Kitobni o'qish: «Проделки Эльки»
То была великая эпоха! Вот как о ней писал Лион Фейхтвангер в своём романе «Гойя»…
В ту пору: последнее пятилетие VXII века, народ во Французской республике выпустил власть из рук, и её захватили дельцы. «Нет более опасного существа, чем торгаш, увидевший наживу», – провозгласил незадолго до того энциклопедист барон Гольбах. Схоже думали и вожди революции. Теперь же Гракх Бабеф и его приверженцы были казнены за то, что хотели основать «Коммуну равных» и установить равенство доходов; новые же властители Франции выбросили лозунг: «Обогащайтесь!»
А в другой стране, которая попыталась революционным путем воплотить в жизнь идеи просвещения, – в Соединенных Штатах Америки – государственные деятели стали заигрывать с отжившими идеями. Там отвернулись от Франции, без помощи которой никогда бы не была завоевана независимость, оскорбили французского посла, начали «холодную войну» против республики, которую он представлял. Там опубликовали два закона – об иностранцах и о мятеже, которые противоречили духу конституции, там извратили принципы Декларации независимости. Когда Джордж Вашингтон – первый президент – ушел со своего поста, одна филадельфийская газета выразила по этому поводу свою радость: «Человек, который несет ответственность за бедствия, постигшие нашу страну, с сегодняшнего дня низведен на ту же ступень, на которой стоят его сограждане, отныне он уже не властен умножать страдания наших Соединенных Штатов. У всякого, кому дороги свобода и счастье народа, радостнее забьется сердце в груди при мысли, что те, кто потворствует несправедливости и узаконивает коррупцию, не могут больше прикрываться именем Вашингтона».
Человечество устало от страстных усилий создать в предельно короткий срок новый порядок. Ценой величайшего напряжения народы пытались подчинить общественную и частную жизнь велениям разума. Теперь нервы сдали, от ослепительно яркого света разума люди бежали назад – в сумерки чувств. Во всем мире снова превозносились старые, реакционные идеи. От холода мысли все стремились к теплу веры, благочестия, чувствительности. От бурь, которые принесла свобода, спешили укрыться в тихой гавани признанных авторитетов и послушания. Романтики мечтали о возрождении средневековья, поэты проклинали ясный, солнечный день, восторгались волшебным светом луны, воспевали мир и успокоение в лоне католической церкви. «Из драки с просветителями мы вышли целехоньки!» – радовался один кардинал.
Но он ошибался!
Идеи, ясные и четкие, владели уже умами, и вырвать их с корнем было невозможно. Привилегии, дотоле незыблемые, были поколеблены; абсолютизм, божественное происхождение власти, классовые и кастовые различия, преимущественные права церкви и дворянства – все было подвергнуто сомнению. Франция и Америка показали великий пример, и, несмотря на вновь усилившееся сопротивление церкви и дворянства, прокладывала себе дорогу мысль, что жизнь общества должна строиться на основе новейших достижений науки, а «не согласно тем законам, что изложены в древних книгах, почитаемых священными».
В это последнее пятилетие века во Франции было около 25 миллионов населения, в Англии и Испании – по 11 миллионов; в Париже было 900 тысяч, в Лондоне – 800 тысяч жителей, в Соединенных Штатах Америки числилось примерно 3 миллиона белых и 700 тысяч чернокожих рабов. Самым большим городом в Америке была Филадельфия с 42-тысячным населением, Нью-Йорк насчитывал 30 тысяч. Бостон, Чарльстон, Балтимор – по 10 тысяч жителей. В это пятилетие английский политикоэконом Мальтус опубликовал свой труд «О законе народонаселения», в котором устанавливал, что человечество размножается быстрее, чем увеличивается производство средств существования, и предлагал ограничить прирост населения.
За это пятилетие люди освоили новый большой кусок своей планеты. Соединенные Штаты Америки старались привлечь переселенцев и для этой цели учредили конторы и общества, которые продавали на льготных условиях земельные участки – по доллару за акр – и предоставляли долгосрочный кредит.
В это же пятилетие Александр фон Гумбольдт предпринял с научными целями большое путешествие по Центральной и Южной Америке, в результате которого появился его «Космос» и мир стал доступнее для понимания и освоения.
В это пятилетие по всей планете, и прежде всего в Европе, произошло много крупных политических переворотов. Старые монархии рушились, и на их месте возникали новые государственные формации, большей частью республики. Многие духовные владения подверглись секуляризации. Папу на положении пленника перевезли во Францию, венецианский дож в последний раз обручился с морем. Французская республика выиграла много сражений на суше, Англия – много сражений на море; она же, кроме того, завершила свое завоевание Индии. К концу столетия ей удалось заключить союз почти со всей Европой с целью помешать дальнейшему победному шествию Французской республики и распространению передовых идей.
В общей сложности за весь предшествующий век в мире было меньше войн и насилия, чем в это последнее пятилетие, и в это же пятилетие немецкий философ Иммануил Кант написал свою работу «О вечном мире».
В частной жизни военные вожди расколовшегося мира не обращали внимания на пересуды черни и газет. В это пятилетие Наполеон Бонапарт женился на Жосефине Богарне, а адмирал Гораций Нельсон узнал и полюбил Эмму Гамильтон.
В это пятилетие люди сбросили прежний тяжелый и торжественный наряд, и грань между платьем привилегированного и низшего сословий стерлась. Во Франции под влиянием художника Жака-Луи Давида вошла в моду простая, подражающая хитонам древних одежда – la merveilleuse; мужчины начали носить длинные штаны – панталоны, и костюм этот быстро распространился во всей Европе.
В это пятилетие Алессандро Вольта сконструировал первый прибор, дающий постоянный электрический ток, Пристли открыл угольную кислоту, Стэнгоп изобрел металлический печатный станок. Однако подавляющее большинство всюду упорно держалось унаследованных от отцов представлений и методов работы.
Тех, кто открыл и стал подчинять себе неизвестные дотоле явления природы, считали посланцами дьявола; и люди всё так же ковыряли землю, как ковыряли её тысячу лет тому назад.
В это пятилетие врач Эдвард Дженнер опубликовал исследование, в котором рекомендовал прививать против оспы вакцину коровьей оспы, и был всеми осмеян. Зато не осмеивали тех, кто, купаясь в священных источниках и омываясь святой водой, распространял заразу, и тех, кто, чтобы получить исцеление от недугов, приносил в дар разным святым восковые изображения рук, ног, сердец; мало того, инквизиция преследовала всякого, кто смел усомниться в целительной силе подобных средств.
В это пятилетие весь мир признал Шекспира величайшим писателем за последнюю тысячу лет. Он был переведен многими на многие языки; Август Вильгельм Шлегель создал перевод, который преобразовал и обогатил немецкий язык наступающего века.
В это пятилетие Гёте написал свою поэму «Герман и Доротея», Шиллер – трагедию «Валленштейн» Альфьери написал свои классические трагедии «Саул», «Антигона» и «Второй Брут». И в это же пятилетие умер великий создатель красочных остроумных пьес-сказок – Карло Гоцци, оставивший после себя три тома «Бесполезных мемуаров». Джен Остин написала свои нравоучительные сентиментальные романы «Pride and Prejudice» и «Sense and Sensibility» – «Гордость и предубеждение» и «Здравый смысл и чувствительность». Кольридж опубликовал свои первые стихи, и то же сделал шведский писатель Тегнер. В России Михаил Матвеевич Херасков написал трагедию «Освобожденная Москва», а Василий Васильевич Капнист в стихотворной комедии «Ябеда» зло осмеял продажность правосудия.
Миллионы людей, до того ни разу не державшие в руках книги, начали читать и получать от чтения удовольствие. Но церковь запрещала большинство произведений, которые хвалили знатоки. В Испании тех, кто преступал этот запрет, выставляли к позорному столбу, били кнутом и бросали в темницу, а в монархии Габсбургов увольняли крупных чиновников, если было доказано, что они читают запрещенные сочинения.
В это пятилетие в Париже при громадном стечении народа был перенесен в Пантеон прах вождя вольнодумцев – опальный прах опального Вольтера; и в то же пятилетие в том же Париже гадалка мадам Мари-Анна Ленорман открыла салон, привлекавший множество посетителей. И в паноптикуме мадам Тюссо мирно стояли рядом восковая фигура святого Дионисия, который держал под мышкой свою собственную голову, и фигура еретика Вольтера.
В это пятилетие в египетском городе Розетте, арабском Решиде, был найден покрытый письменами камень, который дал возможность Шампольону расшифровать иероглифы. Антуан Кондорсе положил основу коллективистско-материалистической философии истории. Пьер-Симон Лаплас научно объяснил происхождение планет. Но человек, который не признавал, что мир, как учит библия, создан в шесть дней – от 28 сентября до 3 октября 3988 года до рождества Христова, – такой человек не мог занимать государственную должность ни в Испанском королевстве, ни в Габсбургской монархии.
В это пятилетие Гёте писал в «Венецианских эпиграммах», что самых ненавистных ему вещей на свете «четыре: запах табака, клопы, чеснок и крест». А Томас Пэйн работал над учебником рационализма «Век разума». В это же время Шлейермахер написал свою книгу «Речи о религии к образованным людям, её презирающим», Новалис – свою «Теодицею», а французский поэт Шатобриан стал приверженцем романтизированного католицизма. Книга «История упадка и разрушения Римской империи», в которой Эдвард Гиббон с остроумием и холодной иронией изображал возникновение христианства как возврат к варварству, была провозглашена самым значительным историческим трудом; но не меньшим успехом пользовались «Апологии» – книга, в которой епископ Ричард Уотсон пытался в сдержанных и изящных выражениях возражать Гиббону и Пэйну.
В это пятилетие были сделаны существенные физические, химические и биологические открытия, были установлены и доказаны важные социологические принципы, но открывателей и провозвестников нового встречали в штыки, осмеивали, бросали в тюрьмы; были испытаны новые научные лечебные средства, но духовенство и знахари изгоняли из больных бесов и врачевали молитвами и ладанками.
Философствующие государственные деятели и алчные дельцы, молчаливые ученые и крикливые рыночные шарлатаны, властолюбивые священники и крепостные крестьяне, чувственные художники и тупые, кровожадные ландскнехты – жили вместе на ограниченном пространстве, толкались, теснили друг друга, и умные, и глупые, и те, чей мозг был развит едва ли больше, чем у первобытного человека, и те, чей мозг рождал мысли, которые станут доступны большинству разве что по истечении ещё одного ледникового периода; те, кто был отмечен музами и восприимчив ко всему прекрасному, и те, которых не трогало искусство, воплощенное в слове, в звуке или в камне; энергичные и деятельные, косные и ленивые дышали одним воздухом, соприкасались друг с другом, находились в постоянной, непосредственной близости. Они любили и ненавидели, вели войны, заключали договоры, нарушали их, вели новые войны, заключали новые договоры, мучили, сжигали, кромсали себе подобных, соединялись и рожали детей, только редко понимали друг друга. Немногие умные, одаренные стремились вперёд; огромная масса остальных тянула назад, ополчалась на них, сковывала, умерщвляла, всеми способами пыталась от них избавиться. И, несмотря ни на что, эти немногие одаренные шли вперёд, правда, неприметными шагами, прибегая ко всяческим уловкам, соглашаясь на всяческие жертвы, они тащили за собой и хоть чуточку тянули всю массу.
Ограниченные честолюбцы пытались сохранить отжившие установления. Но свежий воздух Французской революции веял над миром, и Наполеон, которым завершилась революция, готовился покончить с тем, что стало уже нежизнеспособным…
В общем, именно тогда и начались приключения циркачки!
Звали её Джеральдина. Или просто Эральда. Или просто Элька. Или просто Эль1.
Но она не богиня, а человек!
Девушка… Среднего роста. Двадцати четырёх лет.
Обладательница выразительной внешности, которую глупые мужчины приписывают распутницам: огненно-рыжие волосы и молочно-белая кожа. Глаза Эльки – так кажется многим – живут на лице собственной жизнью, а цвет их меняется от тёмно-карего до угольно-чёрного. Веснушки, как неотъемлемая часть обаяния «солнечных», проступают только весной. Худоба, столь не популярная среди особ любых кровей, в ней сочеталась с силой, приобретённой за время путешествий: тело её закалилось благодаря долгим усердным тренировкам на трапеции и труду в цирке, а душа уже была крепка, из-за тяжелого детства, проведённого в четырёх стенах…
Рассказывает о себе Элька мало…
Она родилась… где-то…
Появилась… когда-то…
Её родителями были… кем-то…
Девушка не знает…
Младенцем Эльку подбросили к воротам приюта для сирот при католическом монастыре. Десять лет она провела под подолом сестёр, которые оказались совсем не святыми. Цвет волос новорожденной действовал на них всех раздражающе, особенно на мать-настоятельницу. Женщина приходила в исступление, стоило девочке появиться в её поле зрения. Причины такой лютой ненависти стали понятны Эльке только по прошествии семи лет, когда, глядя в зеркало, она узнала в отражении лицо настоятельницы – своей матери. Но это было потом… А сначала ей обрили голову, чтобы порочный рыжий цвет не смущал набожных монахинь, принявших обет безбрачия. Эльку отделили от других сирот, и передали на обучение к старой книжнице, которая казалась страшной, но была поистине милосердной. Вдвоём они ютились в холодной келье при библиотеке. Читали Пятикнижие и Евангелии, переписывали гимны и приказы матери-настоятельницы, не щадившей девочку. Эльку пороли каждую неделю, пытаясь выбить из неё греховность, коей не было. При этом монахини сами нередко спускались в погреб, чтобы предаться возлияниям. О том, что ещё творилось ночами в кельях, девочка лишь подозревала. Книжница не склонна была трепать языком и распускать слухи, но презрительные её взгляды, обращённые на сестёр, говорили о многом.
Элька сбежала, когда вид ивовых прутьев, использовавшихся и для плетения корзин, и в качестве розог, стал вызывать у неё желание убить настоятельницу.
Книжница помогла ей покинуть монастырь, дав мешочек, в котором была лишь пара пирожков, перо гусиное, склянка с чернилами и палимпсест – стёртый пергамент, который можно использовать.
Больше ничего…
Чуть позже девочку как-то угораздило прибиться к бродячему цирку.
Но прежде с Элькой произошла занятная история, почти сказка…
Красный шаперон
Средь ужасов ночных нам нужен спутник.
Нил Гейман, «Песочный человек»
Вечер был на редкость пасмурным: серые тучи заволокли небеса настолько непроницаемым пологом, что сделали их похожими на лоскутное одеяло, растянутое от горизонта до горизонта во всех направлениях.
Начал падать снег…
По дороге, ведущей к мрачному бору, шла маленькая девочка.
С головой, закутавшись в алую шаль, как в талес2, она смело вскидывала подбородок, когда ветер, будто задиристый мальчишка, наскакивал на неё, чтобы заставить оголить плечи и так лишить невинности – эти устремления были просто смешны!
Коричневая роба висела на девочке мешком.
Коричневая сумка ударяла по бедру.
Коричневые башмаки дробно стучали при каждом шаге.
Темнело…
Стало холодать…
Лесной коридор смыкался над головой девочки, но она продолжала идти.
А впереди на дороге лежал… котик: чёрная порочная клякса, окружённая девственной белизной чистого холста. Тощий, с маленькой головкой и очень длинным, точно баварская колбаска, хвостом – девочка голодно сглотнула.
Котик вскинул острое ухо и скосил глаза влево – посмотрел на куст бузины, котора раскинулась на обочине, потом ооочень лениво поднялся и, виляя задом, направился прямиком в беспросветную глушь, подступившую вплотную к другому краю дороги.
Его поглотила Тьма.
Девочка осторожно приблизилась к кусту и стиснула зубы, разглядела на только-только наметённом сугробе явственный отпечаток раздвоенного копыта. Сердце её забилось от ужаса, а руки сами собой сложились в молитвенном жесте.
Это помогло – она успокоилась, бойко завернулась на каблуках и устремилась за котиком. Что-то подсказала ей: «Лучше не отставай!».
Заиндевевшие листья хрустели у неё под ногами.
Стволы сосен словно сбивались в стаю – становились всё ближе и ближе друг к другу.
Жёлтые огни горели между ними.
Девочка не сразу осознала, что это глаза волков.
Одного, двух, а может десятка?
Сообразительно завязав шаль на груди узлом, чтобы не упала, она полезла на ближайшее дерево.
Как ей удалось вскарабкаться под самую крону, девочка не поняла…
Громадная волчья тень появилась из леса, застыла у её сосны и обрела плоть.
Алчущий взгляд людоеда заметался по ветвям.
Увидев, что угроза не так велика, девочка стянула с пяточки деревянный башмачок, взвесила на ладони, и, надеясь, что хотя бы оглушит зверя, метнула тому в лоб!
Второй «братец» давно уже валялся на промёрзшей земле – он слетел, ещё до «восхождения», так что сожалеть о потере обоих «родственничков» не имело большого смысла.
Волк легко уклонился, прямо как человек, рыча, встал на дыбы и ударил лапами по сосне, будто хотел повалить, но даже скрипа не раздалось.
– Никчёмный из тебя дровосек! – воскликнула девочка, и громко засмеялась, чтобы отогнать страх.
Косматый людоед промолчал, но обошёл её «насест» два раза, пометил, опустился на зад и показал клыки.
Они долго играли в гляделки.
Счищая смолу с пальцев, девочка бросалась шуточками в волка, а тот, с издевательски грыз деревянные башмачки.
Эта нелепая «борьба» могла продолжаться до рассвета…
Но лес пронзил свист!
Звонкий, как церковный набат или трубный глас!
Беззаботный, заливистый, способный даже покойника из гроба поднять!
Волк оглянулся через плечо.
Там, где раньше сияли его глаза, теперь дёргался оранжевый пламень: жаркий, яркий, беспощадный!
А потом зазвучал жутковатый мотив, рождённый невидимым певцом.
Сосредоточенно щелкая пальцами, тот ругался сам с собой на два голоса:
– Одевшись призраком средь мертвецов, не забывай – одним из них ты станешь! Куда идёшь ты в этот час? К каким недобрым проклятым местам? Туда, где днём ходить небезопасно? Хищник зубастый бродит там!
– Я смел и твёрд! Чего бояться?! Привык по лесу я скитаться!
– Но небо грех так искушать! И в непогоду там блуждать.
– Пусть буря плачет, вихри злятся, кричит сова! Зачем дрожать?!
– О, сжалься надо мною, и не ходи туда. Я чувствую нутром – грозит беда… Ещё задумчивой луной поля освещены, но тучи сходятся толпой…
– Честь призывает, долг зовёт!
– Увидишь ли свет вновь пред очами?
– Кто знает? Я доверюсь провиденью! Дождись меня! Прощай3!
Волк незаметно сиганул в заросли.
А к сосне вышел мужчина.
Он не был похож на охотника. Скорее на бродягу.
Широкая чёрная повязка скрывала большую часть его лица и венчала голову, подобно замысловатой высокой шляпе.
Длинные растрёпанные мохнатые штаны «свистуна» были сделаны из шкуры чёрного козла.
Разглядывая их, девочка вспомнила рассказы монахинь о демонах.
Только вот ноги её спасителя оканчивались не копытами, а сапогами военного покроя.
– Хорошая песенка! – крикнула она, чтобы привлечь внимание.
Бродяга помахал факелом.
Так отгоняют мушку.
При этом его единственный – левый – глаз блестел, словно изумруд.
– Она на…зывается ана…хронизм4… – выдохнул мужчина, пьяно усмехаясь, потом удивлённо вскинул бровь и спросил: – Ты гнездо свить решила?
– Я прячусь тут, – девочка всхлипнула.
– От кого?
– От волка.
– От волка? – переспросил бродяга и, глубокомысленно выпятив губу, недоверчиво осведомился: – А разве они здесь водятся?
– Ещё как! – воскликнула девочка убеждённо.
Мужчина расхохотался беззвучно, широко открывая рот, и поманил её рукой, не занятой светочем.
– Давай, падай сюда. Я отведу тебя в ЦИРК!
Пока они плелись приметной оленьей тропкой сквозь ночь, девочка успела соврать, что искала дом, в котором живёт её бабушка, и заблудилась.
Бродяга слушал не перебивая.
Хмельная усмешка ползала по его губам.
Всё более густыми казались дебри вокруг.
Девочка ощутила чужой холодный взгляд на затылке.
Но она не успела подумать: «Как страшно!».
Широкая поляна, на которой возвышался купол шапито, возникла перед ней, внезапно, как блуждающий остров всплывает из пучины морской!
Открытые повозки, набитые скарбом, железные клетки с дремлющими хищниками и фургоны, обтянутые раскрашенной парусиной – живописное скопище, будоражащее любопытство.
– Чего ты хочешь, пирожочек? – спросил бродяга.
– Молока, – призналась его маленькая попутчица.
– Тогда не отставай!
Он зашнырял между рядами циркового инвентаря, точно ящерица среди колосьев.
Девочка бежала за ним, восторженно повизгивая.
Все её страхи улетучились, напуганные мощным ореолом костра, разведённого в центре стоянки.
– Побудешь у Арины… Она добрая: успокоит, накормит, обогреет… Я же пока узнаю, кто возьмёт тебя к себе на ночь… А утром отведу в селение к маме, – зубоскаля, в голос рассуждал мужчина, абсолютно не опасаясь, что побеспокоит кого-то, разматывая чёрную повязку, застившую его взор.
На самом деле это была не повязка, а нечто вязанное, бесформенное, напоминающее саван, из которого, будто готовый к нападению королевский аспид, выскользнула длинная рыжая коса.
– Её нет… мамы нет… – прошептала девочка еле слышно, и зажмурилась, уверенная, что получит взбучку.
Но бродяга лишь расхохотался вновь, но на этот раз заливисто, громко, радостно!
– Зови меня Арлекином… Или Рыжим… Потому что я злой насмешник в красном плаще5!
Он вывернул наизнанку упомянутое одеяние – дырявая мантия затрепетал на ветру, точно алое знамя! – и хитро сощурился, устремляя на девушку взгляд другого: жёлтого правого глаза – тот воссиял, как самородок на дальнем конце радуги.
– У волка был такой же глаз, целых два, – подумала девочка и боязливо прикусила нижнюю губу.
Арлекин же, иронично усмехнувшись, толкнул дверь приземистого вардо6, броского из-за своей невзрачности, и приглашающе тряхнул головой.
Обменялся парой слов с хозяйкой «домика на колёсах» – молодой чернобровой женщиной в зелёной, как стебли папоротника, юбке и кофте цвета неспелой ежевики.
Был мягко обруган за вторжение.
А потом сбежал, прежде чем девочка его окликнула.
Гадалка пахла душистой мятой.
Без долгих разговоров, она вручила своей нежданной постоялице глиняный кувшинчик с горлышком, целиком обмотанным замасленным пергаментом.
Но девочка во все глаза разглядывала большущего чёрного ворона, который сидел на ширме, разделявшей фургончик, пока цыганка не сунула ей под нос треуголку, набитую крошечными свитками.
– Пусть он вытянет твою судьбу.
Девочка перевела на женщину взгляд.
Ворон брезгливо задрал клюв.
– Не хочет… Что ж… Джеку лучше знать… Покажи мне свои руки, – сказал гадалка и, получив желаемое, чуть слышно выдохнула: – Ты умерла при рождении.
– Не рассказывай ей глупых сказок!
Арлекин беззвучно возник на пороге кибитки, подмигнул девочке и, потирая подбородок пальцами левой руки, доверительно сообщил: – Я нашёл волка. Больше он ни на никого не нападёт. Так что может оставаться в цирке! Пернатые Братья научат тебя ходить по канату.
Девочка кивнула, с горечью замечая, что у её нового друга разбиты костяшки пальцев…
Кем был волк, Арлекин рассказал ей потом, когда она стала достаточно взрослой, чтобы не испугаться.
Но это совсем другая сказка…
Прошло 12 лет…
Много странных и страшных случаев произошло в шапито…
Наступил 13й год…
И цирк прекратил своё существование…
Чтобы найти себе новый дом, Эльке пришлось отправиться в странствие по Европе, многими пройти дорогами… а до того – одной тропой через Шварцвальд7.
В маленьком городке на Ледяном Перевале она встретила зловещую баронессу, Ксенью Чахтицкую, которая чуть не съела её!
Эта повесть тоже совсем другая…
Но с неё начались Проделки Эльки!
Прелюдия
Безымянный городок на Ледяном Перевале был молчалив и пуст.
Главную улицу мела позёмка.
Дома «присели» и «нахохлились», как голуби в стужу.
В гостинице фрау Марты тоже было тихо: все постояльцы отправились на маскарад к баронессе в особняк.
Но вот двери распахнулись, и внутрь с вихрем снежинок влетела девушка в бордовом платье.
То была Джеральдина. Для друзей просто Элька!
Длинные её волосы, выпущенные на волю, впервые за долгое время, словно бурные потоки, рыжим водопадом заструились по плечам до самого пояса – будто плотину на закате прорвало.
Лицо девушки порозовело от морозца и быстрого бега.
На голове Эльки не было шляпки, а спину не прикрывали ни плащ, ни даже старая шаль.
Выглядела она так, как будто за ней гнались.
Элька собиралась взбежать по лестнице на второй этаж, чтобы скрыться в своей комнате, но замерла на пороге трапезного зала: её внимание привлёк яростный пламень, забившийся о решётку камина, словно живой дикий зверь. Было в этом что-то волшебное…
Они поглядели друг на друга, и Элька почувствовала, что безумно хочет плюхнуться в кресло, стянуть тяжёлые сапоги, вытянуть ноги, потянуться и позволить огню лизать свои голые пятки.
Но, к сожалению, за ней действительно гнались!
Единственно, что девушка могла себе позволить – постоять минутку – не больше, – и подумать… Повспоминать…
Половина жизни в монастыре, где её били и ненавидели…
Ещё полвина в цирке, где её учили и любили…
И около месяца она провела здесь, на Перевале, где познала почти полное всеобщее равнодушие, такое непривычно и потому ошеломительное…
А сейчас ей нужно мчаться дальше, чтобы не угодить в объятия Смерти…
Рвануться изо всех сил и взлететь! Или пасть и ползти, если не удастся…
Такова её Судьба теперь!
Быстрей, быстрей, быстрей!
Вперёд и только вперёд!
По лестнице!
Вверх!
Дьявольский вальс
Танец смерти прост и страшен…
Margenta, «Смутное время»
Я должен с кем-нибудь этим поделиться…
О, котик!
Почему так грустно смотришь?
Ты голоден?
Конечно, голоден…
Более худого существа я никогда не видел…
Пойдём в обеденный зал – накормлю тебя… и расскажу, что произошло…
Это важно!..
Мы начали своё путешествие с отрогов Шварцвальда ранней весной.
Старый Доктор, Юная Герцогиня и Безликий Убийца.
Все трое носили маски, но каждый по-своему: я вновь отрастил бороду, Элька – надела платье, а Зверь – кожу.
Впрочем, об этом ещё рано…
Я прибыл в Люксембург слишком поздно, и застал лишь развязку событий.
Но Элька, оказавшаяся там первой, рассказала, что случилось, в мельчайших подробностях.
А чей ты, кстати, маленький друг?
Кто твой хозяин?…
Ты рычишь или пытаешься сказать «Рррыжий»?…
Лучше жуй молча, и слушай!..
Она торопилась!
Элька носилась по комнате, как угорелая, собирая вещи и лихорадочно обдумывая, что нужно взять, а что можно оставить.
За ней гнались!
Должны были, после разгрома, устроенного в особняке после маскарада…
Эльку радовал один единственный факт: не она повинна в смерти баронессы.
Но именно её казнят… если поймают!
Увы, кое-что всё-таки отягощало совесть и карман девушки: украденное в суматохе алмазное колье.
Она поддалась сильнейшему искушению…
А теперь себя корила и убеждала:
– За такую реликвию дадут кучу золота! Я ни в чем не буду нуждаться!
Элька, пытаясь оправдаться перед самой собой.
Её поступок был постыдным, но и выбросить «находку» девушка не решалась, потоу что давно уже истратила все деньги, которые скопила ещё в цирке, а воровать пироги из кондитерской – выше достоинства герцогини, пусть даже таковой она не являлась.
Джеральдина, герцогиня Эрфтская!
Звучит гораздо лучше, чем циркачка… бродяжка… певичка…
Но эти «титулы» гораздо точнее описывают эту удивительную девушку…
Веер, две пары перчаток, туфли и башмаки, моток проволоки, корсет и треуголка полетели в саквояж!
Туда же отправилось изумрудное шёлковое платье. А вот серый атласный фрак и красную кожаную куртку пришлось отбросить, как и остальные «полезные вещички».
Элька очень долго смотрела на чёрную рясу, серебряный крест и библию в футляре.
– Я не монашка! – решила она про себя… но сложила их тоже.
– Я – циркачка! – воскликнула девушка, облачившись в алейший костюм Арлекина и накидывая на плечи его же чернейший плащ.
Потом повесила на пояс ножны со стилетом.
И сразу на где-то рядом послышался вой Дикой Стаи.
Её нашли!
Больше не раздумывая, девушка распахнула окно: за ним находился единственный доступный ей путь к бегству – «связующая нить», тянувшаяся как струна, от сосны, которая росла за конюшней, до потолочной балки в комнате.
Подперев дверь кроватью, Элька взобралась на комод, уцепилась за раму, подтянулась, рванулась и встала на канат!
Без веера удержать равновесие было сложно…
Но не невозможно!
То, что она давно не тренировалась, почти не сказалось на умении.
Город под ней был пустым: люди спрятались в домах – никто не хотел стать добычей Стаи.
Элька благополучно прошаталась до дерева, нырнула в крону, быстро извлекла стилет из ножен, обрезала верёвку, схватила ускользающий конец, завязала его узлом и отбросила подальше от себя – поближе к стене постоялого двора.
Как раз вовремя: дверь комнаты разлетелась в щепки!
Движимые жаждой крови «охотники», похожие более на волков, нежели на людей, перевернули всю мебель, потом заметили, что окно приоткрыто, вывалились из него с высоты третьего этажа, и, обнюхав узел, разбежались по улицам, припадая к земле.
Девушка затаилась среди ветвей, прижавшись к стволу всем телом и наблюдая за Стаей.
Её уже преследовали так же… Полжизни назад…
Благо, на этот раз снега вокруг почти не было. Иначе бы фокус с верёвкой не удался: твари не увидели бы следов на мостовой и обман тут же раскрылся.
Когда вой затих вдали, Элька переползла на сеновал, зарылась в «мягкую душистую перину» и, тихо взвизгнув от удовольствия, спрыгнула на огромного пегого жеребца, не ожидавшего «нападения» сверху и жевавшего овёс из кормушки.
Пнув задвижку, девушка заставила перепуганного коня встать на дыбы и вывела из стойла, направляя лишь пальцами, которые запустила в шелковистую гриву.
Навыки, обретённые ей в цирке, пригодились и здесь.
Дрессура, клоунада, иллюзионизм, эквилибристика, плевание огнём, метание ножей, глотание шпаг, поднятие штанг – Элька освоила в шапито всё, что только могла.
Вспоминая свои странствия с цирком, девушка скакала по тайной оленьей тропке через Проклятый Лес… Прочь с Ледяного Перевала!
Что ты говоришь, малыш?…
Джер-Джер?…
Да-да, Джеральдина – полное имя этой плутовки.
Герцогиней Эрфтской она себя называет…
Вроде бы я уже говорил…
Не помню…
Что же было дальше?…
Элька поняла, что не избавилась от погони, когда её почти настигли глубокой ночью в маленьком селении далеко на западе.
Она не разглядела лица нападавшего, который, точно дикий зверь, бросился на неё из тёмной подворотни.
Девушка уклонилась, хлестнула своего жеребца по крупу ладонью и, не разбираясь, что и как, умчалась.
Злодей устремился за ней.
Следующая их встреча состоялась в Люксембурге…
Чтобы избавиться от напряжения, сковавшего за день мышцы, Элька направилась прямиком в первую попавшуюся гостиницу, желая лишь одного: выпить чашечку хорошего кофе!..
– Ты опять проголодался, малыш? Вот же ненасытный… Лови!..
Обдумав своё положение, девушка стала расспрашивать хозяина заведения, где найти лучшего в городе ювелира. Узнав адрес, она переоделась в своё любимое – алое – платье, воспользовавшись комнатой для прислуги, обменяла коня на лёгкую короткую шубку, спрятала арлекинский костюм с плащом, и смело выпрямив спину, направилась к мастеру Гелунду8.
Сей почтенный муж: убелённый сединами и хромый на левую ногу, высоко оценил колье, поскольку… оказался его создателем.
Узнав об этом, девушка сочла за лучшее приврать, и сказала, что баронесса перед смертью попросила вернуть «прекрасное творение мастеру».
Ювелир посочувствовал её утрате и, для утешения, дал серебряный браслет, который Элька не могла не принять, не оскорбив Гелунда.
И осталась ни с чем, поскольку отнести подарок в ломбард было кощунством.
– Легко пришло – легко ушло, – рассуждала девушка, зачарованно глядя по сторонам и стараясь не думать о пустом кошельке.
Её поразила архитектура города!
Там игривые амурчики увивали гирляндами окна!
Здесь лукавые сатиры пялились на неё с разукрашенных карнизов!
Тут стройные нимфы резвились меж высоких кипарисов9!
Все они – на фасаде большого герцогского дворца, больше похожего на ратушу.
Или то была ратуша, похожая на дворец?…
Проходя мимо, Элька заметила объявление:
Искренняя радость захлестнула её с головой.
На мгновение у девушки перехватило дыхание.
Она могла сбежать с колье и продать в… Париже, например12!
Но поступила иначе.
И, как награду за хороший поступок, сразу же получила беззаботную потеху!
– Да, да, да! – шептала Элька, перестав корить себя, ища лазейку, чтобы проникнуть в ратушу незамеченной.
Чёрный ход нашёлся быстро.
Неохраняемый.
Видимо стражники тоже решили взглянуть на представление, и зашли внутрь, оставив дверь приоткрытой.
Переступив порог, девушка беспрепятственно взбежала по лестнице, с таким видом, будто имела на это абсолютное право, и спряталась на балконе за шторой.
Мужчина в ярко-алом камзоле, широко улыбнулся публике, и резко рванул рубильник вниз!
Увиденное «зрелище», вызвало у Эльки тошноту – комок подступил к её горлу.
– Здесь требуется небольшое пояснение. Многие гадали, что случится, если пропустить ток через мёртвого человека. Первым, кто на это решился, был племянник Луиджи Гальвани.
Проведя серию опытов и добившись ошеломляющих результатов, сеньор Джованни Альдини отправился в вояж по Европе, дабы предоставить, как искушённым аристократам, так и доверчивым простолюдинам, возможность отведать сие изощренное макабрическое развлечение.
То была самая впечатляющая его демонстрация: «Гальванические экзерсисы с телом повешенного».
Он подсоединял контакты 120-вольтного аккумулятора в ухо казненного, от чего тот начинал скрежетать зубами.
Потом мертвец корчился в гримасе боли, а широко открывал левый глаз, так, словно хотел пронзить своего мучителя взглядом.
Показ торжественно завершался тем, что Альдини засовывал провод в… это место, ты сейчас вылизываешь… и покойник пускался в пляс!..
– Тебя мутит, мой маленький друг?… Что? Ты опять голоден?… Уму непостижимо…
Зрители стонали от ужаса.
Повешенный дёргался, как марионетка на верёвочках!
Элька зажмурилась…
И тут же грубая шершавая ладонь зажала ей рот.
Другой рукой некто сграбастал девушку за талию и прижал её локти к бокам.
– Отдай мне своё лицо, – прошелестел знакомый голос.
Циркачка на миг застыла столбом, а потом улыбнулась и расслабилась.
Она поняла, кто гнался за ней и таки настиг: жестокий собиратель масок из плоти.
– Bunjour, mon cher13, – муркнула девушка.
Зверь промолчал.
– Ты же не собираешься оторвать мне голову, – Элька не спрашивала, а утверждала.
Давящая тишина повисла вокруг них.
Сильные пальцы легли на шею девушки.
Циркачка не сопротивлялась, и… злодей ослабил хватку!
Девушка стремительно развернулась на каблуках и посмотрела Зверю прямо в глаза.
– Ты же не чудовище, ты не хочешь причинять мне вред, – сказала Элька нежно-нежно.
Поверь, мой пушистый друг, когда она просит – очень сложно отказать.
Какая-то сверхчеловеческая: то ли ангельская, то ли демоническая, мощь скрыта в её голосе.
Зверь тоже не смог совладать с собой…
Он склонился перед Элькой!
Если ты помнишь, я уже говорил, что прибыл в Люксембург слишком поздно, и опоздал на представление сеньора Альдини, но совершенно нежданно обнаружил моих теперешних спутников в гостинице, где циркачка меняла обратно шубку на коня, а живодёр наблюдал за тем, как она уламывает хозяина.
Я заглянул под маску Зверя, которая была грубо сшита из свиной кожи… свиной ли?…
Более отвратительного подобия человека мне не приходилось видеть: подбородок, скулы, нос, щёки, лоб убийцы были усеяны рубцами так, будто его разрезали и скроили заново14.
Жуткое зрелище: торчащие кости, натянутые сухожилия, оголённое мясо…
Ты сказал: «Мяяяяса!»…
Опять мяса?
Ты же съел уже целого кабана!..
Чем же мне набить твою ненасытную утробу?…
Пойдём, глянем на кухне…
Может там чего-нибудь ещё осталось…
Bepul matn qismi tugad.
