Kitobni o'qish: «Переведи меня через майдан. 2014»

Name: Переведи меня через майдан. 2014
Author: Виктор Денисов
ISBN: 978-5-00270-501-6

Shrift:

На обложке: Лик Донбасса. Матрица судеб в единой картине одной судьбы. Наивный, добрый, улыбающийся звукооператор Антон Волошин, убитый на Металлисте от артиллерийского огня нацбата «Айдар» (слева третий вверху в каске). Тут же Игорь Корнелюк, так и не написавший последний репортаж о выводе мирных беженцев из посёлка Металлист, Стукаловой Балки, из города Счастье…

От автора

В моём селе, где жили мои прадеды и деды, к церкви Св. Николая пристроили придел апостола Прохора. Прохор записывал Евангелие от слепого Иоанна. Я тоже делаю записи своего рода.

Мой отец Анатолий Демьянович строил школу в городе Миассе Челябинской области, и в этой школе я закончил десятилетку. Наше поколение учили хорошо. Мы ходили в школу шесть дней в неделю. Нам давали домашние задания, кружки во Дворцах культуры были для детей бесплатными. Мы могли себя проявить и найти занятие по способностям.

Я с пятого класса ходил в любительскую фотокиностудию ДК УралАЗ к Евгению Серафимовичу Одинокому и затем к Л.Л. Оболенскому на Машгородок. Затем я служил фотокором в пограничной газете «Часовой Родины» в Алма-Ате и после этого поступил во ВГИК на дневное отделение в мастерскую В.И. Юсова. Я закончил институт, и затем меня распределили на Свердловскую киностудию. Я снял более сорока фильмов – документальных, художественных, научно-популярных. Затем я работал на российском телевидении и последовательно закончил Академию народного хозяйства при Правительстве РФ, МИРБИС (программу MBA), Лондонский Метрополитен Университет (программу MBA) у Роба Карти и CSU East Вау у Гари Вишневского и Эдварда Гойзмана, а затем аспирантуру МГУ (философия). Сейчас я пишу кандидатскую и не надеюсь защитить.

После десятого класса я поступал в Киевский театральный институт имени И.К. Карпенко-Карого, но неудачно.

Моя жизнь связана с Киевом, Днепропетровском, со Львовом, и поэтому события на Украине для меня очень чувствительны. В детстве я услышал песню «Переведи меня через майдан» Галины Бесединой. Она запала мне в душу. Поэтому называю свою книгу таким образом, связывая с майданом 2014-го года. Есть народная поговорка: «Бог любит троицу». В моей жизни более пяти раз случались ситуации, я находился между жизнью и смертью.

В 2014 году я снова оказался в критическом положении, но чудом выжил. Я описал это в своих заметках-исследованиях.

Клиповость сейчас в моде и поэтому она хорошо понимается. Она как несобранный пазл в нашем сознании. Проникая в наше бессознательное, она собирается в единый пазл. Это клиповое в бессознательном – уже цельное, без швов. В сознании оно клиповое, а в бессознательном единое, цельное. Бессознательное не обманешь. Но к нему надо прислушиваться.

Введение

Великий мыслитель Сократ говорил: «Неосознанная жизнь не стоит быть прожитой»¹. Но человеку редко удаётся, проживая в сиюминутной суете, осознать свою настоящую жизнь. Решение проблем насущных не оставляет ему времени тщательно обдумывать свои проблемы. Задачи, появляющиеся перед ним, необходимо решать своевременно, в режиме онлайн. Это могут быть проблемы бытовые и жизненно важные, но стратегические проблемы мы решаем редко, чаще всего решаем тактические задачи. Мы редко заглядываем в будущее, так же, как и в прошлое. Но как прошлое влияет на будущее, так и будущее, которое мы формируем, влияет на оценку прошлых событий. Наше настоящее влияет на наше видение в новом свете нашего прошлого. Событие, которое раньше считалось незначительным и мимо которого мы прошли, даже не заметив его, вдруг сегодня приобретает свою архиважность, значительность. Мы вдруг обнаружили то, что не замечали ранее. И из нашего сегодняшнего удивляемся, почему не замечали его раньше. Таким образом, наши прежние поступки влияют на будущие события.

Но как наше будущее может влиять на наше прошлое, о котором человек судит поверхностно, без логического анализа? Осознанность, по Сократу, предполагает обдумывание своей прошлой, настоящей и даже будущей жизни; анализ тех задач, которые поставила жизнь, и их решение, исследование тех результатов, которые получены после выполнения или невыполнения этих целей, обнаружение или необнаружение в своё время скрытого или явного феномена и получение или неполучение каких-либо результатов.

Осознание – это процесс, который происходит у человека в каждом возрасте. Ребёнок по-детски воспринимает мир, юноша – уже по-своему, на более высоком уровне. В зрелом возрасте осознание становится более взрослым. Даже Будда осознал свой путь не сразу. И в данной книге видна разная степень осознанности в зависимости от возраста автора. Внимательный читатель заметит это. Наверное, у каждой страны есть осознание реальности, в какой она живёт, и оно зависит от её возраста. В младенчестве дети ломают игрушки, пробуют на зуб пластмассовых мишек и погремушки. Они не понимают сущности жизни, стремятся понять окружающее их и производят какие-то нелепые движения, поступки, действия, набивают себе шишки, ломают игрушки. В данном случае метафорически игрушки – это судьбы страны, судьбы людей, которые ломаются. Есть молодые республики, недавно только созданные. Именно для них характерно опробование своего потенциала. Россия же – правопреемница Советского Союза и продолжательница Российской империи. У стран есть кризисы среднего возраста. СССР подошёл к своему зрелому возрасту в 1990-е годы и порушил те основания, на которых он держался, так сказать, ушёл из семьи. Как говорят, хотел жениться, но бросил.

Осознание настоящего и прошлого способно выявить новые идеальные, невидимые объекты, явления как в прошлом, так и в настоящем. Эвристические открытия в нашем прошлом позволяют предопределить и изменить наше настоящее и будущее. Неявные, идеальные объекты посредством осознания прошлого и настоящего обнаруживаются в будущем. Новое видение позволяет по-новому его проектировать. Изменение же будущего влияет на обнаружение в прошлом новых незаметных в настоящем времени явлений минувшего, позволит выявить новые смыслы в прошлом, незаметные сейчас, и тем самым повлиять на новое переосмысление нашего прошлого. Это хвост Урабороса (от др. – греч. «хвостоеда»), древнего змея, который кусает свой хвост. В этом контексте будущее кусает настоящее и даже прошлое.

История пишется сегодня – давнее изречение действительно верно, потому что сегодня мы, переосмысливая, осознаём всю цепочку событий до нашего сегодняшнего дня несколько по-иному. «No fate» – не судьба – в американском фильме «Терминатор» выражает эту связь, когда герои из будущего приходят в прошлое с осознанием событий будущего и изменяют настоящее. Герои фильма не оставляют всё на произвол судьбы и изменяют свою участь и мир сами. Герои изменяют прошлое, чтобы направить настоящее в нужное для них русло. Поэтому осознанное будущее изменяет настоящее и прошлое…

Мой путь на запад

Вся история моего рода – это исход и неутомимое продвижение снова на запад. Мой дед по отцу Демьян Алексеевич воевал с первого месяца и до последнего в годы Великой Отечественной, прошёл через дом Павлова в Сталинграде и дошёл до Будапешта. С окончанием войны он вернулся в свой дом в Воронежской области. «А на груди его светилась медаль за город Будапешт» – эта строчка была написана и о нём. Прадед по отцу Алексей воевал на Первой мировой войне и долгое время, наступая, отступая, просидел в окопах западного фронта, но выжил. Дед по материнской линии – из казаков Оренбургского Казачьего Войска, родом с Южного Урала. Он родился недалеко от села Париж, где как раз и жили казаки этого Войска. Они ходили на войну с Наполеоном и доехали на конях до столицы Франции. И затем, вернувшись на родину, назвали своё село Парижем. Ходил с ними и мой прапредок. Прадед мой, Константин Осинцев, отец моей матери, дошёл с Красной армией М. Тухачевского до Владивостока. Родные говорят, что так босиком и добрался до Тихого океана, потому что был из бедных казаков, а потом, как волна, откатился назад домой. Исследователи утверждают, что мифы так и создаются: мифологический герой рождается, взрослеет, затем уезжает из родного края, совершает подвиги и затем возвращается назад. Эти модели большинства мифов народов мира всегда повторялись с некоторыми вариациями у моих предков.

Невиданные испытания, выпавшие на долю народа, смывают память истории. Двадцатый век чуть не уничтожил весь наш род Денисовых. Когда дедушка Демьян Алексеевич воевал на передовой с фашистами, немецкие самолёты летали над Воронежской областью и расстреливали всех живых, в том числе женщин и детей. В селе Полынки Воронежской области осталась жена дедушки Демьяна. Бабушка Ксеня, жена моего дедушки, рассказывала, что детей, своих и соседских, она посадила в отгороженное досками во дворе место. Она сама трудилась на огороде, чтобы их прокормить. В это время фашистский самолёт Мессер над их домом начал заходить на атаку и стрелять из пулемётов прямо по ней и детям, сидевшим во дворе. Бабушка рассказывала: «Я прямо видела лётчика в чёрном мундире, махала ему руками и кричала, обращаясь прямо к нему: “Что же ты делаешь? По детям, по мне стреляешь… Мы безоружные. Здесь нет солдат-красноармейцев. Почему по мирным людям строчишь из пулемёта?”» Этот вопрос, простой и наивный, остался без ответа. Она ушла из жизни, так и не поняв, почему они расстреливали простых жителей, детей, женщин, совершенно беззащитных и безоружных. Может быть, мой отец, которому было тогда всего шесть лет, запомнил этот случай в Великую Отечественную войну, в которой он чудом выжил. Наверное, он был напуган, что его и его сестрёнок, родных хотел убить фашистский лётчик из самолёта с крестами. Не потому ли он, ни разу не бывавший за пределами своей малой родины, когда подрос, вдруг взял и уехал на восток, подальше от тех мест, где он так настрадался в годы жесточайшей, несправедливой войны? Он уехал, чтобы забыть, о том, как его, безвинного ребёнка, хотел убить фашистский лётчик, весь в чёрном. Наверное, поэтому он и курить начал и стал заядлым курильщиком сигарет «Прима». И не поэтому ли он, сам служивший в военно-морском флоте на Камчатке, всегда мне говорил: «Не бери никогда в руки оружие, потому что если на войне фашист увидит ребёнка с оружием, то сразу его застрелит»? Он неосмысленно опасался, что я тогда не понимал, а сейчас понял.

Избегание

Моя бабушка моя Ксения всегда говорила мне: «Бережёного Бог бережёт». Наученная большими несчастиями, выпавшими на долю её семьи, напуганная всеми страшными годами революции, гражданской войны, коллективизации, Великой Отечественной, но в то же время неустрашимая, она пронесла слова этой фразы через всю свою жизнь. Их смысл и для меня стал ориентиром в жизни.

«Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор – к смерти всё готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней…»² – бабушкино слово.

Бережёного Бог бережет – эти бабушкины слова запечатлелись в моём сознании и всю жизнь сопровождают меня. Может, они помогли мне в Киеве на майдане «Революции достоинства» титульной нации, а затем в Луганске выжить. Смысл этой фразы особенно важен для России и перекликается со словами из известного стихотворения: «О Русь храни себя, храни…»³ Н. М. Рубцова. Не отсюда ли идея «сбережения народа»⁴ А. И. Солженицына? Усталость имперского напряжения отразилась в этих словах, которых не существовало, просто не могло быть при Петре Первом в 1700–1725 годах, когда Россия расширялась и освобождала свою территорию. В XX веке появились эти надрывные предзнаменования падения государства и великих потрясений. Известна просьба П. А. Столыпина: «Дайте Государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России»⁵. В этих словах чувствуется понимание государственным деятелем необходимости для народа неучастия и избегания. Предельная степень сохранения, избегания – это есть несуществование, растворение во всём и, в конечном счете, несуществование и нежелание жизни. Как лень это желание сделать как можно больше, всё и невозможность всё сделать и поэтому лень. Так и несуществование есть растворение в природе. Желание танатоса – это есть избегание, ничегонеделание, несуществование. Танатос (смерть) – это один из возможных вариантов «бережения». Не проявилось ли озвученное моей бабушкой Ксеней бережение в её ранней смерти? Она ушла из жизни ещё не старой от онкологии, болезни избегания, сбережения и растворения в природе. Чрезмерный риск и чрезмерное сбережение – избегание риска, отход от золотой середины – таит неявный смысл энтропии, конечного хаоса и танатоса. Но «бережёного Бог бережет» и «Русь храни себя, храни…», «сбережение…» А. И. Солженицына,

«Дайте государству двадцать лет покоя…» П. А. Столыпина – всё это означает избегание всяких опасных ситуаций, избегание рисков. Если не будет опасных ситуаций, будет сбережение, что в конечном смысле означает: ничего рискованного ни делать. И в итоге только бездействие способно сохранить, сберечь человеческие ресурсы? Но где опасность, там Бог. Где есть Бог, там спасение, победа.

Все чрезмерное, крайнее присуще россиянам: от крайних морозов до чрезмерной жары, от величайших просторов бескрайних полей, лесов, океанов до скученности в городах.

Помню, еду рано утром на съёмку по Аргуну, городу в Чечне. Я ещё не выспался, рано встал и хочу ещё поспать часок-другой, и думаю: «Хорошо бы отдохнуть… Зачем и куда я еду?» Но поворачиваю голову вправо и вижу в окне машины могилы на кладбище. «Нет, – думаю, – ещё рано отдыхать. Надо работать, жить». Еду на съёмку с другим настроением. Иногда сама природа сразу даёт нам ответ. В русском языке слово «природа» означает ещё сущность, суть. Наверное, можно из природы выявлять сущность происходящего.

Время осознания

Сегодня время осознать часть произошедшего в моей жизни, в истории моего рода, моих близких. Чтобы осознать, надо вспомнить прошлое и прояснить нынешнее.

Большая история формируется из маленьких событий, явлений и складывается в историю страны, мира. Как полноводная река начинается с маленьких ручейков и впадает в море, океан, так и история каждого человека образует историю народа. Думаю, что мои воспоминания и исследования будут полезны для людей, желающих понять череду событий за долгие годы, столетия и стремящихся повлиять на ход истории в целом. Произошедшие события оказывают влияние на события, происходящие сегодня, и воздействуют на события будущего. Всё в жизни человека, народа взаимосвязано и взаимозависимо. Как сегодняшние события создают будущее, так и сегодняшние события помогают понять прошлое, порой его переписывая, добавляя новое содержание, или, как говорят, контент – модное сейчас слово. Событие или явление всегда имеет много контентов, которые актуализируются по мере осознания необходимого. Проектирование будущего при исследовании прошлого и осознании настоящего способно повлиять на наше будущее и изменить его.

Поставленная и исполняемая цель способна изменять наше будущее. Стремясь достичь цель, мы проектируем нашу реальность. Поэтому постановка цели способна изменить наше будущее, но также изменить настоящее, так как мы обнаруживаем новые причинно-следственные связи. Поставив цель, человек влияет на причинную связь в природе происходящего и меняет реальность. Мы обнаруживаем новый скрытый идеальный объект и, возможно, скрытые или даже новые знания. Ранее мы, возможно, не ставя целей, не обнаруживали скрытый смысл взаимовлияния. Но цель заставила нас увидеть неявные объекты, найти новые причинно-следственные связи между ними, отыскать новые категории и увидеть в новом свете всё происходящее. Ставя цели на будущее, мы меняем не только будущее, но и настоящее и, возможно, прошлое. Допустим, сократовская критика и порицание неосознанности ставят нам задачу внести в осознание нашей жизни большую реальность и тем самым увидеть свою жизнь по-новому, понять то, что раньше мы не замечали. Приближение к большей реальности присуще всему человечеству на протяжении всех тысячелетий. Сократовская задача осознать свою жизнь – это требование вневременное. Произвольное понимание может произойти в юности, в середине жизни или на закате. Оно остриём направлено на настоящее. Через осознание человек осмысляет прошлое, настоящее и будущее. И сегодняшнее понимание может поменять всё: и оценку событий и планы на будущее. В таком качестве осознание сегодняшнее способно выявить неявные объекты в нашем прошлом, настоящем, скорректировать будущее и, возможно, изменить его. Выявленная цепочка причинно-следственных связей изменяет наше представление и открывает нам те явления, мимо которых мы проходили не замечая.

Своя личная история может оказаться намного важнее историй других людей: королей, царей, бизнесменов, учёных. Каждый человек имеет свою историю. Примерно 50 миллиардов людей населяло планету за 4,6 миллиарда лет всего времени её существования. 50 миллиардов человек, которые проживали, и 7,5 миллиарда, которые живут сейчас, имели и имеют свою историю, свой собственный рассказ. Какая-либо интересная история из жизни человека может продолжаться пять – десять минут, а может быть написана в многочисленных томах, как у Льва Николаевича Толстого в «Войне и мире», Ф. М. Достоевского или истории Теодора Драйзера, или романах популярного Оноре де Бальзака, который по числу написанных страниц занимает ведущее место. Евангелисты имеют свою историю, и если Евангелия, романы, повести, рассказы суммировать, то прочтение этого огромного пласта займёт огромное количество времени. Одному человеку всё это богатство не освоить, невозможно прочитать из-за нехватки времени в течение его жизни. Здесь существует великое ограничение возможностей человека, их пределов.

На Земле сейчас проживает около семи с половиной миллиардов человек. Если исключить младенцев, которые ещё не могут говорить, то человеческих историй может быть около семи миллиардов. Сущность каждой истории можно уместить в три – пять минут рассказа, то есть в среднем за четыре минуты можно передать важный смысл своего существования, того, что каждому человеку особенно важно. Некоторые учёные говорят, что самое важное для человека можно уместить в концепт, а в итоге в одну мысль и даже в одно слово. Но это уже крайность учёной мысли. А вот чтобы прослушать или прочитать истории в четырёхминутных рассказах всех живущих на Земле людей, понадобится примерно 466 миллионов 700 тысяч часов. Это примерно 20 миллионов дней (19 444 444 дней), или 53 273 года, то есть всей жизни человеку не хватит, чтобы выслушать истории других людей. Человеку нужно будет 890 жизней, чтобы 60 лет в каждой из своих жизней слушать истории живущих сейчас людей. Но это невозможно. А если попробовать ознакомиться с четырёхминутными историями всех 50 миллиардов человек, живших на планете Земля, то получаются 139 миллионов дней прослушивания. Поэтому нужно все истории дифференцировать по темам, и тогда можно прочитать, прослушать самые интересные и на самые важные темы. «Ничего нет нового под Солнцем»⁶, и поэтому всё уже было пережито другими людьми, всё уже повторялось и даже, в сущности, всё уже написано другими. Следующему поколению предстоит только повторить и найти небольшие новые различия в вечно повторяющемся мире.

Хотя с тем, чтобы каждый человек передал после себя свою историю, какой-либо рассказ, не все согласны. Когда я сказал, что каждый человек может оставить после себя свою историю, известный философ В. Подорога воскликнул: «Не каждый человек должен оставить после себя историю своей жизни. Некоторые люди не должны оставлять после себя рассказы о себе. Не все достойны». Но с этим крайним мнением философа я категорически не соглашусь.

Нужно разделить все истории по одинаковым темам, идеям, а затем в эти тематические подборки отобрать аналогичные. Нужно создать названия каждой темы, которые можно дополнить аннотациями, сводящими весь смысл истории к одному смыслу, к одному слову, к одному звуку, как основному выводу из истории человека. Тогда каждый сможет освоить всё величайшее богатство историй человечества, целостность всего человеческого культурного многообразия. Вся история людей будет поделена на темы и смыслы в небольшом количестве слов. Это будет свёрнутый смысл всей человеческой жизни одного индивидуума, всего живущего человечества.

Также можно свернуть произведения великих писателей, написавших многочисленные тома. Допустим, Л. Н. Толстой написал несколько десятков томов, много романов, повестей, рассказов, дневник. Чтобы прочитать эти произведения потребуются годы жизни, но его произведения можно суммировать, все мысли превратить в несколько главных идей. Эти мысли можно преобразовать в несколько слов, если несколько слов есть их можно превратить в одно слово. Если Библия имеет около 1000 страниц, то ее можно свернуть в несколько мыслей, в одну мысль, в умозаключение и потом можно превратить в одно слово, знак, символ.

Все многообразие и обширность написанного, всё, что 57 миллиардов человек пережили, написали, изобразили, сводится к 57 миллиардам слов, часто одинаковых, повторяющих их истории, опыт их жизни. Затем эти 57 миллиардов слов можно было бы суммировать, возможно, компьютерным методом в несколько слов, в несколько мыслей, и эти несколько слов можно выставить в энциклопедию, которая была бы верхом пирамиды. Внизу данной пирамиды, в основании истории – их рассказы, книги, повести, истории, а потом уже мысли, а выше – главные, суммирующие, образные слова. Для людей эти суммирующие их жизнь слова были значимы, были и есть смыслом жизни, может, концептом того, что они пережили, помыслили, то, что они хотели сказать своим близким, знакомым, далёким и будущим поколениям. Все ощущения, мысли, эмоции, предзнаменования и всё это многообразие каждого человека сводились бы к нескольким мыслям. Возможно, это можно назвать концептом, сжатием какого-либо явления до одной мысли или даже до одного слова-смысла. Я не знаю, должна ли эта египетская пирамида, как холмы при захоронении, сводиться в одну точку, что здесь означает, свёртываться в одно слово или нет. Поздние пирамиды, насыпные холмы для захоронений скифов имеют одну вершину. Метафорически это означает сведение всех смыслов в одну точку, то есть в одно слово. Но ранние пирамиды строились подобно зиккуратам Вавилона, и их вершины были плоскими. Это символически можно воспринимать как законченную фразу, состоящую из нескольких слов. Такие вершины можно увидеть на одной из первых пирамид Джосера или в Мавзолее Ленина, построенном как зиккурат. В индийских Ведах начало анализа начинается с целого, а целым считается законченное предложение, а не часть фразы или вырванное из предложения слово. Поэтому плоскость, или, другими словами, цельное предложение – начало и исход всего.

В таких ранних пирамидах, как пирамида Джосера, или в зиккуратах Вавилона вершиной служит плоскость, то есть смысл находится в плоскости, а не на острие. Пирамиду Джосера ещё называли скамейкой, потому что верх был плоскостью, невысоко возвышающейся над землёй, на которую, по мнению человека, можно было даже присесть божеству. В поздних пирамидах Тутанхамона, Хеопса вершинами служат пирамидионы, имеющие вид острия треугольника. Что является вершиной, с которой начинается исследование: пирамиды, то есть слова, части слова, или плоскости, то есть фразы, предложения? Предложение как цельность в индийской традиции Веды служит основой исследования, а не какой-то частью предложения. Пирамида и зиккурат манифестируют два разных подхода к исследованию, два подхода к анализу. В индийской традиции Веды исходной позицией для исследования служит предложение как первоэлемент. В позднеегипетской началом признаётся остриё пирамиды, пирамидион, что, возможно, означает, что основанием исследования служит слово или крайняя его часть – корень, в котором существует изначальный смысл. Это и есть два разных подхода в анализе и синтезе – восточный и западный. Причём в Москве на главной площади стоит зиккурат с плоскостным верхом, означающий первообраз осмысления цельного предложения. Пирамида А. Голода под Москвой разрушилась от урагана 2017-го года, а другие разобраны. В Лувре в Париже из земли выходят стеклянные пирамиды.

Исход

Моя история вбирает как матрица судьбы многих поколений советских и российских людей. По данным учёных, все мы, проживавшие в бывшем СССР, были одиннадцатиюродными родственниками друг другу. Наша всеобщая судьба отражена как в матрице в каждом из нас и, соответственно, вся история наших прародителей отражена как матрица в моей судьбе. Судьба каждого из нас вливается в судьбу России, бывшего СССР и в мировую судьбу. Изменение иногда напоминает медленный мощный прилив, а часто безобидное плескание морской воды. Иногда история напоминает грозное цунами.

Мой дед Демьян Алексеевич Денисов никогда мне не рассказывал о войне, но моему отцу, своей дочери говорил, что самое ужасное в его жизни было, когда он вырывался из киевского котла в 1941 году, будучи красноармейцем. Он признавался, что чудом выжил и даже не был ранен. Большая группировка советских войск под Киевом в 1941-м попала в окружение германских войск. Они вырывались через узкий обстреливаемый участок, еще не занятый немецкими войсками. Их непрестанно бомбили с самолетов, из артиллерии. Многие советские воины были ранены. Демьян Алексеевич помогал им. Многие не могли двигаться и лежали на земле живые, изрешечённые осколками и пулями. Это одно из самых страшных воспоминаний о войне моего деда я запомнил на всю жизнь. Много лет спустя я так же вырывался из-под артиллерийского и миномётного обстрела под Луганском в 2014-м и в полной мере осознал невозможность помочь другим людям. Я старался это сделать, подхватил бабушку за руки, помогая ей передвигаться в безопасное место. Повторение судеб, как круги ада войны: мой дед из военного окружения фашистов под Киевом и я от обстрелов озверевших националистов «Айдара» бежали на восток. Цунами человеческих судеб чуть не унесло меня в океане войны, как унесло моих товарищей. Мы, выжившие, храним память о всех ушедших друзьях, товарищах, коллегах, с которыми мы вместе жили, работали. Сочувствие, безмерная печаль, бесконечная скорбь и неутихающая боль нас всех объединяет в горестном сопереживании о несправедливо и безвинно ушедших. Война не закончилась, пока память о погибших не ушла.

Долговременный анализ событий на Украине

За эти последние десятилетия в некогда единой стране произошли огромные изменения. Советский Союз, в котором проживало 280 миллионов человек, разрушился, и на месте СССР возникли 15 республик. Это самое значительное событие XX столетия и, более того, всего второго тысячелетия нашей эры. Такого грандиозного события не происходило ещё с распада Римской империи. Во многих независимых республиках, отделившихся от Союза, произошли революционные события: гражданские войны, свержения президентов, межреспубликанские войны, погромы. Одной из таких республик стала Украина – одна из самых богатых, процветающих республик бывшего СССР. Со смерти И. В. Сталина до Ю. В. Андропова в СССР первыми секретарями были выходцы из Украины, начиная с Н. С. Хрущёва до Л. И. Брежнева. По экономическому закону территории, отделившиеся от империи и ставшие независимыми, сразу после этого достигают огромных экономических успехов. Многие республики бывшего СССР, получив независимость, стартовали очень успешно. Российская Федерация, правопреемница СССР, взяла на себя весь долг бывшего СССР. В 1991 году это была колоссальная сумма, примерно 100 миллиардов долларов США. В то время эта сумма была такой значительной, что казалось, что Россия никогда не погасит её. Но благодаря продаже нефти, газа, труду россиян 100 миллиардов долларов США Российская Федерация западным банкам выплатила.

Значимость долговременного исследования трудно недооценить, особенно в годы революционных изменений, происходивших на территории бывших республик. Долговременный анализ даёт возможность рассмотреть значительные изменения, случившиеся на определённой территории, которые невозможно рассмотреть в обычные годы, такие как, например, годы застоя, или, как шутят, в «годы застолья» в эпоху Генерального секретаря КПСС СССР Л. И. Брежнева. На Украине в 1993 году проживало около 53 миллиона человек, а в 2013 году – примерно 45 миллионов, то есть за годы независимости вместо увеличения населения на Украине население уменьшилось на 8 миллионов. Выводы из долговременны наблюдений за событиями на Украине, происходившими в течение сорока лет, свидетелем некоторых из них я оказался, надеюсь, будут интересны и познавательны для читающих эту работу.

Триангуляция

Один из главных источников моего исследования являются мои собственные наблюдения, которые проводились на протяжении четырёх десятилетий, начиная с 1976 года, когда я первый раз приехал на Украину. Тогда это была одна из процветающих республик СССР. Мои личные впечатления, наблюдения будут поддерживаться экономическими количественными и качественными показателями из статистических данных. Они, в свою очередь, будут дополняться информацией о событиях на Украине в средствах массовой информации и в произведениях таких политических деятелей, как бывший президент Украины Л. Д. Кучма, бывший премьер-министр Н. Я. Азаров и других.

В последнее время по ситуации на Украине были опубликованы книги таких известных политиков, как А. Я. Азаров («Украина на перепутье. Записки премьер-министра»), ранее Л. Д. Кучмы («Украина – не Россия»), Сейчас на Украине революционное время продолжается, и поэтому появляется много книг, статей. Фраза «Когда пушки стреляют, музы молчат» не подтверждается.

В своём повествовании я хочу понять, проанализировать, как из процветающей Советской Социалистической Республики бывшего СССР Украина превратилась в экономически слабое зависимое государство с ужасающими нарушениями прав человека, ведущее настоящую войну против своего народа. Почему в 1993 году на Украине проживало 53 миллиона человек, в 2013 году – всего 45 миллионов, а в 2025 году – 28 миллионов человек? Куда исчезают люди? Почему закрылись гиганты советской индустрии? Снизился ли жизненный уровень жителей Украины, и если да, то насколько? Почему прошедшие референдумы в юго-восточных областях показали, что украинцы за отделение от Киева и за независимость? Почему и зачем проводятся ковровые бомбардировки из всех имеющихся на Украине видов оружия по мирным жителям Донбасса, Луганщины? Сколько мирных жителей погибло? Сколько погибло военнослужащих и ополченцев? Сколько погибло журналистов на Украине?

Первый приезд в Социалистическую Украину

Первый раз я попал на Украину в 1976 году, когда учился в девятом классе. Мы приехали с тётей Валей в Днепропетровск. Ехали на поезде с Южного Урала. Это было зимой с 1975 на 1976 год. Меня поразило то, что выехали мы из зимы и приехали, можно сказать, в весну. Снега в Днепропетровске почти не было, он уже растаял, или ещё не выпал, или его не бывает там зимой. На лужайках, на полях зеленела маленькая, но зелёная трава. На железнодорожном вокзале нас встретил мой родной дядя Лёва, и он позже отвёз нас к своему другу на другой берег Днепра в частный дом. Я запомнил эту широчайшую реку, огромный мост и дорогу, по которой мне было суждено ещё раз проехать, но уже в военные годы, когда я уже во второй раз приехал в этот злосчастный город.

А тогда мы ехали через Днепр. Всё сияло, на реке не было льда, что поразило меня, потому что зимой у нас на Урале всё замерзало: все озера, реки покрывались льдом и всё было в снегу. Мы переезжали его по широкому мосту, затем выехали на широчайшую дорогу, которую начали строить в сторону Киева в 1970-х годах. Тогда Украина была Украинской Советской Социалистической Республикой, она, можно сказать, цвела и бурно развивалась. Высились многоэтажные дома, в магазинах можно было купить всё что угодно. В это время Челябинск был заснеженным, холодным городом. А Днепропетровск запомнился тёплым, гостеприимным.

Мы переехали на другую сторону берега и направились дальше. Дядя Лёва похвалился, что мы едем по дороге, которая будет вести до Киева. Тогда, в 1970-х годах, только начиналось её строительство. Потом уже, через много лет, в 2014-м году, я ехал из Киева на машине через Днепропетровск в Донецк и проезжал по ней – она была заброшена и была похожа на взлётное поле. Шоссе было широкое, но тянулось всего на семь – десять километров за Днепром, а потом просто упиралось в поле, было заброшено ввиду недостаточного финансирования, недостатка денежных средств в Советском Союзе, а потом на Украине. И это брошенная дорога – как низвергнутая в нищету Украина сначала в послезастойные годы, а затем послесоветские с 1991-го года.

Мой двоюродный брат, который живёт в Днепропетровске, приезжал на Южный Урал в город Миасс в 1992 году и ужаснулся, потому что там в это время были талоны. Продуктов в магазинах и гастрономах было мало, и поэтому товары распределялись по карточной системе. В 1992 году никаких карточек, талонов, как в России, на Украине не было. Мы пережили тогда на Урале очень трудные времена. В 90-х годах простой народ в России был нищим, голодным. Я помню, с 1991-го по 1997-й год в Екатеринбурге интеллигенция влачила полуголодное существование, это можно было сравнить с блокадным Ленинградом. В центре Екатеринбурга, около Центрального гастронома, стояла куча ларьков. Те, кто пережил те времена, помнят эти маленькие деревянно-железные палатки, в которых были какие-то продукты, водка. Там продавали незамысловатые конфеты, вино, ликёры – западного в основном производства, жвачку, какие-то дорогие ликёры типа Бейлис, белые молочные ликёры, сникерсы. Эти ларьки в Свердловске на улице Ленина, около центрального гастронома, опоясывали гастроном с трёх сторон, начинались они с улицы Луначарского, шли по проспекту Ленина и выходили на улицу Карла Либкнехта. И другие улицы, проспекты были заставлены ларьками. В разных ларьках цены на сникерс были разные. Ходишь по ним с желанием купить какую-то конфету, сникерс американский подешевле, покупаешь и счастлив.

Свердловск – Екатеринбург по восприятию для среднего класса был сродни блокадному Ленинграду, в магазинах было всё, все полки были завалены всевозможными манящими товарами, но денег не было у большинства приходящих в магазины. Голода, конечно, не было. Но было настоящее полуголодное существование, зарплату не выдавали, её задержки были очень продолжительными, по два-три месяца, иногда по полгода. И если ты бросишь работу, то тогда тебе совсем ничего не заплатят. А так ты работаешь и надеешься, что когда-нибудь этот сладостный момент настанет. Иногда получали некоторые подачки. И я шёл к этим ларькам. Сникерс, мечта для любого, батончик Марс – это как «мерседес» по восприятию сегодняшнего дня. В одной палатке сникерс стоит дорого, но так хотелось попробовать западный вкус жизни в этом заснеженном заброшенном российском городе. Многие, как и я, бродили в свободное время по центральным улицам по сугробам, которые тогда не убирали, и искали в палатке что-то подешевле. В следующей палатке сникерсы и марсы ещё дороже, но чем дальше от центра, тем ниже цены, и ты можешь что-нибудь купить и немного сэкономить. Ты себе позволил купить это! Стыд и ужас… Не знаю, как было на Украине в 1991–97 годах, потому что в это время не был там. В 1992-е мой брат Эдик Осинцев, живший в Днепропетровске и приехавший в это время к нам, в ужасе снова уехал на свою Украину, в наш Днепропетровск, в нашу Украину, и там было хорошо в то время.

Помню, я стоял около центрального гастронома в Екатеринбурге в пасмурный день, и по заснеженному, полупустому проспекту Ленина мчалась дорогая машина. Народ на крылечке шептал: «Бейкер, это едет Бейкер». Машина прошелестела шинами, оставляя завитки снежной пыли. Заокеанская жизнь, чужие веяния. Мы остались в этой холодной зоне отчуждения брошенными в эту жизнь с нищенским существованием. Вечером показывали по телевизору цветные кадры посещения Государственным секретарём США Свердловской области.

В январе 1977 года мы ехали в Днепропетровске к знакомому дяди Лёвы, жившему в частном доме около Днепра. Помню шикарный дом, ещё полностью не отделанный. Нас встречал его приятель, болеющий раком горла, у него вставлена трубочка, через которую он дышал, издавая захлебывающиеся звуки. Чтобы говорить, он затыкал эту дырочку в горле пальцем и пытался что-то произнести, а когда забывал её закрыть, то вместо слов у него получался хрип. Если он кашлял, то тоже должен был закрывать эту дырочку. Нас угощали. Я, правда, боялся заразиться раком от этого человека, часто мыл руки, но не вытирался полотенцем, которым он пользовался. Мне дядя Лёва рассказал, что белые вафельные полотенца купили на похороны этого болеющего раком его знакомого, к которому мы приехали в гости. Он не так давно был при смерти, но неожиданно выздоровел, и они оказались не нужны – по обычаю, когда хоронят человека, их раздают на кладбище всем, кто пришёл на похороны. Так вот хозяйка, которая была тут же за столом, купила эти полотенца. Они висели около рукомойника – водопровода в доме не было. Я старался меньше есть, потому что боялся заразиться.

Дом на берегу Днепра мне понравился. Хотя хозяйка сидела вся насупившаяся, но подавала на стол и не проявляла озлобленности. Она купила полотенца на похороны, но они не пригодились. Однако потом, уже через десятилетия, когда я спросил у дяди Левы про этого знакомого, то он ответил, что хозяин дома умер. Его жена хотела выйти замуж, но я не знаю, смогла ли.

В тот раз тётя Валя познакомилась с моим родным дядей Лёвой, и потом он переехал в Миасс. Они стали жить в её трёхкомнатной квартире. Дядя Лёва всё оставил жене и детям. Он говорил, что детям он платил алименты, и иногда у него самого не оставалось денег, чтобы купить продукты. Но я ему сказал, чтобы он не жалел, главное же, чтобы дети не голодали, ходили в школу, а он как-нибудь проживёт. Я всегда ему говорил, чтобы он не сердился на них. Эдику, его сыну, когда с ним увиделся в 2014-м году, и Наташе, двоюродной сестре, проживающей в Днепропетровске, я поведал обо всём этом и сказал, что они должны ценить его отцовскую заботу. Со своей бывшей женой он не мог встречаться из-за трений в семье. Так часто происходит. Любовь и ненависть – это, по теории психологов, одно чувство. Наташа оценила самоотверженность отца, да и Эдик немного смягчился…

Второй приезд в Социалистическую Украину

Киноинститут имени И. К. Карпенко-Карого находился в Киевско-Печерской Лавре. Мне нужно было сдать документы на кинооператорский факультет, да и посмотреть, что собой представляет этот институт. Я помню в 1978 году длинный тротуар среди деревьев, какие-то горы, холмы, я поднимался на них и видел широкий, ослепляющий отражением солнца Днепр. На него было больно смотреть от изобилия мощи отражённого Солнца. В Киево-Печерской Лавре помню ворота, и я вошёл в них в поисках института. Тогда я закончил десять классов, и поездка за две тысячи километров от дома на поезде далеко в Киев, мать городов русских, как писали тогда в школьных учебниках, был смелым поступком. Тогда я был не очень смел в осуществлении своей мечты. Для меня институт был чем-то святым, и когда я увидел невысокое обшарпанное главное здание, у меня не хватило смелости, чтобы войти туда сразу и спросить, где находится кинооператорский факультет, и ознакомиться с условиями приёма, о чём сейчас жалею. О месторасположении операторского факультета я спросил в другом месте. Но я должен был прикоснуться к святости и поэтому зашёл в церковь Лавры и прошёл по длинным тоннелям, где лежали русские святые. Они были размещены в пещерах, и, по-моему, там находились мощи Ильи Муромца. В пещерах Киево-Печерской Лавры мне показали много других достопримечательностей. Я, конечно, всего не помню, но с большим трепетом, благодатью смотрел на этих святых, на эти гробы, в которых они лежали, с пиететом воспринимал слова старца, здорового, даже полного мужчины, который в чёрной рясе монаха водил меня по пещерам и всё объяснял. Я его слушал с большим интересом. Эти картины жизни останутся со мной в течение всей моей дальнейшей жизни.

Но ещё меня в Лавре тогда поразили раскопки, которые велись около храма. Место было огорожено и захламлено, и там на табличке от руки было написано, что производятся раскопки могилы П. А. Столыпина. О нём я слышал. Я с уважением относился нему даже в то советское социалистическое время. Я думал, почему он похоронен здесь в Киеве, в Лавре. Он же был государственным имперским деятелем, почему же он похоронен здесь, в каком-то нелепом, как мне показалось, тогда месте… Не на кладбище, не у церкви, а возле Института. Там не было других памятников, могил, там была только его скромная могила. Меня поразило, что никто прежде никогда не говорил, что могила Столыпина находится здесь в этом месте. Я на всю жизнь запомнил это место, и меня потом всю жизнь мучил этот вопрос. А потом в фильмах об императорской России было сказано, что в соответствии с его волей его похоронили там, где он ушёл из жизни. Его убили в Киеве в театре оперы. В фильме было сказано, что когда он, смертельно раненый, падал, то ещё успел перекрестить ложу, где сидел царь, и как бы послал благословение о спасении Николая Второго, но оно, увы, не помогло. Я помню, что в раскопанной могиле была земля, коричневая от глины. На маленькой табличке, написанной от руки, было сказано, что ведутся реставрационные работы на месте захоронения П. А. Столыпина. В советское время он был запрещённым политиком, это я потом уже чётко осознал. Много лет спустя без большого ажиотажа ему вдруг поставили памятник в центре Москвы, это был первый памятник премьер-министру царского Правительства, поставленный около российского Дома Правительства. Он был построен на пожертвования чиновников и простого народа. Знаменательная надпись высечена на памятной доске на постаменте: «В деле защиты России мы все должны соединить, согласовать свои усилия, свои обязанности и свои права для поддержания одного исторического высшего права России – быть сильной!»⁷ Это была первая скульптура П. А. Столыпина на всей территории Российской Федерации, бывшей Российской империи. И позже, когда я этот памятник увидел, то ещё больше осознал закономерность того, что при приезде в Киев я первым делом увидел именно раскопанную могилу Петра Аркадьевича. Памятник в Москве, сделанный не так давно, стоит одиноко на фоне Белого Дома, расстрелянного когда-то танками и спалённого огнём. Он стоит в граните, как оловянный солдат, восставший после сражения и забвения, и шагает вперёд, туда, где заканчивается монумент, как будто сейчас упадёт. Но воля Петра Аркадьевича не сломлена, и он полон энергии, чтобы действовать. Белый Дом и серый из гранита Пётр Аркадьевич возвышаются, не вписываясь в общий архитектурный стиль этого места. Памятник стоит как знак, символ. Но и тогда, в начале XX века, Столыпин не вписывался в императорскую Россию, раздираемую противоречиями. Его не поддерживали многие из тогдашней элиты. Он сделал много для России и отодвинул революционную братоубийственную смуту на несколько лет. На него шла настоящая охота – Пётр Аркадьевич был убит с одиннадцатой попытки, его застрелил Дмитрий Багров. Но этого в те времена я не осознавал. Тот человек, который был инициатором установки этого памятника у Дома Правительства в Москве, понимал обречённость человека, который хочет помочь России. Трон и эшафот всегда рядом. Но уничтожить можно не только человека. Мы часто по телевидению видим, как очередному памятнику набрасывают верёвку на шею и стягивают с пьедестала, а на этот постамент затем ставят кумиров. В Киеве и вовсе вместо памятника В. И. Ленину установили… синюю руку. Борьба гранита и человека происходит с переменным успехом. Перетаскивание гранита также кощунственно. Постамент памятника Николаю Второму был перенесён и установлен на могиле украинского националиста М. Грушевского.

Тогда, в 1978 году, я не понимал, что путь в Киевский театральный институт для меня, как и для других, был закрыт. Позже, когда я учился во ВГИКе в Москве, мне сказали, что в киевском вузе было всего семь мест на операторском факультете. Это значит, что поступят дети высокопоставленных родителей по блату и остаётся одно-два места, а может, и их не будет для абитуриентов, которые поступают без связей. Моя мечта осуществилась позже, в 1981 году. Я не хотел возвращаться в далёкий холодный провинциальный Миасс и поэтому решил остаться в Киеве. Большой город манит своими возможностями, свободой, музеями, театрами, и неудивительно, что многие молодые люди мечтают жить именно в нём. Но нужно было зарабатывать деньги. В стране существовала регистрационная система, без прописки человека не брали на работу и даже могли посадить за тунеядство. Я решил пойти в метрострой – там давали прописку. Я понимал, что работа была тяжёлая, под землёй, но пошёл на это, чтобы остаться в Киеве. Причём мне сразу сказали, что перспектив на получение квартиры от предприятий не было, потому что в то время её в Киеве получить было труднее, чем даже в Москве.

В солнечном Киеве меня тогда занимала одна мысль: «В чём величие Киева? Где стратегические действия властей города? Где величие Киевской Руси, о котором нам вещали в школе, рассказывали по советскому телевидению и по радио, писали в газетах? Как они могли управлять такой большой территорией, большим количеством людей, будучи такими мелочными по сути? Всюду чувствовалась сиюминутность, недальновидность властей. Это не «Замок» Кафки, это не повседневность занятого трудом, своими заботами каждого человека, а это мелочность всего и вся. Казалось, что никакой стратегии нигде не было: ни у правителей здесь, ни у людей, спешащих по своим делам. Тогда как могла существовать Великая Киевская Русь и как она могла властвовать над городами другими русскими?.. Казалось, всё в Киеве замыкалось на решении тактических сиюминутных проблем.

Позже, в 2014-м году, в Луганском краеведческом музее я видел большую живописную картину «Христос на Крещатике». Иисус спускается на Землю и идёт в белых одеяниях по главной улице Киева, Крещатику, и его никто не замечает. Люди спешат по своим делам, идут мужчины, закутанные в пальто женщины. На Крещатике немного пустынно, но люди есть. И никто не видит Христа в белых одеждах. Картина была датирована 1991-м годом. Тогда на Украине полагали, наступит подъём и процветание страны. Но прогресса не наступило, убыль населения и кризис нарастали. Я подумал тогда, что, может быть, сам дьявол нарядился в одежды Христа и поднялся на Крещатик, чтобы посмотреть на горожан…

Воланд, булгаковский персонаж, появился теперь уже в Киеве, чтобы приглядеться к киевлянам, а они его не увидели в 1991-м. Может быть, стук копыт по асфальту Крещатика не был столь уж громок, чтобы проходящие мимо пешеходы его услышали. Облачённый в одеяния Христа дьявол может быть, не был столь зол, как в то время, когда Воланд Булгакова улетел в необъятные просторы преисподней к своему Пилату вместе со своей свитой, забрав с собой грешных. Но нет. События дальше показали, что он остался и стучит копытцами «Квартала 95», чёрным пастором по камню Гоголя на могиле актора Воланда.

Позже, когда я приехал в 1981-м году в Москву, то почувствовал дух величия решаемых здесь стратегических задач. Этот город с его архитектурой, улицами, бегущими людьми излучал мощь, чувствовалось, что здесь решаются задачи и дела мирового масштаба. Таким было моё юношеское интуитивное восприятие несоответствия того, что нам говорили в советской школе, показывали по телевидению, писали в газетах, и личным впечатлением. Личная интуиция была в противоречии с культом Украины, Киевской Руси, который насаждался, по-моему, ещё в Советском Союзе и который вступил в противоречие с моими интуитивными догадками.

УССР предлагалась как образец для подражания и следования другим Республикам. Хлеборобная житница, ДнепроГЭС, метро в Харькове, Киев – мать городов русских, Киевская Русь⁸, термин от 1837 года (вместо Древней Руси), пропагандировались в учебниках, газетах и так далее. Причём в самой Украинской ССР прививался культ европейских стран, особенно Германии… Потом я узнал кое-что от своего товарища, который родился и вырос в УССР. Он с неким пиететом относился к Германии, Федеративной Республике Германии. И при этом у него бабушку и дедушку расстреляли немецкие фашисты… Сам он жил в Волыни, но родился в Днепропетровске, когда отец вернулся из сибирского лагеря. Другие товарищи из Киева подтвердили, что на Украине эталон для подражания – Германия и другие европейские страны. Все это привело к тому, к чему привело.

Итак, я пошёл устраиваться в метрострой, чтобы остаться в тёплом солнечном городе, где люди были благожелательны, счастливы и с улыбками на лицах. Нужно было пройти медкомиссию. Я начал посещать в клинике метростроя разных врачей. Там приходилось раздеваться, снимать рубашку, оставаться в трусах. Женщина средних лет в белом халате, посмотрев на меня, сказала: «Ну зачем же вы себя так губите, вы такой худенький, с виду нездоровый, мало весите, ещё очень молодой. Там тяжёлая и очень вредная работа». И я внял её совету, поскольку понял, что квартиру здесь не получу и в институт будет трудно поступить. Если много надо будет работать, то не хватит времени для того, чтобы сделать фотографии для творческого конкурса в вуз. Поэтому я и поехал в село Шпитьки под Киевом, где требовались работники для сбора яблок и слив и ещё каких-то фруктов, устроился там на работу, и меня поселили в небольшое уютное общежитие. У меня была комната на первом этаже с окнами на площадь. Утром приезжала машина, чтобы забрать нас на работу. Должны были немного платить за работу по сбору фруктов. В обед привозили в столовую, чтобы мы, рабочие, покушали, но я недоумевал, зачем нас кормят какой-то манной кашей на завтрак, супом, борщом в обед, когда еда – сладчайшие сливы, мясистые груши, сочные яблоки – прямо на ветках. Я с Урала, где ничего из этого не росло. Потом я всю жизнь хотел найти такие сливы, но ни в Москве, ни на Урале, ни в таких очень дорогих магазинах, как Елисеевский, их не находил. Были другие сливы, менее сладкие, меньше размером, жёстче. Если мы их собирали, значит, они куда-то доставлялись, значит, их кто-то съедал, и значит, что они уходили не на Урал и не в Москву. Таких сладких фруктов я не ел после Шпитек нигде, хотя и объездил полмира. После этого идти в столовую я просто не мог и, кроме фруктов, ничего не ел.

На работу я не опаздывал, всегда приходил вовремя. Но когда через месяц мне заплатили небольшую сумму денег, я понял, что всё равно надо ехать домой, потому что здесь, в Шпитьках, нет никаких перспектив. Дом я на эти деньги не построю, в институт не поступлю. Я не оставлял свою мечту и понимал, что здесь оставаться было нельзя, потому что это колхоз. Было два варианта: или жениться на ком-то, или возвращаться домой. Деньги у меня были, и я поехал домой. Отец, который болел онкологическим заболеванием, удивился тому, что я не остался в Киеве, и он был прав: Киев и Миасс – несопоставимые величины. Но я думаю, что для осуществления моей мечты нужно было, чтобы всё шло своим чередом. Мне каким-то чудом через моего знакомого Серёжу Яханина удалось устроиться руководителем фотокружка. Мы встретились с ним во Дворце культуры юных техников, расположенном в городском парке. Он вызвал директора Дворца Культуры и попросил устроить его руководителем радиокружка. Ну а когда директор узнал, что я проходил фотодело с пятого класса во Дворце культуры автомобилестроителей у Е. С. Одинокого и у Л. Л. Оболенского в ДК машгородка, то заинтересовался. И хотя я не имел специального образования и только закончил десятилетку, через некоторое время меня устроили руководителем фотокружка, правда, не в центральном здании Клуба юных техников, а в одном из отделений в центре города в многокомнатной квартире на проспекте Автозаводцев 39. А вот друга так и не приняли на должность руководителя радиокружка, за что он, видимо, обиделся на меня…

Я получал 70 рублей. Это было очень мало, но я понимал, что мне всё же повезло: работа два-три раза в неделю меня не утруждала, и я мог заниматься подготовкой к поступлению во ВГИК. Я набрал детей, чтобы начать занятия, но сначала нужно было приобрести фотоаппаратуру на выделенные мне деньги. И случилось маленькое чудо: мне удалось купить самый лучший в Советском Союзе и дефицитный в то время новенький фотоаппарат «Зенит» в обычном магазине на проспекте Автозаводцев. Он был неисправен, о чём меня несколько раз предупредила удивлённая продавщица, но я решил его приобрести и отремонтировать за небольшие деньги. Мне даже удалось его починить по гарантии. Кроме того, я приобрёл фотоувеличитель. И начались наши занятия. Это было очень увлекательно! Может быть, многие из детей, занимавшихся в нашем фотокружке, в дальнейшем избрали для себя профессию фотохудожника, поступили в какие-нибудь вузы и стал известными, уважаемыми людьми. Но тогда, конечно, я мало чего знал и, кроме простой техники и общих знаний, ничего передать ребятам не мог.

Руководителем фотокружка я работал до поступления в армию.

Когда весной 1979 года пришла повестка в армию, у меня уже ушёл из жизни отец. Это было великое горе. В военкомате меня спросили, в каком роде войск я хотел бы служить, и предложили взять отсрочку в связи со смертью отца. От отсрочки я отказался, чтобы сберечь время и отслужить быстрее, а затем поступить во ВГИК. В военкомате моё решение одобрили, но сначала предложили службу на Тихоокеанском флоте. Я отказался, поскольку за три года из головы выветрились бы все накопленные знания. Морской офицер поморщился, но ничего не сказал. А когда я за два-три месяца до армии проходил медкомиссию, мне сообщили, что я буду служить фотокорреспондентом в Дальневосточном пограничном округе в окружной газете. «Это, наверное, Хабаровск», – подумал я. Для меня это было очень здорово. В итоге меня направили не в Дальневосточный пограничный округ, а в Краснознамённый восточный пограничный округ с центром в Алма-Ате. В том же году я прошёл курс молодого бойца в городе Ош Киргизской ССР. Там было очень тяжело, но я старался держаться, однако как-то меня так сильно достали, что, не выдержав физической нагрузки, я написал жалостливое письмо маме. Но мать это письмо потом не вспоминала, а мне за него было очень стыдно.

После прохождения трёхмесячных курсов каждого старались определить в какую-либо часть по его личному пожеланию. Меня спросили, хочу ли я служить на границе. Но поскольку я понимал, что там у меня не будет условий для фотографирования и совершенствования моего мастерства, то отказался и сказал, что хочу быть фотографом в клубе погранотряда. Меня определили в самую трудную часть, в мотоманевренную группу – самую опасную, самую тяжёлую, но там у меня была возможность заниматься любимым делом и фотографировать и, кроме того, выпускать стенгазету.

На первых же крупных учениях с автоматом, в полном боекомплекте и с фотоаппаратом в руках я неудачно спрыгнул с БТРа, ехавшего на медленном ходу. Левая нога в коленке подвернулась на 90 градусов, и после этого я не мог бежать и потом долго хромал. Больше месяца я ходил в санчасть. Меня, правда, в мотоманевренной группе не стали сильно загружать боевыми заданиями, но до конца не верили, что у меня серьёзная травма. Старослужащие меня заставляли мыть полы. Я про себя решил, что лучше это сделать, чем ругаться…

Однажды, листая в ленинской комнате окружную газету «Часовой Родины», которая печаталась в Алма-Ате, я увидел объявление о том, что в пограничную газету требуются фотокорреспондент и верстальщики, и я тут же написал письмо и отправил его на имя главного редактора. Но тут подвернулась возможность войти в учебную экспериментальную группу, на членах которой тестировались на высокоточных приборах здоровье и быстрота реакции в условиях высокогорья. Приехавшие научные деятели спросили, кто согласен поехать в горы Памира, в Мургаб, чтобы проверить реакцию внизу, а затем на высоте. Я сразу согласился, потому что это было бы полмесяца очень интересной жизни: общаешься с учёными, не бегаешь, не моешь полы, не носишь автомат. Меня проверили в Ошском погранотряде, сказали, что реакция у меня какая-то замедленная по сравнению с другими проверяемыми, и после этого мы поехали в Мургабский пограничный отряд, посёлок Мургаб, в горы Памира на высоте 3600 метров над уровнем моря. Там меня поразил факт, что в солдатской столовой солдаты засовывают руку в кипящую в котле воду и держат её там. Я тоже попробовал сделать так. Вода кипит, но она не обжигает. Это специфика высоты. Хлеб никто не требовал есть правильно. Там пропекалась корочка, а внутри было тесто. Солдаты и офицеры ели только корки, а всё остальное откладывали в котлы на кухне, тесто снова запекали, и снова получались буханки хлеба с непропечённым тестом внутри…

Мы съездили на какую-то заставу, там нас тоже проверяли. Было очень красиво: горные вершины, бездонные тёмно-синие небесные озёра… Потом нас отвезли назад в погранотряд в город Ош.

Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Оказалось, что фотограф в клубе уже был, и ему было нужно ещё год или полтора служить. И я, будучи хорошим фотографом, не понимал, что делать ещё полтора года, оставшиеся мне до завершения службы в пограничных войсках. Просто служить в мотоманевренной группе, делать для неё фотографии, бегать с автоматом? Это было скучно, и это отдаляло меня от ВГИКа. И чтобы вырваться из погранотряда и развиваться, не забыть те знания, которые я получил в школе, я решил поступать в военное училище. Дело в том, что для этого давали время на подготовку, сильно не отвлекали, можно было учить математику, русский, язык, развивать свою память, а затем тебя отвозили в другой город для поступления. Этот процесс занимал месяц – полтора. Полезно, интересно, и время службы сокращалось. За время службы в случае, если ты не поступил в первый год, можно было повторить попытку во второй раз. Это было бы интересно. А при обучении в военном училище была возможность заниматься фотографией, допустим, делать стенгазеты, печататься в окружных газетах и журналах. Но, к счастью, этому замыслу не дано было осуществиться.

Когда я приехал в Ошский погранотряд города, то мне сразу сказали, что пришло письмо из Алмаатинской газеты «Часовой Родины» о том, что меня забирают туда фотокорреспондентом. Письмо это из редакции газеты я долго не мог найти. Потом оно всё-таки нашлось, и я его хранил в сапогах, в портянках, пока оно превратилось в лохмотья. Я позвонил в редакцию, и мне подтвердили, что ждут меня. Ожидание отъезда длилось очень долго и было большим испытанием для меня. Помню, что написал туда несколько слёзных писем.

В конце концов меня командировали в Алма-Ату. Я полетел на самолёте с генералами. После посадки все офицеры занялись своими делами, а я остался на военном аэродроме. У меня было предписание. Но куда идти? Поле, везде полковники, майоры… Какой-то офицер высокого ранга, по-моему, подполковник, попросил показать ему письмо, и после этого меня довезли до штаба погранвойск. Я зашёл в кабинет главного редактора газеты подполковника Петра Медвидя. Он потом уехал в Киев с понижением на должность заместителя редактора киевской пограничной газеты. Я ему бесконечно благодарен за его помощь. Заместитель главного редактора майор Анохин сказал, что мои письма хранятся в сейфе и что я должен хорошо служить, чтобы оправдать оказанное мне доверие. Второе слёзное письмо было о том, что я хочу поступать во ВГИК.

В первую командировку я поехал сразу, никто меня не инструктировал Пётр Медвидь вызвал меня к себе в кабинет и дал приказ сделать фотографии для газеты. Предыдущего фотокорреспондента – прапорщика – выгоняли с работы за какую-то провинность, и он не хотел меня обучать.

Таким образом, в первую командировку в какой-то отряд, по-моему, имени И. В. Панфилова, я поехал один. Как умел, наснимал репортажных снимков, очень старался, зафотографировал около десяти – двенадцати плёнок. По приезде в Алма-Ату напечатал фотографии в фотолаборатории редакции и принес подполковнику Медвидю.

Главный редактор вскочил из-за стола, схватился за голову: «Ты что натворил, разве можно так снимать?!» – «А что случилось, хорошие фотографии: собака бежит, мотоманёвренная группа находится на первом плане, на втором плане пограничник, погранполоса в кадре». – «Да нет, ты смотри, вот ружьё висит горизонтально, фуражка сбита набок на пограничнике… Это нельзя печатать! Нельзя так работать, тебя надо выгнать», – гневно обрушился он на меня. Я со всей серьёзностью воспринял его критику и стал работать постановочно для газеты. Строил всех людей, застёгивал им все пуговицы, обязательно защёлкивал крючок на гимнастёрках, чтобы всё было по уставу, поправлял фуражки, автоматы. Собаку нужно было держать на натянутом поводке. После критики главного редактора я так и снимал, не делал никаких произвольных, репортажных планов. За два года службы фотокором набрал три десятка высокохудожественных фотографий и отослал в приёмную комиссию ВГИК на творческий конкурс. Однако письма с уведомлением, что я прошёл его, оттуда не пришло. И я снова поехал в Москву. Зайдя в здание института, я представился и сказал, что выслал фотографии, но приглашение мне не прислали. Они посмотрели по фамилии в списках и сообщили, что я прошёл творческий конкурс. Для меня это было настоящим счастьем…

(Записано 25 июля 2014 года в санатории Тангангцы, Китай)

Почему люди скачут

Я целых три года пытался понять, почему люди прыгают на митингах, ведь эта идея не просто абсурдная, а поистине несусветная: никто никогда не прыгал до этого. В Чеченской Республике был танец Зикр, исполнявшийся на площадях. Говорили, что он придаёт силы, настрой людям. Танец исполнялся на митингах в ЧР: люди ходили по кругу, но не прыгали с дурацкими лозунгами. Такого в истории ещё не было. Подспудно искал ответ и, возможно, нашёл в словах Дэн Сяопина. Он сказал в 1989-м году: «Если миллиард людей прыгнет в многопартийные выборы, мы погрузимся в хаос типа всеобщей гражданской войны»⁹. Это оппозиционерам нужно было «установить буржуазную республику западного образца». Может, это и предопределило, почему люди прыгают на митингах. Назло здравому смыслу, социальных примитивов подначивают прыгать: «Кто не прыгнет, тот медведь! Кто не прыгнет, тот москаль». В Киеве, во Львове люди прыгнули, и страна погрузилась в беспросветность и смуту. Слово может вызвать действие.

Безусловно, это происходит вопреки здравому смыслу. Но организаторы майданов показывают, что они всесильны и могут себе позволить воздействовать на психику людей. Скачками огромных толп народа они показали, что Дэн Сяопин неправ? Они бросают вызов стране с полуторамиллиардным населением? Руины психики майданутых, сожженнные здания и люди в Домах профсоюзов, первые жертвы боевых столкновений в Славянске в 2014-м году доказывают обратное.

Националист «Азова», выходя с Азовстали в Мариуполе, сказал: «Я в ладу с собой». Практически всё его тело было в наколках с рисунками змей, ножей, пик, тевтонских крестов. На спине был изображён сам дьявол. Мёртвая кожа, мёртвое тело. Глубокое заблуждение нацика отзовётся, конечно, на соматике в будущем.

Случай на майдане–2014

На майдане произошёл случай, который удивил меня. Я приехал после свершившейся «революции достоинства» в Киев и лишь к вечеру добрался до квартиры на улице Софиевской. Обычно мы, журналисты, селились в гостиницах, но наш корреспондент сказал, что они отказываются поселять российских журналистов и вообще россиян. Владельцы отелей боятся прихода националистов с майдана и проверки, живут ли у них россияне. А ведь россияне – это те же украинцы, белорусы, русские, татары и другие народы, населяющие и Украину. Причём в украинском языке нет различия между словами «русский» и «россиянин» и национальность граждан из России и всех русских пишут как «росшський» с одной буквой «с». Страна Россия звучит и пишется также «Рошя». Поэтому многие украинцы думают, что Россия – это такая же титульная страна, как Украина, где по названию титульной нации произошло название страны, такая же, как многие европейские страны: Франция, Бельгия, Польша. На Украине многие несведущие, возможно, считают, что наша страна названа по имени русских, что в корне неправильно. Поэтому оттуда следуют обвинения в рашизме – русском национализме, так как они думают, что россияне – это и есть нация, давшая название, титул стране, то есть обвиняют страну в том, чего нет.

Россияне – русские, украинцы, белорусы, евреи, татары – самые близкие для проживающих на Украине людей – вдруг оказались преследуемыми, унижаемыми, бесправными на Украине. Их не пускают в Киев, отправляют обратным рейсом в Москву, не селят в гостиницы. Это кажется что-то из ряда вон выходящим и противозаконным. Со всеми другими европейцами таких проблем нет. Но к нарушениям прав человека сам человек, к сожалению, очень быстро привыкает. Мёртвая сила продавливает гуманность и закон, и тем более этику. Гуманность, демократия становятся инструментарием.

Мы жили на частной квартире, и на следующий день после прилёта я решил выйти на улицу и первым делом пойти на майдан, увидеть своими глазами, что там случилось. Идти долго не пришлось. Майдан начинался прямо под окнами. Мы с журналистами прошли через многочисленные палатки, в которые заходили и выходили люди. Около плакатов с фотографиями погибшей сотни бродили простые, плохо одетые люди. Мы поднимались наверх, где происходили расстрелы людей из снайперских винтовок. Тогда на майдане Виктор Приходько, наш телеоператор, сказал, что тебя с твоей московским говорком заприметят за километр и запишут в москали, а здесь это смертельно опасно, поэтому ничего не говори. Москалей там тогда люто ненавидели. Я ходил по улицам молчал, даже если спрашивали, а если отвечал, по произносил слова гортанно. Когда мы добрались до места, где стреляли по толпе снайперы, то смогли подойти к простреленным железным фонарным столбам. В них виднелись пулевые отверстия, причём с разных сторон. Я засунул палец в одно из таких отверстий. Пуля пробила столб с одной стороны, а с другой стороны нет. Кто-то стоящий рядом со мной сказал, значит, она осталась внутри. И я ответил, что её можно тогда достать и посмотреть. Мы с этим человеком разговорились. В принципе человек, заговоривший со мной, был благожелателен ко мне, хотя и участвовал в этом майдане. Я очень уважаю украинцев, потому что Киев – мать городов русских. Я был рождён в Советском Союзе, учился по советским учебникам и никогда не смогу разделять украинцев на западных и восточных. И даже если обстоятельства изменятся, я не смогу называть каких-то людей недочеловеками и желать им несчастья. Конечно, на востоке и на западе Украины разные культуры, даже разная архитектура. У людей из разных мест может быть разный опыт, разный архетип. Так вот мы с этим человеком разговорились о майдане, о жизни, нашли много общего и, беседуя, шли вниз к палаткам. По голосу он определил, что я россиянин и, может быть, поэтому не отставал. Мы прошли с полкилометра. Я специально не стал подходить к журналистам, с которыми пришёл на площадь, чтобы не выдать, что они тоже из России, потому что было опасно российским журналистам находиться на майдане среди националистически настроенной публики. Мне уже нужно было уходить в квартиру, но он не отставал, видимо, пытаясь выведать, куда я хочу уйти и где я живу. Мы продолжали говорить с ним, я отстал от наших ребят, и когда нужно было заходить в квартиру, чтобы не выдать свой адрес, я пошёл другим переулком. Попрощался с моим новым знакомым, но он всё не уходил, попрощался ещё раз, и лишь тогда он ушёл, и я другим переулком вышел к своему подъезду. При всей дружелюбности и напускной простоте мужчины с майдана мне показалось, что он считал меня, россиянина, шпионом, разведчиком, лазутчиком. Местные средства СМИ, возможно, вдолбили в сознание простых людей, что россияне являются врагами народов Украины. Милиция тогда не работала, точнее, они занимались не своей работой, а поддерживали восставших, в основном западенцев, наводнивших столицу Украины. Вот эта показная, с одной стороны, простота, дружелюбность, а, с другой стороны, слежка за тобой отнюдь не с доброй целью – характерная черта майдановцев и всех примкнувших к ним.

Около подъезда меня ожидал Виктор Приходько, телеоператор, и Александр Кутателадзе, звукооператор. Они, напуганные, спросили, не привёл ли я моего собеседника к нашей квартире. Я их успокоил и сказал, что шёл домой другим переулком, а затем убежал другими дворами и не привёл «хвоста».

Киевский колумбарий

Страшные вещи происходили на Украине. Говорили, что правый сектор во время майдана захватил крематорий в Киеве. Зачем, с какой целью? Это было непонятно, но вызвало ужас и страх. Людей в крематории сжигают без суда и следствия. Полиция не работает, и националисты могут творить всё что угодно в эти дни хаоса. Поэтому мы опасались выходить на улицу поздним вечером и ночью. Потом я уже спрашивал у оператора другого телевизионного канала об этом захваченном крематории. Он, который тоже присутствовал на майдане, рассказал, что к ним поступила просьба снять видеорепортаж обо всём, что происходит в захваченном правосеками крематории. Телеоператор с девушкой-корреспонденткой и с маленькой камерой пробирались через могилы, заваленные венками и засохшими цветами, всё ближе и ближе к месту будущего репортажа и на середине кладбища смогли отчётливо увидеть черный дым, шедший из труб крематория. Им стало адски страшно, и они стремглав побежали оттуда, так и не выполнив задание редакции. Люди бесследно пропадали на майдане, но тогда говорили, что одни уехали в Европу, а другие бежали в Россию к москалям. Никто не подсчитывал количество человеческих жертв честно и непредвзято. Победители оказались неподсудны перед западным сообществом и восточным тоже.

Позже, когда однажды к нам в квартиру позвонили неизвестные, мы сильно испугались. Наш дом стоял близко к палаточному городку майдана с очень агрессивно настроенными националистами. Мы посмотрели в глазок – там стояли три майдановца в чёрном и с чёрным флагом. Они стучали звонили в нашу квартиру. Мы, разумеется, не открывали. Постояв немного ещё за дверью, они ушли. Оказывается, эту квартиру до нас снимала девушка-националистка. Люди в чёрной униформе приходили к ней раньше. Но на фоне того, что происходило на майдане, когда людей забивали палками, убивали из снайперских винтовок, когда сжигали беркутовцев, жгли Дом профсоюзов в Киеве, мы, простые журналисты, понимали, что были уязвимы перед озверелой вооруженной толпой майданутых. Но мы – журналисты, и наш долг – освещать события. Мы выбрали эту профессию. Никто не заставлял нас ехать на майдан или в любую другую горячую точку планеты и делать оттуда репортажи, выходить в прямые эфиры, показывать правду.

Люди изменились, огрубели, опримитивели, журналисты – нет.

Непонятный характер женщины в Луганске в 2014-м

Алексей Букчин, фотокорреспондент РИА родом из Белоруссии, покупал как-то продукты в небольшом киоске в подземном ларьке под улицей Советской. Продавщица, несколько полная женщина, излишне ласковая, добрющая, сладчайшим, мелодичным, тихим голосом отвечала ему. Он сам был из Минска и также елейно отвечал ей. Они обменивались любезностями. Я хотел послушать их разговор и подошёл к ним и к товарам, открыто лежавшим на полке, так близко, что мог, по мнению продавщицы, украсть их. И она, обращаясь ко мне, совершенно изменившимся грубым голосом сказала: «Что ты покупаешь?» Куда делся весь этот сладчайший елей в её голосе? Мне кажется, она была готова растерзать меня. Я не стал с ней ругаться и отошёл на безопасное расстояние. И она, как ни в чём не бывало, продолжила беседовать с Алексеем своим предобрейшим милым голосом. Что за метаморфоза? Когда эта женщина была настоящей? Откуда эта двуличность?

Я дождался, когда Алексей выйдет из магазинчика, и мы вместе пошли дальше по своим делам.

Деньги

Деньги нам в командировку на Украину дали в долларах США. И мы регулярно ходили в обменные пункты разных банков Донецка, чтобы эти денежные знаки по выгодному курсу обменять на гривны. В самом начале, 24 марта 2014 года, за сто долларов давали около одной тысячи двадцати гривен, но в конце нашей командировки в результате инфляция, отчасти из-за последствий евромайдана «революции достоинства» и затем захвата донецкой администрации повстанцами, курс доллара поднялся в цене. За сто долларов уже давали больше гривен. 24 апреля 2014-го года уже получалась почти одна тысяча сто сорок гривен. Мы с нашими долларами имели двойное преимущество, а местные жители, наоборот, с каждым днём всё меньше могли купить продуктов и товаров из-за растущей инфляции. Цены на местные товары не так стремительно росли в цене, а вот на импортные росли наравне с ростом доллара. Мы оплачивали гостиницу, такси в гривнах, и нам было выгодно менять в небольшом количестве доллары, когда у нас уже совсем заканчивались гривны. Поэтому мы часто ходили в обменные пункты и получали каждый раз на одну и ту же сумму в долларах все больше гривен. Нам всё время приходилось обращать внимание на курсы валют. Мы стали замечать, что в Донецке стали закрываться обменные пункты, а в тех, которые были открыты, симпатичные девушки сообщали, что гривен нет. Первое время я не обращал внимания на машины, стоящие около банков, пока Андрей Руденко, наш продюсер, коренной житель этого города, не сказал: «Смотри, инкассаторские машины вывозят деньги из Донецка». Действительно, большие бронированные КамАЗы стоят у банков или, как зелёная саранча, снуют по городу. По этой причине в городе стало меньше наличных денег. Они вывозились из неблагоприятных для банков ДНР и ЛНР. Я сам наблюдал, как по супермаркету ходили хорошо одетые горожане и ничего не покупали, только жадно смотрели на заваленные разнообразными продуктами прилавки. Конечно, одной из главных причин такого явления была бедность, но главной стал вывоз гривен и долларов. А это, в свою очередь, в столь неспокойной ситуации напрямую негативно повлияло на и так неспокойную ситуацию в этих республиках. И своей валютой они выбрали российский рубль.

В Донецке самый активным был Приват-Банк губернатора Днепропетровской области И. В. Коломойского. Именно его светло-зеленоватые машины сновали чаще всего по улицам Донецка и других городов, по трассам и стояли у самих банков. Обменные пункты все чаще стали закрываться, и мы уже меняли большее количество валюты, чтобы не искать часто обменный пункт с местными деньгами. Потом начали закрываться и сами банки, банкоматы на улицах всё чаще не работали. Их расписывали разной краской, а окна банкоматов сияли своей матовой чернотой. Людям негде было снять деньги с карт. Местных жителей пугали тем, что прекратится обслуживание в «Приват-Банке».

Продукты, промтовары трудно было провозить через многочисленные АТОшные посты, и их начали ввозить из России, Белоруссии на машинах, большегрузных фурах с украинскими, российскими, белорусскими номерами. Они ехали через Россию в Донецк, Луганск. На полках начали появляться продовольственные товары, сделанные в Белоруссии и в России.

Освобождение Донецкой администрации

Стихия народных масс подобно термоядерной бушующей лаве, часто расплескивающейся через край, рушащей все барьеры. Революция простых людей сильнее ядерного расстрела, которым грозила всем русскоязычным людям Ю. В. Тимошенко, лидер партии «Батькивщина».

Тимошенко: «Я бы нашла как замочить этих му**ков! И я надеюсь, что я включу все свои связи, и я подниму весь мир, как только смогу, для того чтобы, блин, от этой России не осталось даже выжженного поля».

Шуфрич: «Ну, я, конечно, скажу, что я тебе здесь союзник. Не просто союзник! И я хочу тебе сказать: вот мне сегодня говорили – это утром было совещание глав фракций, и потом мы с Виктором говорили. Витя говорит:

Тимошенко: «А что теперь делать оставшимся восьми миллионам русских, которые остались на территории Украины? Они же изгои!»¹⁰

Сопротивление русских, украинцев, грузин, армян, проживающих на юго-востоке Украины, сильнее ядерных бомб, которыми запугивала Тимошенко. «Революция достоинства» западной титульной нации, произошедшая в Киеве, сразу провозгласила украинский язык единственным государственным. Более пятнадцати миллионов русскоязычных людей на Украине были признаны людьми второго сорта. Занятия в школах, университетах должны были вестись только на украинском языке, хотя это противоречило статье 10 украинской конституции, которая провозглашала: «В Украине гарантируются свободное развитие, использование и защита русского, других языков национальных меньшинств Украины»¹¹. Нарушались права русских, украинцев, других национальностей, говорящих на русском языке, для многих из них он был родным. В 2014-м году данный закон о запрете русского языка не приняли, испугались народных протестов, но сейчас уже приняты и действуют новые законы о языке титульной нации, тем самым нарушаются права русскоязычных граждан Украины. С новыми депутатами Рады, выбранными после революции 2014-го года, конечно, поменяют, отбросят старую конституцию и эту десятую статью конституции, дающую право говорить на родном языке, языке своих прародителей. Значение языка трудно переоценить. Это стало одним из главных стимулов захвата власти и создания своих народных республик гражданами, населяющими Д HP и ЛНР.

Дончане обычно собирались у памятника В. И. Ленину в центре Донецка. Митингующие были с красными флагами, с плакатами, с транспарантами. Приходили мужчины, женщины, молодёжь, чтобы послушать, иногда выступить на митинге. Все очень дружелюбно относились к российским каналам, и мы не прятали логотипы телеканала на микрофонах, как это было на майдане в Киеве, где российский микрофон вызывал невиданный гнев настроенных средствами массовой информации митингующих. Люди на митингах в Киеве чаще всего были привезены из западных областей Украины. На майдане было очень немного киевлян, и это признавали все.

Плакат в защиту русского языка в Луганске на улице героев Великой Отечественной войны. Май 2014 года. Фото В. Денисова

Здесь же, у гранитного памятника В. И. Ленину, формировалась колонна демонстрантов, которая двигалась к Донецкой администрации. Митингующие шли организованно в колонне и скандировали лозунги, а впереди несли длинный плакат во всю ширину улицы. Они двигались, увлечённые своей силой, и надвигались на администрацию, которая всё ещё подчинялась киевской власти. Администрация была полупустой и охранялась омоновцами, прибывшими из западных областей Украины. Солдаты с длинными щитами и дубинками смотрелись довольно грозно, и демонстранты, в том числе и я, снимающий репортажи у Донецкой ОГА, их опасались. В дверях сохранялся очень узкий проход, а все остальные двери были заварены железными ржавыми щитами. Окна первого этажа были зарешёчены, и проникнуть в здание администрации, охраняемое несколькими сотнями омоновцев, было проблематично. Демонстранты, каждый раз доходя до администрации, митинговали там и расходились.

В этот день, 6 апреля 2014 года, тоже планировались формирование колонны и её поход к администрации. Мы арендовали двухкомнатную квартиру рядом с площадью Ленина и в окна видели хаотическое выстраивание колонны. Сергей Арсеничев, корреспондент, с которым я жил в одной квартире, раздумывал, идти или нет на съёмки очередного похода. Помню, я его убеждал, что идти снимать нужно. Но ситуация была опасная и непредсказуемая, как рассказывал Андрей Руденко, тогда ещё наш продюсер, в городе было много майдановцев и сбушников, защищавших бандеровскую власть. Первые обычно разъезжали на велосипедах, а вторые – на машинах. Конечно, все они были растворены в толпе людей. Здесь было тяжелее, чем в Чечне, потому что там можно было отличить ваххабита от мирного жителя и от чеченцев, помогающих российским корреспондентам. Здесь же это сделать было невозможно. Любой самый обаятельный человек мог вдруг оказаться бандеровцем. Двуличность, размытость людей в Киеве, в том числе и в Донецке, потрясала. Ты часто не мог быть уверен в человеке из-за его непредсказуемости, изворотливости и хитрости.

Выходить из квартиры было всегда опасно. Поэтому на этот раз я взял смартфон и включил запись прямо в квартире и весь путь до колонны демонстрантов записывал на видео, думая, что если меня похитят, убьют, то останется видеозапись с теми, кто это сделал. Я снимал незаметно и хотел в случае опасности отбросить смартфон, чтобы его не заметили те, кто будут меня похищать или проводить другие насильственные действия в отношении меня. Потом, уже улетая из Донецка, я эту запись предусмотрительно стёр, чтобы её не обнаружили и меня не задержали в аэропорту.

Подойдя к формирующейся колонне, я закончил съёмку на смартфон и включил видеокамеру и начал снимать подготовку демонстрантов к походу на Белый Дом, так называли Областную администрацию в Донецке местные жители. Впереди сформированной толпы в руках демонстрантов развевался на ветру плакат-воззвание, призывающий к созданию народной республики. В середине и в конце, насколько было видно, были люди с плакатами, написанными от руки, и с различными флагами. Вдруг первые ряды пошли, и за ними потянулись все остальные митингующие. Подошёл Сергей Арсеничев, мы двигались вместе, то опережая колонну, то отставая от головы колонны. Я снимал различные лозунги, марширующих и воодушевлённо выкрикивающих лозунги людей. Среди демонстрантов были дети, их несли отцы на руках и на плечах. Сюрреализм происходящего шествия людей, охваченных небывалым восторгом и воодушевлением, увлекал всех вперёд. Это была настоящая народная, в чем-то наивная революция простого народа.

Расстояние до администрации было довольно большое, но мы дошли быстро, и там митинг продолжался. На чей-то призыв занять здание администрации, где окопались сторонники киевского майдана, народ перешёл к штурму. Военные, стоявшие со щитами, не давали пройти ко входу. Началась потасовка между пришедшими на митинг протестующими и омоновцами. Манифестантов было больше, и хотя они не были вооружены, они буквально голыми руками хватались за щиты, пытались их вырвать, отталкивали военных в касках от двери. Те не очень активно сопротивлялись. Они уже долго стояли около администрации, и многим это уже надоело. Кто-то в толпе сказал, что ближе ко входу стоит отряд омоновцев, привезённый из Львова. Но двери были закрыты, и на них снизу были приварены железные листы. Голыми руками их сорвать и открыть дверь было невозможно. Я все это снимал, получался отличный живой репортаж. Группы уходили за здание администрации, и я пошёл за ними, снимая всё на видеокамеру. Митингующие посчитали, что если спереди все окна первого этажа были высоко и через них внутрь не залезть, а главный вход был закрыт и заварен изнутри железом, то можно попытаться зайти туда с обратной стороны. Но там железный забор с колючей проволокой огораживал здание от улицы, а первый этаж тоже был в железных приваренных щитах и в железных решётках. Однако штурмующих было настолько много, что они набросились на высокий железный забор и, раскачивая его, повалили на землю. Колючая проволока с острыми режущими лезвиями на заборе мешала людям пройти во двор административного здания. Они по одному просачивались через поваленный в нескольких местах забор. Под бравые крики внизу стоящих людей особо смелые парни полезли по оконным решёткам первого этажа в окна второго этажа. Я всё снимал на камеру из-за поваленного забора, не заходя во двор. Немногочисленные омоновцы, стоящие тут же, ничего не могли сделать. Я думал, что тех, кто влез в здание администрации, могут избить или даже убить.

Но какой-то мужчина выбрался обратно из окна здания счастливый и довольный, он что-то рассказывал собравшимся митингующим. Потом кто-то в толпе сказал, что главную входную дверь открыли, и народ ринулся, как волна, туда. Я со всеми восставшими против майданной «революции достоинства» титульной нации подбежал к главному входу. Двери действительно были открыты настежь, и в здание входили люди. Мы всё запечатлели на камеру. Сняли ещё стендап, интервью с несколькими митингующими и пошли в квартиру монтировать и озвучивать репортаж.

Таким образом, очередной митинг, начавшийся у памятника В. И. Ленину, закончился революционным захватом Областной Донецкой администрации и победой народа, восставшего против майданной власти. Революция антидостоинства в Донецке свершилась. Вокруг царили торжество, энтузиазм, небывалый подъём и потрясающее воодушевление, охватившие десятки тысяч протестующих людей.

Отпуск с 23 марта 2014-го. Прилёт в Киев

Отпуск 2014 года я планировал заранее, ещё за полгода в ведомости об отпусках операторского отдела я старательно вывел дату 23 марта. Потом я проверял, чтобы эта запись была написана очень чётко, чтобы наш диспетчер Ирина Блинкова ничего не перепутала, потому что в это время я планировал пройти очень важный учебный курс по стратегическому менеджменту в одном из институтов. Я заранее заплатил за него большие деньги. В марте усталость накапливалась в связи с Олимпиадой, а также очень длительных поездок на работу и с работы. Наступил долгожданный последний рабочий день. Я останусь в отпуске в Москве, но буду ходить на свои любимые занятия в институт. Некоторые любят рыбачить, некоторые имеют страстное желание поохотиться, некоторые хотят поехать в отпуск на юг, на Мальдивские или Канарские острова, на Кипр. Я же все последние несколько лет, честно признаюсь, использовал отпуски для посещения курсов – мне нравилось узнавать новое, получать новые знания, это было моим хобби. И хотя наш бывший директор канала «Россия 24», так называемого РНК, Дмитрий Медников, умнейший человек, сказал, что стандарт знаний выше на рабочем месте в компании, чем в университете, но я с ним тогда, когда он произнёс эти слова на собрании, не согласился. Я подумал, что люди хотели поступить в институт с нашего операторского отдела, а им сказали, что самое главное – это стандарт знаний в компании, он гораздо выше, чем в институте. Он чётко, очень грамотно и очень точно обозначил в короткой фразе суть. Действительно, стандарт знаний на работе выше, чем в институте, потому что в институте обучают тому, что уже применялось на производстве. То есть в вузе знание извлечено из производственной практики компании, и оно уже вторично. И гениальный и прозорливый Дмитрий Медников это заметил. Но здесь трудно согласиться с тем, что работник сможет заметить все премудрости работы, проанализировать всё, что делает другой работник его профессии, что он делает сам. Можно годами глубоко погружаться в работу, но так и не понять сути того, что делает ремесло именно мастерством.

В предпоследний день перед отпуском мне позвонила координатор операторского отдела Катя. Я ожидал, что она скажет, до которого часа нужно работать в крайний день перед отпуском, но она сказала, чтобы я срочно перезвонил Косте Мучнику, в то время нашему заместителю главного оператора. В тот момент я был в метро и не мог этого сделать – звонки не проходили. Я добрался до станции метро Войковская, вышел и набрал номер Кости. Он передал трубку Алексею Цепляеву, главному оператору, который был довольно жёстким, но справедливым руководителем. Цепляев сказал, что я должен поехать в командировку на Украину. Я сразу понял тогда, что отказаться нельзя, тут же проанализировал ситуацию, решил, что курс можно закончить попозже и что главное – это работа, и согласился. Нужно было ехать через три дня, в субботу, времени для того, чтобы собраться, получить аппаратуру, было в обрез. В эти дни я уже не ходил на курсы.

На следующий день я начал собираться на Украину. Меня направляли в Киев, но потом сообщили, что перевезут в другой регион, куда-то на восток. Я полетел с маленькой камерой размером с пачку сигарет, поскольку с большими на Украину журналистов из России уже не пускали. Я взял два ноутбука: один свой, а другой для перегона с одного на другой – их пропускали через границу.

Летел я одним рейсом вместе с другим оператором с «Вести-Москва». В Киеве мы были один день. Я пошел на пограничный контроль, заполнил бланк для въезда на Украину и начал проходить через пограничный контроль решительно и смело. Пограничник посмотрел на меня подозрительно, с сожалением вздохнул, поставил штамп в паспорте и пропустил. Следом за мной шёл мой коллега. Он начал что-то объяснять пограничнику. Чтобы увидеть, что там происходит, я, уходя, чуть развернулся. Пограничник внимательно всматривался в оператора с «Вести-Москва», который облокотился на стойку пограничной будки и начал размахивать в разные стороны руками, одновременно крутя головой. Я подумал о том, что ему надо было вести себя спокойнее.

Чтобы меня не остановили и не выдворили, я ушёл из зоны пограничного контроля и спустился на первый этаж. Номер телефона моего коллеги у меня был. Я тут же начал ему звонить. Он ответил: «Витёк, меня пока проверяют, но ты меня дождись». Я долго ждал его, но затем вышел на улицу, продолжая звонить и посылая ему смски. Его долго проверяли, а затем посадили в какую-то комнату. Он продолжал возмущаться. Я подумал, что нужно было спокойно договариваться с пограничниками, потому что ругаться с ними было бесполезно. Я ждал полчаса, час… На меня стали уже подозрительно смотреть прохожие и таксисты. И тогда я поехал в город, на квартиру, думая, что коллега позже пройдёт пограничный контроль, возьмёт такси и приедет или я съезжу за ним в аэропорт. Но потом оказалось, что его депортировали назад в Москву. Он возмущался, но такова жизнь. Также он сказал, что тогда «завернули» человек двадцать с трёх московских рейсов.

Потом я пожил несколько дней в Киеве. Приходилось много работать, делать репортажи, прямые включения прямо из квартиры. Я на несколько минут пересёкся с Кириллом Вышинским, начальником корпункта ВГТРК в Киеве. Он сказал, что дадут машину от корпункта и повезут в Донецк освещать обстановку там. И меня повезли туда через всю Украину. Я благодарен ему за это интереснейшее путешествие. Я ехал через Днепропетровск и заехал к своему двоюродному брату Эдику, с которым давно не виделся и которого очень хотел навестить. Но он уже переехал с прежнего места, а соседи, к которым я стучался и звонил, не смогли мне помочь…

В Днепропетровске я встретился со своим корреспондентом Сергеем Арсеничевым, хорошим парнем из Самарского корпункта, и мы с ним поехали вместе в Донецк. Там Сергей познакомился с будущим нашим продюсером, с молодым человеком, который очень помогал нам. Андрей Руденко продюсировал и возил нас на своей машине. Он сказал, что прослушал курсы СБУ, но служить там не стал. Андрей рассказал нам кое-что. Он люто ненавидел майдановцев и бандеровцев. Когда мы были на митинге за бандеровскую Украину в Донецке, куда приехали люди с западной Украины, и в числе радикальный депутат Олег Ляшко, и где были повсюду жёлто-блакитные флаги то Руденко ходил среди этих тысяч людей и высказывал им своё возмущение. Газеты, которые распространялись на подходе к митингу, он рвал и бросал прямо под ноги майдановцам.

Андрей поведал нам о том, чему его обучали на курсах. Сергей Арсеничев не обращал на это внимания, а я почему-то запоминал и делал выводы. Поскольку Андрей работал в СБУ, я понял, что ему можно верить. Он сказал, что все телефоны, по которым мы говорим, прослушиваются. До этого я прочитал в Интернете интервью израильского военного о майдане, который утверждал, что там четыре стороны прослушивали все телефонные разговоры. Я понял, что это должны быть, наверное, четыре страны. Я спросил Андрея, что, наверное, разговоры не прослушиваются, если сменить симку, номер на телефоне. Он ответил, что прослушивание ведётся по телефонным трубкам, то есть телефон сам имеет какой-то идентификационный номер. Правда это или нет, я тогда не знал, но подумал о том, что лучше сменить телефон, купить новый за двести гривен, чтобы тебя не прослушивали. Я ничего не скрывал, но это всегда неприятно. Может, я что-нибудь скажу, ляпну вполне правильное, юридически грамотное предложение, а они всё это переиначат и назовут террористом, бандитом, сепаратистом. Как говорила моя бабушка, береженого Бог бережёт.

Тогда в Донецке корреспондент Сергей Арсеничев договаривался о съёмках. Он также монтировал, не доверяя мне, хотя порой я умудрялся иногда это делать сам. Бывает командный стиль работы, а бывает единоличный. Думаю, самое главное в группе, тем более в командировке, – наладить спокойную целенаправленную работу, а на мелкие шероховатости стиля поведения лучше не обращать внимания. Он был новоиспечённый корреспондент, и для него эта поездка на Донбасс тогда была пиком карьеры. Ему говорили в отделе городов, что если ты хорошо будешь работать, то будешь работать в корпункте в Киеве, и он это отлично работал.

Мы снимали каждый день, начинали с утра и заканчивали поздно вечером, каждый день был сюжет. Если, допустим, он предназначался для еженедельной передачи «Вести недели», то эта работа по продолжительности занимала два-три дня, а субботняя ночь на воскресенье уходила на монтаж, наговор. Работа выматывала, она была очень напряжённой, и я получал большой опыт, работая в этой первой командировке на Украине. Потому что это была не Чечня, это было нечто другое. В Чечне ты знал, кто враг, а кто друг. Там ты идёшь в толпу со своими знакомыми чеченцами, знаешь, что они тебя не предадут, всегда выручат, вытащат из сложной ситуации, спасут, как это было с Ваней Малышевым, которого спас Хизир, наш продюсер в Грозном. Когда Ваня зашёл на городской рынок, бандиты, увидев его, закричали по-чеченски: «О, русак, русак идёт». И кто-то из них метнулся за пистолетом или ножом. А Хизир, тоже чеченец, сказал: «Вань, тебе отсюда надо бежать», – и показал, куда надо бежать. И Малышев так и ушёл. Когда один чеченец прибежал уже с пистолем, то белобрысого Вани уже не было на базаре. Бандит-чеченец был сильно разочарован…

На Украине же всё перемешано, всё перепутано, потому что все выглядит одинаково. Я там никому по-прежнему не доверял, даже Андрею Руденко, потому что он всегда говорил двусмысленно. И лишь после того, как я увидел на митинге в Донецке, как он люто ненавидит бандеровцев, я понял, что он наш человек.

Я получил определённый опыт в первую командировку на Украину. Я немного больше понимал обстановку, в отличие от впервые прибывших в это страшное время сюда в годы гражданской войны Антона Волошина и Игоря Корнелюка.

Вторая командировка была ещё более жёсткой, потому что происходили военные действия. Я согласился поехать в командировку добровольно. Добровольно согласились поехать в командировку на Украину и Антон Волошин и Игорь Корнелюк. Получилось так, что последние три дня перед поездкой я десять – двенадцать часов работал и на четвёртый без отдыха должен был улетать на Украину. Я не успел собрать документы о своём родстве со своей двоюродной сестрой и со своим двоюродным братом Эдиком, проживавшим в Днепропетровске, мне для этого нужно было ехать на дачу в Подмосковье и там искать среди кипы документов в кладовке свидетельства о смерти матери и отца, фотографии. На Украину уже не пускали россиян без веских оснований. И я поехал на Украину наобум, в отличие от Антона Волошина, который собрал целый пакет документов с копией паспорта жены. Он родился под Луганском, в Алчевске. Там у него жили бабушка, и жена, как он говорил мне, тоже была оттуда.

Антон летел первым рейсом в Днепропетровск ранним утром, и он прошел, как он мне сказал, пограничный контроль очень легко. Когда его спросили пограничники, с какой целью он прилетел на Украину, он ответил, что едет к своей бабушке и жене и показал все документы: паспорт, свидетельства. Его супруга была гражданкой Украины, и пограничники, руководствуясь гуманными соображениями и в то же время, контролируя ситуацию, пошли с ним и взяли ему такси, на котором он уехал в город. Я же по прилёте не хотел показывать мидовский загранпаспорт, в котором была отметка, что я был на Украине, и предъявил российский паспорт с заполненным миграционным талоном. Но пограничники сказали, что этого мало, спросили о цели моего приезда в Днепропетровск и потребовали показать документы, подтверждающие, что я приехал к своим родственникам. Я ответил, что у меня документов нет, но я сейчас позвоню родне, и показал им фотографии с дядей Лёвой Осинцевым, который живёт в Миассе. Они попросили показать обратный билет, но для них этого было недостаточно. Я позвонил своему брату, но он был тогда в Херсоне, развозил продукты по разным магазинам. Он сказал, что вернётся через восемь – десять часов и сразу приедет в аэропорт, но сейчас позвонит сестре Наташе, которая живёт под Днепропетровском, и она сейчас приедет и будет меня вытаскивать из рук пограничников.

Я немного нервничал, всё было печально. Но пограничники попросили сесть, потом вежливо провели на второй этаж в зону отлёта в Москву и сказали, что там есть туалет, что в буфете можно попить кофе, но никуда из этого зала выходить нельзя. Я начал звонить Эдику, чтобы узнать телефон двоюродной сестры, которая проживает под Днепропетровском. Потом позвонил своей родной сестре в Москву, сказал, что не могу пройти пограничный контроль, затем сделал звонок на работу и сообщил, что меня не выпускают из аэропорта Днепропетровска. Тётя переслала мне номер телефона Наташи, двоюродной сестры, и она сказала, что сейчас приедет и вытащит меня. Лишь тогда я успокоился: женщины в экстремальных ситуациях ведут себя правильно. Я начал ждать, хотелось попить воды, но я не уходил. Со мной рядом сидели два пограничника, но я не общался с ними. Я долго сидел, надеясь, что меня выпустят. А позже ко мне подошёл знакомый пограничник и, держа кипу документов, начал выяснять мои имя и фамилию. Мы прошли через пограничный контроль на втором этаже зала вылета. Я поблагодарил пограничников в будке, и благожелательно поздоровался с сбушниками, находившимися на лестничной клетке между этажами. Подошла женщина и проверила мой скромный багаж – два ноутбука и содержимое сумок. Меня выпустили через ворота, выдали мои документы и паспорт сестры, и я начал ей звонить. Она ответила, что находится у главного входа. Я увидел её издалека, сразу узнал и подошёл к ней. Мы обнялись. Я отдал ей её паспорт. Она была с мужем – высоким худым мужчиной.

Мы сели в их машину, разбитую копейку-«Ладу» пятой или седьмой модели, поехали через Днепропетровск по Донскому шоссе, въехали в её посёлок и подъехали к небольшому дому. Меня тут же завели в зал, я немного стеснялся, Наташа включила телевизор. Я понял, что телевизионные каналы они смотрят только украинские, я сказал, что вчера, 9 мая, работал на Красной Площади, освещал парад, а 10 мая вдруг оказался под Днепропетровском, да еще в сельской местности. Я очень устал, и сестра меня покормила, меня определили в комнату к её сыну, и часов в семь вечера я сразу заснул. Слышал, что вроде ужин и что Эдик приедет только утром.

Я проспал до следующего дня, часов до девяти. Услышав, что приехала машина, я быстро оделся и выбежал во двор, чтобы встретить своего двоюродного брата Эдика. Я ожидал увидеть тридцатилетнего богатыря, но он был совершенно лысый, впрочем, так же, как и я, и небольшого роста. Мы не виделись с детства, я помнил его по фотографии, да и в Миассе мы встречались. Родство – оно такое дело, ты сразу понимаешь человека и принимаешь его, устанавливаешь с ним контакт… У него была жена и сын Максим лет семи. Мы накрыли стол во дворе дома, сели, включили музыку, начали пить виски, купленное мной в Дьюти Фри в аэропорту. Я тоже выпил, потому что по вкусу этот напиток напоминали трансцендентность Шотландии, в которой я никогда не был, но радость от пьянства я никогда не чувствовал, не люблю быть пьяным, особенно сильно, и болею, когда напиваюсь.

Нам было хорошо – это была моя родня. Мы долго не виделись, нас разделяли границы, но границы в общении за этим столом не чувствовались, было душевное родство. Никто никого не перебивал, мы понимали друг друга. Вот такое чувство было за столом. Мы общались на уровне символов, мыслей. И сейчас, когда границы для меня на Украину закрыты спецсанкциями «миротворца», которые ввёл против меня президент Украины П. Порошенко, я особенно болезненно ощущаю эту невозможность увидеться и пообщаться с моими родственниками.

Жена у Эдика была родом из Днепропетровска, и я понял, что она придерживалась, как и большинство людей на Украине, националистических взглядов. Эдик же, хоть и не был подкаблучником, но очень её обожал. Жена была очень сильной по характеру женщиной, что подчёркивали ярко-рыжие пышные волосы. Эдик разделял взгляды жены, но я не занимался политикой, не старался убедить их в чём-либо. Убедить человека – значит предоставить ему другую информацию, которая расширит его знания. Я рассказал какие-то вещи, которые могли расширить их мировоззрение, но не давил, а только объяснял. Жена Эдика, допустим, говорила, что И. В. Коломойский, губернатор Днепропетровской области, давал 10 000 гривен за сдачу российских журналистов властям Украины и журналистов не избивали. Их отправляли в Москву, но я не знал тогда, что государственные власти платят за таких пойманных журналистов, как Олег Сидякин, Марат Сайченко. Однако никто не говорит, заплатил или не заплатил губернатор Коломойский тому, кто их сдал. Но потом, после возвращения в Москву, я спросил Олега Сидякина, когда он меня попросил дать интервью после убийства Игоря Корнелюка и Антона Волошина. Я пообещал дать ему ответы на все его вопросы, но с одним условием: чтобы он рассказал о том, через что им пришлось пройти, когда их схватили сбушники… Их положили на землю, потом поставили на колени головами в землю, начали пинать по животу, отбивали все внутренние органы. Я посмотрев тогда на Сидякина, понял, через какие круги ада они прошли. Олег очень похудел, у него появились круги под глазами, лицо было нездорового цвета. Увидев Марата Сайченко, который выглядел так же, я ему сказал, что им обоим обязательно надо поехать в санаторий. Такие люди, как они, не уделяют внимания своему здоровью. А ведь потом приходится об этом сожалеть, как это случилось с телеоператором Олегом Чупиным. Работая на НТВ в Югославии, в Косово, он однажды снял очень важное видео, и полицейские попросили его отдать им кассету. Он отказался, и тогда они жестоко его избили палками, разбили камеру, хотя ему удалось спасти запись. После этого он почувствовал боли в позвоночнике. В Москве один из руководителей НТВ Олег Борисович Добродеев предложил ему лечение в санатории, но он отказался. Об этом рассказывал мне сам Олег Чупин. В результате прошло несколько лет, и вот уже месяцев пять или шесть он на больничном, оформляет инвалидность…

Тогда же, в посёлке под Днепропетровском, я не знал всего этого. Нам всем было весело и хорошо. Вечером Эдик со своей женой и сыном Максимом отвёз меня в Днепропетровск, а в его квартире он показал фотографии, навеявшие воспоминания.

Жена брата

Жена Эдика добрая, вдумчивая женщина. Она работает в днепропетровском детсадике воспитательницей. Семья за все годы жизни почему-то не накопила денег на отдельную квартиру – они живут в одной комнате в трёхкомнатной квартире вместе с мамой и другой сестрой с ребёнком. Жена Эдика ездит с сыном Максом отдыхать в западную Украину, в Карпаты, но не возила сына на восток на Урал на малую родину отца.

За столом днём она молчала, а когда приехали в их квартиру в Днепропетровск, то, освоившись, уже на своей домашней территории, на кухне упорно начала доказывать, что я как журналист не должен работать здесь на Украине, особенно как журналист российский, и напомнила о выплате, назначенной Коломойским.

Позже, я спросил у журналистов и простых людей в Луганске и Донецке об этом, но они сказали, что это обман. Днепропетровский губернатор денег не даёт, а журналистов там избивают. Жена моего брата доказывала, что нужно брать разрешение на съёмки. Я ей ответил, что это не обязательно, что журналист должен делать репортажи обо всём из любой точки мира, даже из преисподней, но так и не смог её переспорить, и поздно вечером она ушла спать, уверенная в своей правоте.

Я подумал тогда, что она пошла звонить обо мне в органы милиции, СБУ, Коломойскому, а жена брата получит за это вознаграждение. Мне было это весьма неприятно. Я слышал, но не знал точно о том, что журналистов избивали, как избили журналистов «Звезды» Никиту Конашенкова и его оператора Евгения Давыдова, «…удалось установить, где истязали Евгения и Никиту, то происходило в самом центре Днепропетровска, в здании, расположенном напротив областной администрации. Там сегодня обосновались новые украинские гестаповцы»¹². Что Никиту и Евгения избивали, было видно на пресс-конференции, которую устроили перед высылкой из Украины в администрации Днепропетровска с их участием. Они держались, но представляли из себя жуткое зрелище: под глазами были синяки от избиения, лица были побиты, и они все время испуганно осматривались по сторонам, наверное, боялись тех, кто их избивал, и говорили как по написанному. Также избили журналистов из «Лайф-Ньюс» Олега Сидякина и Марата Сайченко, захваченных под Славянском в 2014-м году. Олег Сидякин говорил мне на похоронах Антона Волошина, что их поставили на колени, а головы приказали склонить на траву, и сбушники пинали по животу, по внутренним органам кожаными американскими жёлтыми ботинками. После таких ударов человек на всю жизнь остаётся калекой. Такое жестокое, издевательское отношение к журналистам было впервые в современном мире. В Чечне боевики корреспондентов ценили, их не избивали, когда захватывали для обмена, он был товар, за него, живого, можно было получить хороший выкуп. И тут впервые в мире в центре Европы, в демократической стране, стремящейся в Европу, случилось такое зверство по отношению к журналистам. Это нарушает все законы Украины, принципы ЕС, устав ООН.

Тогда, на кухне, я весь съежился, немного испугался и приготовился к самому худшему, но внешне не выдал себя и всё время шутил со своим двоюродным братом, с которым мы воспитывались в одном далёком городе на востоке единой тогда страны. Брат ничего не заметил. Потом он проводил вниз из дома до такси, но я всё время ждал, когда на меня набросятся, схватят и заберут в СБУ. Но подъехало такси, Эдик посадил меня, и я поехал на железнодорожный вокзал. Я всё время ждал ареста, хотя ничего предосудительного, незаконного я не сделал, а лишь исполнял свой журналистский долг. Билет у меня уже был, я купил на станции, где жила сестра, он стоил 72 гривны. Поздно ночью 12 мая 2014 года я сел на подошедший поезд 92 «Днепропетровск – Луганск». Окончательно я успокоился, когда поезд отъехал от Днепропетровска, и в душе поблагодарил жену брата за то, что она не сдала меня. Спасибо ей и простым людям Украины, нашим братьям.

На железнодорожной станции Луганска, когда я приехал, я не стал звонить, потому что все телефоны прослушивались. Я отошёл от вокзала, чтобы не привлекать внимание наглых «водил», но такси нигде не было, но наконец смог договориться с таксистом. Я приехал в гостиницу «Луганск» и там уже узнал, где живут наши журналисты, оформил номер и затем встретился с членами телевизионной группы Александром Пономарёвым, Андреем Стифоровым и Сергеем Самохой. Там же был и мой звукооператор Антон Волошин. Все ребята обрадовались, особенно Стифоров, потому что вместо него на съёмку пошёл я через нескольких минут после приезда в гостиницу, чтобы дать ребятам собраться к отъезду домой. Мне показали жутко маленькую пластиковую камеру Сони на 150 флешках, на которой я снимал когда-то давно. Немного подучили по назначению кнопок на камере, и я пешком пошёл в администрацию ЛНР снимать первую для себя пресс-конференцию. По пути я изучал камеру, переключал все кнопки на ней, чтобы набить руку. Самое главное было не снять брака. У меня в принципе был один выходной день, который я провёл у родственников, а затем работа каждый день. Мы работали вначале с корреспондентом Сергеем Самохой и звукооператором Антоном Волошиным. Антон изумительный человек. Жили мы на одном этаже гостиницы «Луганск», я к нему заходил днём, а вечером он всегда уходил к своим родственникам и знакомым, коих у него было много, в том числе и знакомые жены.

Смерть для казака

Есть большое различие в понимании смерти для разных категорий людей. У казаков принято иначе относиться к самой печальной теме всех людей и народов. Послушайте песню кубанского казачьего хора «Любо». Погибает боец, погибает казак, и казаки поют: «Любо, братцы, любо». Они поют это с воодушевлением, даже с каким-то восторгом, не с радостью, но с бравадой какой-то. Печаль, минорность песни скрыта самой внутренней темой гибели на поле боя. Смерть – это не трагедия, это «Есть упоение в бою. И бездны мрачной на краю…»¹³, не просто пустая бравада, это не конец всего. Если бы это было так, то казаки так мажорно не пели бы. А вот в исполнении той же песни хором Сретенского монастыря смерть – это огромная трагедия: всё кончилось. Они с севера и по-другому понимают песню. Через эмоции, проявленные в песне «Любо, братцы, любо», можно понять, что у участников этого хора другое мировоззрение, миропонимание европейского человека. У казаков это понимание гибели в бою, гибели за команду, за атамана, за казаков, это должно восприниматься бравурно и поётся с лихостью, даже с неподдельной радостью и абсолютно не трагедийно. Северные хоры больше, что ли европейцы по духу и не могут осознать, что нет большего счастья, чем «отдать жизнь за други своя»¹⁴.

У европейских народов нет такой песни, какая, допустим, «Не для меня придёт весна»¹⁵. Вдумайтесь просто: человек поёт, что не для него придёт весна, не для него девушка растёт. И в этой песне казак чувствует трагедийность, но в то же время от этого он чувствует большую силу, смелость, это даже своего рода фертилизация, любовь к смерти, но любовь не к простой смерти в койке под старость, а любовь к смерти в бою, любовь к бравой победе через свою трагедию. За столетия у казаков выработалось такое отношение к жизни и смерти. Если бы они были не такими, они бы там не жили, не освободили бы столько пространства, а прятались бы по углам, жили бы в городах. Это понимание жертвенности П. А. Столыпина, это понимание Никиты Михалкова, который поет эту песню вместе с кубанским казачьим хором, это понимание жертвенности во имя чего-то, может, даже жертвы Христовой, во имя спасения человечества, которого нет у других народов. Это заложено в христианстве, но православный хор Сретенского монастыря не принимает этого и поет песню трагедийно в одной минорной тональности. В исполнении Кубанского казачьего хора подобные песни звучат бодро, задорно, с неописуемым восторгом, хотя тема смерти не даёт для этого, казалось бы, никаких оснований…

Бумажные границы «Памяти»

В годы перестройки Свердловская киностудия была инициатором новых идей в советской стране. Самые смелые темы принимались разными творческо-производственными объединениями киностудии. Если одно творческое объединение отвергало тему заявки, то другое принимало и выделяло необходимые ресурсы, воплощая её в документальном, а нередко и художественном фильме. Руководитель одной из таких компаний внутри Свердловской киностудии «Зов»» Барас Халзанов искренне и с полной уверенностью вынашивал планы снять художественный фильм о Верховном правителе России А. В. Колчаке. Для того времени мысль была крамольная. Бараса Цыретаровича, выпускника режиссёрского отделения ВГИКа, привлекла тема самоотверженной любви возлюбленной Колчака Анны Тимиревой. Когда эсеры арестовали Александра Васильевича и вывели из поезда, бедная женщина бросилась за ним, хотя могла тайно уйти и сохранить себе жизнь. Красноармейцы спросили её, почему она бежит за Колчаком, и она честно ответила: «Арестуйте и меня. Я не могу без него жить»¹⁶. Половину жизни Анна Тимирева провела в заключении, её бросали из тюрьмы в тюрьму сразу после освобождения из очередного заключения. В то время такая тема была возможна для съёмок художественного фильма именно на Свердловской киностудии, но картина не вышла из-за болезни и смерти Бараса Халзанова. После долгих лет в 2003 году вышел фильм о Колчаке «Адмирал» с Константином Хабенским в главной роли, но это будет уже новая эпоха, а тогда сама озвученная при мне идея снять фильм о Колчаке была революционной.

На Свердловской киностудии работал папа будущего режиссёра фильмов «Брат» и «Брат–2». Октябрин Сергеевич Балабанов был главным редактором творческо-производственного объединения научно-популярных фильмов и моим начальником. Он был редактором на художественном кинофильме «Вечерний звон» по роману-поэме «Москва – Петушки». На его премьеру в московском Доме кино пришёл сам автор произведения Венедикт Ерофеев. Он, правда, сказал, что фильм получился по мотивам романа и не стал к нам претендовать на гонорар как автор сценария. Но картина ему понравилась.

Алексей Балабанов первый фильм снимал на нашей киностудии о группе «Наутилус Помпилиус» с Настей Полевой «Раньше было другое время». Премьера этого документальной картины прошла в Доме кино Екатеринбурга. Но мне фильм показался затянутым, скучным, плохо снятым в плане операторской работы. Однажды я провожал Алексея из киностудии по проспекту Ленина до улицы 8-го марта, и когда мы разговорились, то он пообещал взять меня в качестве кинооператора на будущие свои фильмы. Но потом он уехал в Санкт-Петербург, и наши пути разошлись.

С Сергеем Богдановым, ассистентом оператора на кинокартине «Один и без оружия» Свердловской киностудии, я познакомился на творческой практике от ВГИКа. На этом фильме трудились талантливые режиссёры Владимир Хотиненко и Павел Фаттахутдинов. Снимались Борис Галкин, Талгат Нигматулин, Адольф Ильин, Елена Майорова. Детектив получился высокохудожественным, захватывающим. Сергей Богданов позже стал режиссёром-документалистом. На свой фильм он пригласил меня в качестве оператора. Тема картины «И один в поле воин» по сценарию или, точнее сказать, по заявке самого Сергея Богданова, настоящий вызов обществу в то время, да и сейчас, была одобрена в каком-то творческом объединении Свердловской киностудии. Деньги были выделены. Это был фильм о Дмитрии Дмитриевиче Васильеве, самом порицаемом лидере и руководителе Национально-патриотического фронта «Память». Из «Памяти» потом вышли Александр Баркашов и другие националисты. Тогда, в 1989 году, это была полузапрещённая организация, но Свердловская киностудия каким-то чудесным образом пробила заявку на создание фильма о Васильеве и его организации. Тогда, кто помнит 1988–1989 годы, получить заявку на съёмку фильма о фашистской организации, как её называли, было архисложно. Общество «Память» ассоциировалось с атомным взрывом где-то там, в центре Москвы, оно категорически не воспринималось интеллигентной публикой. Снять документальный фильм об этой организации было тогда сродни тому, чтобы поставить на его режиссёре, да и на всей съёмочной группе, чёрную метку, не допуская в кинематографическую элиту.

Свердловская киностудия вся состояла из интеллигентов, начиная от сценаристов, режиссёров и заканчивая поэтами-осветителями. В Свердловск переехало во время Великой Отечественной войны много образованных людей. Они бежали в то время с западной Украины, из Китая, Харбина, и поэтому отношение к называвшему себя русским фашистом Дмитрию Васильеву было отрицательным. Свободолюбивые творческие специалисты могли выставить изгоем тех, кто принимал участие в фильме о нём и его организации. Несмотря на это, Сергей Богданов, режиссёр, сценарист этого фильма, очень смелый, мужественный человек, пошедший вопреки всему, получив деньги от министерства кинематографии РСФСР, начал его снимать. Странные тогда были времена… Как могли дать деньги на, как тогда считалось, антигосударственный фильм о «Памяти»?..

Мы приезжали на съёмки в квартиру Дмитрия Васильева в центре Москвы недалеко от станции метро Серпуховская. Жильё располагалось в старинном трёхэтажном доме. Оно было и квартирой для Васильева, и штаб-квартирой для организации «Память». Его у Васильева пытались отобрать, но пока это не получалось. Одна из комнат служила местом для деловых встреч, в центре стоял огромный стол, заваленный кучей журналов и какой-то литературой. Во всех комнатах мы снимали интервью, деловые встречи, а однажды, о ужас, отправку ночью членов организации «Память» во главе с руководителем Васильевым в Серафимо-Саровский монастырь. Это было ужасно. Всё было по-военному чётко и организованно. Представьте Москву, центр города, 1988-й год, революцией дышало всё. И вдруг люди в чёрной форме съезжаются разными путями к дому. Станция метро Серпуховская ещё не работает. Люди подтягиваются разными путями, на машинах, на такси, пешком. Там уже ждут автобусы «Икарусы». Люди в чёрной форме садятся в автобусы, разговаривают. Мы всё это снимаем. Потом Дмитрий Васильев, с огромным выпячивающимся животом, но тоже в чёрной форме и в лощёных сапогах, более похожий на дворянина, а не на какого-то немца-фашиста в эсесовской форме, даёт приказ выдвигаться. Меня охватывает ужас.

К русским фашистам примкнули и татары, и украинцы, и евреи, и люди других национальностей – в общество принимали всех желающих.

Когда мы приехали для съёмок в Саровскую обитель, где находится храм Серафима Саровского, то прошлись по канавке, которую проложил сам святой. Храм в те годы, когда служил Серафим Саровский, был в неотремонтированном состоянии, разрушался. Кто-то из священников, который нас водил, сказал, что, по предсказаниям самого Саровского, храм этот будет в запустении долгое время после его смерти. Потом его отреставрируют, и тогда Россия прекратит своё существование. Сейчас этот храм отреставрирован и в нём идут богослужения.

Я хотел бы поподробнее остановиться на случае, который произошёл со мной на съёмках этого фильма, где я вначале был оператором. В один из приездов мы снимали в первой комнате, где происходили их совещания и где был посередине стол, на котором были разбросаны журналы. Я люблю их читать. После съёмки я развернул один из них, он был, кажется, на турецком языке. На двух страницах на развороте была большая карта Советского Союза. Напомню, что в 1988 году это было большое единое государство и, как нам казалось, мощное и неделимое. И вдруг я разглядел, что на этой карте прибалтийские и среднеазиатские республики были окрашены в чёрный цвет, Россия, то есть РСФСР, Белоруссия и Казахстан были белого цвета. А вот Украина, занимающая большую часть Советского Союза, была подчеркнута какими-то странными штрихами. При этом присутствовали все руководители «Памяти» и режиссер Сергей Богданов. Я спросил у Дмитрия Дмитриевича, который тоже стоял рядом, что это за карта. И Васильев рассказал совершенно удивительные вещи. По его словам, всё, что было нарисовано чёрным цветом, отпадёт от Советского Союза. Васильев также объяснил съёмочной группе, что Россия, Украина, Казахстан и, по-моему, Белоруссия должны быть единым экономическим пространством.

В принципе сейчас, по прошествии более тридцати лет, существует единый таможенный союз, куда входит Белоруссия, Россия, Казахстан, Киргизия. Это близко к той схеме, что была нарисована на страницах иллюстрированного журнала. Но Украина не входит в единый таможенный союз, и все происходящие там события отдаляют её от Союза Независимых Государств всё дальше и дальше. Значит ли это, нарушение некоей договоренности и плана, который был еще в 1988 году опубликован в СМИ? То есть Украину вырвали из единого экономического пространства, которое сейчас называется таможенный союз, и развернули Украину в сторону Европы…

В СССР не было границ, кроме административных. Любой житель Советского Союза мог поехать в любое место единой страны, кроме немногих закрытых в силу оборонной необходимости мест, и для этого не требовалось никаких виз, разрешений. Не сразу, а постепенно после распада СССР внутренние границы, которые мало кто замечал, ощетинились заборами с колючей проволокой, контрольно-пропускными пунктами, пограничными заставами. Кто бы мог подумать тогда, в 1988–1989 годах, что такое произойдёт? Что близкие народы будут отделены друг от друга? В Советском Союзе, по данным учёных, все люди были одиннадцатиюродными друг другу. В РСФСР все являются семиюродными, то есть семиюродные, одиннадцтиюродные братья и сёстры проживают во всех уголках Советского Союза. И эти связи насильственно разрываются в силу конъюнктурных политических сиюминутных причин. Многие семьи распались, многие люди обнищали, появились потоки беженцев. Мало кто тогда догадывался, что во многих бывших республиках Советского Союза будут происходить гражданские войны.

«В гражданской войне всякая победа есть поражение… Это и показывает, что в каждом из нас происходит война с самим собой»¹⁷, – утверждал древнегреческий философ Платон. «В гражданской войне всякая победа есть поражение»¹⁸, – вторил ему Марк Лукиан, древнегреческий писатель. А то, что происходит сейчас на Украине, – это не что иное, как гражданская война, когда брат идёт на брата. Когда родной русский язык стал языком вражеским, сепаратистским, оккупантским, а русские на Украине превратились в изгоев. Но никто не запрещал русский язык в независимой сейчас Украине. Наряду с преподаванием родного языка, шло преподавание на русском. Может, западенцы, выходцы с западной Украины, не чувствуют себя одной семьёй, славянской и советской, и им легче убивать русскоязычных, венгров, поляков, отстаивая свою идентичность. У львовян, волынцев есть опыт львовской и волынской резни, в которой они участвовали. Когда жители городов и различных населённых пунктов участвуют в погромах, то это становится своего рода генетической памятью. Этот негативный опыт мог быть использован в Доме профсоюзов в Одессе в 2014 году, в Мариуполе в горотделе полиции, в Луганске 2 июня того же года. Но придёт день осознания и возмездия! «И Аз Воздам»¹⁹.

Колокольня Ивана Великого. Первый звон

В 1987-м на Свердловской киностудии мы снимали документальный фильм «Согласие», посвящённый тысячелетию крещения Руси. Режиссёром фильма был Борис Валентинович Кустов, сценаристом – Алексей Солоницын, родной брат известного актёра, звукооператором – Анатолий Громов. Кинооператором на этом фильме был я. Съёмки в основном шли в Москве о трио, которое исполняло церковные песнопения. Было получено разрешение снимать в московском Кремле на колокольне Ивана Великого. Мы с Кустовым и Громовым поднялись на колокольню и дошли по узким лестницам до колоколов. Но меня тогда поразило, что они были беззвучны. В них никто не звонил. Мы сняли беззвучную колокольню, застывшие колокола. Существовал запрет звонить в колокола Ивана Великого. Он сохранялся на протяжении почти всего советского времени. Когда мы уже спускались, Борис Кустов рассказывал, что, по поверию, когда зазвонят колокола Ивана Великого, власть сменится. Беззвучные колокола на колокольне были несообразны и необычны для нас и в фильме. Он был снят в 1987 году. Мы успели в срок сделать этот фильм, потому что на следующий год было тысячелетие Крещения Руси. Его принимали в Министерстве культуры РСФСР в Китай-городе. После просмотра одна из сотрудниц уже в дверях обратилась к нам со словами о том, что мы не понимаем, как важно было, чтобы фильм о тысячелетии крещения Руси был снят. Она говорила это эмоционально, обращаясь только к нам, членам съёмочной группы, присутствовавшим на приёме фильма. Я понял, что она не хотела, чтобы кто-нибудь из министерских сотрудников слушал её проникновенную речь. Коммунистическая идеология ещё была крепка, и говорить о православии было не принято. Фильм опосредованно задевал тему Крещения Руси. Он был о мужском трио «Согласие», исполнявшем христианские песни и напевы, сочинённые и крючковато записанные Иваном Грозным. Мы снимали трио по ночам в московской консерватории имени П. И. Чайковского на улице Никитской.

Удивительно то, что колокола Ивана Великого зазвонили ненамного позже ещё при советской власти, уже в позднюю перестройку. Действительно советская власть сменилась, пришли другие времена.

Самолёт

Мне много приходилось летать на разных самолётах, и при ассоциации с ними в первую очередь возникают мирное синее небо и летящий в нём быстрокрылый лайнер, оставляющий после себя белый дым. В Луганске второго июня 2014 года этот самолёт в моей памяти высветил другой самолёт, о котором мне рассказывала моя бабушка Ксения Фёдоровна Денисова, девичья фамилия которой Пронина. Они были в деревне в Воронежской области во время войны в 1942 году. Дети играли во дворе, и чтобы они не разбежались, их заперли досками во дворе, а она копалась в огороде. И вдруг видит, что летит немецкий самолёт с крестами, который вдруг начинает палить из пулемёта по деревенским жителям, по ней. Бабушка отчетливо видела этого лётчика в кабине, который стреляет по ним. Среди этих ребятишек был и мой отец. Каким-то чудом они все не погибли. Бабушка Ксеня никак не могла понять, как лётчик мог стрелять по детям и по женщине. Я представляю очень хорошо всё это и тоже не могу понять.

Мой папа пережил этот фашистский авианалёт. Ему уже было шесть лет, и он понимал, что происходит, понимал, что немецкий лётчик в чёрной кожанке и в очках хочет расстрелять их. Встав взрослым, он заболеет раком гортани, не станет бороться и лечиться и уйдёт из жизни молодым, в сорок два года. Я тогда уже закончил среднюю школу, но моя сестра Наташа ещё училась. Недавно доктор философских наук П. С. Гуревич мне сказал, что рак – это бессознательный процесс влечения к смерти, это бессознательное желание умереть. Может, этот обстрел деревенского дворика, в котором играл мой отец вместе с другими детьми, послужил таким спусковым крючком запуска программы самоуничтожения в таком суровом мире, где не любят и хотят убить ни в чем не повинных ангелов взрослые люди в чёрном.

Я сидел один в трёхкомнатной квартире в Луганске и смотрел телевизор. Ребята пошли обедать в ресторан. И вдруг я услышал далёкий гул самолёта. Потом звук пропал, затем через несколько секунд возник снова, и пошли, как мне показалось, автоматные очереди. Затем было слышно, что в здание вошли пули. Это продолжалось довольно долго. Я быстро оценил, что нахожусь с другой стороны площади, по которой стреляли, и что кирпичный дом выдержит, выстоит эти удары пуль и даже бомб, не разрушится, и поэтому не стал никуда убегать. Но когда стрельба прекратилась, я сразу подошёл к окошку, которое выходило на сторону площади, где находилось здание администрация ЛНР. Я понимал, что по ней нанесли удар. Там была суета, всё было в облаках пыли, которые поднимались выше пятого этажа. Было очень плохо видно, но я смог рассмотреть, что кто-то садился в автомобили и уезжал: одна машина, вторая, третья. Все боялись, что самолёты нанесут удар по площади, по зданию администрации, и люди погибнут. Я журналист и должен был всё это снять, и поэтому стал собираться, надел, каску, натянул на себя бронежилет, взял камеру и побежал к двери и тут обнаруживаю, что ребята, уходя в кафе, заперли меня. Тогда я решил вылезти в окно, но сначала снял домашние тапочки и надел кроссовки. В шоковом состоянии стал открывать окошко, но подумал, что если навес, по которому нужно было пробираться, не выдержит, то я рухну, покалечу ногу и буду травмирован в такое непростое время. Я начал звонить ребятам, и они сказали, что скоро вернутся. Когда они пришли, я, ничего не говоря, побежал снимать, а ребята остались в квартире, начали собираться, надевать бронежилеты и в каски.

Но когда я выбежал на улицу, то понял, что это были не автоматные очереди, а какие-то ракеты, выпущенные из самолёта по зданию администрации, по улице имени Героев ВОВ и по парку. Пострадал даже памятник Шевченко. Бомбёжка мирного города в то время было чем-то невероятным, шоком для жителей. Луганск, мирный город с населением около 500 тысяч жителей, впервые подвергся атаке после Великой Отечественной войны. Авиация сработала прямо по одной из главных улиц…

Здание администрации Луганской Народной Республики после налёта авиации ВСУ. 2 июня 2014 года. На кадре в центре я стою, снимая последствия вражеского налёта

Когда я выбежал с маленькой видеокамерой во двор, обогнул пятиэтажку и выскочил на улицу, то сравнил увиденное с Хиросимой! Кругом лежали мирные люди, как деревья после шторма. Они были ещё живые. Израненные горожане умирали прямо на асфальте, истекая кровью. Никто уже не мог им помочь. Они все были буквально изрешечены осколками снарядов, выпущенных из самолёта. Я снимал в парке, и там спасатели тоже находили израненных людей. Помню, как начали поднимать упавшее от взрыва снаряда дерево, и там увидели мужчину в гражданской одежде без сознания. В это время подошёл корреспондент Женя Решетнев и сказал, что срочно надо снять интервью и стендап. Мне нужно было уходить.

2 июня 2014 года. Улица ВОВ, здание администрации Луганской Народной Республики.

Справа погиб Гизай Александр Александрович.

С видеокамерой я веду съёмки последствий авиудара

Я так и не снял, как убирали дерево и помогали мужчине. Живой ли он был?.. Звукооператор Антон Волошин снимал что-то на телефон. Кто-то из гражданских, наверное, в жутком стрессе, волочил по асфальту женщину в окровавленном платье к скорой. Она вся истекала кровью. Ей вряд ли уже поможешь, потому что на теле не оставалось живого места от разрывов снаряда. Но она всё ещё была жива, но вряд ли чувствовала боль. Я всё фиксировал. Люди умирали, как умирали и мечты о свободе, незалежности Украины, их президенте Рошена и всех следующих… Бандерлог выходил на большую дорогу, вооружённый западным оружием против человечества! Бандерлог неправ! Волкодав-бандерлог всегда прав!

Дорога к Счастью 13 июня 2014-го

Начало дня было ничем не примечательным, хотя напряжение, казалось, повисло в знойном солнечном диске и от него распространялось на весь Луганск и все прилегающие районы. Ночью ещё были слышны где-то далеко разрывы снарядов, более похожие на раскаты громовержца Перуна, но молний видно не было, а к раскатам мы прислушивались, не обращали на них внимания, потому что это было далеко и никто из окружающих конкретно ничего не знал. Если далеко, значит, не у нас, и была твёрдая уверенность, что ополченцы врага задержат и отбросят.

Нас же захватила насыщенная обыденная жизнь. В то утро никаких съёмок не было, но мы, как всегда, ждали внезапного телефонного звонка из редакции. Он сразу мог сорвать нас с места и направить в путь, снимать материал к сюжету – вечное ожидание военной командировки. Мы жили в центре полумиллионного города, и в нём не было военных, шла обычная гражданская жизнь, и только наши поездки на такси на войну в зону боевых действий выдавали всю опасную, невидимую в городе, реальность.

Телефонный звонок раздался неожиданно к вечеру, когда мы уже располагались ко сну. Позвонил Игорь Корнелюк и сказал, чтобы мы собирались и что он заедет за нами. Уже смеркалось, и что мы могли снять маленькой тёмной камерой, когда нет света? В администрации Луганской Республики пресс-конференции вечером не предполагалось. Мы всегда готовы были ехать, но что ночью можно было снять? Олег приехал и сообщил, что нужно съездить в город Счастье.

Журналисты, работавшие в Луганске в мае 2014 года на улице ВОВ. Слева направо: Антон Волошин, звукооператор телеканала «Россия», Роман Хроленко, оператор первого канала, Олег Шишкин, корреспондент первого канала, Сергей Самоха, корреспондент телеканала «Россия». Фото В. Денисова

Мы вышли из квартиры, по-моему, без бронежилетов. Сели в такси, на котором подъехал Игорь Корнелюк. Он расположился спереди, мы сзади. Я устроился с правой стороны, чтобы удобно было выскакивать и снимать. И мы поехали по вечернему замершему городу. Проехали мимо большого посёлка с железным названием Металлист, но я тогда не знал, что он скрывается здесь, у перекрёстка. Не доехав до автобусной остановки, в самом начале города Счастье мы остановились. Нам ополченцы сразу предложили погасить свет фар машины. Мы вышли и подошли к остановке, где стояли несколько мужчин-добровольцев. Улицы не освещались. Ополченцы с автоматами вглядывались в тёмную улицу. Когда мы к ним подошли, они, не отвлекаясь от наблюдения, узнав кто мы, сказали, что в городе танки и здесь может в любую минуту появиться танк и начать стрелять по нам. «Уезжайте отсюда», – сказал один ополченец. Он мне особенно запомнился: добрый, словоохотливый, но осторожный, он всё время смотрел в темноту, стоя около кирпичной автобусной остановки. Ему было лет сорок. Он искренне советовал нам уехать и добавил, что уже никогда мы не увидимся. «Прощайте» – произнёс он и пронзительно, с какой-то грустью и безнадёгой, посмотрел на нас. Он хотел жить, он хотел остаться жить в нашей памяти, остаться навсегда.

Игорь просил повстанцев, чтобы нам разрешили снимать. Они были не против, но переживали за нас и просили, чтобы мы уехали в целях нашей безопасности. Для съёмки ночью в темноте нужно было бы включать накамерный свет, а это на войне был бы точным ориентиром для вражеского огня. Функции инфракрасной съемки в темноте у этой камеры Sony 150 не было. Снять настоящую войну, тем более ночью, на эту камеру было невозможно. К сожалению, мы тогда уехали. Мы не стали первооткрывателями нового жанра в современной гражданской войне. Мы уезжали, оставив умирать ополченцев в городе Счастье. Но того добровольца, обращающегося к нам и просившего уехать для нашей безопасности, как и его лицо, его южнорусский говор, глаза, полные сопереживания за нас и сожаления, что ему не жить, я не забуду никогда. Я никогда больше не увидел его после…

После гибели Игоря Корнелюка и Антона Волошина уже на следующий день я проходил мимо администрации ЛИР и увидел прямо на улице около двух-трёх десятков простых дощатых пустых гробов, лежащих друг на друге и по высоте доходящих до второго этажа здания администрации. Они не были обтянуты красной материей и сияли свежеструганными досками. Около них никого не было. Часть гробов стояла вертикально, опираясь на горизонтально уложенные гробы. Зрелище было ужасное. Я, военный фотокорреспондент и тележурналист, ничего страшнее не видел за свою жизнь и даже не стал это фотографировать, чтобы не шокировать людей. Это было для меня как некое табу.

На следующий день после убийства Игоря и Антона в город Счастье должна была поехать большая делегация ЛИР и Красного Креста забирать тела ополченцев. В её составе были представители сми и, в частности, Роман Хроленко и Олег Шишкин, представлявшие Первый канал. Они надели белые олимпийки с широкими красными крестами прямо на одежду и поехали от администрации мимо места, где убили Игоря Корнелюка и Антона Волошина. Роман попросил остановиться на перекрёстке. Там не стреляли, и они со звукооператором осмотрели место, где всё произошло. На асфальтовой дороге они увидели большой продольный след и приняли его за след от разрыва снаряда. Но позднее следователи из Следственного Комитета России сказали, что это осталось от волочения по дороге какого-то предмета. В лесополосе, недалеко от дороги, буквально на обочине они нашли буквально растерзанный чёрный рюкзак Игоря Корнелюка и сплющенные части от штатива, который носил с собой Антон Волошин. Все эти предметы Роман Хроленко забрал и передал родственникам. Я спросил его, забрали ли они тела погибших в городе Счастье, но он ответил, что в тот день, 18 июня 2014 года, они до туда не доехали. Их не пустили ВСУ, и они поехали назад. Я помню как эта делегация выезжала из Луганска. Журналисты и другие члены делегации в нелепых белых футболках с красными крестами садились в автобусы и легковые автомобили. Сам я, к великому огорчению, поехать с ними не мог и не смог осмотреть дорогу, где были огнем ВСУ уничтожены российские журналисты Игорь Корнелюк и Антон Волошин и где сам я спасался бегством от разрывов снарядов…

16 июня 2014-го

16 июня 2014 года нам нужно было делать сюжет об этом дне, а самый лучший сюжет на войне, конечно, о войне. Мы взяли такси и поехали на нём в сторону Счастья. Это казалось экскурсией, потому что мы до 17-го числа не понимали, что война настолько приблизилась к нам, что в любой момент тебя могут убить, застрелить, взорвать, задержать и превратить в пыль. Это было похоже на первые дни Великой Отечественной, когда был хаос и никто не понимал какие испытания предстоят впереди. Мы поехали к посёлку Металлист, к перекрестку из Луганска на основную дорогу, шоссе в сторону города Счастье, где был пост ополченцев. Игорь Корнелюк сидел впереди на пассажирском сиденье, я с Антоном Волошиным сзади. Мы спешили, чтобы нам не перекрыла дорогу дорожная полиция к месту, где располагался пост ополченцев. Когда мы выезжали из Луганска, дорогу нам в районе пивзавода перегородили «жигули» местной автоинспекции, но мы объяснили, что мы российские журналисты, и нас пропустили, даже не проверив наших удостоверений.

Подъезжая к перекрёстку, к посту ополченцев, мы остановились у других «жигулей», в которых ехали уже знакомые нам ополченцы. Там не было их командира, но его помощники они сказали, что нас проведут к линии фронта. Мы поехали ближе к посту, и ополченцы просили нас быть очень осторожными. Я снял проезжавший мимо самосвал, подумав, что, может быть, это военный автомобиль. Атмосфера была напряжённой, но погода солнечная и не располагала к мыслям о том, что здесь идёт гражданская война и в любую минуту можно погибнуть от взрыва мины или прилетевшего снаряда.

Пользуясь расположением наших проводников, мы прошли прямо к машинам-амфибиям. Я вместе с одним добровольцем шёл впереди основной группы ополченцев, чтобы успеть снять лица сопровождающих нас. Рядом с этими оборонцами шли Игорь Корнелюк и Антон Волошин. Я снимал всё время без штатива, потому что в военных условиях он был не нужен, с ним съёмки заняли бы больше времени. Немного напрягало поведение одного добровольца, который пошёл с нами. Он вёл себя очень настороженно, осторожно выглядывал из-за бронированных машин. Две амфибии перегородили две полосы широкой дороги в сторону Счастья, где были уже нацгвардия, батальон «Айдар» и другие украинские военные. Эта дорога была прямая, и мы были на высоте, и поэтому нас могли видеть очень многие с той стороны. Мы сняли то, что было нужно. Всё прошло благополучно. И я подумал, что ополченцы зря беспокоились о нас.

Сняв амфибии, и горящую рядом грузовую фуру, мы на несколько минут задержались, и я продолжал снимать досмотр на посту автомобильного транспорта. Ополченцы, которые проверяли машины, остановили одну легковушку. Посмотрев водительские документы водителя, они заявили, что он наводчик. Дородный мужчина, коротко подстриженный, по виду напоминал бывшего военного, располневшего после службы. Они вытащили его из машины, открыли багажник и там что-то нашли, что подтверждало, что он наводчик, но тот отнекивался. Человек восемь ополченцев окружили его. Ругань усилилась. Они ругались и между собой из-за того, что их не предупредили, что в Счастье вошли «тербаты» – территориальные батальоны и войска силовиков Киева и ополченцам пришлось переплывать реку Северский Донец и добираться сюда по пересеченной местности, полями, посадками. Я подумал, что в июне вода тёплая была. Возможно, наступление развивалось быстро, ВСУ отрезали танками, бтрами, и поэтому ополченцев никто не смог быстро предупредить. Ситуация была весьма серьёзная. Ругаясь между собой, они обыскивали машину, рядом проезжали другие автомобили, которые тоже останавливали и досматривали, тут же недалеко догорал подбитый украми грузовик. За этой сценой внимательно наблюдал только я, поскольку Игорь и Антон в это время с кем-то разговаривали. Я сказал им, что задержанный водитель корректировщик и бывший военный, но они отказывались в это верить.

16 июня 2014-го. Стендап Игоря Корнелюка за день до гибели почти на том месте, где он был убит миномётным и артиллерийским огнём ВСУ Снимок из репортажа

Ещё шаг к Металлисту —
Человечества миг,
Ещё шаг от Луганска —
Человечества путь!

One more step to Metalist —
A moment for people,
One more step from Lugansk —
Big step for people.

Потом мы пошли назад, я и ребята-журналисты снимали ополченца, который нас сопровождал. Корреспондента нужно было снимать спереди, но из-за травмы коленки я не мог быстро бежать и снимал сзади, что тоже было интересно. Мы осторожно шли с левой стороны дороги назад к Луганску, туда, где у нас осталась машина. В связи с тем, что мне нужно было набирать материал для сюжета, я немного задерживался, снимая то, что было важно для сюжета. Я хотел снять ополченцев, которые были у лесополосы, но они запретили мне это делать. В полуокопе их было трое, и среди них была симпатичная девушка. Они были очень напряжены, поскольку ожидали всё время атаку украинских силовиков вместе с танками. Мы проходили мимо, и девушка попросила показать, что мы сняли на той стороне дороги, у амфибий, но ополченец, который нас вёл, и Игорь Корнелюк не дали мне задержаться, и у меня было чувство вины перед этой красивой девушкой. И эти глаза девушки, и ополченцев я помню до сих пор, а чувство вины мучает меня по сей день. И потом я подумал, что если я разверну на камере маленький тёмный экранчик, то на нём ничего не будет видно.

Когда мы шли к своей машине, стоявшей на дороге, то увидели, что подъезжают съемочные группы Первого канала, Пятого канала, НТВ, Лайф Ньюс, а их туда не пускают. И тогда Игорь Корнелюк сказал, что как здорово, что мы приехали сюда раньше и смогли всё внять. Чувство телевизионного соперничества – по-моему, это правильно. Позже я узнал от Ромы Хроленко, оператора Первого канала, что они так же, как и все телевизионные компании, смогли добраться до амфибий, всё сняли, сделали сюжеты и все репортажи прошли в эфир.

Через много лет я узнал, что в этот день пушки ВСУ молчали, потому что украинские военные рыли капониры для батареи гаубиц Д–30 на Весёлой горе близ города Счастье. Следственный Комитет показал мне спутниковые снимки, на которых отчётливо видны роящиеся окопы для пушек ВСУ, а потом на следующий день на снимках из космоса там же видны были три гаубицы Д–30. Но это было уже 17-го июня.

Игорь Корнелюк на дороге Луганск – Счастье около посёлка Металлист. 16 июня 2014 года. Стендап был сделан при подъезде к блокпосту ополченцев у Металлиста. Фото Антона Волошина

Он убит под Луганском
Миномётным огнём.
Приват и Рошены —
Это всё не о нём,
Тамада и Кварталы (95)…
Он СтендАп на Краю,
Ему тексты, Ту-тейпы —
В ИнфоР-рмационном Бою!

17 июня 2014-го (послесловие)

В ту ночь никаких сновидений не было. Утром нас разбудил, как и договаривались, Евгений Решетнев с группой. Они уезжали в Донецк. Евгений забрал видеоаппаратуру, оставленную в нашей квартире. Я не вставал, хотя проснулся. Открыл дверь, отдал аппаратуру Антон Волошин. Он за день до этого обещал, что сделает это сам. Я уже не заснул до прихода Игоря Корнелюка. Мы должны были делать утром так называемый лайф-ту-тейп. Игорь был взволнован, встревожен. Он посидел в большой комнате ещё некоторое время и записывал, что он будет говорить. Лайф-ту-тейп – модное выражение сейчас. Проще говоря, это прямое кривое, то есть корреспондент рассказывает о каком-либо событии, его снимает оператор, но выдаётся это не в момент записи видео, а позже, через какое-то время, но выдаётся как прямое. Лайф-ту-тейп казалось такой безделицей, минутной работой, и поэтому было непонятно, почему так долго и тщательно работает над текстом Игорь. Он работал над текстом в зале, а мы ходили через зал на кухню, кипятили, заваривали чай, угощали его, но он отказывался.

Игорь Корнелюк печатает текст для выпуска «Вестей» в зале квартиры на площади Героев Великой Отечественной войны, дом 5. Июнь 2014-го. Фото Антона Волошина

Подготовив текст, он сразу поднялся, я захватил камеру, а Антон штатив, и мы вышли из квартиры, благо одеваться особенно не надо было. Утро было солнечное и не жаркое. До нашей съёмки Игоря Корнелюка в кадре мы должны были записать интервью с местным жителем. Я думал, что с этим будет затруднение: захотят ли люди ответить на вопросы, когда спешат на работу, найдём ли мы в десять часов утра по луганскому времени и в девять часов по московскому свободных людей для нашего короткого синхрона. Но третий человек, которого мы попросили, согласился. Высокий, достойный мужчина в короткой рубашке, очень общительный, с удовольствием согласился ответить на вопросы. Мы тут же записали его в парке имени Т. Г. Шевченко напротив администрации. Он рассказал довольно лаконично об обстановке в городе и жизнерадостной походкой бодро поспешил на работу. Довольный Игорь поблагодарил его, и мы пошли на площадь выбирать место для стендапа. С точки зрения оператора, для создания художественного образа утреннее неяркое солнце должно освещать лицо корреспондента, а за ним должен быть мирный город. Этот образ сложился у меня, и мы быстро нашли такое место. Единственная проблема была в том, как поставить Игоря, чтобы рядом с его головой не торчали трубы и столбы. Это требовало ювелирной точности, и, как всегда, беспокоясь об этом, я забыл размыть задний план, ещё и потому, что, как говорится, привычка свыше нам дана, за что всегда ругает заместитель главного тогда оператора Константин Мучник. Но на войне всё возможно, да и на моей камере трудно было достичь такого эффекта, чтобы размыть задний план. Да и, честно говоря, мне не нравится размывать задник, поскольку часто непонятно, где происходит действие: один журналист в резкости, а остальное размыто, и место действия только угадывается – не всегда это подходит для целей съёмок. Игорь Корнелюк встал очень точно, и поэтому ракурс был удачный. Жизнерадостный, довольный, бодрый, освещённый солнцем, он быстро, с первого раза, оттарабанил свой текст. Меня смущало лишь то, что позади него было пусто, не ходили жители и почти не ездили машины по центру. В городе было необычно пустынно.

Мы сняли второй технологический дубль и пошли сразу в свою квартиру. Нужно успеть перегнать материал до одиннадцатичасового эфира «Вестей». Сразу после съёмки Игорь повеселел, напряжение, которое у него было с утра, спало, особенно после того, как Антон чётко, как профессионал, вставил флэшку в картридер и согнал материал сначала в компьютер, а затем перегнал в Москву и сказал корреспонденту, что материал уже на ВТР, то есть на сервере телеканала «Россия». Материала мы сняли минуты на четыре и поэтому перегнали очень быстро. Пока Антон занимался этим, я пошёл на кухню готовить овсяную кашу с вареньем и заваривать чёрный чай, любителем которого я был. А они решили сходить в кафе, которое было неподалёку. Не помню сейчас точно, но, по-моему, они меня закрыли, как всегда это делали, и я остался один в трёхкомнатной квартире. Можно было не спеша попить чайку, поесть кашки, посмотреть новости и самое главное – свой лайф-ту-тейп в выпуске новостей. Зачем куда-то идти, когда можно всё сделать дома. Но посмотреть новости с нашими съёмками так и не удалось, и доесть кашу также. Да и по новостям ничего существенного не показывали. Не было ничего сказано о тяжёлой ситуации на Донбассе и в Луганске.

Первым стремительно вошёл несколько взволнованный Игорь и сказал, что нужно срочно выезжать на съёмку. Я начал собираться, но мимоходом спросил, что произошло и что снимать. Он ответил, что бомба попала в дом и не разорвалась на улице Ульяны Громовой, 103. Игорь стоял в коридоре ближе к входной двери и нетерпеливо ждал меня. Когда я надевал кроссовки, то видеокамеру положил рядом на пол и здесь же, опёршись на стену, стоял коричневый бронежилет Игоря. Я сказал ему, чтобы он взял его. Он рассердился, нервно открыл входную дверь и выбежал в подъезд второго этажа, куда выходила дверь квартиры. Его терпение закончилось.

Вспоминая сегодня то утро, не могу не отметить, что Игорь был в тот день какой-то нервный, даже несколько раздражённый. Он всегда был очень аккуратным, педантичным, вежливым, но тогда был как натянутая струна. Уже сегодня, обдумывая, почему он изменился, можно предположить, что, может быть, он, знал положение на фронте лучше меня, часто беспечного, и переживал за нашу безопасность. Говорят, некоторые люди бессознательно чувствуют свою приближающую близкую смерть. Может, такой чувствительностью обладал Игорь и его нервозность явилась интуитивным предзнаменованием.

Неужели бессознательное желание погибнуть или неизменный рок не позволили ему взять бронежилет?..

У меня было два телефона. Один был с луганской симкой для того, чтобы мне могли позвонить по местному тарифу луганчане. Второй телефон был московский, который мне выдали на работе. Оба я не взял в тот раз: они бы выпячивались из узких джинсов, а в рубашку не положишь, потому что из одного нагрудного кармана они сразу вылетят на землю при первом же наклоне. Неужели каждое мгновение, проживаемое человеком, предопределяет его жизнь?..

Я выбежал из квартиры, сбежал по лестнице, во дворе увидел белые «жигули»-семёрку, запрыгнул с камерой на заднее сидение, и мы поехали. Я тоже не стал брать свой бронежилет, потому что выезжали спешно, и мы ехали не на войну, а на не разорвавшийся снаряд в частном доме города Луганска. Со мной были видеокамера и флэшка, аккумулятор запасной был у Антона. Мы ехали минут пятнадцать по городу, и я заметил, что людей на улицах было мало. Впереди сидел неразговорчивый Игорь, а за рулём был Володя, белобрысый, почти лысый, очень добрый, старающийся всегда помочь, он уже несколько дней возил нас на войну. Антон сидел слева и почти не разговаривал. Я примерно предполагал, как произойдёт съемка и что нужно снять: улицу, дом, само разминирование, если подпустят близко, то комнату, где находится снаряд, и зрительно представлял, как его на руках осторожно выносят и где-то в стороне взрывают. Такое происходит в мирной жизни, но так как по телевидению не показывали реальных боевых действий на Донбассе и в Луганске, не было их и в Интернете, то реального хода событий я не знал, а сам додуматься не смог.

Всё пошло не по сценарию. Жизнь на войне гораздо сложнее и запутаннее самого невероятного прогноза. Мы приехали на улицу Ульяны Громовой, но долго не могли найти дом 103. Сначала ездили по улице, искали и затем нашли угловой дом, по всем показателям это должен быть дом 103. Он был обнесен высоким забором, и заглянуть во двор было почти невозможно, а калитка и ворота были закрыты. Мы стучались, но никто не открывал. Я попробовал заглянуть во двор, но там никого не было. Я спросил Игоря, начинать ли снимать, и он сказал: «Подожди, пока не надо». Потом, четыре года спустя, я посмотрел на карте Яндекс дом 103 по улице Ульяны Громовой и обнаружил, что мы стучались совсем не туда. Мы продолжали находиться там и думали, что это ложная информация, когда подъехали на такси группа Первого канала и фотокорреспондент РИА «Новости» Алексей Букчин. Они тоже, выйдя из машины, походили вокруг, но ничего не нашли. По всей видимости, дом обстрелу не подвергался. Вдруг мы увидели «УАЗик»-буханку с надписью МЧС и сразу поняли, что они тоже едут на разминирование. Автомобиль остановился около нас, и, поняв, что это не тот дом, эмчеэсовцы засобирались ехать к другому дому, номер ИЗ, по этой же улице. Наше такси стояло далеко, и там же находились мои корреспондент и звукооператор. Поэтому я спросил разрешения и запрыгнул в «УАЗик» МЧС, благо место было. Следом за мной в него сели Рома, оператор Первого канала, и Алексей, фотокорреспондент. Алексей ехал стоя, опираясь на поручни сидений. Мы проехали недолго по тряской дороге, и когда машина остановилась, выскочили. Найдя дом ИЗ, мы стали снимать. К «УАЗику» подошли ополченцы и, увидев нас, запретили производить съёмки. Один из ополченцев сказал, что утром сюда выезжал танк и стрелял вдоль улицы. Но я тогда, набирая материал, пока они разговаривали, не обратил никакого внимания на слова ополченца. Когда он уже с грозным видом, потрясая автоматом на шее, ещё раз сказал, что запрещает снимать, я благоразумно отошёл, подумав про себя, что уже снял достаточно материала и лучше с ним сейчас не спорить, а доснять, когда он отойдёт и не будет видеть нас. Роман Хроленко упорно продолжал выискивать кадры и снимать, и тогда ополченец выпустил автоматную очередь в небо. Роман, опешив, побежал в проулок, где стояла его машина. А мы с нашей группой двинулись подальше от злополучного дома. С нами вместе пошёл фотокорреспондент РИА Алексей Букчин. Мы ещё поснимали на улице, хотели поговорить с местными жителями, которые вышли на улицу, они все были дружелюбны, но говорить на видеокамеру отказывались. Мы сняли крайний стендап Игоря Корнелюка на фоне улицы Ульяны Громовой. Я набирал картинку для сюжета, а Игорь и Антон отошли ближе к нашей машине и о чём-то разговаривали. Я снимал дома, улицу, но. когда навёл камеру на сидящих на лавочке женщин, они сразу убежали. Хорошо одетый мужчина, стоявший на улице, подошёл ко мне и попросил не снимать его дом. Я спросил, какой, и он указал на самый высокий, из красного облицовочного кирпича с большим количеством огромных стеклянных окон. Я и не думал его снимать. Он пояснил, что его мама сейчас отдыхает в Италии, увидит вдруг российские телеканалы и подумает, что дом и он в опасности, и здоровье её ухудшится. Я не стал снимать этот, как на картинке, только что отстроенный дом, но с сожалением посмотрел на хозяина. Мне представилось, как от взрывов снарядов разлетаются стёкла сверкающих новых окон на тысячи осколков, раня всех спрятавшихся жильцов. По опыту, приобретённому в Чечне и почерпнутому из художественных фильмов о Великой Отечественной войне, Я порекомендовал, чтобы он обил проёмы окон фанерой. Он ответил, что у него на это нет денег. Тогда я посоветовал обить их любыми досками с лесопилки. Но и на это, по его словам, денег у него не было. Я не понимал, как у хозяина такого замечательного дома хватило денег на его строительство, а средств на дешёвую необрезную доску нет…

Поснимав, я подошёл к ребятам. Игорь и Антон размышляли о том, что материала для сюжета не хватит. Они решали, ехать на Металлист или нет. На этом перекрёстке мы были вчера и сняли отличный материал и стендап. Из этого материала получился хороший сюжет. Я, если честно, не горел желанием ехать туда. У меня в квартире оставался чай, много варенья, которое привёз наш знакомый ополченец-таксист. Но Игорь с Антоном решили ехать, пока я снимал материал. Чай потом, сначала работа. Думаю, Игорь настоял на этом. Это было в тот момент правильное решение, потому что нужно было снимать, что происходит на линии соприкосновения в окрестностях Луганска. Тогда никто не ожидал, что случится позже, буквально через полчаса.

Я сел в машину с левой стороны за водителем, Игорь, как всегда, впереди, Антон справа от меня. При мне все время была камера «Sony 150». На улицах около хрущёвских пятиэтажек сидели мужики и что-то распивали, и Володя, наш водитель, сильно ругался на них и говорил о том, что лучше бы они пошли защищать от нацистов Луганск.

Подъезжая к посёлку, мы ещё не знали, даже не догадывались об обстановке в этом районе. Про танк, выехавший утром и стрелявший по улице Ульяны Громовой, все забыли, не придали этому значения. Только когда мы приехали на перекрёсток у Металлиста, нам сказали, что здесь выходят из-под обстрела беженцы из Стукаловой Балки и из города Счастье. Добровольцы помогали их выводить. Это была отличная история для сюжета. Но никто из нас не знал, что на Весёлой Горе, что в семи километрах отсюда, всушники уже установили за день до этого гаубицы д–30. Сто двадцать вторые, три гаубицы, врытые в землю, которые мне показали позже в Следственном Комитете России. Это был снимок со спутника. Их врывали в землю 16 июня. Поэтому 16 июня они не стреляли по нам, и мы отсняли отличный материал.

По всем прикидам у Металлиста под Луганском должны были быть те же ополченцы, что и вчера, которые не прогонят нас с нашими съёмками. Мы подъехали на такси прямо к перекрёстку из Луганска с улицы Ульяны Громовой на широкую шоссейную дорогу и остановились под знаком перечёркнутого Луганска, там стояло несколько ополченцев с автоматами Калашникова. Вот и весь пост. Они были скрыты лесополосой, тогда ещё с густой листвой, скрывающей всех нас от противника. Мы должны были снять вывод беженцев из города Счастье, из Стукаловой балки, из посёлка Металлист, и для этого нам нужно было пройти на открытую часть дороги, где нас увидят, потому что в этом месте дорога пролегала через небольшое возвышение. Позже по карте Google я посмотрел, что это место просматривается на три километра, дорога в этом месте прямая. Неслучайно здесь находился пост ДАН. Место было хорошо просматриваемое и, как позже, оказалось, хорошо простреливалось гаубицами и миномётами. Подошедший ополченец сказал, что нужно идти к беженцам, чтобы их вывести из-под обстрела силовиков. Чтобы не рисковать всем нам, Игорю Корнелюку, Антону Волошину, и мне, я решил пойти с ополченцем к беженцам один, чтобы не подвергать риску моих ребят. Нужно было снять вывод беженцев в безопасное место, по возможности записать интервью с ними. Всё развивалось стремительно. Встретившись взглядом с Игорем, как оказалось, в последний раз, я спросил его согласие, он разрешил, и я пошёл за ополченцами.

Мы вышли из лесопосадки. Сначала нас было трое. Мы шли один за другим, но близко друг к другу. Затем ополченец, за которым я шёл, повернулся ко мне и скомандовал держаться для безопасности на расстоянии в пять метров. Мы вышли на открытую дорогу, и нас стало видно на большом расстоянии, как я говорил раньше, на три километра. Но тогда ещё по нам не открыли огонь из гаубиц. Они готовили более коварный план. Этот участок дороги ещё ни разу не обстреливался, и мы не знали тогда, какая большая опасность подстерегает нас впереди, когда гуськом шли по открытому шоссе по направлению к городу Счастье. Потом первый ополченец ушёл в сторону лесопосадки вправо. А со вторым парнем, одетым в камуфляжную форму, мы пошли дальше. Мы шли и даже успели перемолвиться словами. Он сказал, что его зовут Николаем.

Потом мы подошли к вездеходам-амфибиям, перегородившим дорогу, и он присел около гусеницы с автоматом и оценил обстановку. Я стоял за ним. Он сказал, чтобы я сидел у края амфибии, у большой гусеницы, и никуда отсюда не уходил. Отсюда можно было снимать в разные стороны, всё было видно. Николай же пошёл к беженцам из посёлка Металлист. Он остановился в безопасном месте у амфибии, показывая беженцам, куда нужно выходить, но напуганные женщины, бабушки, мужчины с хозяйственными сумками не поняли, что им показывает ополченец. И тогда он вышел из-за амфибии и пошёл по обочине дороги к беженцам. Я снимал это, и в этот момент впереди него в трёх-четырёх метрах упала мина. Поднялся густой белый дом. Когда же он рассеялся, то ополченца, уже не было, и я подумал, что его убило. Мина, а мне показалось тогда, что это была мина, разорвалась очень близко к нему. Испуганные беженцы заметались и в испуге шарахнулись ближе к амфибиям, но не вышли из лесополосы.

После разрыва мины наступила тишина, но напряжение чувствовалось. Я засел за гусеницу и продолжал снимать несчастных беженцев, которым некуда было деться, не за что было спрятаться. Ничто тогда не предвещало беды.

И вдруг упал снаряд за мной, за моей спиной в метрах ста на асфальтовую дорогу. Осколки и мелкие кусочки асфальта полетели в мою сторону. Они прокатились около меня, прошелестели по броне амфибии. Этот второй взрыв я не снял, не думал даже, что такое может произойти. Он был мощнее, чем первый, который взорвался около ополченца.

Я был в центре широкого шоссе за гусеницей амфибии, где мне сказал залечь ополченец, который, как я думал тогда, погиб прямо на моих глазах. В тот момент ужас произошедшего был в том, что я понял, что первый снаряд взрывают спереди, а второй сзади, а третий снаряд посередине и накрывает меня.

Мертвенная тишина повисла в воздухе. И вдруг прямо в кадре прогремел третий взрыв. Сильный шум от разорвавшегося снаряда долетел до меня, затем зашелестели осколки, в основном асфальта. Потом уже, рассматривая мои съёмки по кадрикам, я увидел, как справа от меня метрах в двух-трёх пролетел осколок сантиметров в пять – семь. Это дуговая проволока с разделёнными кусочками. Даже сейчас не знаю, смогла бы ли она меня поранить или убить на расстоянии ста метров…

После этого взрыва я был напуган, но продолжал снимать на небольшую пластиковую камеру. Ещё в тот момент я подумал, что если бы камера была потолще, например БТКам, то ею можно было бы защититься. И одновременно я подумал, куда бежать из-под обстрела. Боец сказал сидеть здесь, но сейчас обстреливают, и если снаряды разорвутся на дороге, ближе ко мне посередине между первым и вторым разрывами, то у амфибии не спасёшься. Я бросился под неё. Но её гусеницы были с такими большими отверстиями, что снайпер мог свободно выстрелить в меня, и от снарядов там под колёсами тоже не убережёшься. И поэтому я снова выскочил на прежнее место и снимал на видеокамеру всё подряд во все стороны, думал снять взрыв, если он произойдёт рядом. Но всё это время одновременно я думал о том, куда бежать: Назад, откуда я пришел? Но это было смертельно опасно, там грохотали каждую минуту снаряды.

Я обратился в этот момент с молитвой к Богу. Не так ли и Христос на кресте восклицал: «Или, Или! Лама савах-фани?», то есть: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»²⁰ Ну что же, Боже, помоги мне, Отец мой и не так ли я просил помощи и защиты Бога, когда меня обстреливали всушники из гаубиц на открытом шоссе, но как Христа Бог подводил всей его жизнью к этому тяжкому испытанию и Бог не покинул его, а, наоборот, помог осуществить с помощью Христа спасение всего человечества и не покинул его на кресте, а всей жизнью Христа подготовил это испытание христово и спасение всего человечества, так и я воскликнул, что Бог не помогает, но не обвиняя Бога, что не помогает, а недоумевая, почему Он не помогает мне здесь. Но потом только, по прошествии нескольких лет, понял, что Бог всей своей мудростью помогал, всей предыдущей жизнью моей, всеми предыдущими днями помогал мне избежать гибели в этот день, в эти мгновения, и Бог, и высшие силы помогли избежать моей гибели в этот день. Повторение ситуации с Крестом на кресте и с моим пребыванием на шоссе около амфибий под выстрелами снарядов ВСУ – это повторение в своем различении, своеобразный симулякр той ситуации, которая была у Иисуса Христа, она повторилась у меня в этой трагической ситуации. Я не возроптал, как говорится, но недоумевал, почему Бог, к которому я взывал в те мгновения, не помогал, бросил меня. Но он, оказывается, всей предыдущей жизнью, всеми днями моими помог мне выжить в данной ситуации, вся предыдущая жизнь и особенно все предыдущие дни способствовали моему спасению, повлияли на мои поступки, совершённые в тот день для моего спасения. Хвала Высшим силам, Богу.

Единственно, что я не предугадал, так это то, что Игорь и Антон пойдут за мной по лесополосе и тоже окажутся на досягаемой для снарядов обочине широкой дороги по направлению к городу Счастье. Может быть, первый взрыв мины, разорвавшейся около ополченца, привлёк их и они вышли на дорогу, чтобы увидеть всё ли с нами в порядке, может быть, Антон стал снимать на айфон, который он не выпускал никогда из рук, но следующие снаряды из трёх гаубиц с Весёлой горы упали рядом с ними. Но тогда я думал, что они как мне казалось, остались в безопасном месте, на перекрёстке дорог у канавы, и смогли залечь в эти ямы, заросшие травой. Именно там я видел Игоря Корнелюка и Антона Волошина в последний раз живыми.

Вездеходы-амфибии, за которыми я скрывался, стояли на высоте, перегораживая дорогу, были прекрасно видимы, это место хорошо простреливалось, и поэтому были прекрасной мишенью для гаубиц, из которых шёл обстрел. Самый короткий путь, но тоже опасный, – это бежать в лесопосадку к беженцам, но для этого требовалось преодолеть примерно метров сорок. Часть пути проходила за второй амфибией. Но до неё надо было пробежать метров десять по открытому пространству и дальше метров двадцать, тоже по открытому пространству, за второй амфибией. Я решил весь пробег снимать – это динамично, реально интересно, особенно если взорвётся снаряд или прилетит снайперская пуля.

Жаль, что я не повернул камеру вправо на дорогу на город Счастье, где были укрепления тербатальона «Айдар». Нелегко писать о том дне после гибели ребят, с которыми мы жили, делили пищу, кров. Вспоминая их, обдумывая многие детали, думая о ребятах как о живых, не могу представить, что их нет, память сопротивляется, срабатывает защитный механизм…

Двинуться в том направлении, откуда я пришёл, было бы смерти подобно. Туда прилетали снаряды один за другим, а в связи с тем, что залп из трёх орудий слышался как один выстрел, ситуация была еще страшнее. Бежать назад по широкой шоссейной дороге с четырёхполосным движением, просматриваемым со всех сторон, было опасно. От меня, от моей камеры и от видеофлешки, на которой был отснятый материал, ничего бы не осталось. Главное в той ситуации было, конечно, спасти жизнь, сохранить уникальный отснятый материал и не попасть в плен к СБУ. Днепропетровский губернатор И. В. Коломойский первым опустил человека до уровня животного, обещая за журналиста десять тысяч гривен. «Цивилизованные европейцы» покупали информацию о российских журналистах, отлавливали их, избивали ногами, безоружных, беспомощных, показывающих правду, и затем с мешками на голове «це Европа» передавали Москве. Рабовладельческое право вновь восторжествовало на одной из окраин Европы. Об этом, конечно, я не думал, когда спасался от разрывов снарядов батареи гаубиц Д–30, зарытых на Весёлой горе близ Счастья.

Самое ужасное для меня в тот момент было остаться совершенно одному посреди широкой асфальтовой дороги, под военными амфибиями, которые не могли защитить от разрывов снарядов. Не у кого было спросить, не с кем было посоветоваться, узнать, что мне делать в данной ситуации, и я мысленно обращал свои просьбы к Богу. Но Он в тот момент молчал… Всё, что я делал в тот момент, было строго логическим. Я не встал и не побежал в панике во весь рост по шоссе, как делали это необстрелянные солдаты в Чечне при обстреле, которые, охваченные смертельным страхом, как зомби, поднимались в полный рост, бежали и становились легкой мишенью для чеченских боевиков. То ли потому, что я прошёл в пограничных войсках трёхмесячный курс молодого бойца, я знал, как правильно действовать в боевой обстановке, то ли моя казацкая родословная дала о себе знать?.. Много позже я осознал, что ничего в жизни не происходит случайно, всё наполнено глубоким смыслом и моя судьба в день обстрела была определена.

От амфибий до лесопосадки было метров сорок – пятьдесят. Я побежал, понимая, что это самый опасный участок, но решил снять весь этот промежуток пути и включил камеру. Единственной моей ошибкой, как я писал ранее, было то, что я направил камеру вперёд, по направлению, куда я бежал, а нужно было её развернуть вправо, на позиции ВСУ и нацбатальона Айдар, потому что оттуда мог прилететь снаряд или снайперская пуля. Быстро добежав до края дороги, я нырнул в канаву возле обочины дороги и вбежал в лесополосу. Ничего со мной не произошло – я был жив…

Я взглянул на группу напуганных беженцев и на то место, где должен был лежать ополченец, но его там не было. Тогда я подошел к беженцам, которые смотрели в сторону Счастья, угадывая, когда прилетит очередной снаряд, чтобы броситься на землю при его разрыве, и спросил, где ополченец. Испуганная тётушка крепкого телосложения махнула рукой в сторону тропинки в лесополосе вдоль дороги и сказала, что он ушёл туда. Мы с беженцами пошли по тропинке. Я помогал совсем немощной бабушке. Мужчины и парень несли полные сумки вещей. Ополченца нигде не было, но по краю узкой тропинки я увидел кровь. Это были не капли, а именно ручеёк крови, но поскольку он был не очень большим, я понял, что ополченец жив и смог уйти сам.

Пока мы шли по лесополосе, опасности не было. Каждые две-три минуты бабахало, но где-то в стороне. Снаряды разрывались на перекрёстке, примерно в том месте, куда подъехало наше такси, но из-за деревьев не было видно. Я думал, ребята укрылись, живые и здоровые. Главной задачей для меня в тот момент было выйти из-под обстрела и сохранить уникальный материал. Пока шли по лесопосадке, я всё время думал, что можно снять, и иногда нажимал на кнопку. Баланс взять было некогда, но тогда я подумал, что потом исправлю на компьютере.

С группой беженцев мы подошли к поселковой дороге, которая выходила на главную. Здесь, в отдалении, могли сидеть снайперы, наводчики, и нужно было перескочить эту дорогу очень быстро. Я взял камеру в левую руку, а пожилую бабушку, которая не могла быстро передвигаться, приобнял правой рукой за плечи, и мы побежали вслед за остальными беженцами. Она спотыкалась, не могла идти, а тем более бежать. Но я дотащил её до другой стороны дороги, и мы в изнеможении рухнули в широкую глубокую канаву у дороги. Самое главное было, что остались живые. Во время опасного пробега я даже не посмотрел в ту сторону, куда нас подвезло такси.

В моей видеокамере нужно было в ручном режиме измерять некоторые параметры изображения для лучшего качества, но для этого нужно было минуты полторы. Я брал баланс ещё на дороге около вывески «Луганск», а сейчас забежал в лес, и баланс поменялся. Я видел, что изображение на мониторе было желтоватым, но у меня не ни было времени, ни свободных рук, чтобы замерить правильный баланс, и лишь только промелькнула мысль, что лучше попрошу монтажёров в Москве, чтобы они помогли.

Мы пошли дальше по лесу вдоль шоссе и вдруг среди деревьев обнаружили маленький кирпичный домик с одним окном, более похожий на садовый. Первая мысль была, что в нём можно укрыться, но, подойдя ближе, мы поняли, что он не защитит от снарядов – слишком тонкие стены. Да мы все и не вместимся в него. Вдруг появился молодой худой ополченец, весь испуганный и без оружия. Он так же, как и мы, спасался от мин. При каждом свисте бомбы он бросался на землю. Деревья в этом месте были настолько тонкие, что укрыться за ними было невозможно. Он показал, куда надо выходить, и мы стали пробираться к обочине шоссе, и через листву я увидел стоящую на дороге машину и ополченцев. Всё время, пока мы бежали и шли в изнеможении пешком, снаряды разрывались с левой стороны, недалеко от нас. Мы убегали подальше от разрывов, и взрывы были уже слышны за нашими спинами и несколько подальше от нас. При каждом свисте бомб и её разрыве мы падали в ужасе на землю.

Никаких больших деревьев, канав на всём пути не было. Артиллерийский обстрел шёл методично, день казался нескончаемым. Годы спустя, когда воспоминания об этом немного ослабли я посмотрел ещё раз мои съёмки и увидел, что при одном звуке взрыва три разрыва снарядов сразу. По нам, по ополченцам, действительно работала батарея из трёх гаубиц, которые стреляли залпом, и от этого удары и шум взрывов были ещё мощнее и ужаснее.

Мы подошли близко к шоссе, но было выходить всем вместе, группой, было опасно: вдруг ополченцы начнут стрелять по нам, приняв нас за всушников. Поэтому я сказал, чтобы выходили сначала женщины и при этом начинали сразу кричать, что свои, что беженцы. При этом мужчина средних лет, несущий две большие клетчатые сумки, с которыми раньше ездили челноки, вдруг обнаружил, что одной сумки нет, и начал спрашивать, не видел ли её кто-нибудь из нас. Я подумал о том, какая это мелочь: мы спасаемся от гибели, а тут какая-то сумка с бытовыми вещами. Но он не унимался и даже собирался пойти назад. Но нужно было спасаться, потому что каждые две-три минуты разрывались где-то рядом снаряды. И он понуро пошёл к машине. Мы все сели в ГАЗель. Она стояла поближе к Луганску, и из-за того, что здесь дорога уходила после пригорка вниз, её не было видно и по ней не стреляли. Беженцы сели, а я и женщина-оборонец в камуфляжной форме стояли в машине, поскольку все сиденья были заняты. Машина поехала к Луганску. Я не знал, где водитель нас высадит.

Мы мчались по мирным сонным улицам и подъезжали всё ближе к центру. Вдруг промелькнуло здание администрации ЛНР, и я понял, что машина может здесь остановиться, а это в восьмидесяти метрах от нашей квартиры, и я смогу перегнать материал в редакцию «Вестей».

Я вышел из автомобиля, помог бабушке, выбраться из машины и затем пошёл как будто ничего с нами не произошло страшного, по мирному городу. Улица, солнечный день, тротуар: все было светло и жизнерадостно. Как в фильме «Семнадцать мгновений весны»: я иду по Цветочной улице мимо цветочного магазина в Берне, и все благожелательно улыбаются мне, и вдруг раз-раз, и профессора Плейшнера нет…

Я забежал в тёмный подъезд подошёл к нашей квартире и открыл ключом дверь. Там никого не было. Солнечные зайчики играли на стенах. Я зашёл в комнату Антона – его вещи были разбросаны после поспешного утреннего сбора на съёмку. Первым делом я подошёл к столу, который стоял в его комнате в углу, и включил компьютер. К нему был подсоединён маркридер – считывающее устройство для видеофлешки. Я вынул карту памяти из камеры и вложил в картридер. Я немного волновался, получится ли у меня перегон. Дело в том, что монтажом и перегоном занимался Антон, и компьютер стоял в его комнате, а я жил в другой, напротив. Но мои переживания успокоил тихий монотонный звук работающего ноутбука. Он запустился, и затем, как учил меня Антон Волошин, я сделал всё в соответствии с его инструкцией, и программа начала методично считывать кадры съёмки. Пока шёл процесс закачивания материала в компьютер, у меня впервые появилось свободное время. Я побежал по комнатам искать телефон, чтобы позвонить Антону и Игорю. Не сразу, но под какими-то вещами я нашёл телефон. В тот момент у меня ещё и в мыслях не было, что с ребятами могло что-то случиться. Я оставил их в безопасном месте, у вывески выезда из Луганска. Там, у обочины дороги, уровень земли понижался, была канава, заросшая травой, и в ней можно было спрятаться от снарядов и мин. Я и в мыслях не мог себе представить, что ребята пойдут за мной. Я даже не взглянул назад, когда шёл к амфибиям вместе с ополченцем. А потом, когда снимал взрывы сзади, ребят уже не было видно. И я был в полной уверенности, что с ними ничего не случилось.

Пока материал съёмок перегонялся, я несколько раз позвонил Антону, но его телефон был недоступен. Затем я позвонил Игорю Корнелюку. Звонки были, но к телефону никто не подходил. Звонил я много раз. Тогда я сразу набрал номер телефона нашей операторской координации в Москве. Взяла трубку Лена, и я ей рассказал, что не могу дозвониться до ребят. Она растерянно молчала, ничего не объясняя. Не помню, звонил ли я продюсерам «Вестей» Александру Чернову или Косте Белову. Но никто мне ничего не сказал, и после успешного перегона материала в Москву я решил, что нужно идти в пресс-службу ЛНР и там узнать о том, что произошло и когда приедут ребята.

Я вышел из квартиры на улицу, на этот раз взяв телефоны, и направился к администрации. Ещё издалека увидел группу журналистов, окруживших у входа в здание какого-то человека. Среди них были корреспонденты Олег Шишкин и Рома Хроленко с Первого канала, наш водитель Володя, который нас привёз в Металлист, и другие. Володя стоял в центре группы и отчаянно жестикулировал, и я услышал издалека его фразу: «И прямо к машине отбросило части того парня…» Он что-то ещё говорил, но тогда я не осознавал сказанного, только через некоторое время вспомнил его фразы. Он не знал наших имен и поэтому, рассказывая о произошедшем, он говорил: «…второй еще полз, после взрыва, отползая от взрывающихся снарядов…». И вдруг он увидел меня, всплеснул руками и бросился ко мне, обнимать и спрашивать: «Ты живой?

А я думал, что тебя сразу разрывом снаряда положило…». Здесь я уже начал понимать, что произошло, но думал о том, что, может быть, ребята лишь ранены, и ополченцы отвезли их в больницу. Володя обнимал меня, похлопывал по плечу, как будто хотел проверить, что я живой. Но он мне напрямую тоже ничего не сказал, наверное, чтобы не травмировать меня. Потом уже корреспондент Олег Шишкин сообщил, что Антона не могут найти, а Игоря Корнелюка, раненого, привезли в больницу. Мне сразу начали звонить на мобильные, телефоны уже не умолкали: заместитель главного оператора Константин Мучник, Евгений Васильевич Ревенко, главный оператор Цепляев. Евгений Васильевич, главный редактор ДНП, сказал, что надо ехать в больницу и записать интервью с Игорем. Кто-то позвонил и попросил записать интервью со мной и перегнать сразу в Москву. Но как я мог это сделать, когда я никогда не снимался, никогда не снимал своё интервью, да у меня попросту не было ни минуты свободного времени. Всё время шли звонки, и я вынужден был отвечать. Прямо на площади у администрации подошли Олег Шишкин и Рома Хроленко, попросили снять моё интервью и добавили полушёпотом, что это команда из Кремля. Я не очень любил сниматься и поэтому тушевался. Олег начал задавать вопросы, я отвечал долго, достаточно подробно. Я думал о том, что не подстрижен, волосы лохматые и седые, хотя мне не так много лет. Как я буду выглядеть на экране, когда мысли о ребятах?.. Поверить в их смерть я не мог, как не могу и сейчас, по прошествии четырёх лет. Это была защитная реакция организма.

К тому времени информация была, что Антон Волошин пропал, а Игорь Корнелюк выжил и его отвезли в больницу. Интервью длилось недолго. Олег Шишкин, корреспондент Первого канала, хороший знакомый мой, достаточно подробно расспрашивал меня. Он был из Саратова, и мы пересекались с ним в Чеченской Республике, там работали довольно долго, в длительных военных командировках сдружились. Там он работал с другим оператором. Жили мы рядом, как мы называли это место, с ТВ-Юрт, и поэтому я спросил у Олега, хорошо ли держался перед камерой. Он, будучи немногословным и даже несколько отстранённым, ответил, что хорошо. Но потом я прочитал в следственных показаниях телеоператора Ромы Хроленко, который меня снимал у администрации, что Денисов, то бишь я, был взволнован, напряжён и отвечал рублеными фразами.

После интервью я думал, что меня оставят в покое после всего пережитого и мне не придётся снимать, но позвонили из Москвы и попросили в связи с тем, что в Луганске не осталось группы «Вестей», взять камеру и поехать в больницу к раненому Игорю. Я нашёл номер телефона нашего водителя Володи, с которым мы ездили сегодня утром на улицу Ульяны Громовой и затем на Металлист и который рассказывал журналистам о произошедшем до моего прибытия к ним. Он ответил мне, что прямо сейчас записывается в народное ополчение в администрации и поэтому поехать не может. Я не ждал такой молниеносной реакции от нашего водителя и немного был озадачен тем, что он не может мне помочь. Тогда я вызвал городское такси, забежал в ставшую сразу неуютной опустевшую квартиру, в которой мы проживали и работали, взял в комнате Антона камеру с флешкой и вышел к подошедшему такси. Впервые я сам всё организовывал и должен был сам задавать вопросы интервьюируемому, разговаривать с продюсером. Как только мы отъехали от дома, позвонили с выпуска «Вестей» и попросили выйти в прямой эфир прямо с телефона. Я согласился, но, чтобы говорить с ведущей чётко и точно, грамматически правильно, мне нужно было сосредоточиться. И я остановил машину в центре города около страховой компании с названием «Аха момент» и вышел из машины с камерой. Камера была не тяжёлая, и носить её было нетрудно, она умещалась в одной руке. Я внимательно слушал вопрос и старался грамотно и последовательно на него отвечать. У нас ещё со ВГИКа был слоган «оператор – не оратор», и мы в съёмочной группе, общаясь о съемках, говорили, конечно, не развёрнутыми фразами, а междометиями, одними или несколькими неполными фразами. Нужно было в один миг переучиваться, что было сложно. Я впервые ответил на все вопросы телеведущей «Вестей», не помню уже её имени. При этом я вышел из машины и ходил по лужайке около страховой компании, не отходя далеко от машины, чтобы водитель не подумал, что я отказался от поездки.

Затем я вернулся в автомобиль, и мы выехали из города. Вскоре справа показалось здание, и водитель сказал, что это больница номер один. Мы подъехали к главному входу и я, чувствуя, что это не та больница, которая мне нужна, вышел из машины, но попросил, чтобы таксист не уезжал. Зайдя внутрь, я узнал, что хирургическое отделение находится в следующем огромном здании, и мы с водителем двинулись дальше, пока не подъехали высокому белому дому за добротным высоким забором.

Всё то время, пока я ехал в такси, звонки на мой телефон продолжались, и я вынужден был отвечать на них. Подъехав к корпусу, где было хирургическое отделение, я расплатился с водителем и пошёл к главному входу, думая, как же я найду палату, в которой лежит Игорь Корнелюк. Но ничего искать не пришлось, потому что я увидел многочисленных журналистов и сразу подошёл

к ним. Они ждали главврача, и я присоединился к ним. В отделение не пускали. Все съёмки шли в нарушение всех кинематографических правил, с рук, штативы не использовались, и это обстоятельство упрощало задачу, придавало съёмке её репортажность, тревожную достоверность. Нужны были только микрофон и камера. Но так как микрофон оставался у Антона Волошина вместе со штативом, то я записывал звук на выносной микрофон, который был на видеокамере. До двух-трёх метров голос говорящего записывался нормально. Моя задача поэтому сильно упрощалась.

Мы стояли на улице, набирая материал для репортажа, снимали больницу, её название, выходящих из неё людей. Я пошёл по первому этажу, чтобы поснимать там и набрать материал. Поразило то, что в больницу доставили раненых всушников или националистов из украинских батальонов. Они шли, конечно, без оружия по коридору первого этажа. Они были несколько напряжены, все были в характерной военной форме украинской армии, и один из них был с перевязанными бинтами рукой и плечом. Возможно, здесь лежали их раненые бойцы на излечении. Тут же ходили и ополченцы в камуфляжных костюмах. Больница всех мирила. Горе не разделяло, а соединяло. Это было удивительно: если на поле боя они враждовали, воевали, убивали друг друга, то здесь находились на излечении. Может быть даже, что они лежали в одних и тех же палатах и лечились у одного и того же доктора. Удивительное сплетение человеческих судеб. Война и мир. Смерть и излечение, вечная жизнь. Но, чтобы не пропустить интервью главврача, я вышел из коридора первого этажа больницы на улицу к журналистам. Мы с нетерпением ждали, когда придёт врач и расскажет нам о состоянии здоровья Игоря Корнелюка.

Помню, когда я в первый раз подходил к группе журналистов, кучкующихся около входа, те они смотрели на меня с ужасом и оторопью. Жуткое состояние видеть живым того, о котором часа полтора назад говорили как об убитом на Металлисте, увидеть его бодро идущим по тротуару и ещё говорящим приветственные слова. Смутно догадываясь об этих сложных чувствах у коллег, я постарался быть живее всех живых и бодрой походкой подошёл к ним. Они сразу смолкли, ожидая от меня каких-то объяснений.

Потом мы вместе ждали заведующего отделением, и когда он вышел, записывали его на фоне вывески с названием больницы. Все мы хотели услышать из уст доктора о состоянии здоровья Игоря Корнелюка, о том, что проведённая операция была успешной. Но увы… Он сообщил, что Игорь скончался, не приходя в сознание. Ранения были несовместимые с жизнью. Это было шоком для меня и для всех снимающих журналистов. Чудовищное преступление украинских властей против украинца, рождённого на Украине, в Запорожье, и погибшего геройски на Луганщине, освещавшего гражданскую войну, начавшуюся на майдане, и дошедшую до восточных областей Украины, до русскоязычных регионов!

После интервью заведующего отделением мы ещё сняли себя в качестве перебивки, и все журналисты поехали в Луганск перегонять сенсационный материал. Я же остался – мне было поручено опознать Игоря, которого я еще утром снимал в лайф-ту-тейпе на площади в центре Луганска и на улице Ульяны Громовой. Я зашёл в кабинет к заведующему отделением хирургии, чтобы забрать личные вещи Игоря. Доктор сидел в своём кресле, совершенно обмякший. Уставшим голосом он сказал, как ужасно было, когда Игорь умер, а его телефон всё время продолжал звонить. Звонки шли один за другим, не прекращаясь, а человека уже нет, он ушёл из жизни. Я подумал, что среди этих звонков, которые он слышал, были и мои…

Главврач сказал, чтобы я прошел вместе с медсестрой на опознание, и там мне передадут вещи Игоря. Я попрощался с врачом, не раз видевшим смерть на этой гражданской войне. Мы спустились по лестнице вниз, в цоколь или в подвал. Меня ввели в полупустое помещение и передали другой медсестре, которая, как-то испуганно глядя на меня, начала не спеша что-то писать в журнале, а затем вынула из-под стола целлофановый прозрачный пакетик, в котором были часы, кошелёк, банковские карты, обручальное кольцо. Она разложила это всё на крае стола. Я подумал: «Неужели этот целлофановый пакетик и разложенные вещи, где среди прочего часы, кошелек, – это всё, что остается от человека?..»

– Будете что-либо смотреть, проверять? – спросила медсестра.

– Нет, не буду, – ответил я.

Она по описи снова положила все вещи в целлофановый прозрачный мешочек, и я расписался что их получил. Но мучения на этом не закончились.

– Будете забирать одежду покойного? Она вся в крови и разорвана взрывами снарядов.

«Зачем?» – подумал я и отказался. Но сейчас, я, конечно, думаю о том, что нужно было всё забрать, ведь это была реликвия.

Медсестра продолжила:

– Опознавать пойдёте?

Я ждал этого вопроса с самого начала и боялся его, потому что мы виделись утром, ещё днём, и он воспринимался мной жизнерадостным человеком. Как я мог увидеть его лежащим на каталке и закрытым белой простынёй?..

– Пойдёте опознавать? – снова спросила медсестра.

– Да… – ответил я.

Она не спеша встала из-за стола и провела меня через коридор к другой светлой больничной двери, приоткрыла её и заглянула в комнату, как бы удостоверяясь, находится ли убитый Игорь Корнелюк там, а затем, взглянув на меня, пригласила войти первым. Обычное больничное помещение цокольного этажа с рассеянным светом. Я не запомнил, были ли там окна. Больничная тележка на маленьких колёсиках стоявшая почти в центре большой светлой комнаты, была сверху накрыта белой простынёй. Медсестра спросила ещё раз, как бы сомневаясь, буду ли я опознавать погибшего. Я кивнул, и она, с недоверием глядя на меня, взяла край простыни и открыла лицо. Я сразу узнал Игоря. Он лежал под простыней обнажённый. Никаких повреждений на лице и части правого плеча, которое я увидел, не было. Тем, кто не был на процедуре опознавания, хочу сказать, что это тяжкая процедура, о которой не хочется вспоминать, но она навсегда хранится в памяти и наносит огромную психологическую травму.

Я подтвердил, что это Игорь Корнелюк, родившийся девятого мая 1977 года. Забрав завязанный целлофановый пакетик с его личными вещами, я вышел из здания в больничный двор на свежий воздух. Пока я здесь, я должен зайти в морг и узнать на всякий случай, не поступало ли туда тело Антона Волошина. Трудный бесконечный день, полный испытаний, всё ещё не заканчивался. Это, наверное, как восьмой день от сотворения мира Богом: в первые дни Всевышний, что-то создавал, но сегодня Демон только и делает, что разрушает. Вырвалось: «Прости, Боже». Как быстро ко всему человек привыкает! То, что было ужасно и недопустимо всегда, сейчас является простым жизненным фактом.

Я подумал о том, как найти больничный морг, и вдруг встретил встревоженную девушку, которая тоже его искала. Она не горела желанием вступать со мной в беседу, но позже сказала, что тоже ищет Антона Волошина. Девушка была одной из его родственников, которых он навещао каждый вечер. Кто-то подсказал, где находится морг, и мы пошли по направлению к нему.

Это было одноэтажное белое здание. Мы вошли в смрадное помещение, нашли в полупустом зале вахтёра и спросили у него, не привозили ли сюда из посёлка Металлист гражданского человека Антона Волошина. Он посмотрел в записях и ответил, что нет. Тогда мы спросили, может, привозили части человека. Вахтёр сказал вначале, что привезли часть ноги, но принадлежит ли она Антону, он не знает. Показывать нам что-либо он не имел права. Рассказав про ногу, парень сразу замолчал и насупился, как будто жалел о том, что проговорился. Мы ему оставили свой номер телефона и попросили сразу позвонить, если привезут Волошина, а затем вышли из морга. Он пошёл нас провожать, и, уходя, мы долго ещё видели его на крыльце. У меня зародилась надежда, что Антон жив. Может, его схватили киевские сбушники, может, он вынужден был выйти на сторону, контролируемую ВСУ. Но тогда его через некоторое время выпустят и отправят в Москву. У нас появилась слабая надежда, и мы с Альбиной – так звали родственницу Антона – обсуждали это по пути из морга. Но что за ногу привезли сюда? Кому она принадлежит? Вдруг ему? И тогда получается, что киевские всуушники его убили…

Оказалось, что Альбина приехала в больницу не одна, а с отцом на машине. Они решили подвести меня, так как ехали также в город. Было уже поздно, и со времени пропажи Антона прошло немало времени. Если убило Игоря Корнелюка, то и Антон Волошин тоже погиб, ведь он был ближе к дороге. Значит, надо было ждать, когда доставят его тело в морг больницы. Поэтому мы, когда ехали в машине, договорились, что вещи Антона заберёт Альбина как его родственница, а затем передаст их в Москву жене Антона Ирине. Об этом её попросила жена Антона. Поэтому мы поехали ко мне на квартиру. Мы с Альбиной зашли в комнату Антона, и она стала собирать с тумбочки, со стола, с кровати его вещи. Я же сел за стол и начал перегонять материал. Налаженное Антоном Волошиным оборудование продолжало работать даже без него. Я успешно слил материал с видеофлешки в ноутбук и с него начал перегонять на ВТР «Вести». Затем помог Альбине вынести нетяжёлые сумки с личными вещами Антона из квартиры, донёс их до входной двери. Мы попрощались. Я на всякий случай записал номер её телефона, а до этого взял с неё расписку, что она забрала вещи Антона. После ее ухода я проверил по байтам, всё ли перегналось в Москву, и пошёл заваривать чёрный чай.

По-моему, впервые у меня появилось свободное время. Первые минуты спокойствия после неумолкаемого дня случились только сейчас. Но телефон звонил, не умолкая, и на каждый звонок я отвечал. Часто звонили сразу на два телефона. Звонили продюсеры «Вестей», различные телевизионные каналы, газеты, позвонили даже из ВВС – английского телевизионного агентства. Я никаких интервью не давал, и, может быть, напрасно, потому что, уже приехав в Москву и купив газету «Коммерсант», прочитал статью на первой странице об убийстве российских журналистов у посёлка Металлист, в которой корреспондент многое перепутал. Из «Коммерсанта» мне до этого звонил корреспондент и просил рассказать, как всё произошло, но я не стал этого делать из чувства скромности. Может быть, если бы я поделился с ним достоверной информацией, он написал более точно. Когда произошла большая трагедия, погибли люди, всякая неточность в информационном освещении события недопустима.

Не перекатываются

Ближе к вечеру позвонил из пресс-службы Володя Иногородский, сказал, что доставили в морг тело Антона Волошина, и нужно поехать на опознание. Меня должна была ждать машина у здания администрации. Со мной должен был поехать министр здравоохранения ЛНР.

В условленное время я вышел и сразу увидел чёрный джип. В нём, помимо водителя, сидел ещё один человек в полном обмундировании с автоматом в руках, приклад которого он упёр в дно автомобиля, а ствол был направлен в крышу. Он сидел грузно и неподвижно и даже не повернулся в мою сторону, чтобы поздороваться. Водитель был в камуфляжной форме, большой, мощный, даже полный мужчина. Я назвал его по имени, которое мне сказал пресс-секретарь Володя Иногородский. И он обратился ко мне: «Виктор?» – «Да, – ответил я, – Виктор. С вами поедем на опознание?» Почему-то я подумал, что он министр. Я сел сзади, и мы поехали по городу, по другим дорогам. И я окончательно запутался. Смеркалось. После, как мне показалось, долгого петляния по городу мы подъехали к небольшому зданию, напоминавшему больницу. Водитель вышел, открыл дверь впереди сидящему пассажиру, и военный неуклюже начал приподниматься и как-то боком сползать с кресла, а когда вылез из автомобиля водитель помог ему дойти до входа в больницу. Они скрылись за дверью. Я вышел из машины, чтобы поразмяться. Немного погодя водитель Николай вышел из здания, и мы, развернувшись, поехали в следующую больницу.

Мы понемногу разговорились, мне, правда, для того чтобы что-либо объяснить, приходилось очень громко говорить, почти кричать. Я спросил у Николая про Антона Волошина, и он ответил, что в морг привезли часть его ноги. На том месте, где погиб Антон, шли ожесточённые бои. И когда ополченцы смогли освободить то место, где погиб Антон Волошин, то смогли забрать его ногу. Такой ужас не шокировал меня, к войне очень быстро, почти мгновенно, привыкаешь, и всё начинаешь воспринимать как данность, материально, как само собой разумеющееся, хотя до этого рассматривал как вопиющее, нарушающее все нравственные устои и человеческие законы, деяние.

Я с ужасом ждал процедуру опознавания товарища, с которым вместе мы жили в одной квартире, вместе работали, причем опознавать нужно было по одной ноге, которую я мысленно себе представлял. Это было страшное испытание, но я слушал Николая Алексеевича, который вёл машину, и старался отвлечься от жуткой предстоящей аутентификации в морге. Человек быстро привыкает к немыслимым, нечеловеческим условиям и испытаниям.

Улицы обезлюдели. Город притаился, спрятал огни электрических лампочек. В Луганск пришла самая подлая гражданская война. Украинец против украинца, русский против русского, славянин против славянина, украинец западный против восточного.

Николай Алексеевич любил быструю езду и гнал по вечерним улочкам. Он рассказывал, что, несмотря на то что он медик по образованию и имеет внушительный вес, сам напросился в военные рейды. Они ходили по двадцать – тридцать километров с полным вооружением с дополнительным военным боезапасом. И он не уставал, даже помогал другим, более подготовленным худощавым бойцам. Он говорил о детском озорстве, наивности и отваге, проявляемых ополченцами, вчера ещё простыми работягами, а сегодня воинами на настоящей войне. Пока Николай Алексеевич вёз меня в морг Луганска, он с недоумением рассказывал про ополченцев, которые на поле боя, когда заканчивались патроны, выходили из укрытия, просто подняв руки, и их расстреливали всушники. «Ну что за детская игра в войнушку ценой жизни! Это же настоящее боевое сражение со смертельно опасным врагом», – сказал Николай Алексеевич… Он говорил, что главная ошибка новоиспечённых ополченцев в том, что они не перекатываются. Я не понял вначале, что это означает. Тогда он объяснил: «Я им говорю, стреляйте из автомата и перекатывайтесь. Несколько кувырков – и уходите в другое место. Но, сколько раз им ни говорил об этом, они остаются на том же месте. В результате – ранения. А потом их же оттуда нести, доставлять раненых в больницу». Я понял, что и тот военный, которого мы привезли в больницу, тоже получил ранения, потому что, возможно, не перекатывался в бою. Николай Алексеевич ещё говорил, что из больницы другой герой, контуженный в бою, рвется снова на войну. Ему нужно ещё подлечиться, но он требует разрешения пойти на передовую. Ну здесь даже я, имеющий скромный журналистский опыт участия в военных конфликтах, посоветовал, чтобы тот сначала долечился. Николай Алексеевич одобрительно кивнул. Позже, я узнал из Интернета общую статистику: девяносто пять случаев ранений из ста происходит в результате именно того, что вновь прибывшие не перемещаются после стрельбы. Более опытные военные знают это и перекатываются после того, как постреляли, или после того, как их заметили. Но это приходит с учебным или боевым опытом.

Опознание

Мы всё ближе подъезжали к больнице, на территории которой должно было произойти опознание. Тяжелую психологическую травму ещё предстояло пережить. Это было самое кошмарное, самое невероятное событие в моей жизни.

Для того, чтобы пережить будущий стресс, я попросил Николая Алексеевича остановиться около небольшого магазинчика, вошёл в него, выбрал чекушку водки, взял пластмассовые стаканчики и вышел. Николай Алексеевич отказался выпить и посмотрел на меня весьма странно, думая, видимо, что я заядлый пьяница. А я не могу пить, потому что очень сильно болею после этого. На застольях держу рюмку и с каждым тостом пригубляю. Все за столом видят, что человек вроде пьёт. Но здесь предстояло тяжёлое испытание, и я, налив в стаканчик водки, заставил себя залпом выпить её без закуски. Горечь алкоголя и горечь предстоящего опознания слились воедино и ослабили напряжение целого дня и будущего испытания. Но ум не обманешь, он по-прежнему оставался трезвым.

Мы подъехали к моргу и вместе вошли. Я думал, что мы сразу пойдём осматривать тело, то есть то, что осталось от Антона. Но мой куратор начал здороваться с персоналом и переговариваться с сотрудниками ещё об одном погибшем. Все происходило по-бытовому просто, как будто речь шла не о погибшем товарище, а о чём-то другом. Мне предложили подождать в приёмном отделении. Я предложил сторожу выпить. Не помню, отказался он или нет. Ужасная для мирной жизни процедура опознавания в свете неоновых ламп и тесных тёмных помещений с обшарпанной краской на стенах морга превращалась в обыденную процедуру.

За окном уже смеркалось, я сидел в залитой неоновым освещением комнате и ждал. По коридору сновали патологоанатомы, где-то громко разговаривал Николай Алексеевич. И вдруг меня позвали. Я встал, вышел в коридор, но не знал, куда идти. В нерешительности, боясь зайти не в ту комнату с трупами, я ждал в коридоре. И вдруг услышал: «Что ты не заходишь?» Я понял, откуда доносятся голоса, и прошмыгнул в полуоткрытую дверь. Там стояли судэксперт и Николай Алексеевич, загораживая стол, на котором они что-то рассматривали. Я встал за ними. Пока они говорили между собой, закрывая собой стол и то, что осталось от Антона. Затем врач сказал: «Зубов не осталось, волосы только». Я взглянул и увидел чёрные волосы, тогда как Антон Волошин был светловолосым. Но они могли потемнеть от крови и от того, что упали на пыльную обочину дороги. По длине они были такие же, как у Антона. Врач и Николай Алексеевич долго копались в том, что осталось. Искали зубы, но так и не нашли их, ни черепных костей. Я узнал, что это Антон, по фрагменту рубашки в полоску, краешку короткого носка на оторванной ноге, части полуоборванных брюк светлого полузащитного цвета и ноге – это всё, что осталось от него после взрыва. Все было окровавлено, а одежда была с подтёками крови. Я подтвердил, что это действительно Антон Волошин. Процедура опознания заняла немного времени, но для меня это показалось вечностью. Я вышел первым. Не помню, какие потом бумаги я подписывал.

Попрощавшись с сотрудниками, мы с Алексеем Николаевичем поехали к Луганской администрации. Там он меня высадил, и я, попрощавшись с ним, вышел из машины.

Сразу после этого я позвонил в пресс-службу ЛНР Володе Иноземцеву и сказал, что тело действительно принадлежит Антону Волошину. Он попросил подойти к администрации. Он уже вышел и ждал меня около входа. С Володей мы сразу поехали к журналистам, собравшимся в ресторанчике, который был под открытым небом. Мы зашли в зал. За длинным столом стояли журналисты всех центральных телеканалов, газет, фотокорреспонденты. Нам сразу налили, и, не чокаясь, мы помянули Игоря и Антона. Затем мы с Володей и другими журналистами поехали в гостиницу «Луганск», подошли к стойке регистрации и спросили, где жил Игорь Корнелюк, и попросили ключи от номера. Женщины не сразу нам дали ключи и даже сопроводили нас на этаж. Мы открыли дверь комнаты и все, кроме меня, вошли в небольшую комнату. Я же остался в длинном коридоре гостиницы, по-моему, девятого этажа. Окна одноместного номера выходили в противоположную от администрации сторону. Мне было жутко собирать его вещи в его сумку. Это сделали Володя Иногородский, Роман Хроленко, телеоператор Первого канала, Олег Шишкин. Затем мы попросили сотрудников гостиницы оставить сумку с вещами в бытовке до завтрашнего дня.

Уже поздно вечером, после такого долгого дня, мы распрощались внизу у стойки администраторов. Володя повёз меня в квартиру около администрации. Я про себя подумал о том, как смогу там ночевать после гибели Антона и безопасно ли там оставаться, потому что я один из свидетелей ужасного злодеяния киевских националистов. Володя проводил меня до квартиры и зашел вместе со мной. Убедившись в моей безопасности, он ушёл. Я закрылся. Квартира была на втором этаже, и, конечно, пробраться туда было несложно.

Пустынное пространство пугало. Моих вещей было мало. Наверное, надо было остаться ночевать в гостинице «Луганск». Но здесь были все мои вещи и камера. Я плохо спал. Временами звонил телефон. Я отвечал на все звонки. Я включил телевизор, канал «Россию 24», там показывали сюжет о гибели Игоря Корнелюка и Антона Волошина и шли мои кадры, переключил на другие каналы, и там тоже показывали мои кадры разрывов снарядов на Металлисте. Подумалось, что всушники меня оставили в живых, чтобы поглумиться и посмотреть, как всё это происходит в эпицентре взрывов батареи гаубиц д–30 и миномётов. Позднее я понял, что меня не убили на дороге около Металлиста в тот день, чтобы устрашить людей, рассорить их окончательно и поджечь фитиль настоящей войны во всём мире. Нацисты «Айдара» и ВСУ замышляли ожесточить сердца людей, подморозить братские и сестринские чувства.

Мои кадры посмотрел весь мир, они транслировались по всем российским каналам, их показывали по зарубежным каналам, от «ЕвроНьюс» вплоть до CNN. Сама суть телекадров произошедшего убийства безвинных журналистов осуждала это жуткое злодеяние. Но мир не перевернулся от этого, не стал чище, а, наоборот, погрузился в бездну. И тем не менее фиксировать происходящие события нужно. Вспомнился тот спор с женой брата. И я подумал, что это нужно снимать. Это документ, это фиксация реальности. Именно к большему отражению реальности движется человечество за всё время своего существования на Земле. Мы идём в сторону реальности. У кого больше реальности, тот победит. Реальность – это правда, но не одна, а цепочка, сеть правдивых фактов истории. И нужно было донести эту жестокую правду об убийстве евромайдановскими властями ни в чём не повинных мирных журналистов. Эта истина навеки и суд истории одновременно. Но правда, взятая по отдельности, не может перевернуть весь мир. Нужна цепочка, сеть правды, где каждый её узелок будет удерживать бессмертного Кощея и не даст ему вырваться на свободу. Нужен Ветхий Завет и Новый, нужны Веды, Велесова книга, где правда будет алчущей. И «Аз воздам». Ребята смертью попрали смерть», потому что именно после их гибели ополченцы пошли в атаку против превосходящих сил националистов, разъезжающих на танках, БТРах и повсюду сеющих смерть. Замалчивание фактов убийств мирных людей юго-востока Украины – детей, матерей и ополченцев, своих же жителей Украины, русскоязычных – это преступление. Ополченцы после убийства Игоря и Антона смогли собрать все свои силы и с автоматами, гранатомётами отстояли ту высоту, где погибли ребята. Они смогли забрать раненого Игоря Корнелюка с места боя и убитого Аннона Волошина, заняв это место, возвышающееся над городом, они не дали поставить там пушки и обстреливать город с этой высоты. Тем самым они сберегли мирные жизни луганчан.

Утром я проснулся от телефонного звонка. Я находился в подвешенном состоянии и не знал, оставят меня в Луганске или нет. Съёмочная группа российского телевидения из Донецка должна была приехать в этот день, восемнадцатого июня 2014 года. Я очень хотел, чтобы меня оставили здесь снимать дальше, хотя и начал опасаться за свою жизнь, потому что был нежелательным свидетелем для украинской майданной власти. Они бы все имеющиеся средства пустили, чтобы меня уничтожить. И, конечно, нужно было уезжать. Мне позвонили из редакции и сказали, чтобы я сегодня ехал в морг за телами и выезжал из Луганска в Ростов-на-Дону. В десять часов будет ждать машина, которая повезёт меня сначала за телами погибших и затем сразу в Ростов-на-Дону, поэтому обратно в квартиру я не заеду. Аппаратуру я должен оставить в квартире, за ней приедут Саша Пономарёв и корреспондент с оператором. Я позвонил Саше и сказал, что им будет удобно жить в той квартире, которая находится рядом с администрацией. Я сложил все свои вещи, позвонил хозяину квартиры, чтобы он приехал забрать ключ и получить расчёт за проживание. Весь его бизнес по сдаче квартир в аренду рушился, во время войны все дорого купленные квартиры никому не нужны, ни в аренду, ни для покупки. Я помню, как рассказывал, что мы приехали для того, чтобы правдиво зафиксировать всё то, что здесь происходит. Он спросил, а не страшно ли, на что я ответил, что это наша работа, и даже если придётся погибнуть, то всё равно я здесь останусь. Помню, он тогда так серьезно и продолжительно посмотрел на меня, не веря в мои откровения. Я ему отдал ключи, рассчитался, взял расписку о проживании и, захватив личные вещи, вышел на улицу.

Около администрации ЛНР стояла колонна машин. Я увидел Оксану из пресс-службы и радостно подбежал к ней. Мы обнялись, как давнишние знакомые. С того момента, когда я её видел в последний раз, убили моих ребят-журналистов и произошло много других ужасных событий. Я подошёл к Николаю Алексеевичу, чтобы поздоровался. Он повторил, что мы встречаемся у здания морга и оттуда сразу едем в Ростов-на-Дону. Мы с Оксаной поехали на одной ГАЗели. Наша машина уже отъезжала от здания администрации, когда мне позвонил главный оператор «Вестей» и сказал, что нужно снять вывоз тел из морга. Я сказал, что мы уже едем туда и что ключи от квартиры, где находится видеокамера, я отдал хозяину. Смысла в съёмках погрузки тел из морга и отъезда машины с телами я особого не видел. Вряд ли такие печальные кадры поставят в сюжет. Но приказ есть приказ. Я сразу попросил развернуться, подъехать к администрации, и позвонил хозяину, чтобы он тоже вернулся и открыл дверь. Я сбегал в квартиру, хозяин открыл дверь, и я забрал камеру и флешку, поблагодарив хозяина квартиры за то, что он вернулся, и побежал к машине.

Мы ехали в автомобиле вместе с Оксаной, она очень переживала из-за смерти Игоря и Антона. Мы часто с погибшими ребятами и другими журналистами заходили к ним в пресс-службу, и они всегда очень гостеприимно встречали нас.

Наконец мы доехали до здания морга. Но как подъехать к месту, где нужно было забрать гробы, было непонятно. Я выскочил из машины узнать об этом у охранника и затем показал водителю, что нужно подъехать сзади здания, а сам вместе с Николаем Алексеевичем зашёл в морг. Мне сказали, что нужно ответить на вопросы местных следователей. В комнате приёмов меня ждали два человека в форме – девушка и молодой мужчина. Они разложили бумаги, стали задавать вопросы, связанные с гибелью ребят, и записывали мои ответы. Я им рассказал, как мы поехали на улицу Ульяны Громовой к дому 103 и затем к другому дому на этой же улице, потом в посёлок Металлист, что затем я пошёл с ополченцем вперёд, к беженцам, а Антон Волошин и Игорь Корнелюк остались сзади, и что первый снаряд разорвался рядом с ополченцем, который находился впереди меня, а другой сзади от меня, около журналистов. Пока я рассказывал, как всё произошло, по коридору, за дверью пробежал взбудораженный патологоанатом. Он прокричал: «Я не буду осматривать. У него везде там гранаты торчат, даже в карманах». Николай Алексеевич в камуфляжной форме погнался за ним, остановил и после недолгого разговора пошёл в процедурную комнату, где, как я понял, лежал убитый ополченец в форме с полной амуницией. Я сказал следователям, что бояться нечего, но дверь в коридор из нашей комнаты прикрыл, чтобы на случай взрыва гранаты хотя бы немного прикрыться от осколков. Затем я подписал все бумаги, которые следователи попросили меня подписать. Когда я выходил, один из врачей подозвал меня, открыл ящик стола, вытащил бутылку коньяка и сказал: «Давай за ребят». И мы, не чокаясь, помянули их. Николай Алексеевич, пробегая мимо, увидел, что я снова выпиваю, и подумал, наверное, что я заядлый пьяница. Но нужно было отвлечься и к тому же поддержать врача.

Мы с Николаем Алексеевичем вышли на улицу, обошли морг и сквозь открытые широкие двери увидели, что тела ребят перекладывали в объёмные лакированные гробы. Наша машина подъехала поближе к двери, из которой выдавали эти гробы. Все журналисты, которые были со мной, сразу разбежались снимать, а Николай Алексеевич громко сказал: «Что вы убежали? Давайте помогайте». По-моему, я один снимал, как грузили гробы. В этом автомобиле была камера, где поддерживалась низкая температура. Потом я попросил водителя отъехать от морга для съёмки. Я всё, что возможно, снял, затем достал флешку из камеры и положил её к себе в карман, а видеокамеру отдал Оксане, чтобы у неё в пресс-службе её забрала наша съёмочная группа, приезжающая в Луганск. Мы тепло простились с Оксаной, я сел в кабину ГАЗели, где в кузове в морозильной камере были мои ребята. Мы колонной ехали к российской границе, вывозя погибших Игоря Корнелюка и Антона Волошина.

Мне непрерывно звонили по обоим телефонам. Я разложил их на коленях и по одному писал смс, а по другому отвечал и звонил. Один был с местной луганской симкой, а другой – конторский, с московским номером. Молодой водитель удивлялся, как я на коленках манипулирую телефонами и успеваю ответить на звонки и написать смски

Мы приехали на пограничный пункт «Изварино» недалеко от Луганска. Там нас встречали начальник корсети российского канала Андрей Поливанчук и главный оператор «Вестей» Алексей Цепляев. Теперь мы были дома. Я отдал украинскому пограничнику контрольный листок перехода границы. Он повертел его и отошёл. Я сам проходил срочную службу пограничником на казахстанокитайской границе в Оше, в Алма-Ате, но никогда даже и в мыслях не мог представить, что административная граница между братскими республиками в СССР может превратиться в очень жёсткую государственную границу. Целые области с местным населением, которые передавали из одной советской социалистической республики в другую, вдруг разделились настолько, что между ними прошли госграницы и будут требовать паспорта, визы, не пускать к родственникам, объявлять санкции против мирных граждан другой бывшей советской республики. Границы между разными областями Украины и Российской Федерации превратились в своеобразную берлинскую стену, которую перенесли в годы перестройки на восток, поближе к Москве, и разделили братские близкие народы, нарушая свободу передвижения простых людей. Здесь, в «Изварино», была настоящая граница со всеми её атрибутами, заборами, контрольной полосой, хотя разделялись одни и те же сёла, поселки, в которых жили часто родственники.

Мы с Андреем Поливанчуком и Алексеем Цепляевым шли к нашему КПП «Изварино», и там нас встречали многочисленные журналисты, представлявшие различные телеканалы и газеты. Меня просили ответить на вопросы, но я не хотел давать интервью, и лишь по просьбе Андрея Поливанчука ответил сначала Кате Мироновой, корреспонденту «Россия 24», а затем журналистам других каналов и газет. Перед тем, как говорить, я спросил, какие будут вопросы, чтобы заранее подготовить ответы. В карманах у меня всё ещё оставались бинты и жгуты, которые мы покупали вместе с ребятами, они так и не пригодились, и я хотел показать журналистам, с чем приходилось на Украине сталкиваться. Я спросил у Кати Мироновой, нужно ли во время интервью показать купленные вместе с Антоном и Игорем эти средства помощи при возможных ранениях, но она ответила, что в этом нет необходимости. Я так и не вынул эти бинты и жгуты, но все время мысленно думал о них во время интервью. Они жгли карманы. Гораздо позже, уже на Троекуровском кладбище, где хоронили ребят, я вместе с цветами положил у могилы Игоря Корнелюка эти бинты и жгуты прямо к горе цветов и венков.

Прощание на улице Правда с Антоном

Потом, уже в Москве на церемонии прощания, я встал в длинную очередь к гробу Антона Волошина. За мной подошёл и встал в очередь Леонид Рошаль – омбудсмен, детский врач. Я с ним поздоровался. Я стоял тогда и хотел пропустить его вперёд, но понял, что в этом нет смысла. Повернувшись к нему, я спросил:

– Что нужно делать, чтобы справиться со стрессом? Можно ли от него избавиться?

– Ты о себе это говоришь? – сурово нахмурившись, спросил омбудсмен.

– Да, о себе, – ответил я.

– Ну, нужно делать то, что ты любишь делать. Если нравилось рыбачить, то нужно заняться именно этим.

Но мне ловить рыбу не нравилось, и я спросил его:

– А если нравилось учиться, ходить на различные курсы?

Он ответил:

– Тогда нужно учиться.

Я поблагодарил Леонида Михайловича. Вскоре подошли организаторы и провели его в зал прощания Дворца культуры «Правда». Меня же тоже отвели в этот ДК, чтобы я поговорил с родной сестрой мамы Антона Волошина.

Открытка из семейного альбома

Я родился в Миассе, маленьком городе на Южном Урале. Он прославился тем, что в годы войны сюда эвакуировали станки московского завода ЗИЛ. Они были размещены прямо в поле под открытым небом и начали выпускать детали. В 1944 году 8 марта завод выпустил первый грузовик. Сейчас машины УралАЗ знают по всему миру. Завод тяжело пережил бурные 1990-е и сейчас продолжает производство большегрузных автомобилей, в том числе для военных нужд. Причём прародитель ЗИЛ закончил своё существование в лихие 90-е. На месте московского гиганта появились красивые многоэтажки – Пиковки.

Отец мой, Анатолий Денисов, приехал по направлению на обучение на восток страны, в город Красногорск на Южном Урале, из маленького села Кардаил Саратовской области. Он закончил сначала школу-восьмилетку на малой родине и затем курсы бригадиров-каменщиков в Свердловске, затем его ненадолго назначили бригадиром, но почти сразу забрали в Морской флот на Камчатку. После службы в армии он женился и закончил Миасский геологоразведочный техникум по настоянию моей мамы. Тогда, в 1960–70-е годы, город Миасс переживал строительный бум, и моя первая школа № 26 была построена в 1966 году на улице Романенко. Мой отец непосредственно участвовал в её строительстве. Улица была названа в честь революционера, погибшего в далёкие годы той кровавой революционной борьбы. Дома на ней строил мой отец, впрочем, как и на других улицах Миасса.

Много лет спустя, когда уже ни мамы, ни отца не было в живых, я нашёл в семейном родительском альбоме почтовую открытку перекрёстка улицы Правды и Пятой улицы Ямского Поля с видом на комплекс газеты «Правда», на которой мужчина, ещё в одежде 1950-х годов, переходит на перекрёстке, и автобус наподобие «Лиаза» заворачивает с Пятой Ямской на улицу Правда. Эта открытка 1957 года каким-то чудесным образом оказалась в семейном альбоме как знак сбывшейся мечты. Я, работал на Свердловской киностудии, и в бытность, когда кино стало уже никому не нужным и студия испытывала кризис, искал, куда можно приложить свои силы, знания, навыки. Понял, что можно пойти работать на телевидение, и когда приезжал в Москву, несколько раз приходил к зданию Российского телевидения к пропускному пункту и даже звонил в операторский отдел и просил, чтобы меня приняли на работу телеоператором, но здесь вежливо выслушивали и спрашивали про московскую прописку, которой у меня тогда не было… Позже мама поменяла двухкомнатную квартиру в Екатеринбурге на комнату в одиннадцать квадратных метров на окраине Москвы в Южном Измайлово на улице Челябинской. После этого я смог прописаться у мамы устроиться на испытательный двухмесячный срок на работу. Потом меня в день Советского кино двадцать седьмого августа 1996 года приняли на постоянную работу на Российское телевидение. Я был счастлив, осуществив свою давнюю мечту.

И вот уже 29 лет я хожу по этому перекрёстку Пятой Ямской улицы и улицы Правды и перехожу точно в том месте, где заснят мужчина в далёкие 1950-е. Это как знак судьбы, который предугадали мои родители.

Москва. Комбинат издательства «Правда». Изд. Реклам. Издат. Фабрика Треста внешнего оформления г. Москвы. 18.9.1956. 1-я типо-литография Гимиз. Тир. 10 000

Кучма-жучма

В воссоединённом Крыму на заборе прямо напротив местного телевидения красовалась написанная в 2015 году на заборе надпись «Кучма-жучма». Она явно сохранилась со времён его предвыборной кампании. Я тогда не удивился такому отношению к бывшему президенту Украины, вспомнив эпизод из нашей личной встречи в президентском дворце, в его личном кабинете в Киеве на Банковой.

Двуличность Леонида Даниловича Кучмы, как и не-субъектность слогана «Украина не Россия», продиктована слабостью полномочий президента и зависимостью экономики Украины. Двуличность Леонида Кучмы проявилась даже в том, что в своей книге «Украина не Россия» он одобрительно подтверждает, что на купюрах нацбанка Украины появилось изображение Мазепы и Хмельницкого, двух несопоставимых фигур в истории Гетьманщины. На одной стороне – Мазепа, на другой – Хмельницкий. Раньше на других документах, рисунках Мазепу рвали, уничтожали, а вот деньги мало кто станет рвать. По этой причине образ двунаправленной Украины стал появляться даже на бумажной гривне. Один – предатель Мазепа, другой – Богдан Хмельницкий, присоединивший гетманщину к Российской империи. Свою книгу Леонид Кучма написал без доказательной базы, он интуитивно описал свои взгляды, домыслы о русском народе и украинцах, руководствуясь лишь своим личным восприятием.

Хуцпа в переводе означает наглая ложь, дерзость или даже наглость. Это оружие такое же сильное, как бомба. Мы, советские люди, привыкли к вежливому с нами обращению, к логическим спорам, а тут наглая ложь, особо циничная, подлая, наглая, которая парализует оппонента.

Мы прилетели в Киев с российской делегацией, возглавляемой Владимиром Борисовичем Рушайло, в связи со сбитым вооружёнными силами Украины пассажирским самолётом над Крымом. Я был с корреспондентом Эдуардом Петровым и звукооператором Юрием Ермаковым. Нашу делегацию украинская сторона разместила в парламентской гостинице недалеко от Крещатика. В номере тогда я впервые увидел бутылку горилки Немировки с перцем внутри. Бутылки и угощения стояли, охлаждаясь внутри холодильника. Кто-то из членов нашей съёмочной группы сразу открыл одну бутылку для того, чтобы выпить и вылечиться от простуды. Водка была настолько специфическая и горькая, что её невозможно было пить. Я смог отпить только четверть рюмки. Но для лечения простуды и гриппа она более чем подходила.

На следующий день российская делегация, и в том числе съёмочная группа программы «Вести», была приглашена на приём к президенту Украины Л. Д. Кучме. Нас встретил огромный безлюдный дворец в центре Киева. Охрана пропустила всех в длинные коридоры, нас почему-то никто не сопровождал, и поэтому мы добирались по безлюдным длинным коридорам с ковровыми дорожками очень долго и путано. Мои корреспондент и звукооператор отстали, и я оказался вместе с российской делегацией первым в кабинете Л. Д. Кучмы. Он радушно вышел навстречу, улыбаясь и протягивая руку, и спросил, не заблудились ли мы, поскольку он устал нас ждать.

Затем он неформально уселся на край президентского стола и дружелюбно сказал, что самолёт над Крымом сбили, конечно, украинские военные, они балбесы, при этом он посмотрел на меня, на мою видеокамеру, убедившись, что я ещё не снимаю. Но я был не готов к съёмке, потому что в новом помещении нужно было взять баланс белого, снимать нашу делегацию и президента нужно было со штатива, записывать звук на микрофонную удочку. Микрофон и штатив были у звукооператора, а он ещё не пришёл, заплутал где-то. Потом, уже когда мы настроились и начали снимать официальную встречу Кучмы и представителей российской делегации во главе с В. Б. Рушайло, Леонид Данилович уже не говорил о том, кто сбил самолет над Крымом. Все фразы президента Украины были обтекаемыми и неконкретными. Я всё время, снимая, ждал повторения этой фразы, но безуспешно. Он говорил, что гражданский самолёт Тель-Авив – Новосибирск, выполнявший рейс SBI 1812, действительно был сбит ракетой, что он выражает глубокое сожаление, но так и не сказал, кто конкретно виновник трагедии.

Потом Эдуард Петров, выходя из президентского дворца, спросил, успел ли я записать слова президента Украины о самолёте, и я ответил, что снял всю официальную встречу от начала и до конца. Но до сегодняшнего дня я так и не рассказал ему, что не успел записать первые неофициальные слова Кучмы что именно украинские военные сбили гражданский лайнер Ту–154 с 78 пассажирами на борту²¹.

Жгут, перевязочный жгут

Я часто вспоминаю страшные события, предшествующие убийству Игоря Корнелюка и Антона Волошина. Карательные батальоны и воинские подразделения киевских силовиков продвигались всё ближе к Луганску. Я считал, что справедливость и правда должны победить, если добрые, честные, наивные, светлые люди проголосовали на референдуме за независимость от революции на майдане. В новообразовавшейся Луганской Народной Республике собирались депутаты, и всё выглядело мирно, слишком мирно в ту жаркую солнечную весну. Депутаты – женщины, красивые девушки, мужчины, голосующие на собрании ЛИР, – приняли конституцию республики и законы. Никто не должен убивать мирных людей и журналистов, освещающих события в Луганской области. Мы ездили со звукооператором Антоном Волошиным и вначале с корреспондентом Сергеем Самохой, а затем с Женей Решетневым и с Игорем Корнелюком во многие отдалённые посёлки и города. Вначале было безопасно, и мы не боялись снимать репортажи к новостным передачам. В то время только мелкие штрихи, небольшие, которые я не анализировал, но замечал, и которые только сейчас приходят на ум, говорили об ужасающем и всё более страшном положении простых людей в Луганской Народной Республике. Областной центр населяли около пятьсот тысяч человек, это большой город, расположенный в низине у реки Лугань. На улицах не было военных, никто не стрелял, всё было спокойно. Порядок поддерживался, в том числе и беркутовцами, которые приехали после киевских событий, когда там победила майдановская власть. Они приехали в Луганск, где они служили до киевской революции в полиции, они приехали к своим семьям, и они ходили по улицам в своей форме и наводили порядок. Я их не видел в городе, но об этом рассказывал мне Антон Волошин. Он также поведал мне о забавном и вместе с тем опасном случае. Антон ходил по вечерам к родственникам и спорил с ними по поводу майданной власти. Он сам из города Алчевска Луганской области, и многие его родственники жили в Луганске. Девичья фамилия его мамы Ирины – Царевская. Он больше меня понимал события, происходящие на юго-западе Украины. Антон убеждал своих родственников в правильности создания ЛИР и призывал их голосовать на референдуме за её создание. Однажды он мне рассказал, что находился в гостях у родных, и вдруг в комнату вошёл огромный беркутовец в милицейской форме с автоматом в руках. Антон подумал, что это пришли за ним. Он сильно испугался и вспомнил в этот момент историю о том, как в Киеве правый сектор захватил крематорий и стали пропадать люди. Но родственники его успокоили и сказали, что это их родственник. Беркутовцы в те времена надевали форму, выходили на охрану общественного порядка и не давали бандитам мародёрничать. Не знаю, сколько их было в Луганске, но подразделение полиции «Беркут» было на стороне народной Республики.

Тогда мы не придавали большого внимания словам главы ЛНР Валерия Болотова, который говорил на пресс-конференции, что Киев прячет танки, пушки, оружие в лесах. Ну прячет и прячет, не будет же он наступать на города, бомбить их. Никто из нас не задумывался об этом, никто в это не верил, и я тоже. На одной из конференций министра внутренних дел ЛНР меня резанули его слова о том, что он будет делать всё возможное, чтобы ни один журналист не пострадал. Я тогда ужаснулся этим словам, потому что даже не думал об этом. Всё было спокойно, мы ходили по городу с микрофоном с надписью «Россия», ощущая полную безопасность на улицах областного центра, и когда ездили в районы, тоже ощущали себя в безопасности. Жители относились к нам дружелюбно и сами всегда подходили к нам, хотели поговорить с нами и сказать, что они против майданной власти.

Один раз мы поехали с Женей Решетневым в село Половинное, чтобы снять репортаж и интервью с кем-то о репрессиях против тех местных жителей, которые не поддержали майдан. Нас вёз очень хороший, добрый человек на старой полуразвалившейся «копейке». Он очень сочувствовал ополченцам, сам стоял на посту, чтобы не прошли укры, как он их называл, хотя сам был украинцем. Мы выехали из Луганска через город Счастье, через ополченские посты, на машине, обвешанной символикой ЛНР, разными флажками, георгиевской ленточкой, и миновали Счастье. При выезде нужно было остановиться на посту ополченцев. Они располагались на самом высоком месте, на холме над городом, и за постом дорога опускалась вниз. Ополченцы, местные работяги, очень внимательно и недоверчиво смотрели на нас, проверяли все машины, и наш исторический ВАЗ тоже проверили. На нашу шутку о тщательности проверки они даже не ответили. Мы поехали дальше, спускаясь в низину с холма после города Счастье, и, не доезжая до села Половинное, увидели какие-то орудия и длинный пулемёт, из которого можно стрелять по самолётам. Они были направлены на дорогу, в нашу сторону. БТР, врытый в землю, своими пулемётами был развёрнут на трассу на город Счастье. Мы видели вооружённых людей, киевских военных в чёрной форме, они были мрачны, и я сразу начал убирать документы, аккредитационные ЛНР, журналистское удостоверение тоже предусмотрительно спрятал. Камеру положил в ноги, чтобы её не было видно, потому что тогда уже российских журналистов задерживали. Но я ещё не знал, что журналистов били, над ними издевались, и затем отсылали обратно в Москву. Не знаю, как поступали с иностранными журналистами, но российским журналистам на Украине работать не давали. Западная односторонняя пропаганда уже шла тогда по всем украинским и западным телеканалам.

Пока мы ехали до украинского поста, мы видели справа и слева на обочине расстрелянные легковые машины. Сгоревшие автомобили начинались за километр от поста ВСУ. В нашу сторону был развёрнут огромный пулемёт, которым можно было, наверное, легко стрелять по бэтээрам. Мы подъехали к посту, остановились. Хорошо вооружённые люди с автоматами в чёрной форме стали досматривать нашу машину, открыли багажник, а там были штатив и операторская сумка. Досматривающие военные увидели полный боекомплект журналистской техники, с которой можно создать малое телевидение, но то ли они были неопытные, то ли ещё не получили приказ, а может быть, тайно сочувствовали телевизионным журналистам, освещающим события с разных сторон, но не задержали нас, как до этого задержали Олега Сидякина и Марата Сайченко. Военные при досмотре смотрели на нас недоверчиво и сумрачно, готовые в любую секунду открыть из автоматов калашникова по нам огонь.

Время было тогда на Украине не военное, но полузаконное, точнее, многие люди были вне закона. В городе Счастье, который мы проехали, на референдуме о независимости Луганской Народной Республики одиннадцатого мая 2014 года расстреляли машину с женщиной и мужчинами прямо посередине улицы. Они везли урны для голосования, и их, безоружных, без предупреждения расстреляли, и никакого расследования не было. Убитые мужчины и женщина находились прямо на улице, заливая асфальт своей кровью.

Мы сели в машину и, не поверив в свою удачу, тронулись дальше к своему месту назначения. И только тогда я заметил, что у водителя все флажки с символикой ЛНР и ленты исчезли внутри автомобиля. Не стало никаких флагов, георгиевских лент, он успел их убрать, подъезжая к этому посту, и машина осталась без символики ЛНР.

Мы подъехали к Половинному, но дальше двигаться было опасно, и тогда мы с аппаратурой вышли в этом посёлке и зашли в лесополосу, а водителя попросили ехать дальше, потому что на дальнейших постах нас могли задержать. Водитель поехал дальше один, но, конечно, нужно было для его безопасности оставить всю символику ЛНР в лесопосадке, чтобы при досмотре машины не обнаружили бы эти атрибуты Республики. У водителя документы были луганские, и ему было проще проехать по местным дорогам.

Взяв из машины всю съемочную аппаратуру и запрятав её у деревьев, мы заложили её еще травой и ветками. Мимо нас проезжали машины, в отдалении были видны одноэтажные частные дома. Мы подождали недолго. Мимо нас прошли какие-то местные жители, потом приехал наш водитель и сказал, что всё спокойно, что он проехал даже до Старобельска, и там на всём протяжении дороги нет никаких постов силовиков или нацбатальонов. Но мы не поехали в Старобельск, мы должны были снимать в селе Половинном.

Мы приехали туда и встретились с одним человеком, сняли интервью с ним. Он чего-то опасался, рассказал о том, что сюда приехали украинские военные, и они поселились на бывшем заводе, который не работал. Они начали призывать на службу местных добровольцев и срочников, которых обучали военному делу.

Затем мы проехали на ещё одну какую-то улицу и там поговорили с супружеской парой. Они сами разговорились с нами, увидев видеокамеру и микрофон. Нам даже показали, где живет активист майдана. У него был богатый дом. Атмосфера была тяжёлая. Нас пригласили во двор, чтобы поговорить. Хозяева рассказали, что у них в Иркутской области живут родственники. «Как можно отделить людей друг от друга?» – размышляли они.

Наснимав достаточно для сюжета, мы поехали назад, снова через этот украинский пост на перекрёстке дорог. Силовики вновь недружлюбно нас встретили, досмотрели и в конце концов отпустили. Мы поехали обратно в Луганск мимо расстрелянных, сгоревших машин на краю дороги, но людей убитых не было видно, хотя по характеру выстрелов можно было предположить, что убитые должны были быть. Но, может быть, люди почувствовали заранее опасность, выскочили из машины и по канаве около дороги уходили назад, к городу Счастье, в безопасное место.

Ополченцы на посту на въезде в город были хмурые, мы пробовали пошутить с ними снова, сказав, что у них под носом стоят вооруженные силовики, но они шутку не оценили и провели досмотр ещё более тщательно. Затем они разрешили нам ехать дальше. Мы поехали, но атмосфера была тревожная, хотя я был уверен, что наши победят, несмотря ни на что. Телевизионные каналы Лайф-Ньюс, НТВ, РНК показывали все события позитивно. Я не думал, что ополченцы отойдут из Счастья и Старобельска.

Украинские силовики всё ближе подходили к областному центру. Однажды мы поехали снимать в Станицу Луганская, и там киевская артиллерия стреляла из гаубиц по посту. Некоторые местные жители привезли продукты тем, кто стоял на посту. ВСУ убили и тех, кто привёз продукты, и ополченцев, и тех, кто проезжал мост в этот момент. Об этих массовых убийствах украинская пресса молчит, как будто этого не было. Украинская сторона не принимала обвинения в массовых или единичных убийствах. В станице Луганской по мосту, который охраняли ополченцы, нанесли удар из пушек. Когда единственный ополченец, выживший при этом артобстреле, давал нам интервью, мы с Игорем Корнелюком и Антоном Волошиным снимали его со спины, чтобы скрыть его лицо. Он говорил, что находиться здесь опасно, в любой момент всушники могут обстрелять из гаубиц это место. Я сразу подумал о том, куда можно спрятаться при начавшемся обстреле. Увидев неподалёку какую-то ржавую трубу, я решил, что можно спрятаться в неё: осколки из-за её круглой формы не пробьют железо, но если разрыв будет около входного отверстия, то они полетят внутрь и поранят и убьют спрятавшегося там. Ополченцу же я сказал, что при обстреле нужно прыгать в канаву у обочины, чтобы не пострадать от разрывов снарядов. Он на меня странно посмотрел, но ничего не сказал, и я, уверенный в своей правоте, и довольный тем, что помог ополченцу советом, продолжал снимать дальше.

После этого я понял, что надо на всякий случай купить средства медицинской защиты от ран. Первым делом нужно было взять бинт, йод, жгут, и когда у меня появилось свободное время, я пошёл в аптеку. Бинт дали свободно, он был в наличии, но жгутов не было. Я подумал, что в другой аптеке они обязательно будут, но там тоже их не было, как и в третьей, и я понял, что всё разобрали ополченцы.

Когда у нас появилось свободное время, я уговорил Антона Волошина и Игоря Корнелюка пойти в музей К. Е. Ворошилова. Раньше город Луганск дважды – в 1935–1958 и в 1970–1990 годах – назывался Ворошиловградом. Климент Ефремович был родом из этих мест, и во время революции он создал Лисичанскую Республику. Я случайно узнал, что в городе Луганск есть его музей с его фотографиями и личными вещами. Игорь взял фотоаппарат. Я по пути сказал, что надо купить в аптеке медицинские жгуты. Игорь отнесся к этой идее с большим пониманием, а Антон Волошин только смеялся и хихикал. Он не понимал, для чего они нужны.

Продвигаясь к музею, мы на площади около музея изобразительных искусств увидели аптеку, и я зашёл в неё. Жгуты там были, и я купил три штуки, чтобы хватило на всех нас. Они были достаточно объёмными и даже выглядывали из карманов моих узких брюк, куда я их положил. Идти с ними было неудобно, потому что они могли выпасть. Мы шли по улицам, и Игорь Корнелюк фотографировал. Эти снимки позже сохранились. Я тоже делал фото.

Мы с большим трудом нашли музей Ворошилова, потому что в этом месте все улицы были похожи одна на другую. В городе было малолюдно, но обстрелов Луганска с самолётов, из миномётов и танков ещё не было. Мы зашли в музей, нас встретили доброжелательные женщины-смотрительницы, и одна из них спросила, откуда мы приехали. Я пошутил и сказал, что из Киева. Она одобрительно кивнула. Мы заплатили какие-то небольшие деньги за билеты и начали осматривать экспонаты – фотографии, личные вещи. Помню маршальский костюм Климента Ефремовича. В музее было четыре или пять женщин – музейных работников, они нас сопровождали, рассказывали. Уже на выходе из музея я сказал, что пошутил про Киев и что мы из Москвы. Это не вызвало эффект разорвавшейся бомбы, но сильно удивило некоторых из них, они постарались внешне не проявить свои чувства. Они спросили, почему мы сразу не сказали, что из Москвы. По ним чувствовалось, что они не очень обрадовались, когда услышали, что мы из Киева.

Ребята осматривали экспонаты с большим интересом. Потом мы поговорили с женщинами и, простившись, ушли. Музей произвел на нас очень большое впечатление, потому что К. Е. Ворошилов создавал Лисичанскую Республику, а потом стал одним из руководителей советского государства. Для понимания истории этого края и соотнесения с настоявшим временем нужно было посетить музей и лучше понять современную историю и наше настоящее, ускользающее от нас время.

Потом бинты и жгуты в связи с тем, что у меня не было больших карманов, я брал не на все съёмки. Обычно со мной была небольшая пластиковая видеокамера, я носил её прямо в руках, других предметов у меня не было. Времени купить специальные сумки, чтобы в них носить бинты и другие вещи, у нас не было, да и где покупать эти сумки, было непонятно. Антон, а затем и Игорь спросили, зачем я покупал бинты, жгуты, если не ношу их с собой. Я ответил им, что на некоторые съёмки, особенно опасные, я эти средства беру. На одной из съемок он решил проверить меня, спросил, взял или бинты и жгуты, но поскольку мы очень спешили, то оставил эти средства в квартире. Игорь тогда недовольно махнул рукой. Мне стало немного обидно, и я старался на следующие съемки их брать. Но когда мы спешно поехали семнадцатого июня сначала на улицу Ульяны Громовой, куда, как сказали Игорю, попала в жилой дом и не разорвалась бомба, и затем в посёлок Металлист, где ополченцы выводили беженцев, я бинты и жгуты не взял. Не надели мы в тот раз ни касок, ни бронежилетов. Да они, вероятно, и не пригодились бы. На том месте, где погибли ребята, сейчас стоит крест…

Священное, сакральное место земля близ Металлиста, где погибли российские журналисты Игорь Корнелюк и Антон Волошин при съёмке вывода мирных беженцев из города Счастье, Стукаловой Балки, посёлка Металлист, захваченных нацбатом «Айдар».

В центре Председатель ВГТРК Добродеев О. Б.

Слева направо: Медведев А., Сладков А., Кондрашов А., Руденко А., затем глава Славяносербского района ЛНР Дейнеко А., Денисов В.

Фото 17 июня 2017 года (год указан примерно)

Уникальные данные и уникальные ценные данные

Уникальные данные – это всё, что касается жизни человека, погоды, природы. Покупки в магазинах, количество звёзд на небе, рябь на воде, время, когда ты проснулся, погода на улице – всё это уникальные данные.

Каждый человек сам по себе уникален. Философ Владимир Подорога сказал, что не каждый человек из восьми миллиардов, проживающих сейчас на Земле, должен писать о себе историю. Он утверждал, что не все достойны этого. То есть не все уникальные данные, по его суждению, должны быть оставлены человеком.

Поэт Андрей Белый вёл дневник и записывал всё, что он сделал, что было на завтрак, какая была погода, настроение, то есть все уникальные данные. Показ по телевидению передачи «Дом 2» – это уникальные данные.

Уникальные ценностные данные – это наиболее важные данные для общества, для каждого человека, например, об Альберте Эйнштейне, о его теории, о его жизни, или, к примеру, о Наполеоне, о том, что у него дрожала икра левой ноги до битвы на Ватерлоо, или его рисунок острова Св. Елены в его школьной тетради. Именно на этом острове он скончался.

Уникальных ценностных данных на самом деле не так много. Если уникальных данных бесконечно много, то уникальных ценностных данных гораздо меньше.

От Сократа, Платона дошли в основном уникальные ценностные данные. А просто уникальные данные о том, где жил Сократ, что делал помимо вопрошания на рынке, или о том, что делал Платон в выходные дни, утеряны. Уникальные ценностные данные дошли до нас в большей степени.

Нужно отличать данные по их степени важности и описывать и сохранять уникальные ценные данные. Просто уникальные данные потеряются, сотрутся и потеряются, возможно, в большей мере, чем уникальные ценностные данные. Поэтому уникальные ценностные данные следует записывать и хранить.

Верующий, неверующий и богохульник

С философской точки зрения выглядит по аналогии: человек был верующим, а стал атеистом, то есть неверующим. Два подхода. Но это не так! Был верующим, а стал не неверующим, а Богохульником, ему ещё мало стать неверующим, ему ещё надо и мазнуть Икону, побогохульствовать, поиздеваться. То есть из неверующего человек превращается в богохульника. Так же, наверное, обстоит дело и с националистами в Киеве: им мало поругать, но нужно ещё и мазнуть, напакостить. Это третья сущность отхода от сакрального. Пройдёт ли это? Или это навсегда? Для тех, кто за дружбу, за прежние хорошие прежние отношения, это весьма болезненно, непонятно и обидно.

Сейчас на Украине переживают третью стадию. Это как был верующим, а стал неверующим, но это же не как стал не неверующим, а богохульником стал. Мало стать неверующим, нужно ещё и мазнуть, сподличать, задеть за живое, проявить хуцпа. Были братья – стали не не братья, а стали именно теми, кому нужно всё охаять, исковеркать, побольнее кольнуть, обогохульничать. Все пройдёт, пройдёт и это.

Глоссарий

Верующий – атеист – богохульник.

Братья – не братья – националист – радикалист – нацист.

Осознанность – это обдумывание своей прошлой, настоящей и будущей жизни; анализ задач, поставленных жизнью, и их решение, исследование тех результатов, которые получены после выполнения, невыполнения этих целей, обнаружение или необнаружение в своё время скрытого или явного явления и получение или неполучение каких-либо результатов. Стр. 7.

«Мироворец» – сайт, руководителем которого являлся А. Ю. Геращенко, советник министра МВД Украины. Нельзя путать название с содержанием. Напечатанные там сведения о человеке не всегда являются точными. Сайт «Миротворец» несёт радикально националистическую идеологию.

Чистилище – такого понятия в православном христианстве нет.

Завершил в санатории «Новая Истра» № 7611 в 23 часа 58 минут 09.09.25.

1.(Дата обращения 11.09.2018) https://citaty.info/quote/381745

2.А. А. Ахматова. «Эпиграф» (Дата обращения 11.09.2018) http: // www.hram-feodosy.kiev. ua/article/4/15/412/2

3.Н. М. Рубцов «Видения на холме» (Дата обращения 13.09.2018) http:///e-razumniki.ru/n-rubcov-rossiya-rus-kuda-ya-ni-vzglyanu/

4.«Новый Калининград». Александр Солженицын: «Сбережение народа – высшая изо всех наших государственных задач». 10 мая 2006 года (Дата обращения 13.09.2018) https://www.newkaliningrad. ru/news/politics/108073–.html

5.(Дата обращения 20.10.2018) http://www.nameofrussia.ru/person.html?id= 100&id_type= 1

6.(Дата обращения 14.09.2018) http://www.patriarchia.ru/bible/eccl/ Стих 9

7.http://mosprogulka.ru/places/pamjatnik_petru_stolypinu (Дата обращения 28.9.2025)

8.Максимович М. А. Откуда идёт Русская земля. По сказанию Несторовой повести и другим старинным писаниям русским. – Киев, 1837. – С. 54, 122.

9.Панцов А. В. Дэн Сяопин/Александр Панцов. – М.: Молодая гвардия, 2013. – 558[2] с.: ил. – (Жизнь замечательных людей: сер. Биогр.; вып. 1438).

10.(Дата обращения 11.09.2018) https://www.kp.rU/daily/26210.5/ 3095007/

11.Конституция Украины (Дата обращения 11.09.2018) https://meget.kiev.ua/zakon/konstitutsia-ukraini/razdel-l/

12.А. С. Пушкин (Дата обращения 30.10.2018) https://rg.ru/2014/ 06/17/journalisti-site.html

13.(Дата обращения 31.10.2018) https://dic.academic.ru/dic.nsf/ dic_wingwords/833/Есть

14.(Дата обращения 31.10.218) http://bible.optina.rU/new: in:15:13

15.(Дата обращения 31.10.2018) https://ru.wikipedia.org/wiki/ Не_для_меня_придёт_весна

16.(Дата обращения 31.10.2018) https://ru.wikipedia.org/wiki/Адмиралъ