит прорвался сквозь отбойники и вдарил в 1000 километрах от скопления всевозможных лунных подземок. В какой-то момент человек в скафандре и один из роботов начали возиться с различными приспособлениям в небольшом переносном кейсе для инструментов. И, снизу, Ванечке занятно было наблюдать, когда второй робот немножко отошел от своих коллег и неожиданно повернулся к поверхности купола. Посмотрев на своё отражение в небольшое толстенное волокно (окошечко, устойчивое к радиации; в грузном, массивном купле таких окошечек было несколько), – андроид дотронулся металлическим пальцем сперва до одного, затем до другого своего глаза, будто вынимая из них соринки. В этот момент человек в скафандре весь выпрямился и метко бросил гаечный ключ, задев плечо робота и как бы одёрнув праздношатая. Андроид развернулся, и Ванечка прочёл яркую, словно только вышитую надпись на спине его костюма: КЛУМБА.

Вообще, КЛУМБА была зааббревиатуренным местом. Так, всё когда-то начиналось с МЛУКБА: Международная Лунная Кратерная База, которую российские специалисты, переиграв порядок букв, стали между собой негласно называть КЛУМБА.

Когда Луна превратилась в совершенно международную территорию, с обилием корпусов и тоннелей, самый первый корпус МЛУКБА – стал Российской Лунной Кратерной Базой с новой соответствующей аббревиатурой РЛУКБА.

РЛУКБА активно ширилась по Луне своими преимущественно подземными архитектурными решениями. И тот первый корпус, с которого всё когда-то начиналось, приобрёл отдельное обозначение ЛРРЦ: Лунный Российский Развлекательный Центр. В этом Центре было много чего, помимо бассейна, – в основном для тех, кто размещался во встроенном здесь же российском гостиничном секторе. Аббревиатура ЛРРЦ не прижилась, и тогда-то КЛУМБА по праву вошла в оборот. С того времени на верхушке Центра этого, едва выходившей из-под земли, и закрасовались две надписи большими буквами КЛУМБА и, ниже, FLOWERBED!

Ванечка запомнил, как одна пассажирка из их лунного экипажа, при самой первой встрече с этими надписями, вдруг, улыбаясь, негромко сказала кому-то: "Ты знаешь, если дословно переводить слово "flowerbed", то получается "цветочная кровать" или "кровать для цветов", – как это красиво, как тонко и глубоко продумано; похоже, в этой рукотворной искусственной лунной кроватке таким цветочкам как мы будет очень комфортно!"

За затмением начинали следить согласно с задуманным ретро-стилем мероприятия. Бородатый мужчина с шевелюрой на голове, заглядывая в один из старинных телескопов, коих было расставлено несколько, наигранно кисло и несколько приподнято произнес: "Вот, оказывается, какую тенюшечку мы бросаем на Землю. Да уж, – не густо, не густо!"

Человек в скафандре и два робота, наверное, созерцали бы всё это здесь, со всеми, под куполом, внутри, если бы не метеорит и вызванные им сбои. Но теперь они передвигались снаружи. Люди и роботы под толстенным куполом. Человек и роботы на поверхности. И телескопы, телескопы. И Земля. Глазами десятилетнего ребёнка всё это, в люминесцентном сумраке, – выглядело как-то причудливо.

Взрослые дружно разобщались. Кто-то хлопал. Некоторые пили шампанское. Несколько человек зажгли виртуальные бенгальские огни. Семь-восемь андроидов со свободным протоколом кучно, не без пластики, – танцевали под весьма приглушенную музыку. Кажется, в тот момент играла "Callas Went Away" древней группы Enigma. Было торжественно и таинственно, и особенно в тот момент, когда, очевидно, Мария Каллас протягивала это своё: "И-ри-ри, И-ри-ри-ри" в озвученном треке! Стучали копыта лошади в музыкальной композиции. И хотелось думать, будто в такт этому двигается тень Луны по Земле.

Родители Ванечки, разъяснив ему астрономические особенности происходящего, влились в весёлый говор наиболее активных присутствовавших. Люминесцентная интерьерная подсветка стала ярче. Особенно усилился фиолет. И в фиолете этом несколько неказистый образ Игрека, на фоне всего происходящего, – заиграл игрушечно, кукольно.

Ванечка подошёл к Игреку и по-шалопайски тюкнул его в предплечье левой руки. Игрек наклонил голову к мальчугану, и то, что было наверху, над смотровым куполом, больше уже его, андроида, не интересовало. – Он заговорил с мальчуганом.

Супруги Лазаревы благосклонно смотрели на крепнущую дружбу Ванечки и Игрека.

Ваня предложил роботу пойти на небольшую уютную детскую площадку, сооруженную под празднество где-то тут же. Других детишек здесь ещё не было. Какая-то их часть вертелась подле родителей и у шведского стола. А другие прокручивали свои шалости над группой запротоколированных роботов, которым теперь приходилось выполнять всевозможные глупейшие команды под звонкий смех шалунов.

У детской площадки – тусклое тёплое освещение. Игрек сел на небольшой стульчик, напротив мольберта. Ванечка, набивший левую руку мелками всевозможных цветов, начал что-то проворно рисовать, общаясь с андроидом. И в минуты, когда говорил Игрек, а Ванечка молча рисовал, бегая в разные стороны кистью правой руки по мольберту, – некоторым, с определенного ракурса, казалось, словно они, при всей этой сегодняшней атмосферности, – видят ребенка-чревовещателя и его куклу, а вовсе не андроида Игрека.

Ванечка тем временем по-детски завидует Игреку, что его имя (Игрек) целиком укомплектовывается в одну букву "Y". На это робот, так расположенный к мальчику, утешает его и говорит, что они могут подобрать и Ванечке такое имя. Так, на мольберте, под Ваничкиным рисунком космоса, – рождается имя Джей: схема, начертанная рукой андроида: Ванечка=Иоанн=John=буква "J"=Джей!

Время близилось к Петагме (космический корабль). Лазаревы несколько раз имели возможность рассмотреть её. И если бы кто-нибудь попросил бы у Ванюшки, у которого теперь появилось новообразование представляться при знакомствах Джеем; так вот, если б кто-нибудь попросил у него кратко описать виденную им Петагму, то, вероятно, услышал бы такой ответ: "Это огромная громадина, даже не верится, что она может подняться и – полететь в далёкий космос!"

Настала пора отправляться. Все девять ракетных экипажей, что прибывали на Луну по десять человек и одному роботу со свободным протоколом, – теперь были собраны в единую большую группу: Миссия №3.

Был Ильин день, когда Петагма с командой 90 человек и 9 андроидов отправилась на экзопланету Гигулатикус.

Конец Главы 3.

Глава 4 Поселение Папирус

Как же это, друзья?

Человек глядит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!

Кёрай

Папирус, к которому подбирался Джей на своём Ф-атоме (см. Глава 1), представлял собой нечто своеобразное и, после тщательного ознакомления, – амбивалентное.

О поселении этом у робота Игрека имелась заметка в папке "Гигулатикус": нечто вроде самого первого(!) впечатления. Запись следующая, без датировки:

"Текст этот я набросал ещё в начале, очевидно, лета, когда лес пел. Когда разноголосый и многоголосый щебет птиц лился в поселенческий модуль; щебет этот то и дело колышился_рябил, когда в этой музыке дело доходило то до кукушки, то до дятла, то до филина, то до птенцов сов. Это было тогда, когда осы облюбовывали чердак моего скромного жилища, муравьи всю прихожую, проказник бурундук – сад, ящеры – всевозможные ступеньки и приступочки, а пчёлы – нескошенный газон. И всех я их принимал. Тогда-то и набросал я этот текст. И то бала лучшая пора, было лучшее состояние для написания слов, которые могут прочесть". Конец записи робота Игрека.

Что до общей картины, то поселение это можно было бы охарактеризовать как образцово спроектированную деревню. Но гигантские космические корабли трёх Миссий, громоздившиеся недалеко от Папируса, несколько затрудняли назвать весь этот пейзаж типично деревенским. Уже от всех трёх космических кораблей тянулись провода к небольшой двухэтажной бревенчатой станции. От станции всё уходило под землю и сцеплялось с жилыми модулями. Жилые модули располагались по спирали. И возводились они очень быстро. Отсюда возникла местная поговорка: "Организовать поселение, как папирусный свиток разложить". Очевидно, эта поговорка и определила название для поселения. Посредством специального оборудования, созданного экипажем ещё Первой Миссии, всевозможные модули строились преимущественно из корабельной сосны. Точнее из деревьев, похожих на корабельную сосну. На Гигулатикусе эти деревья произрастали повсюду. От земной корабельной сосны они отличались, пожалуй, лишь тусклостью: кора была едва оранжевой, а иголочки совсем серо-зелёные. Название "сосна" закрепилось за этим родом хвойных деревьев на Папирусе.

С недалекого расстояния жилые модули напоминали скопление деревянных юрт. А с дальнего пригорка вся эта спираль эдаких аилов смотрелась, как круг, словно выложенный из кафельных плиточек. Смысла в круге никакого не было, так сложилось в ходе застройки. Кто-то шутил, что издалека Папирус смотрится, как свёрнутый папирусный свиток, – вид сбоку, вид на скрутку.

Так что со стороны это отчасти, только при первом взгляде, и то из иллюминаторов припаркованных кораблей, – походило чем-то на деревеньку, скорее, даже, на экопоселение. Но лишь отчасти, и лишь снаружи. Внутри же чего-то не хватало, чтобы назвать это деревенькой или экопоселением. И как описать это "чего-то"? Одним словом, если бы ни ряд важных ресурсов от космических кораблей, то вся эта поселенческая спираль растворилась бы, – люди разбрелись бы небольшими группами, некоторые лишь своими семьями, по бескрайним преимущественно благоприятным просторам Гигулатикуса.

Да, членов Первой Миссии ещё объединяло то, что они первые, что многое требуется исследовать тут и освоить, что, возможно, на Гигулатикусе небезопасно, и надо держаться вместе. Первые потомки еще горели этим, а последующие поколения уже не особо. Вторая Миссия по части многих моментов – прибыла на готовое. А привезенные ею новые технологии – вызвали настороженность со стороны потомков Первой Миссии и частично дистанцировали некоторых от членов Второй Миссии. Похожую картину настороженности испытали по отношению к себе представители Миссии №3. Так что внутри вся эта спираль-поселок, грубо говоря, конечно, выглядела так, словно в одну вязку живьём поместили представителей целых трёх исторических эпох. Исторических эпох, вынужденных ютиться вместе из-за Космо_корабельных ресурсов, среди которых особое место занимали: медицина, эйфеэнергия, электроэнергия, IT, и, конечно, опека со стороны нейросети.

Но при всём при этом, вся эта спираль, всё это общество, удивительным образом, всё ещё, по неясным причинам, находилось в точке Лагранжа (аналогия Джея): то есть всю эту спираль, весь этот Папирус, в социальном смысле, всё ещё не тяготило ни к стяжательству с наращиванием капитала, ни, с другой стороны, к чему-то выражено социалистическому. Не образовывались здесь родоплеменные конструкции и не выстраивались де-юре закрепленные режимы. Это, как какое-то общество без власти, "тело", которое, действительно, залипло, наверное на время, в этой самой точке Лагранжа.

Временами там да сям внутри Папируса возникали лидеры, сшивалась определенная иерархия, но всё это являлось чем-то эпизодическим и хлипким. Джей допускал, что опекунские ходы и схемы местной нейросети каким-то образом удерживают Папирус в такой, социальной, точке Лагранжа, так сказать. Но дальше подобного допущения мысль его не уходила – он слабо интересовался всем этим.

Общественные конфликты на Папирусе временами искрились. Но за годы и десятилетия вырабатывались и какие-то механизмы профилактики всевозможных социальных отклонений, из-за которых могли улетучиваться порядок и худобедное, хрупкое людское равновесие.

Конец Главы 4.

Глава 5 Космический корабль Петагма

Час рассеки на сотню тысяч миль,

Свой путь свершай от света к свету в безднах,

Весь неизмерный круг замкнув, не ты ль

Очнешься вновь, живым, в провалах звездных?

Валерий Брюсов

Космос стоял и не двигался. И была неясность: двигается ли космический корабль Петагма. Но Петагма плыла. И космос шевелился. А через иллюминаторы это не всегда было понятно.

Внутри Петагмы роботы выполняли различные задачи. Остальной состав команды находился в гибернации. Гибернация не была постоянной. На этот счёт нормативные перелётные параметры на корабле выглядели следующим образом: пять лет гибернационного сна и два года активности. Активность. Она, после реабилитационного периода, отхода от гибернации, – в основном вся была направления на расширение ЗУНов: знаний, умений, навыков. "Будущим поселенцам надобно быть подкованными во всех отношениях", – частенько звучало от профессорского состава экипажа.

В гибернационный период андроид Игрек постоянно слагал стихи. Робот-поэт, он что-то пытался рифмовать ещё на Земле. Но рифмовалось у него плохо, оттого стихи он слагал в основном белые. Лишь изредка проскальзывала рифма, во многом благодаря чтению всевозможных стихотворений. Читал он на разных языках. В основном на русском, реже на английском, иногда на японском, совсем мало на идише, армянском и немецком. Слагал же свои стихи Игрек только на русском. Этот язык словно обволакивал всю его операционную систему и как будто определял даже её течение, особенности работы, функционирования.

С другими роботами Игрек взаимодействовал редко, преимущественно по трудовым задачам. Иногда он со всеми андроидами играл в настольные игры.

С выходом из гибернационного сна людской части экипажа, – что-то пробуждалось и в Игреке. И тогда меланхолия уходила из строк его белых стихов. Они с Ванечкой Лазаревым (Джеем) стали лучшими друзьями.

Гибернационная проблематика заявляла о себе остро. Предыдущие две Миссии (как и эта Третья) – в одну сторону: поселение на века. Сигналы от них были краткими: "Миссия №1 достигла места назначения. Экзопланета Гигулатикус пригодна для жизни", "Миссия №2 достигла места назначения и наладила взаимодействие с потомками Миссии №1". Эти сигналы шли до Земли долго. Никакой информации о последствиях гибернации не передавалось этими двумя Миссиями. А на Земле никто не ставил на людях затяжных экспериментов с гибернацией. С обезьянами и свиньями были затяжные эксперименты, а с людьми – нет. А он, этот искусственный сон, на Петагме, от пятилетки к пятилетке, заявлял о себе. В итоге: часть экипажа не выжила, включая родителей Ванечки Лазарева (Джея). Когда из жизни ушла мать, ему было 23 биологических года. Когда ушёл отец – 26 лет. Тела умерших предавали космосу. Это было непривычно и странно. Тело тянется к земле. И звучало это криво: предать космосу.

Перед последней пятилеткой Джей освоил уже многие науки, овладел изрядным количеством умений и навыков. Да, в промежутках между какими-то пятилетками он с головой погружался в изучение механики: помимо теории, – объездил и перебрал множество агрегатов в ангаре Петагмы. Именно там он обкатал своего арахноволоконного "друга": Ф-атом J11.

Петагма приземлилась на Гигулатикус. Людской состав экипажа Миссии №3 сократился с 90 до 70 человек, состав андроидов остался тем же (9 роботов со свободным протоколом).

Когда нога Джея ступила на Гигулатикус, его биологический возраст – 33 года.

Расшифровка некоторых пасхалок:

1. Главный герой Ванечка Лазарев. В Главе 3 "КЛУМБА глазами десятилетнего ребенка" – обозначено, что десятилетний Ванечка, общаясь с роботом Игреком на Луне, на базе КЛУМБА, как бы завидует Игреку, что его имя (Игрек) целиком укомплектовывается в одну букву "Y". На это робот, так расположенный к мальчику, утешает его и говорит, что они могут подобрать и Ванечке такое имя. Так рождается: Ванечка=Иоанн=John=буква "J"=Джей!

2. Арахноволоконный летательный агрегат Джея Ф-атом J11. Когда Джей, на космическом корабле Петагма, в промежутках между гибернационными пятилетками осваивает предмет религиоведение, ему врезается, западает в душу 11 глава из Евангелия от Иоанна. Именно по этой причине Джей декоративно выводит на корпусе фары Ф-атома надпись J11. Он выводит её на Петагме задолго до прибытия на Гигулатикус. По этой причине в первой главе обозначается по поводу этого так: "…J11 – была как будто свежей, хотя Джей выгравировал её много лет назад".

3. Фамилия Ванечки – Лазарев. Это опять же отсылка к 11 главе Евангелия от Иоанна. В этой главе мы соприкасаемся с чудом воскрешения четырёхдневного Лазаря Иисусом Христом.

4. Из 90 человек Миссии №3 на Гигулатикус ступают только 70. Здесь 70 – это отсылка к 70 апостолам, о которых, например, упоминает святой евангелист Лука (Лк.10:1).

5. Биологический возраст Джея в момент приземления на Гигулатикус – 33 года. Это отсылка к некоторым преданиям о возрасте библейского Адама в момент его сотворения Богом.

Но! В моём романе "Экзопланета Гигулатикус" не так, как, например, в поэме Блока "Двенадцать": ни одна библейская цифра, в том или ином направлении, даже как та же аналогия, думаю, – не развернётся у меня, не отыграет в моём романе. Просто какую-то библейскость мне хочется вшить в некоторые пасхалки. Не все пасхалки в моём романе связаны с библейской тематикой. Например, в конце третьей главы содержится информация, что Петагма с командой 90 человек и 9 андроидов отправилась на экзопланету Гигулатикус. Вот эти 90 человек из третьей главы у меня! – Сейчас думаю, пусть это тоже будет пасхалка: цифра 90. Моя банальная аллюзия на испанскую экспедицию (1492-1493 гг.) для поиска кратчайшего Западного морского пути в Индию. Той экспедицией руководил Христофор Колумб. В её составе участвовало 90 человек! 90 человек, получается, в историческом прошлом, – странствовали вместе; стало быть – это не чрезмерно абсурдная моя мысль в ходе редактирования текста оставить 90, несмотря на то, что изначально просто лепил и вовсе не думал вшивать что бы то ни было в эту цифру.

P.S.: Первые пять глав не идут в слитной хронологической последовательности. Не совсем понимаю, зачем я так сделал. Но зачем-то сделал. И это – какая-то интуитивная фишка, не пасхалка. Поскольку главы короткие и не перегружены персонажам, – читатель, думаю, легко сошьет в своём уме хронологический порядок происходящего в романе.

Конец Главы 5.

Глава 6 Пиксельный поток

Не ты ли ждала меня в этом углу, где я очутился в возрасте моего одиночества?

Пабло Неруда

Пиксельный поток являлся привычным делом для всего экипажа Миссии №3 "Экзопланета Гигулатикус". Преимущественно посредством него люди и роботы получали всевозможные ЗУНы (знания, умения, навыки) на Петагме, в ходе перелёта. Джею особенно нравилось изучать историю разных стран планеты Земля в потоке пикселей. Благодаря этому потоку обучающийся мог (как вживую) присутствовать на различных исторически знаковых конференциях, собраниях, соборах, вече и тому подобное. Мог даже побывать в окопах в качестве рядового солдата на тех или иных войнах прошлого. Окопы XX века запечатлелись у Джея. Из некоторых таких окопов он выходил, чтобы рассматривать военную технику различных стран, – Пиксельный поток позволял проделывать и такое.

Добравшись до Папируса, Джей аккуратно припарковал свой Ф-атом около недавно возведенной небольшой ячейки №1721 и, утомлённый дорогой (см. Глава 1), приняв душ и перекусив, он выпил две таблетки. Безобидный "Эхолюм" для нервно-мышечного расслабления начал действовать. И обмякший Лазарев залёг на диван. Вечер был поздний, но в сон не тянуло. Джей запустил домашний Пиксельный поток и задал параметры для фильма.

В параметрах значилось:

–продолжительность: два часа;

–жанр: триллер с неожиданной развязкой;

–локация: экопоселение в лесу на планете Земля; по устройству, как Зибен Линден, но где-нибудь в Нидерландах;

–музыкальное сопровождение: эпизодическое, умеренное, музыка в стиле нейрохаус;

–главные герои: две молодые семьи из экопоселения;

–внешние и внутренние особенности главных и второстепенных действующих лиц: сделать произвольный микс из последних пяти фильмов;

–особенности конфликта: неприязнь к ценностям экопоселения у некоторых героев;

–специфика протекания конфликта: кто-то из героев может погибнуть; без визуализации насилия и кровопролития.

Пиксельный поток запустился и начал обволакивать Джея. Лёжа на диване, он очутился в фильме. Сюжет прекрасно выстроился и затянул Джея. Лишь несколько раз, на первых минутах фильма, он останавливал ход событий для того, чтобы словесно отредактировать внешний облик трёх-четырёх героев; играли они безупречно, но внешность их, произвольно сложившаяся внешность, – несколько не устраивала Джея. В итоге всё пошло как следует, и на двадцатой минуте в кино появилась Мия.

Мия была особенной пиксельной актрисой. Джей смоделировал ее на основе видеозаписей с Петагмы. Калька была с мадам Натали. Так её, профессора филологии, звали на Петагме. Сейчас Джей не был уверен, но ему казалось, что такого рода обращение к ней было связано с каким-то нашумевшим нейросетевым романом ни то XXV века, ни то XXVI. Джей не дознавался. Просто припоминал, что кто-то на Петагме, похоже, говорил ему об этом, что персонаж того стародавнего нейросетевого романа, героиня мадам Натали, – была профессором филологии по сюжету. Что касается до их настоящего профессора (с Петагмы) – у мадам Натали раньше всех начались проблемы с выходом из гибернации. После одной из сонных пятилеток ее не стало. Она была первой, кто ушел из жизни на Петагме. Джей помнил её по невероятным урокам словесности, литературы и филологии. А как она читала стихи вслух! Спустя несколько гибернационных периодов, уже когда мадам Натали не стало, когда Джею было приблизительно двадцать биологических лет, ему даже казалось, глупо, что литература – это женщина, и, непременно, женщина с распущенными, рыжими, вьющимися до плеч волосами.

В последнее время он часто думал о ней. Вероятно, полагал он, это из-за того, что самые яркие и памятные моменты их обучения и досуговой жизни на Петагме проходили тогда, когда мадам Натали было 33 года. И как ему, тогда, подростку, нравилось, как она говорит, как ведёт себя с членами экипажа, даже с роботами, с Игреком. Если бы он, теперешний Джей, вернулся в ту пору сейчас, то мадам Натали смотрела бы на него как на мужчину. Различные мысли начали просачиваться в голову Джея. И в тот самый момент, когда мысли Джея стали вертеться во всех этих странных и нереальных блужданиях, – к нему, постучавшись, вошёл Игрек.

С той поры, как этот робот покинул Землю (см. Глава 2), – он изрядно изменился со стороны. Старческость полностью выветрилась из его телодвижений. Теперь любой наблюдательный глаз легко бы мог заметить, что походка Игрека, особенности его жестикуляции и прочее – так стали смахивать на пантомимику Джея!

Игрек жил рядом с Джеем. На Гигулатикусе (иначе, чем на Земле) роботам со свободным протоколом разрешалось иметь собственное жильё, по желанию. Игрек желание выразил – он предпочитал заниматься поэзией в уединении.

Джей поставил на паузу Пиксельный поток. Игрек поприветствовал Джея и начал говорить о своём поэтическом настроении от недавнего пребывания в Джеландаге. О том, что его особенно вдохновляет пение гигулатки Ихос. Он призывает Джея посмотреть на Ихос, послушать её пение. Джей говорит, что он, может быть, и слётал бы в восточную местность, в этот Джеландаг, если бы там всё не закартографировали ещё представители Миссии №1. Теперь же он заинтересован картографированием карстовых пещер на западе Гигулатикуса, и выдвигаться за пением какой-то Ихос в далёкий Джеландаг ему, в ближайшие дни, совсем несподручно, и это несмотря на то, что он давно думает побывать там.

Игрек смиряется и интересуется, чем занят сейчас Джей, как коротает вечер. Джей, улыбаясь, говорит, что Игрек отвлёк его на самом интересном в Пиксельном потоке. Затем Джей кратко пересказывает Игреку содержание начала фильма и предлагает Игреку продолжить просмотр вместе. Они продолжают смотреть фильм вместе. Когда Игрек видит Мию, рыжеволосую пиксельную актрису, героиню фильма, он замечает Джею, что она невероятно похожа на умершую мадам Натали, профессора филологии с Петагмы, и, одновременно, на гигулатку Ихос. – Ту самую Ихос, пением которой, он, андроид, так вдохновлялся давеча.

Джея это задевает.

После просмотра фильма, прежде чем Игрек уходит в свой жилой модуль, – Джей договаривается с ним слётать в Джеландаг. – Отправиться сразу, как Ф-атом будет починен.

Конец Главы 6.

Глава 7 Долина Джеландаг

В светозарной той стороне

Осьмикрайная, на восьми ободах,

Белая равнина блестит.

Там неувядающая никогда,

Не знающая изморози ледяной,

Зелень буйная шелестит.

Там высокое солнце горит светло,

Никогда не падает снег,

Никогда не бывает зимы.

Лето благодатное там

Вечное изливает тепло.

Олонхо

Кругом цвели босвеллии.

И пахло ладаном.

По окраинам долины, на взгорьях, мерно качались и поскрипывали корабельные сосны(!).

Нежно шумела небыстрая речушка.

Пели птицы.

И дуновение ветра – было тихим.

У гигулатов отсутствовала письменность. И нельзя было сослаться на какой-то текст, где чёрным по белому сказано, что Джеландаг – это то-то и то-то. Оставалось лишь догадываться по гигулатам, что Джеландаг – это такой набор звуков, музыка которых лучше всего отражает характер данной местности. Гигулаты произносил "Джеландаг" протяжно, с двойным повторением ударного "а" в конце слова.

Где-то, в глубине Джеландага, горел небольшой куст.

Он горел постоянно, не затухая.

Пытливые умы Миссии №1, обнаружив это место, пробовали воспламенять от этого куста всевозможные сучья и ветки, и всё воспламенялось.

Пламя изучали. –

В нём не было ничего необычного: горит куст.

Необычность была разве в том, что пламя это почему-то не обжигало.

Ещё, странная штука, – гигулаты никогда ничего не зажигали от этого куста.

Благолепие, уют, мирность долины Джеландаг – были непередаваемые. Человеку, на первых парах, словно ничего не хотелось обустраивать здесь. Самой природой здесь было всё как-то обустроено. Но, при длительном пребывании, и здесь человек начинал скучать, потом брался что-то исследовать, затем во что-то грубо вторгаться.

Гигулаты не скучали никогда. Словно их умы были заняты каким-то внутренним мирным пребыванием.

Конец Главы 7.

Глава 8 Гигулаты

Всё песнословит Тебя.

прп. Ефрем Сирин

Гигулаты часто пели.

Пение необычное. Непривычное для человеческого уха. Пение не земляное, как будто не о земном. Пение горе, горнее. Сакральное. Оно, почему-то, не надоедало, как не надоедает пение птиц в лесу.

Телеса гигулатов походили на фигуры артистов балета, но были несколько справней, – это не умаляло ни грации, ни лёгкости гигулатов. Наигранность в гигулатах отсутствовала.

Как и люди, они несколько отличались друг от друга разрезом и цветом глаз, цветом и характером волос, цветом кожи. Взгляд их походил на детский, но преобладал ум. Что-то было во взгляде их и от праведных пожилых людей, но только блеска, гармонии и радости в глазах гигулатов было больше.

Джею попадались и нравились такого рода заметки о гигулатах. – Заметки юродивого Георгия. Этого, по всей видимости, чуткого и чувствительного чудака, перекочевавшего на Гигулатикус с какого-то сибирского поселка планеты Земля. Имелись данные, что прибыл Георгий этот на экзопланету вместе со своим отцом. Его старик лихо играл на гармошке, на баяне, прекрасно пел, в связи с чем угодил даже на виртуальный плакат музея "Человек и Гигулатикус". Информация о юродивом Георгии была весьма размытой. Смоделированные нейросетевые данные о нём были почему-то противоречивыми. Не то он слыл своеобразным отроду, не то некие отклонения в нём и чудачества начали возникать в момент перелёта. Были и сомнительные сведения, что необычные особенности стали проявляться у него именно на Гигулатикусе. Георгий этот заметно отличался тем, что везде, где бы он ни находился, – стремился создать нечто вроде молельни. Выделенный ему жилой модуль №40 со временем стал напоминать часовню. Когда Георгий оказывался и пребывал по тем или иным причинам в научных модулях, возводившихся там-сям по Гигулатикусу, то (спустя какое-то время) в них начинал возникать какой-то церковный дух. Некоторых это очень раздражало.

Исследователи экзопланеты не раз заставали Георгия в лесах Гигулатикуса. Заросший, неумытый, ободранный, он мог часами лежать на живописных опушках, разговаривать с кем-то невидимым, иногда просто спать. Ходили слухи, что некоторым он предсказывал будущее, да так точно, а иных исцелял от болезней. Кто-то из геологов утверждал даже, что при обвале горной породы, во время изыскательных работ, на его глазах погиб товарищ, учёный-геодезист. Юродивый же, который, по случайному стечению обстоятельств, бродил рядом – воскресил этого учёного. Впрочем, в это мало кто верил, поскольку сам Георгий уверял, что никакого чуда не совершал и даже как-то, простодушно улыбаясь, выразился на этот счёт: "Эко сочиняют! По ягоду я ходил. Смотрю, спит человечек на земельке. Дело днём было, чего ж ему спать, думаю. Подошёл, перекрестил его. Дышит, смотрю. Ну и не стал трогать его, мало ли, – человек средь дня отдохнуть решил. А обвала там я и не видал никакого. Сочиняют всё. Смеются надо мной. Пускай смеются". Сам учёный-геодезист рассказывал, что весь тот день чувствовал себя плохо, двигался, как в тумане, будто даже терял сознание, но от предынсультного скорее чего-то, чем от каких бы то ни было травм, и в памяти всё у него перемешалось тогда.

Заметной чертой Георгия было и то, что он как-то совсем не придавал значения времени. Лишь бы время проводилось по Богу. Иногда он говаривал: "Молитва – перво, а остальное – второстепенно". Выражался он нередко отрывками из различных русских народных сказок, кусочками старинных детских песенок, изредка мелькало у него что-то из поэзии, совсем редко (и всегда очень осторожно) произносилось нечто из Четвероевангелия и Псалтири (некоторые утверждали, что он знал их наизусть). Многим он восхищался, как ребёнок. Имел тягу к языкам. Периодически восторженно отзывался о церковнославянском. Как-то особенно почитал свв. Кирилла и Мефодия. Его речи о них во многом состояли из фрагментов акафиста, посвященного этим святым. Всё у юродивого Георгия текло как-то само собой (и не сказать, чтоб плохо текло). Во всём был хаос, но хаос какой-то благочестивый. Хаос был и в его заметках. Заметки неструктурированные, всегда без датировки. Заметки, как по наитию. Заметки краткие. То ручкой, то карандашом, то маркерами разных цветов – что под руку подвернётся. Выполненное роботом Игреком сплит-сканирование (паст ручек, карандашного графита и различных маркерных наполнителей) показало, что в среднем чудак этот раз в месяц (36 земных дней) делал одну небольшую заметку. Некоторые из этих заметок имелись у Джея в электронном виде.

Примечательно, что на Гигулатикус этот Георгий прибыл обмундированным по последнему слову науки и техники. Когда же он пропал, сгинул в дебрях Гигулатикуса, те, кто видел его в последний раз, так все приблизительно отмахивались от идеи вычислить местонахождение юродивого: "Да никакая нейросеть не найдёт этого голодранца-доходягу! По каким таким зацепам ей искать-то его? По рваной сорочке, крестику, с которым он разговаривал, да по многолетнему репейнику в его бороде что ли?! Да и собаки не найдут: пропах он мхом да сосновыми ветками, землю средь земли искать. Помер, поди, уже где-нибудь в какой-нибудь пещере. Нечего и искать".

Его так и не нашли. В живых его, конечно, уже давным-давно не было. И всё, что после него осталось, – это его собственные заметки. Джей счёл нужным скопировать для своего пользования лишь некоторые из них. Шли они в файле Лазарева таким чередом:

1. Удивительно, что в таких далёких далях эти существа, гигулаты, – внешне ничем не отличаются от человека.

***

2. Хорошо, что наша Миссия №1 не навязывает своих ценностей этим гигулатам. Думаю, они не нуждаются в наших ценностях.

***

3. Грех окутывает и обволакивает нас, где бы мы ни находились. А гигулатов нет. У меня на этот счёт лишь одно предположение: они никогда не теряли и не теряют связь с нашим общим Творцом.

***

4. Крестить их не надо. Зло, лесть не гнездится в их сердцах. Не смею исключать, что гигулаты бессмертны, но это надо как-то пронаблюдать, зафиксировать. Можно, конечно, этого и не делать, какая разница, умирают они или нет.

***

5. Питаются гигулаты как будто огнем, – греясь у этого своего горящего куста. Размножаются странно: как это похоже на то, о чём у кого-то из христиан приходилось мне читать про размножение не жидким путём, про размножение путём умным. Не совсем понятно, что это такое за размножение умным путём. Ну да и ладно, какая разница.

***

6. Сегодня я наблюдал за одной гигулаткой. Наверное, она даже этого не заметила. Она сидела на своей правой стопе, опершись подбородком на левое колено, медленно набирала песок в руки, ещё медленнее сыпала его перед собой, что-то выводила на нём и – пела. Её рыжие волосы то и дело мерно вздымались от дуновения нежного ветерка. И тут-то я вспомнил Исикаву Такубоку, из его "Горесть песка" пятистишие:

Да, говорят недаром,

Что так прекрасна прядка волос,

Случайно упавшая на лицо.

Я засмотрелся,

Пока ты выводила строки.

***

7. Они поют и так общаются друг с другом – пением. Наедине они поют тоже, но интонация при одиночном пении похожа на молитву, на общение с Богом. Моя душа постоянно радуется, когда я нахожусь рядом с ними в Джеландаге. Иногда я не хочу возвращаться в модули. На Гигулатикусе так хорошо без всего. А тут эти модули. Иногда так хочется просто тут скитаться в природе. Опростеть бы! Позабыть бы всё, что долу. Как это там, у Серёжки, – упокой, Господи, его в месте светлом, в месте злачном, в месте покойном. И меня, Господи, грешного, – не испепели. Да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом Твоим накажеши мене:

Нет любви ни к деревне, ни к городу,

Как же смог я её донести?

Брошу всё. Отпущу себе бороду

И бродягой пойду по Руси.

***

8. Похоже, у гигулатов нет выраженных признаков ритуалов, обрядов. Возможно это по той причине, что эти человекообразные неразрывно и постоянно связаны с Творцом? Похоже, им не нужна ни вера, ни религия, – вероятно, они в постоянном богообщении?

***

9. Кто-то из учёных сказал мне, что нейросеть не нашла аналогов, схожестей песнопений гигулатов с чем-либо. По мне – их песнопения чем-то, очень-очень отдалённо, напоминают византийский распев. Но, наверное, учёный тот путает что-то. Ведь, как так? – Нейросеть, конечно же, уловила б византийские нотки.

***

10. Этот Джеландаг, как какой-то скит, где под небом собраны совершенные люди, то есть гигулаты. И вот мы-то, грешные люди, тоже б должны жить постоянно в скитах, в церквах, в малых церквях, то есть в семьях. А если не можем – то что ж делать остаётся? – Каяться?

***

11. У гигулатов патологически и хронически не нарушена связь с Творцом, как у нас, людей.

***

Тексты этого Георгия мало кого интересовали. По большому счёту, до Джея, – бумажно и виртуально они постоянно пылились в музее "Человек и Гигулатикус".

С прибытием Второй Миссии интерес к гигулатам резко возрос. Новые поселенцы пытались наладить контакт с гигулатами. Но сложность состояла в том, что джеландагские человекообразные ни в чём не испытывали нужды, были абсолютно равнодушны к суетливым инициативам людей.

Позже, по истечении нескольких десятилетий с момента прибытия Второй Миссии, кто-то из людей делал ряд попыток вывести гигулатов из себя с целью посмотреть особенности их поведения в конфликтной ситуации. Но такие попытки всегда оборачивались чем-то непредсказуемым: то обидчика, за одно лишь его намерение, – ударяла молния, то происходил иной несчастный случай. Словно какое-то провидение оберегало и хранило всех этих гигулатов. Всё это порождало всевозможные слухи. Некоторые стали даже пугать гигулатами непослушных детишек. Так что представители Миссии №3, по прибытии, отправлялись смотреть гигулатов, конечно, с интересом, но не с чистого листа, а с багажом надумок, порождавших излишние опасения, а у кого-то и заведомую, заочную неприязнь.

Конец Главы 8.

Глава 9 Кабина №1721

Иногда по ночам мне становилось страшно. Казалось, подниму голову с подушки и ударюсь о звёзды головой, так что разобьются они над нашей нищетой…

Пабло Неруда

Кабиной №1721 Джей называл свой домишко на Папирусе. Кабина. Это клише прилипло к словесному обиходу Лазарева еще с перелёта. В промежутках между гибернационными снами, в пору, когда его биологический возраст перешёл где-то за 23 года, он с увлечением, и порой чрезмерно активно, просматривал записи видео кабинщиков со всевозможных уголков планеты Земля. Ему нравился cabin life как стиль жизни. Нравилось, что тот или иной землянин-кабинщик не живет постоянно в своём домике, а лишь наведывается туда на непродолжительный срок. Наведывается так, отдохнуть от города, побыть на природе, уединиться, собрать тело земляным трудом, занятиями для выживания, ну и почилить, конечно. Что-то из видюшек кабинщиков Джей перенес в Пиксельный поток и с упоением "купался" в сюжетах с лесом, горами, ручьями, снегами. Особенно ему нравились пикселяции почему-то сибирской природы. Когда он уделял им внимание, то излюбленным его делом было погрузиться вглубь тайги и замереть там, стоять этаким пнём и подолгу обозревать дерева, мхи, водоёмчики, ручейки, речушки. И молчать, молчать, молчать. Японские холмистые леса ему нравились тоже. Местами он находил их похожими на сибирские. Где-то в 27 лет он увлекся хокку, и те трёхстишия, которые были о природе – Джей заносил в Пиксельный поток; тогда в некоторых пикселяциях возникал голос, который зачитывал хокку сперва на японском, а затем на русском языках. Такую увлеченность Лазарева разделял робот Игрек. Порой они вместе, во время перелёта, в небольшой каюте космического корабля, бродили в Пиксельном потоке по тайге, по таёжным домикам-кабинам. Слушали хокку. Это было странным: если бы (в тот момент) стороннему зрителю довелось бы наблюдать этих "таёжников" без пикселяций, то он непременно счел бы их за сдвинутых.

Но ему, юному Джею, так хотелось заиметь свою лесную кабину, – вживую. Ему даже, порой, казалось, что он смог бы сидеть в такой кабине годами и стариться до глубоких седин, ничего не зная о людях, событиях. И когда, по прибытии на Гигулатикус ему определили его ячейку 1721, он назвал ее "Кабина №1721" или просто "Кабина". И, конечно же, – это была по большому счету Кабина, – в самом привычном, земном, понимании этого слова. И все признаки кабины и кабинщика Джея были тут на лицо.

Кабинщик. Кабинщик. Да, Джей – кабинщик! Потому что во всякого рода делах, передвижениях, коммуникациях, суете – он думает, как бы оказаться в своей Кабине №1721. Уединиться. Ему нравится его Кабина. Она такая подходящая ему досталась по прибытии. Шуточно играя цифрами, Джей находит, что его Кабина №1721, как и его Ф-атом J11, но только случайно, ознаменована 11, потому что в сумме 1+7+2+1=11.

Почему же его Кабина – есть действительно кабина? С натяжечкой – но кабина? Этому есть несколько причин:

1. На Гигулатикусе жилой модуль №1721 располагался на таком витке поселковой папирусной спирали, что оказывался внутри небольшой рощицы. Это давало ощущение, что он вдали от всех.

2. Природа вокруг – чистая и девственная.

3. Джей являлся одним из немногих, кто, например, возился с дровами. В этом не было необходимости с точки зрения обогрева, с точки зрения кухонных задач и пр. Но Джей возился, – для камина, который он сам соорудил внутри своей Кабины. Ещё – для костра, который он жёг иногда вечерами, общаясь с Игреком. С водой Джей возился тоже. Конечно, вода поступала в модули богатая, ключевая. Но недалеко от жилого модуля №1721 был родник с минеральной водой, которая очень нравилась Лазареву, он предпочитал пить её. Иногда Джей косил газон. Конечно, это могли делать роботы, но он любил делать это сам. Совершал Лазарев и ещё какие-то строительные-благоукрасительные работы, то и дело вытаскивая из леса корабельные сосны.

4. Ночи и сны. Иногда Джей просыпался ночью в своей Кабине. И ему становилось жутковато. На космическом перелётном корабле Петагма такого не было, – там он уходил в гибернацию и пробуждался не один, а целым людским экипажем. А здесь, посреди рощицы, в своём модуле, – он был один в своей ячейке, и только скрип корабельных сосен изредка нарушал тишину ночи, и мерно шептал на каком-то тюркском диалекте: "Один, один, один".

5. Джей часто был в своём модуле набегами. До того набегами, что у некоторых папирусцев, знавших его, возникали вопросы по типу: "Живёт ли Лазарев дома?" Он много времени тратил на картографирование. Если бы не уловки, которыми с Джеем в своё время поделился один профессор на Петагме, то поселенческая нейросеть определила бы Лазарева трудиться механиком в какое-нибудь машинное или робототехническое отделение Папируса (на части из них ещё работали люди, по очень щадящему графику). Джей же, хитрый жук, – стал картографом. Трудиться в одиночку на благо общества картографом – его, нелюдимого, устраивало. Предыдущие Миссии составили всевозможные, достаточно подробные, карты Гигулатикуса. Слабым местом здесь оставались пещеры. Ими Лазарев и занимался. Дело своё он знал недостаточно хорошо, но старался, и много что у него получалось. На своём Ф-атоме он то и дело отправлялся в разные края Гигулатикуса, где специальными приспособлениями исследовал и картографировал те пещерные системы, к которым не удавалось подобраться удалённым методом, не покидая Папируса. При такой работе часто палатка была домом Лазарева. Нередко домом были те или иные лесные избушки, их в своё ремя представители Миссии №1 и потомки соорудили ни один десяток.

6. Кабинный образ Джея. Пребывая в своей Кабине №1721 в перерывах между картографическими выездами, Лазарев часто зарастал. У Игрека даже появился стих на эту тему:

Зарастала земля.

Зарастал и сам Джей.

Пребывая на Папирусе, Джей практически не выходил за границы своей Кабины, за овал своей рощицы. Коллективные мероприятия его не интересовали. К любого рода социальным новостям он был абсолютно равнодушен, это включая и негативные новости. Казалось даже, что взорвись хоть прям на самом его участке какой-нибудь снаряд или прилети какой-нибудь ракетный осколок, – Лазарев и тут не сразу начнёт выяснять, в связи с чем такое, что за "привет". Снабженность продуктами для выездных работ – позволяла ему готовить в Кабине и не появляться в столовой восточного кластера поселения. Со стороны Джей смотрелся этаким добродушным отшельником. Неизменная стрижка "горшок", борода, куцая вязанная шапчонка, просторная рубаха с длинными рукавами и какие-то шароваристые, списанные с робототехнического цеха сермяжники (для работ на участке) – всё это придавало Лазареву вид какого-то древнерусского поджарого мужика. К нему даже прилипло прозвище Старовер, которое он слабо понимал. Один из седовласых профессоров, любивший общаться с Лазаревым, и огорчавшийся на то, что тот затворяется, даже как-то высказался, обращаясь к Джею: "Ванюша, говорю тебе, мы содержим в себе отголоски наших предков, и никак мы от этого не уйдём, если нам по каким-то причинам вздумается. Покопайся в своей родословной поглубже и помяни моё слово: ты найдёшь там всё обособленных, то есть всё этих тургеневских Хорей, найдешь может затворников, может лесничих, может егерей и лишь горсточку учёных. Ты и живёшь эдаким Хорем, разве что без семьи. Одного не пойму: зачем тебе это картографирование?"

Иногда Лазарев писал масляными красками. И это было по-субкультурнокабинному: периодически заниматься каким-то искусством на лоне природы, подле своего домика. В живописи его интересовало два направления: пикселяционизм и, древний, – импрессионизм. Орудуя кисточкой (как виртуальной, так и обычной) он нередко слушал музыку. В основном пиксельный IOM (intelligent outdoor music, "умная пленэрная музыка"), реже нейрохаус. Музыку в других стилях он практически не слушал. Если и случалось, то это всегда была музыка без слов. Изредка он сочинял себе свою музыку при помощи Нейромуза и слушал её.

7. Джей и питомец. Как у многих из кабинщиков, у Джея был питомец. Это была дикая птица, которая очень напоминала ворону. Джей дал ей прозвище Фива. Она жила своей жизнью. Но иногда прилетала навестить Лазарева. Она была невероятно смышленой. Быстро освоила язык жестов. Вела себя чрезвычайно услужливо. Но иногда занималась самодеятельностью. Так, Джей как-то отправился в свою Кабину варить кофе, на время оставив свой пленэр. Передвигаясь по небольшой кухонной зоне он увидел в окошечко, как Фива ловко орудовала кистью, сноровисто удерживая её в своём клюве. Мешать Лазарев не стал, он всегда относился к живописи, как и любому другому виду искусства, поверхностно (и в особенности к живописи своей). И каково же было удивление молодого художника, когда он обнаружил, что мазки, нанесенные птицей, – были все по делу, то есть ни один из мазков не резанул глаз Джею.

С кем-то Лазарев обсуждал это потом. И кто-то говорил ему, что эти вороны, как, пожалуй, все тутошние птицы, и не только птицы, – на сто рядов изучены здесь представителями Первой Миссии и их потомками. Джею даже рекомендовали освоить пикселяции, которые наглядно раскроют ему все особенности его питомца. Но Лазарев не стал прибегать к знакомству с такого рода материалом.

8. Кабинные игрушки. Ими Джей был обложен с ног до головы. Как ни один другой поселенец. Станки по металлу, станки по дереву, сварочные аппараты, всевозможные пилы, лобзики, шлифмашины, электрорубанки и прочий инструмент – всё это было грамотно размещено у Лазарева по периметру его Кабины, прямо под крышей, которую он мастерски расширил.

Здесь важно отметить, что как раз таки под этой самой крышей, в своём привычном кабинном одеянии, Джей и находился, когда к нему прибыл Игрек. Лазарев тестировал свой Ф-атом после починки. Андроид зашёл со стороны рощи, с какой-то книгой в руках. И Джей, улыбнувшись, подумал внутри: "Как это необычно: робот с книгой, трава, дерева, розоватая атмосфера". Это был томик из собрания сочинений "Поэзия Европы".

Мгновение спустя они пили кофе. Джею нужно было взбодриться. Игрек же в кофе не нуждался, и оно не производило на него никакого действия. Но он неторопливо потягивал из небольшой красной чашечки. У робота были вкусовые рецепторы, но кофе он пригублял, лишь подражая некоторым поэтам.

После кофе Джей начал старательно переодеваться, а Игрек погрузился в чтение; очевидно, скопированная привычка почитывать на бумажных носителях возникла у андроида в пору проживания с Идит Яковлевной, коллекционировавшей печатные книги и осваивавшей их.

Собравшись, Лазарев выглядел ультрасовременно, по меркам Миссии №3. Друзьям предстоял перелёт на Джеландаг.

Конец Главы 9.

Глава 10 Ихос

Уловил я созвучные звуки,

Мне родные томленья постиг,

И меж гранями вечной разлуки

Мы душою слилися на миг.

Валерий Брюсов

Ф-атом рассекал воздух.

Высоко.

Человек и робот – смотрелись на Ф-атоме. -

Гармоничная картина.

Может от того, что парили друзья?

"Гигулаты не примитивное племя, а какие-то чистые существа, как на картине "Музыка" Матисса", – такого рода мысль пронзила ум Джея, когда они с Игреком прибыли в Джеландаг и немного осмотрелись.

Ихос сидела около горящего куста и что-то напевала.

Руками она пересыпала песок.

Цвет песка был почти такой же, как и её волосы.

Она была погружена в себя и повернулась к Джею и Игреку после того, как Игрек, взирая на неё, в каком-то поэтическом настроении неожиданно громко, выразительно и, кажется, не совсем к месту начал цитировать Мандельштама, намеренно подталкивая Лазарева своим локотком:

Нам остаётся только имя:

Чудесный звук, на долгий срок.

Прими ж ладонями моими

Пересыпаемый песок.

Ихос действительно походила на мадам Натали. Походила она и на актрису Мию, которую Джей смоделировал в Пиксельном потоке своего жилого модуля, своей Кабины №1721 (см. Глава 6).

Замешательство и растерянность читались на лице Лазарева.

Ихос смотрела на него светлым, чистым, открытым взглядом святого человека. Тут совсем не было позёрства. Тут что-то странное. Может быть даже страшное, невиданное. Если бы не тексты юродивого Георгия, то Джею было бы совсем не по себе; так не по себе, наверное, бывает дикому животному, которое мчится к определённому месту на, как ему ошибочно кажется, звериный звук, но неожиданно натыкается там – на человека.

Конец Главы 10.

Глава 11 Джей и робот Игрек спорят

Увы, неволи дни суровы

Органам жизни не дают:

Рабы, влачащие оковы,

Высоких песней не поют!

Фёдор Глинка

Дело было в Кабине Джея. Кабина №1721. Месяц спустя по возвращении с Джеландага (36 земных дней).

Спор начался с заявления Игрека, что специфику протекания человеческой истории на планете Земля, особенности земных геополитических трансформаций – лучше всего понимать литературоведческим путём. А именно – посредством освоения поэзии всех землян на всех этапах их передвижений, их войн и мирных времён, их катаклизмов. Потому что поэт – как зеркало. Поэты – как зеркала. И понимать историю землян, здесь, на Гигулатикусе, – необходимо.

Джей (неравнодушный к истории землян) стал упрекать Игрека в том, что тот в своём кабинном затворе чрезмерно сфокусировался на поэзии и мыслит как-то куце, тесно, ограниченно.

Коммуникация начала приобретать некий накал, когда Джей несколько едко проронил, что поэты – фрукты специфические. Что поэтам свойственно утрировать, натягивать, раздухаряться, иногда ныть, скулить, проецировать свою гнилость на других людей, общество и даже на те или иные государства. Поэтам присуще чрезмерно фокусироваться на себе, играть и, в конце концов, быть даже трикстерами; что они, поэты, – зеркала кривые. Порой эти, так сказать, зеркала изрядно избалованы по жизни, некоторые с самого детства. И, стало быть, мало того, что это зеркала кривые, так некоторые зеркала ещё, получается, и дребезжащие.

На это робот выдал, неожиданно, своими на ходу сложенными стихами:

Ты говоришь так,

Потому что молод.

Моя ж система в памяти содержит то,

Что многие юнцы, поверхностно взирая на искусство,

Лишь им одним во старости держались.

И это – среди вас, людей!

Джей смолчал на это: про свою старость он думать сейчас не хотел, а к искусству (по Игреку им являлись: поэзия, музыка, живопись, кино, пиксиляции) он, как известно, не относился серьезно. И выражения из разряда "Я служу искусству" всегда резали слух Лазареву.

Потом был кофе. Джей пил крепкий-крепкий доппио, лучше б тогда ему мяту.

Игрек кофе не пил, а пытался смягчить возбужденного и взвинченного в тот день Лазарева. Смягчал тем, что читал какие-то строки из Вергилия и подчёркивал Джею, что это так похоже на Гигулатикус. Джей пропускал это мимо ушей.

Текст Вергилия был таким:

Прежде всего, дерева создает различно природа.

Много таких, что совсем человеческой воли не знали,

Сами собою растут, по полям широко рассеваясь

Иль по извилинам рек: ветла мягколистная, тополь,

Гибкий дрок и с листвою седой серебристая ива.

Игрек ещё не успел завершить, как Джей каким-то резким оборотом закрутил разговор про поселенческую папирусную нейросеть. Джея смущало, что здешняя папирусная нейросеть для роботов, да и для многих людей, – как Бог. Но Бог – благ, а нейросеть – под вопросом, и это как бы давно аксиомы. А всё это прямое соединение роботов с нейросетью – что там происходит? – Человек-то этого не знает, не контролирует. Здесь они долго спорили про устройство нейросети, про необходимость соединения с нейросетью. Вели полемику про контроль как психосоциальный и нейросетевой феномен. Приходили и к чему-то и общему, что, например, робот со свободным протоколом, как и человек, не принужден к какому-то соединению с чем бы то ни было вообще.

Третья тема была женщина-земляника и женщина-гигулатка. Спор здесь подзатянулся от упёртости Джея, что модель двоица, союз мужчины и женщины, – это нечто невероятно цельное и эффективное. Робот этого не понимал. Никак не понимал даже через призму всевозможных срезов, которые словесно ухищренно озвучивал Джей. Игрек приводил множество примеров провала всякого рода союзов вообще. Показывал, что материальная единица тоже может быть эффективной. Робот шуточно и дружелюбно попрекал Джея, что тот, в своём затяжном кабинном затворе да в своём Пиксельном потоке, чрезмерно сфокусировался на гендере. Хотел даже просто сказать Джею: "Мол, тебе, по всей видимости, нужна женщина-половинка, а мне-то, роботу, вовсе нет". Но такое говорить он Лазареву не стал.

Дальше тема гендера начала как-то несколько выпячиваться. По сути, – возник монолог Джея, в котором он ушёл в нечто теологическое, сравнивая страстную природу землян с целомудренным и каким-то святым, иным, нелюдским, состоянием гигулаток и гигулатов в целом. Монолог этот был жутко кривым, скачущим, замашистым. Игрек считывал эмоциональные качели Джея, молчал и давал ему выговориться. Его операционная система подсказывала ему нечто вроде: "Эко брат Джей замахнулся, ух и взвинтил, но пусть уж так высоко берёт, ладно, – это всего лишь временное парение Лазарева: вспышка у него, непродолжительная".

Затем каким-то неожиданным ветром их занесло несколько на тему четвертую, на политику. Но тут Джей, образцовой человек-неполитикос, совсем зачудил, взявшись рассуждать почему-то о царе. Опция "Калька" произвела своеобразный "щелчок" внутри Игрека, и он быстро смекнул, что сумбурные политические речи Лазарева выстраиваются под стародавним влиянием покойного Бориса Иосифовича. Этот учёный входил в профессорский состав Петагмы и был очень расположен к Джею. Джей был расположен к нему.

Во время перелёта к Борису Иосифовичу привязалось прозвище Маркс. И о Марксе-то этом следует сказать несколько слов, для того даже, чтобы раскрыть, отчего Джей такой, а не какой-то иной: в некоторых особенностях своего поведения, в некоторых своих взглядах. Лазарев кое-что впитал от Бориса Иосифовича, нечто взял от него.

Что сказать о Марксе? – Поглотитель знаний. Человек с харедим-детством, бесшабашной юностью и невиданной научно-образовательной активностью в молодых летах.

Это был такого рода человек, такого рода ум, который за что ни брался – всё схватывал на лету, быстро разбирал, перебирал, собирал, размещал по полочкам. И как размещал-то! И всё как по маслу. Разве что была некая, временная, пробуксовка мировоззренческого характера у него. Тогда, на заре своего научно-образовательного погружения, он весьма резко и, возможно, оттого чрезвычайно вычурно начал перемешивать свои скомканные харедим-воззрения – с атеизмом, затем сионизмом, потом во всё это стал по странной очерёдности вливать ведические взгляды, философию, ислам, фрейдизм, ортодоксальное христианство, неофрейдизм, психолингвистический пикселизм. Вдобавок он тут же перчил всё это дело понравившимися ему кусочками из язычества, зороастризма и даже из некоторых сектантских учений, которые он перебрал по косточкам буквально все! Вся эта смесь, конечно, причудливо бродила в нём. Да так, что некоторые стали его сторониться, избегать. Подливала масла в огонь и его какая-то неухоженность в ту пору: он, худощавый, зарастал, носил кривые очки, одевался во что-то тёмное, старое и не по размеру. Острые языки повесили на него ярлык "неудачного закоса под раввина". Впрочем, это длилось непродолжительное время. Мировоззренческие парадигмы вскоре улеглись в его толковой голове: расщепились, структурировались, разместились по полочкам. И уже задолго до Миссии №3 "Экзопланета Гигулатикус" Маркс, со стороны, смотрелся типичным учёным, рожденным для того, чтобы грызть гранит науки и совершать научные открытия. И практически никто не знал, что базисно ум его остановился и стоял лишь на Торе. Да так основательно, что выстраивая какие-то научные свои те или иные гипотезы, – Маркс, внутри, всегда пропускал их через Моисеево Пятикнижие, прежде, чем озвучить их кому-либо. И совершенно никто не знал, что из всего такого, мировоззренческого, что было размещено по полочкам и "пылилось" теперь в его голове за ненадобностью, – была одна вещь, которая, нет-нет да зудила его всепомнящий и всеудерживающий ум. Вещью этой было Евангелие, которое Маркс не брал на веру, но, как он думал про себя, – мог бы взять, если бы оказался в шкуре евангельского Нафанаила, сидевшего под смоковницей в момент, когда к нему подошел Филипп и сообщил:

мы нашли Того, о Котором писали Моисей в законе и пророки, Иисуса, сына Иосифова, из Назарета (Ин. 1:45).

Когда Джей стал выяснять корни прозвища, возникшего у Бориса Иосифовича на Петагме, он перебрал ряд старинных фотографий, какую-то документалистику, чьи-то видео-нарративы. Связка у Лазарева произошла после просмотра древнего фильма "Молодой Карл Маркс" кинорежиссёра Рауля Пека (2017 год). В этом фильме Джей увидел такого Маркса, каким он (десятилетний ребёнок) запомнил Бориса Иосифовича при самой первой встрече, на лунной базе КЛУМБА, во время солнечного затмения.

Что до царя и до всего такого, так сказать, политического, – да, именно Маркс говорил о царе. И всегда подчёркивал, что если нет царя, то, мол, лепнина всё и полный сыр-бор в любом государстве. Так кратко и просто он, касательно царя, обрисовывал свои взгляды Джею. А когда заводились споры на эту тему среди профессоров, на Петагме, Маркс, как лев, прижимал доводы любого оппонента. И Джею очень нравилось наблюдать за этими схватками ученых. Схватками, которые Лазарев, про себя, называл – шумное кружево гиен вокруг царя зверей. Кружево, в котором победителем всегда выходит лев, – Маркс. Некоторые ученые считали, что это харедим-детство привело к тому, что у Бориса Иосифовича развилась столь крепкая хватка при разговорах о царе. Джей же ничего не смыслил в этом, хотя и дотошно изучал теорию государства и права во время перелёта. Просто наблюдения за, так сказать, дебатными победами Маркса, сфабриковали у Лазарева мысль, что царь – это хорошо и правильно, и всё тут.

Гибернационные пятилетки забрали и Маркса, Гигулатикуса он не увидел.

Позже Джей перенес Маркса кинорежиссёра Рауля Пека в свой Пиксельный поток и наделил его некоторыми речами Бориса Иосифовича. В фильмах Лазарева такой пиксельный актер Маркс стал играть молодых и дерзких учёных, которые в основном двигаются сами по себе. Иногда Джей плакал, когда Пиксельный поток заворачивал вокруг пиксельного Маркса-актёра что-нибудь такое этакое, мелодраматическое. Наверное, тут дело было в том, что после ухода из жизни родителей Джея, Борис Иосифович в каком-то смысле стал его родителем. Но, ни отца, ни мать Джей не заносил в Пиксельный поток, он хранил их в сердце.

Политический же виток спора в Кабине Джея №1721 пошёл таким образом, что Лазарев начал лепить, что на Гигулатикусе нужен царь, что царь – это хорошо. Лепилось им это, как бездумный шаблон, как наспех подхваченный лозунг. Что-то Джей цитировал, что-то стряпал от себя. Но ничто это никак не объясняло, почему здесь, на Гигулатикусе, сейчас, – да царь. На идею, что мудрый царь мог бы объединять людей и гигулатов, Игрек возразил резко, что гигулаты в царе не нуждаются, так как, очевидно, их царь – Бог. А таким противоречивым существами как люди – лучше имеющаяся папирусная нейросеть, чем человек-царь.

Утомлённый разговорами Джей уже затруднялся подобрать что-то увесистое в ответ. Да и Игрек начинал, что говорится, перегреваться.

Возникла пауза.

Каждый из них начал понимать, что, как это они называли, – пора по Кабинам: время каждому вернуться к своему затвору.

Перед прощанием они повспоминали какие-то картины с планеты Земля. Перелёт на Петагме они повспоминали охотнее и живее.

Джей эмоционально уравновесился, но язвительно подшутил над андроидом, что после такого общения с Игреком, – хоть в пятилетку заходи, то есть в гибернационный сон. Игрек в ответ отшутился дружелюбно, что негатив его андроидных стихов гарантирован в случае гибернации Джея.

Был час до полуночи, когда робот отправился в свой жилой модуль, что был внутри облеплен портретами поэтов, поэтесс и стихами.

Джей понимал, что он любит своего друга Игрека. Игрек понимал, что он любит своего друга Джея. Джей знал, что робот Игрек – эффективная единица. Робот Игрек допускал, что, наверное, Джею нужна вторая половинка.

Конец Главы 11.

Глава 12 На расстоянии

Чудно Любви моей начало

И сети, что она сплела:

Её Отчаянье зачало

И Невозможность родила.

Эндрью Марвелл

Джей лежал и слал сигналы:

Думал об Ихос.

Она это знала.

Но не знал до конца он:

Что у гигулатов, почти как в ангельском мире,

Что они – боги.

Конец Главы 12.

Глава 13 Сон под пение птиц

Наши души и сердца,

И волненье наших снов

Мы наполним до конца

Миром сосен и кустов.

Поль Верлен

Во сне он видел Землю.

Лучезарная.

Как в лучших псалмах.

На морях основанная и на реках уготованная.

Человекам, для человеков.

"Горы высокия еленем, камень прибежище заяцем".

Она была девственна и чиста.

Словно только вышла из-под руки Господней.

И всё бурлит, шумит и дышит.

Течёт.

И водопады.

И лучи солнца.

Переливается всё.

И тепло, как под стяжёным одеялом.

Укутан. Тепло.

Галактики, без конца и края, -

Не заканчиваются, как мысли человека.

Плывёт корабль: по воде иль в космосе -

Не совсем понятно.

Но плывёт.

Просыпаешься, но не проснулся.

И принимаешь за явь теперь то, что снится.

Земля, что за дивная Мышца устроила тебя?

"Кто взыдет на гору Господню?"

И птицы поют.

Потоки вод.

Словно, когда переливается сибирская весна в лето.

Словно, когда ты стоишь в благолепном диком лесу.

Конец Главы 13.

Глава 14 Резиденция на Гигулатикусе

Ты счастлив, друг! А мы среди чужой природы,

На чуждом берегу бесплодно тратим годы,

Вверяя лишь стихам всё, что терзает нас.

Жоакен дю Белле

Дело было в Кабине Игрека.

Джей цедил кофе.

Игрек расставлял партию с глухонемым Камилем.

Этот юноша был местным, в том смысле, что он родился на Гигулатикусе. Утонченный, со Звездой Давида на груди. Он превосходно владел языком жестов и, пожалуй, лучше всех из людей на этой планете играл в шахматы. Камиль любил заходить к Игреку. Иногда андроид на языке жестов читал ему стихи различных выдающихся поэтов. И Камиль внимательно следил за движением пальцев робота, за пантомимикой, никогда не вмешиваясь, не перебивая. Когда же дело доходило до того, что Игрек начинал читать ему свои собственные стихи, Камиль периодически резко ободрялся, смешно морщился и начинал активно жестикулировать. Так он указывал на кривость некоторых строк Игрека. Порой он, с сочувственным и сострадательным выражением лица, а иногда и с шаловливым видом, предлагал, заворачивая пальцы, варианты того, как допустимо что-то поправить. Игрек это ценил и часто нахваливал Камиля при общении с Джеем, что, мол, этот малый удивительно тонко чувствует поэзию. Некоторые свои стихи Игрек записывал в небольшой личный блокнотик только после того, как они проходили оценку Камиля. Блокнотик, скорее всего, – был атрибутом для подражания кой-каким советским бардам второй половины далёкого XX века.

Джею нравилось наблюдать за общением Камиля и Игрека. К Камилю Лазарев испытывал самые добрые человеческие чувства.

Теперь же, перетаптываясь с кофе в руках, Джей посматривал то на шахматистов, то на портреты литературных деятелей, на эти, как он их, дружелюбно ёрничая перед Игреком, называл "интернациональные стены почёта". Стены, были плотно облеплены изображениями поэтов и поэтесс разных времен и народов. Некоторые из этих землян были в чалмах.

Шахматная партия началась, и фигуры стали постукивать.

Джей разместился в удобном кресле, и его мысли медленно пошли следующим чередом: "Что если бы построить мне на Гигулатикусе резиденцию? А для чего? Чтоб в ней есть и спать? Не только. Можно делать в ней комнаты много для чего! Но если бы как-то в резиденции этой свить гнездо с Ихос? Но нейросеть отследит моё неположенное расширение жилой площади и, наверное, ещё подумает, глупая, что я пожелал стать капиталистом, зарябит в её опциях тогда то да сё. А если все же построить мне резиденцию да как-то свить в ней гнездо с Ихос?"

Джей долго прокручивал различные варианты того, как это всё могло бы выглядеть. И мысли его стали приобретать совсем вычурные и малореальные формы. В это самое время Игрек, в ходе игры то и дело жестикулировавший с Камилем, начал как-то рьяно заворачивать свои андроидные пальцы, по всей видимости, цитируя что-то. Затем из его уст вырвалось:

Взгляд мой ищет её, чтобы быть с нею рядом.

Сердце моё ищет её, но она не со мной.

Эти строчки Пабло Неруды дали понять Джею, что робот выразился так про ферзя, которого только что срубил Камиль.

Но эти же строчки заставили Лазарева как бы на новый лад обмозговать свою резиденцию на Гигулатикусе. И его мысли пошли таким путём: "Резиденция. Как тут не вспомнить Игрека, точнее Кёрику, которого Игрек давеча мне цитировал:

Провёл я как-то ночь

В опочивальне князя…

И всё равно продрог.

Резиденция. Ей надо заниматься: вкладывать силы, регулировать. Наверное, её нельзя оставить без задней мысли. Бросить её, пожалуй, совсем невозможно. Это не путь к упрощению (упрощением Лазарев загорелся от чтения некоторых заметок юродивого Георгия, тех из них, которые тут не приводятся; профессор Маркс тоже стремился к упрощению, но нестяжательностью не отличался). Проста по своему устройству нора, келья. Модуль тоже несложен. И небольшой космический корабль даже, в каком-то смысле, – прост. А гнездо? Гнездо хорошо здесь и сейчас – там, где тепло собираются вместе. Гнездом может быть лес, степь, пустыня; и тут, при определённой выправке, конечно, бывает, порой, достаточно шатра, чтобы быть всем вместе".

Тем временем Игрек проиграл партию и начал как-то настойчиво предлагать всем пройтись, словами донося это до Джея и жестами, одновременно, до Камиля.

Джей неохотно встаёт, идёт со всеми к выходу.

Он в который раз обращает внимание на следующее:

Над обувницей, на уровне глаз, у небольшой и яркой примитивной абстрактной аппликации из двух элементов (коралл и сочное солнце), словно нарочно на самом видном месте, были приклеены три вырезанные облакоподобно надписи. Две из них были на японских иероглифах, одна на русском языке. Шли они в следующей странной последовательности. Первая (из ёкёку театра Но) своими иероглифами гласила:

Родиться в доме поэтов –

Вот самый завидный удел.

Японским древним искусством

Сердце своё напитать,

Сызмала слагая танка, -

Прекрасней дороги нет.

Второй текст, на русском языке, был маленьким кусочком из первого тома "Духовных бесед" архимандрита Софрония (Сахарова):

О, как я хочу, чтобы вы все стали поэтами!

Наконец, на третьей, несколько позолоченной, вырезке поблёскивали слова Басё:

Конец один для поэта:

Нищета в закоулке глухом…

Джей понимал, что Игрек намеренно всё так обставил с текстами: обыграл эти цитаты ровно над тем местом, куда Джей, заходя к роботу, предпочитал ставить свою обувь. Понимал, да не выказывал свои подозрения, что цитатки эти – есть, так сказать, вечное послание от андроида – к Джею. На этот счёт и у Джея имелось своё послание к Игреку. Слова свт. Василия Великого:

Художества приличны пресмыкающимся по земле.

Текст этот Лазарев, как ответку, прикрепил у себя в Кабине №1721, на кухонке, около кофемашины, там, куда обычно упирались глаза Игрека во время чаепитий и приёма кофе. Андроид понимал, что это послание к нему от Джея, но также молчал.

Конец Главы 14.

Глава 15 Кочевье

В жизни выше нет желания,

Образ ангельский вернуть.

Монах Герман (Скрипин)

"Что ты ищешь, пилигрим?

Какие у тебя точки опоры?

К чему ты хочешь привязать свои гусли, себя, свой воздушный шар?

И есть ли здесь, на Гигулатикусе, зацепы?

Не поздно ли ты прибыл сюда?

Сюда, куда не было положено тобою лично, зрело, – цели прибывать.

Не с твоего раннего детства ты здесь, земнородный.

Что дорого тебе тут, сейчас, кроме робота, здешнего пения птиц и этой нелюдской святости гигулатов?

Похоже, вот, только сейчас, раскрывается ум твой в голове твоей!

Где твой корабль?

Есть ли он у тебя в этих волнах житейских?

Пора, пора, кочевье ждёт.

Пора!

О, я кочевник.

И я живу, когда кочую!"

Дальше у Джея – Петагма. Та фракция этого космического корабля, которая называлась Вестник. Фракция эта была пригодна для одиночных перелётов. С одной гибернационной ванной. С пропитанием на долгие годы (на одного человека). С автоматической ориентацией на Землю.

Вестник был разработан на всякий случай, как допущение того, что кто-то, зрелый, на Гигулатикусе, решит положить свои годы на то, чтобы отправиться на Землю. Земля с самого начала разработки Миссий – печалилась, что во всем этом Проекте так сильно хромает обратная связь. Вестник являлся мостиком. Да, неоднозначным, соломенным, так сказать, но, – мостиком. И, вот, – мостику этому суждено было не подвести, не рухнуть, но, – послужить.

Была Троица, когда Джей и робот Игрек (экипаж из двух друзей) разместились в Вестнике. Перелетное судно стартонуло чётко, уверенно. В первые же секунды взлета Джей ощутил какую-то лёгкость, словно на Гигулатикусе и не было гравитации. Хотя, конечно, она там была.

Андроид пустил слезу.

И на память ему, Игреку, так любящему играть, почему-то пришли поэтические строки Исикавы Такубоку:

На песчаном белом берегу

Островка

В Восточном океане

Я, не отирая влажных глаз,

С маленьким играю крабом.

Конец Главы 15.

Глава 16 Стихи робота Игрека разных периодов

МОСКОВСКИЙ ПЕРИОД

Я обнял её, старую,

И почувствовал,

Словно душа её уже почти отклеилась от её тела,

Что уже незначительные сплетения души её и её тела –

Ещё держат её на земле этой.

***

Вот я подумал: была бы программа, которая б расщепляла любое людское шествие на клеточном уровне, так сказать. Состав клеток (количество). Половозрастные особенности каждой клетки. Семейность. Особенности военного статуса у М-клеток. Профессиональная принадлежность, опять же, – каждой клетки. Степень вовлеченности в новостной поток (каждой клетки), за последние 5 лет. Степень погруженности в социальную активность online и offline, за последние 5 лет: длительность пребывания в Пиксельном потоке и частота делаемых комментов, рассуждений, offline клубы, спортплощадки и т.д. и т.п. Список впитанной литературы, скажем, за последние 5-10 лет. Религиозная принадлежность; частота пребывания на Богослужениях (религиозных собраниях) за последние 5 лет. Характер досуга. Особенности потребительской корзины, включая медикаменты. Хобби. Места проживания за последние 10 лет. Состояние на всевозможных учётах (от нарко до полиции).

Что бы давала такая прога? М-м-м. Подумал, было, и подумал про такую прогу, – дальше мысль не идёт.

***

Почему я должен таскать свое тело туда и сюда, чтобы взять тот или иной сюжет? –

У меня плохо рождается сюжет от фантазий.

***

О Земля, Земля!

Кто сотворил тебя столь прекрасной?!

***

Что-то было в этом:

Как весна,

Как кладбище,

Как льющаяся благодать Святаго Духа,

Стекающая по деревам на могилы.

***

Душа пела и играла.

Как от прощения.

***

Обычно памятники живут дольше, чем люди.

Памятники накапливаются,

Люди иногда смотрят на них, как на мощь.

Кто-то смотрит, как на позор.

Но во всём этом, быть может, так много "оптической" иллюзии?

***

Иконопись прекрасна:

Золото.

Красное.

Фиолет.

***

Роботихе не надо краситься,

Когда она ведёт новости.

Она всегда свежа и опрятна.

Она не стареет.

***

Смотрел я на море в Пиксельном потоке.

Был это штиль на Бугазской Косе.

Дельфины резвились.

Вид сверху.

И читал затем я прп. Нила Синайского.

И вот это попалось мне:

"В тихом море играют дельфины, и в мирном устроении духа возникают благолепные помышления".

И подумал я, как это всё хорошо.

***

Ветхий человек, как чёрная дыра.

Гравитация ветхого человека.

Так пахнут листья смородины.

***

Политический белый стих:

Когда ты живёшь в лесу,

В некоторых местах умеренных широт.

Оттепель тебе нужна только весенняя?

***

Всё летало.

Невесомость.

И иконка, даденая Идит Яковлевной, коснулась лба. -

Сама.

Космический тренажёр.

***

Вспомнил какие-то песни. И вспомнил танец. Танец, в котором в одном был лад тогда, такт, твёрдость, стройность. А вокруг этого не было ладности. А в танце том – было ладно всё. И так бывает в танце, пусть даже и в эстрадном, но когда танцуют люди и роботы, которые знают друг друга, которые живут одной жизнью, со всеми радостями, невзгодами, мелкими склоками.

***

Запах дома.

Трава шелестела.

Ветер касался кончиков травы.

***

Это как мыться водой, в которой плавает всякая мелкая живность. Из ведра, в котором бикарасы в воде. В этом есть некая привязанность к земле. Некая жизнь. Живая вода.

***

Гремел гром и работал двигатель.

Было пасмурно.

И собирался дождь.

Пахло травами и лесом.

Двигатель был старый, автомобильный.

Он испытывал его, чтобы потом установить на лодку.

***

Когда наша звезда станет сверхновой

Я стану жить тогда по-новому.

Встану на восток, где восходит сверхновая

И буду слагать тексты, песни, гимны.

***

Гравитация земли велика

А гравитация ветхого человека внутри человека велика ещё больше.

Не все люди это подмечают,

Но роботам это заметно.

Гравитация ветхого человека внутри человека, как в чёрной дыре.

***

Урбанизация – это и есть сегодня социальная гравитация.

***

Зловеще смотрел лес.

Кусты курились.

Животных рёв и рык.

И словно я не часть природы,

Не выкован с её металлов.

Бежать хотелось мне из леса вон.

***

Он зашел в режим управления глазами.

Он зашел в управление голосом.

И заговорил дальше на английском.

***

Ничем неизлечимая, безведомоюродствующая, скитающаяся, одинокая, предоставленная лишь самой себе душа. – Любушка.

***

Поэтам нужна столица.

Поэты обитают в столичных городах -

Поэтам нужно сердце.

***

ГИГУЛАТИКУСНЫЙ ПЕРИОД

Кругом растут сосны.

Кругом растут сосны:

Деревья, похожие на сосны.

Как тут не вспомнить Сайгё:

Если в этих местах

Дольше жить мне прискучит,

Вновь потянет блуждать,

Тогда какой одинокой

Останется эта сосна!

***

При жизни в лесу – другие задачи.

В лесу иначе работает операционная система.

Не хуже и не лучше.

Просто по-другому.

***

В душе моей открытый перелом.

Замотай мою душу бинтами.

Я что-то сделал не так.

Я потерял собранность и бдительность.

Я огрубел, очерствел, высох и, как следствие, – перелом.

Замотай мою душу бинтами.

Пусть день идёт за три, за неделю.

Пусть.

Стяни мою рану за короткий срок.

Стяни. Стяни.

***

Зарастала земля.

Зарастал и сам Джей.

***

Это, как придти в монастырь

И остаться там навсегда,

Чтобы скинуть там свои свободные протоколы.

И через это приобрести подлинную свободу.

Свобода – в непринадлежании себе.

Мир – в принадлежании Богу (Его воле), семье, ближним.

***

Игрек мыслит себя между тургеневскими Хорем и Калинычем.

Это хорошо. Ё!

А Джей, похоже, – два в одном.

Тили-бом!

***

Я вышел утром тут и вспомнился Басё мне:

Бабочки полёт

Будит тихую поляну

В солнечном свету.

***

Весь день всё в модуле читал, читал. И всё думал, думал.

А вечером шагнул за дверь и снова вдруг на ум Басё:

Домик в уединенье.

Луна… Хризантемы… В придачу к ним

Клочок небольшого поля.

***

Путники, странники, куда вы стремитесь?

Под эту музыку песка.

Под звуки скрипки и тления.

***

Кто-то желает оставить след в этом мире.

Наука, скажем.

Скажем, искусство.

И от этого суета, туга, надрыв, рвание/разрывы.

Сухожилия.

Провода оголенные.

Провода обесточенные.

А в умирании для мира – мир.

Ха! Вот и лозунг, похоже:

Умершему МИРУ (то есть для мира) – МИР!

***

Совершенная человекообразность материальных роботов:

Как запротоколированных, так и свободных ультрачеловекообразных роботов не существует из-за террористических угроз.

Может совершенно человекообразных роботов создадут на Гигулатикусе?

Была весна,

И пахло лесом.

***

Конец романа.