Kitobni o'qish: «Управление мировоззрением. Подлинные и мнимые ценности русского народа»

Серия

Теории манипулирования массами

Предисловие

Прошло 20 лет с начала «шоковых реформ», радикально изменивших отношения в обществе и образ жизни людей, проживающих на i/б части суши земной поверхности. В отдельных случаях принудительно, а по большей части добровольно, эти люди покинули дорогу, по которой уверенно шагали до этого момента 70 лет и которую экономист Фридрих фон Хайек во время пожарища Второй мировой войны назвал «дорогой к рабству». Следуя логике Хайека, 20 лет назад советский народ, сойдя с «дороги к рабству», ступил, очевидно, на дорогу, ведущую к свободе, проложенную просвещенной Европой. Что же принесла эта дорога народам бывшего СССР?

Окидывая беспристрастным взглядом путь, пройденный за эти 20 лет, взвешенно оценивая достижения вновь образованных государств и населяющих их народов, можно определенно утверждать, что либо Хайек что-то напутал и что-то не учел в своей работе, ставшей классической, либо мы снова шагаем в неверном направлении. Почти 70 лет назад Хайек утверждал, что «раскрепощенный дух свободы», сбросившей оковы «тоталитарного рабства», тут же неутомимо примется приумножать национальное богатство, с невиданной скоростью приближая народы к счастью и процветанию. Ничего подобного мы не увидели. Да, 0,00001 % населения РФ моментально приблизился к счастью из-за того, что овладел половиной и более всех богатств России (http://gazeta.aif.ru/_/online/longliver/87/05_01). В отношении этих граждан страны Хайек оказался прав. Но что остается остальным? И как быть с тем фактом, что, вопреки утверждениям Хайека о необычайном раскрепощении творческой мысли и созидательной энергии «в условиях подлинной свободы», освобожденный «предпринимательский дух» в России, по непонятным причинам, фактически уничтожил высокоразвитый научно-технический потенциал бывшего СССР; дотла разорил и развалил реальное производство когда-то второй сверхдержавы мира, скромно довольствуясь при этом распродажей невосполнимых природных ресурсов, распоряжение которыми с начала «шоковых реформ» молниеносно перекочевало в его невидимые руки. Причем для подготовки к продаже этих ресурсов их новым владельцам не понадобилось даже ударять палец о палец – открытие, разработка месторождений, подвод коммуникаций, построение развитой инфраструктуры в суровых климатических условиях, проблемы отгрузки и транспортировки были полностью решены еще в советское время. Что же касается вклада в мировое развитие науки и техники, то доля сегодняшней России в общем объеме наукоемкой продукции мира за 20 лет снизилась в десятки раз. Судорожные потуги нынешнего российского руководства снова запустить механизмы инновативного развития страны, уйти от «сырьевого проклятия» и начать восстанавливать и развивать сектор реального производства, высокотехнологичные отрасли, пока безуспешны и ни к чему не привели, кроме неэффективного использования и откровенного разбазаривания огромных государственных средств.

Причин такого, мягко говоря, «неожиданного результата» реформ, конечно, много. К ним принадлежат и теоретические заблуждения самого Хайека, слишком уж идеализировавшего в свое время роль и свойства «спонтанного рыночного порядка» и полностью отказавшего самому человеку в праве построения справедливой, удобной для большинства членов общества экономики и социальной среды. Такую оценку учению Хайека, в частности, подтверждают уроки последнего мирового экономического кризиса, в результате которого лидерами развитых стран был предпринят ряд конкретных мер по ужесточению государственного контроля над деятельностью спекулятивно-финансового бизнеса. Те же руководители призвали мировое сообщество к активному вмешательству государств в распределение доходов крупного капитала с целью придания ему «человеческого лица». Но российские «реформаторы» построили стратегию проведения своих реформ именно на этом, не выдержавшим проверки временем, оказавшимся ошибочным догмате нобелевского лауреата о невмешательстве государства в стихию свободного рынка, поэтому «достижениям» реформ не приходится особенно удивляться. Немаловажную роль в их провале сыграла также специфика менталитета народов России, заметно отличающая их, например, от тех же народов Европы. Но главная причина, по которой «шоковые реформы» положили начало затяжному, продолжающемуся и сегодня системному кризису в России, заключается, на наш взгляд, в том, что в России за это время произошла радикальная смена ценностей. Этой теме и посвящена книга.

Система ценностей, господствующая в государстве и обществе, несомненно, оказывает значительное влияние на состояние и качество тех скрепов-связей между людьми, которые и позволяют их крупные объединения называть обществом. Помимо этого, базовые ценности того или иного народа непосредственно определяют массовое сознание людей, преимущественное отношение их к тем или иным проблемам общества и отдельных его членов, формируют ментальность этих народов, расставляют их приоритеты. Поэтому вполне понятно, что радикальная смена базовых ценностей народа не может остаться незамеченной и пройти безболезненно; напротив, эта смена неизбежно обрушивает на общество огромный букет всевозможных кризисов, главным из которых является кризис национальной идентичности. Однако в сегодняшнем мире нет единого мнения по поводу того, считать ли потерю национальной идентичности за благо, относиться к ней как к неизбежности, сулящей где-то в отдаленной перспективе определенные преимущества, или же видеть в ней могильщика народов.

Наиболее остро проблема национального самосознания стоит сегодня перед народами России. Ученые-социологи оценивают современное состояние самоидентификации русского народа как критическое:

«…ни в одной стране мира не происходило столь стремительного и бесповоротного разрушения традиционного общества, как в России в XX веке; особенно это касается самих национальных основ жизни. И нынешние поколения русских едва ли не столь же далеки от своих культурных корней, как современные греки от великой Древней Греции».

Но хорошо это или плохо, оказаться очень далеким от своих корней в эпоху бурных перемен, взрывного роста коммуникаций на всех уровнях, в век глобализации и невиданного научно-технического прогресса? Быть может, лучше выработать какие-то универсальные ценности общего применения и повсеместно распространить их в мире, чтобы облегчить народам и их представителям контакты друг с другом, создать единые для всех структуры управления и развития общества, чем постоянно сталкиваться с проблемами нестыковок разных наборов ценностей? Как в целом скажется на мировом обществе и на каждом народе в отдельности внедрение в мировом масштабе стандартного набора ценностей? Как изменится нравственный климат этих обществ? Смогут ли люди из разных уголков земли стать равноправными гражданами мира? И, вообще, какое будущее ожидает народы мира в случае сведения их всех в единую гомогенную человеческую цивилизацию?

К сожалению, получить ответы на эти вопросы в строго очерченных рамках научного знания не представляется возможным по той простой причине, что все эти вопросы и ответы на них предусматривают учет не только психологического фактора, но и целого ряда нравственных категорий, таких как любовь, сострадание, милосердие, совесть, честность, правдивость, скромность, которыми наука вообще не оперирует. Помимо этого, наука, как правило, исследуя то или иное явление, описывая его структуру и свойства, ограничивается определением его утилитарной, практической значимости для человека. Этическую сторону проблемы использования собственных открытий сама наука никогда не рассматривала и не относила к объекту своих исследований. Таким образом, наука, отвечая на частный вопрос – полезно или бесполезно изучаемое ею явление, в принципе не может ответить на самый общий вопрос – хорошо это или плохо, с которым в свое время блестяще справился крошка-сын с папиной помощью в известном стишке поэта Маяковского.

Наиболее близкой к заявленной теме книги наукой является аксиология – наука о ценностях. Как следует из самого названия этой науки, непосредственным объектом ее исследования как раз и являются ценности. Но, опять-таки, эта наука, погружаясь в мир ценностей, исследуя их природу, структуру и взаимосвязи, практически не занимается вопросами изучения непосредственного влияния конкретного ценностного ряда на тот или иной народ. Из этого следует, что ключевой вопрос ценностной проблематики – как может сказаться тот или иной набор базовых ценностей на образе жизни, поведенческих стереотипах, социальных связях и нравственных установках определенного народа и отдельных людей – в рамках научного знания остается без ответа.

Перечисленные выше проблемы имеют огромное значение для любого общества, т. к. в конечном счете именно от вариантов их решения зависит отношение людей и целых народов к окружающей их действительности, что, в свою очередь, во многом определяет направление стратегического развития страны. Поэтому заявленные нами вопросы требуют ответа вне зависимости от того, способна ли нам помочь в этом важном деле современная наука или нет. Первостепенное значение имеют эти вопросы и получение вразумительных ответов на них для русского народа, для которого XX век оказался веком смуты, разлада и глубочайших потрясений. Какой набор ценностей мог бы стать для русских людей в XXI веке оптимальным, гарантирующим по крайней мере на ближайшее столетие мир и согласие, и одновременно исключающим любую возможность новых потрясений? Поиск доходчивого и убедительного ответа на этот вопрос и будет являться целью нашей работы. Цель определена, но с помощью каких подходов и методов, кроме научных, мы сможем ее достичь?

К счастью, помимо чисто научного знания, человечество располагает и другими типами знаний. К ним относятся традиционное знание, жизненный практический опыт, обычный житейский здравый смысл с его представлениями о добре и зле, справедливом и должном. Именно с их помощью мы и попытаемся ответить в этой книге на поставленные нами вопросы, разумеется, подкрепляя наши доводы привлечением как обширной доказательной базы, включающей выдержки из работ классиков философии, экономики и социологии, так и основываясь на собственных наблюдениях и опыте.

Как уже было сказано выше, человечество пока еще не ответило на вопрос, существует ли в природе некий универсальный набор общечеловеческих ценностей, который смог бы явиться полноценной заменой существующему сегодня многообразию традиционных национальных ценностей народов мира. Не исключено, что такого устраивающего всех комплекта ценностей вообще быть не может, и мечты отдельных представителей рода человеческого о возможности синтезирования стандартной системы ценностей относятся к разряду утопий. И все же, несмотря на задержку с получением ясного, недвусмысленного ответа на этот вопрос, в мире уже нашелся соискатель, претендующий на занятие трона в мировом царстве ценностей. Мы имеем в виду либерализм и сопутствующие ему ценности. В 1992 году Френсис Фукуяма опубликовал книгу под названием «Конец истории и последний человек». В ней утверждается, что в мире уже состоялся консенсус по поводу признания либеральной идеологии, а, значит, и соответствующей ей системы ценностей, де-факто главенствующей во всем мире, как проверенной временем и лишенной фундаментальных внутренних противоречий.

Однако тот же Фукуяма, на страницах все той же книги приводит многочисленные примеры противоречий либеральной системы ценностей, которые внимательному читателю красноречиво говорят о том, что автором этой книги многое желаемое выдается за действительное. Либеральная система ценностей и основанное на них либеральное мировоззрение, на наш взгляд, весьма далеки от того идеала, который им приписывается Фукуямой и многими другими авторами. Поэтому, помимо ответов на вышеупомянутые вопросы, одной из целей данной книги является выявление тщательно затушевываемых апологетами либеральной идеологии ее недостатков и противоречий, которые могут негативно влиять на социально-экономическое и политическое развитие общества.

Книга состоит из трех частей, которые выстроены в соответствии с гегелевской триадой: тезис – антитезис – синтез. Соответственно, в первой части рассматривается либерализм и либеральное мировоззрение как мировое явление с главными этапами его становления и развития; дается краткая характеристика его основных видов и направлений; подробней рассматривается последняя версия либерализма – неолиберализм. Во второй части книги на примере двух вторжений либеральных ценностей в российское общество показан комплекс проблем, противоречий и негативных последствий, с которыми неизбежно сталкивается народ при попытке революционной смены собственных традиционных ценностей на заимствованные. В третьей части книги приводится возможный вариант основного набора ценностей для русского народа, имеющий решающее значение для преодоления кризиса национальной идентичности и формирования у большинства людей устойчивых мировоззренческих установок, способных сплотить сегодняшнее предельно разобщенное русское общество. Обоснование предложенного набора ценностей базируется на материале первых двух частей.

1. Что есть человек – два ответа на один вопрос

Январь 2010 года, передача «Клинч» на радиостанции «Эхо Москвы». В студию приглашен некто А. Никонов, который до того удивительным образом получил практически неограниченный доступ к ведущим российским СМИ для пропагандирования своей новой идеи. Идея эта звучала убийственно просто: предлагалось родителей, имеющих детей-инвалидов, наделить правом лишения таких детей жизни, с оговоркой, что речь идет о тяжелых и на данный момент неизлечимых недугах. По итогам дискуссии, в пользу такого государственного установления высказалось 26 % слушателей программы, 33 % было против, остальные не определились с ответом.

Спустя две недели на этой же студии произошла другая дискуссия, темой которой был вопрос – допустимо ли в эфире широкое обсуждение любых проблем общества, или же общество должно установить определенные ограничения на публичные дискуссии по некоторым из них, полностью передоверив их изучение и решение по ним узкому кругу специалистов. В ходе жаркого спора в студии выяснилось, что в результате громогласного обсуждения в российских СМИ заглавной темы предыдущей передачи произошел трагический случай – женщина, воспитывавшая ребенка-инвалида, покончила с собой после того, как ее словоохотливая соседка поведала ей содержание ведущейся в СМИ полемики. В итоговом голосовании этой передачи голоса слушателей разделились примерно пополам.

Характерной особенностью обеих передач было то, что позиция противоборствующих сторон была бескомпромиссно-непримиримой на протяжении всего времени обсуждения, до самых последних минут. Не наблюдалось даже малейшего сближения позиций обеих сторон. То же самое повторилось и в комментариях слушателей по этим темам на интернетовском форуме радиостанции. Было очевидно, что, несмотря на свободную атмосферу дискуссии, возможность плыть по волнам высказываемых мнений в любом направлении, спорщики на самом деле стоят как бы на могучих подводных скалах, которые не позволяют им сдвинуться с места ни на йоту в сторону сближения с позицией противной стороны.

Аргументация этих двух четко оформившихся в ходе дискуссии групп в общем случае выглядела следующим образом.

Группа «против ограничений»: запретных тем не должно быть, СМИ должны иметь неограниченное право предоставления трибуны кому угодно, хоть фашисту, хоть маньяку-извращенцу, для возможности свободного изложения любых проблем и мнений, а общество, в свою очередь, должно решать, что хорошо, а что плохо. Ничем и никем не ограниченный свободный обмен мнениями есть важнейшее условие гармоничного развития общества.

Группа «за ограничения»: СМИ не должны иметь права ведения в эфире открытых дискуссий на такие темы, как, например, наркомания, педофилия, торговля человеческими органами и т. п., если эти дискуссии предусматривают предоставление слова для изложения своей позиции сторонникам или представителям этих антиобщественных явлений. Немалое число приверженцев группы «за» предлагало ввести государственный контроль над соблюдением ограничений на публичное обсуждение подобных тем в виде старой доброй цензуры, деятельность которой также, по замыслу этих корреспондентов, направлялась бы исключительно на благо развития общества.

При чтении комментариев, поступивших от представителей первой группы, невольно на ум приходил образ доктора Фауста с его пламенной страстью к овладению истинным, до самой последней крупинки, знанием, за которое он был готов продать свою бессмертную душу дьяволу. Во всех откликах, поступивших от этой группы, явно присутствовала неутоленная жажда героя Гете.

Противоборствующая сторона, в отличие от любознательного доктора Фауста, заключившего сделку с Сатаной, даже не пыталась ставить вопрос «а почему, собственно, нельзя?». Эта группа слушателей явно не желала обращаться к «магии знания», чтобы «явившийся дух» открыл им «тайну бытия».

Один из участников форума, представитель этой группы, высказался так:

«Нельзя читать чужие письма! Почему? Да нипочему. Нельзя и все. Нельзя убивать! Почему? А нипочему. Нельзя и все. Нельзя никем жертвовать! Почему? А нипочему. Нельзя и все».

После ознакомления с категорически непримиримыми позициями дискутирующих сторон неизбежно возникал вопрос – откуда в одной группе наших современников взялась эта ярая убежденность в том, что для пытливого человеческого ума не должно существовать никаких запретов, что он имеет право и должен познать «все тайны мирозданья», на все вопросы найти рациональные ответы, диктуемые разумом и выгодой; а в другой группе наших же современников вдруг явно проступает непоколебимая вера в то, что есть в этой жизни святые, неприкосновенные понятия, своего рода табу, которые нельзя измерять в сугубо научных категориях «чистого разума», которые не подлежат никаким обсуждениям и которые, как неизменяемая, вечная данность, существуют сегодня и существовали всегда.

Мои поиски ответа на этот вопрос оказались недолгими, и вот он, перед вами.

Те скалы, на которых стояли спорщики, огромны, монолитны и неподвижны, и им не дано ни сойтись ни даже приблизиться друг к другу хотя бы чуть-чуть. Эти скалы представляют собой две непримиримые мировоззренческие системы, которые сложились на протяжении многих веков существования человеческого общества и которые лежат в основе большинства прошлых, нынешних и будущих проблем и конфликтов человечества.

Первая, старейшая из этих двух мировоззренческих систем, насчитывающая тысячелетия своего существования – это традиционная, или консервативная система, по которой жизнь каждого человека безоговорочно признается священным даром Создателя. Человек в этой системе является творением Бога, созданным по его образу и подобию. Эта система устанавливает незыблемые нравственные ценности, в том числе и неотъемлемое право любого человека на жизнь и счастье, которое может быть достигнуто только в результате постоянного духовного труда, согласного божьему Завету. Человек объявляется этой системой венцом творения, центром вселенной и только в нем самом, в совершенствовании его внутренней природы, его души, находится ключ к достижению счастья и гармонического развития всего человеческого общества. Традиционное мировоззрение требует неразрывности общества – с одной стороны, оно обязывает каждого члена общества непрерывно и индивидуально бороться с собственными слабостями и грехом, с другой стороны оно призывает всех членов общества ежедневными совместными усилиями стремиться к духовному совершенству, в добровольно-принудительном порядке увлекая за собой и заблудшие души.

Вторая мировоззренческая система – либеральная, насчитывает всего несколько сотен лет. Эта система утверждает исключительно материальную природу человека и видит в нем всего лишь одну из многочисленных форм жизни, существующих на земле. «Люди, как и их братья-животные – дети нашей матери-природы». Соответственно, ключ к решению всех проблем человека эта система видит в изучении и изменении окружающей его среды так и таким образом, чтобы он смог полностью реализовать данные ему природой индивидуальные силы и возможности для обеспечения себя комфортными условиями обитания. Точно также с рациональной точки зрения либерализмом рассматривается и само сообщество людей. Поэтому либеральная система, как правило, обращается к человеку индивидуально, имея в виду то обстоятельство, что разные люди изначально наделены природой разными способностями. Соответственно, люди различных способностей объективно имеют неодинаковые шансы на счастье и благополучие в этой жизни, что предопределено уже с момента их рождения. Снять все ограничения, способные помешать самореализации богато одаренных индивидуумов, – вот цель, к которой должно стремиться человечество в поисках единой, универсальной, рационально выстроенной системы правовых, социально-экономических и прочих отношений в обществе.

Даже из этих далеко не полных определений следует, что, хотя обе системы в конечном счете, декларируют одну и ту же цель – гармонично развитое, счастливое человеческое общество, но пути достижения этой цели у систем совершенно разные. Больше того, первая мировоззренческая система является полным отрицанием второй, и наоборот, поскольку стремление к идеалам духовного совершенства абсолютно несовместимо с расчетливым рационализмом. Поэтому нет ничего удивительного в том, что нашим соотечественникам в ходе их жаркой дискуссии так и не удалось найти точек соприкосновения и тем более взаимопонимания, точно так же, как их не удавалось найти представителям традиционализма и либерализма на протяжении нескольких последних веков. В этом смысле, начиная с нового времени (XVII век), вполне допустимо представлять историю развития человеческого общества, как историю состязания и даже борьбы двух основополагающих идей, двух философско-мировоззренческих систем – традиционной и сравнительно новой – либеральной.

Как уже было сказано в предисловии, мировоззренческие установки и связанный с ними определенный набор ценностей в определенной мере ответственны за поведение человека и оказывают несомненное влияние на его реакции и выбор решений. Там же было отмечено, что проблема определения различий поведенческих стереотипов конкретного человека в зависимости от его мировоззренческих установок представляет собой очень сложную и трудно поддающуюся изучению, анализу и решению задачу. Какое влияние оказывает тот или иной набор ценностей, связанных с определенной мировоззренческой системой, на образ жизни и мыслей, на совершаемые человеком поступки? Почему сознание одних людей воспринимает любую человеческую жизнь как высшую ценность, святыню, насилие над которой является ничем не оправданным преступлением, святотатством? И почему сознание других людей позволяет рассматривать судьбы и жизни их сородичей в категориях «нужно – ненужно», «полезно – бесполезно»? И вообще, по какому праву вторая группа людей берет на себя смелость решать и утверждать, что кто-то из окружающих их людей достоин жизни, а кто-то нет?

В традиционной мировоззренческой системе обычный человек, обыватель был категорически лишен права решать вопросы жизни и смерти, даже если речь шла о его собственной жизни. Этим правом в традиционализме обладал только Господь Бог, а из смертных – только помазанник божий. Появившийся пару столетий назад либерализм, отказавшись от многих ценностей традиционализма, нарушил и это табу, наделив и обычного человека в определенных обстоятельствах правом распоряжаться судьбами и даже жизнями других людей. Так что же такое есть этот либерализм? Где, как, посредством каких тонких инструментов, с помощью каких коварных ухищрений ему удалось убедить очень многих представителей рода человеческого, что они вправе распоряжаться другими жизнями, или, по крайней мере, оставаться совершенно равнодушными к чужим бедам и горю? Какие ценности и каким образом либерализм сумел внедрить в массовое сознание миллионов людей, что многие из них стали преследовать в своей жизни совсем другие цели, чем те, которые преследовали их родители; почему их поступками вдруг стали двигать совершенно иные мотивы? Ответы на эти вопросы для нас важны хотя бы потому, что экспансия либерализма, успешно продолжавшаяся весь XX век, продолжается и теперь. Чтобы дать достоверную оценку такому сложному, многообразному, порой противоречивому явлению, как либерализм, выявить явные и скрытые механизмы его влияния на основные мотивы поведения человека, нам нужно как можно глубже погрузиться в целый комплекс морально-этических, культурноисторических, социально-экономических, и, наконец, политических норм, установлению которых человечество обязано либерализму. А для этого нам придется с головой окунуться в историю его возникновения и развития, рассмотреть его внутреннее строение, составные части, его главные виды, а также подвиды. И самое главное – мы должны по возможности точнее определить те следствия, те результаты воздействия либерализма и присущих ему ценностей на человеческое общество, которые способны изменить отношения в обществе, укрепить или ослабить социальные связи в нем, существенно преобразить моральный климат. И, наконец, мы должны ответить на вопрос – либерализм такой, какой он сегодня есть, это хорошо или плохо?

1.1. Вторжение либерализма в традиционное общество

На протяжении всей истории своего существования, в самых изолированных, далеких от исторических цивилизаций племенах и народах, включая самые малочисленные, человеческое общество никогда не было стадом диких животных – человек всегда жаждал найти идею для оправдания своего существования, всегда нуждался в обладании законченной картиной мира, опирающейся на логично выстроенное, неразрывное мировоззрение. Эту жажду овладения «тайной мирозданья» он удовлетворял созданием различных мифологических, этических, философских, религиозных систем, которые призваны были, во-первых, доступно объяснять происхождение природы и самого человека, а во-вторых устанавливали бы определенные правила, способные регулировать отношения в обществе самих людей. Невозможно себе представить человеческое общество, даже самое примитивное, без существования общей для всех мировоззренческой системы. Другими словами, наличие такой целостной мировоззренческой системы является необходимым условием существования любого сообщества людей. Это правило действительно и для первобытного общества, с его тотемизмом и поклонением духам огня, воды и прочих сил природы, это же правило сохраняется и для поздних, более сложных по структуре и строению человеческих обществ. Более того, в поздних, высокоразвитых государствах с жестко действующей централизованной системой власти актуальность обладания государством и его подданными единой, общепризнанной мировоззренческой платформой неизменно повышается.

До появления на международной арене в XVI–XVII веках либерализма в качестве реально действующей идейнополитической силы в мире монопольно властвовала традиционная мировоззренческая система, корнями уходившая в традиционные мифологически-религиозные представления разных народов о себе и об окружающем их мире.

Как правило, каждый народ располагал своим собственным пантеоном богов и святых, но общим местом практически всех верований и религий был миф о божественном происхождении человека. Зороастризм, например, утверждает, что человек создан святейшим божеством Ормуздом, олицетворяющим светлое начало мира; в христианстве, иудаизме, исламе человек также является произведением Творца, создателя всего сущего. От начала человек был создан Богом как свободное существо, но, злоупотребив своей свободой, человек поддался соблазну, и, обладая свободой выбора, он выбрал путь, противный воле Бога. Совершив первое грехопадение, человек стал рабом своих желаний и, таким образом добровольно отказавшись от Завета Бога, потерял свою свободу и счастье. Спасение человека, т. е. возврат к счастью и свободе может состояться опять-таки только по его воле, и только в случае, если он искренне раскается в совершенном грехе и вернется на путь, указанный Богом в его Откровениях. Однако обретение совершенного и вечного счастья человек, как правило, мог достичь только после своей физической смерти – на небесах.

Разумеется, практически во всех формах человеческого общества, основанных на традиционном представлении о мире, неизбежно возникала особая каста, т. е. группа соплеменников, которая всеми доступными средствами присваивала себе монопольное право общения с высшими духами и богами. Попутно эта группа развивала и укрепляла в сознании своих современников господствующую в данном обществе картину мира. Эти медиумы – шаманы, жрецы, священники – неизменно удостаивались особого положения и особых почестей во всех традиционных обществах, они пользовались непререкаемым авторитетом, их слово приобретало силу закона.

Одновременно в традиционном обществе почти всегда существовали люди или группы людей, которые не без оснований сомневались в правомерности занятия медиумами их высокого положения. Будучи последовательными, эти люди не слишком доверяли и декларируемой медиумами картине мира, соответствующему ей жизнеустройству. В результате возникали оппозиционные настроения, крамольные мысли и идеи, в которых критиковался существующий порядок вещей и осторожно предлагались другие правила организации человеческого общества, основанные на иных представлениях о мироздании.

Достаточно вспомнить древнеегипетскую «Песнь арфиста», взгляды на устройство Вселенной древнегреческих философов – Гераклита, Демокрита, Эпикура, чтобы согласиться с утверждением, что инакомыслие, противостоящее официальному традиционному мировоззрению, существовало всегда, с самой глубокой древности. Оно, как правило, обращалось к каждому слушателю индивидуально, и в конечном счете, отталкиваясь от отрицания загробной жизни, идеализма, переходя на позиции материализма, сводилось к хорошо известному нашим современникам призыву – бери от жизни все, что можешь. «Пируй себе в удовольствие, пока жизнь твоя длится» – «Песнь арфиста», «лови день» – Эпикур, Сагре diem – «хватай день» – Гораций. Это отношение к жизни коренным образом противоречило традиционной системе ценностей, которая всегда определенным образом ограничивала человека в его устремлениях к наслаждениям жизни, угрожая особенно легкомысленным Страшным судом.

«Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд».

Екклесиаст, 11 -9

Очевидно, что инакомыслие Античности и Средних веков не сводилось только к призыву «ешь, пей, веселись». В течение многих веков, благодаря усилиям многих философов, оно приобретало законченные формы в виде различных философских, этических учений. Уже тогда прозвучали основные либеральные идеи – ограничение всевластия религиозных институтов, наделение человека абсолютной свободой для решения собственной судьбы.

«Скудость познания мысль беспокоит тревожным сомненьем.

Именно: было иль нет когда-то рождение мира,

И предстоит ли конец, и доколь мироздания стены

Неугомонный напор движения выдержать могут…»

Лукреций «О природе вещей»

«…благодаря ему я <…> возымел представление о государстве, с законом, равным для всех, где признаются равенство и равное право на речь; также о единодержавии, которое всего более почитает свободу подданных».

Марк Аврелий «Размышления», Первая книга – 14

 
«О небо, к подлецам щедра твоя рука:
Им – бани, мельницы и воды арыка;
А кто душою чист, тому лишь корка хлеба
Такое небо – тьфу! – не стоит и плевка».
 

Омар Хайям «Рубаи», стих 143

Начиная с деизма, либеральное еретичество получило развитие в многочисленных формах атеизма и логически завершилось материализмом. И всегда, во всех своих формах либеральное инакомыслие ассоциировалось его приверженцами с новизной и свободомыслием, автоматически придавая тем самым всем оппозиционным традиционализму идеям пьянящий аромат прогрессивности, выгодно отличающийся от замшелых запахов традиционных норм и догм. Однако в те времена либерализм еще не имел своего сегодняшнего названия и основательной теоретической базы, поэтому весь этот продолжительный период подпольного (внегосударственного) развития либерализма, начиная с Античности и заканчивая началом Нового времени, можно обозначить в нашей теме как период латентного, или неосознанного либерализма.

Эпоха Великих географических открытий нанесла сильнейший удар по традиционному взгляду на мироустройство и явилась мощным толчком для бурного развития научного знания. Коперник, Галилей, Джордано Бруно, Рене Декарт и множество других «вольнодумцев» в значительной степени пошатнули опоры старого миропорядка. Под натиском новых открытий и дерзких гипотез закачались устои традиционного мировоззрения, до того казавшиеся незыблемыми. Соответственно, передовыми людьми того времени стали подвергаться ревизии основы традиционного общества. Однако мечты вольнодумцев об устройстве нового общества, построенного на новых принципах, свободных, прежде всего, от религиозной догматики, могли на века так и остаться утопиями, если бы не некоторые особенности самой церкви, точнее римско-католического варианта христианства, безраздельно воцарившегося в тот период в Западной Европе.

Иерархи католической церкви, призывая простых людей к отказу от приобретения и накопления земных ценностей в пользу гарантированного обретения райской загробной жизни, своей практикой доказывали прямо противоположное. Лицемерно призывая паству к нестяжательству, католическая церковь в то же время неутомимо собирала ценности земные. Она владела третью сельскохозяйственных земель Западной Европы, которые возделывались подневольным трудом собственных крепостных крестьян. Прочие крестьяне облагались церковной десятиной и другими поборами. Некоторые иерархи католической церкви нашли возможным выгодно торговать святостью христианских мучеников путем продажи индульгенций, используя, таким образом, свое монопольное положение посредника между мирянами и Богом в чисто коммерческих целях. В 1439 ^ГОДУ римско-католическая церковь ввела догмат о Чистилище, согласно которому душа умершего грешника, перед тем как попасть в ад на вечные муки, находится неопределенное время в некоем переходном пространстве, находящимся между раем и адом. Ее дальнейшая судьба напрямую зависела от оставшихся на грешной земле живых родственников. Будут эти родственники усердно за нее молиться, будут достаточно щедры в пожертвованиях местным приходам – место в раю грешной душе обеспечено. Эти и другие злоупотребления католических священнослужителей, диктаторское всевластие католической церкви в мирских делах – все это сыграло роль детонатора в кризисный момент западноевропейской истории. Задавленная инквизицией, экономическим и политическим гнетом римско-католической церкви, Западная Европа в начале XVI века взорвалась протестантской революцией. Именно в этот момент заканчивается латентный период существования либерализма.

Начало Реформации, как и начало почти всех революций, ознаменовалось кровопролитными войнами, потрясшими всю Западную Европу до основания. Первая передышка наступила в 1555 году, когда противоборствующими сторонами был заключен Аугсбургский религиозный мир, по которому были установлены гарантии свободы вероисповедания для князей. Для их подданных был выработан простой принцип – «чья власть, того и вера». Таким образом, впервые в истории человечества традиционное мировоззрение лишилось своего монопольного положения в цивилизованном обществе и в добровольнопринудительном порядке согласилось с официальным существованием альтернативных мировоззренческих платформ. Можно утверждать, что подписанием этого акта фактически был дан старт бурному процессу разработки новых учений и доктрин о месте человека во Вселенной и о развитии человеческого общества вообще. И почти во всех этих новых учениях либеральным идеям уделялось значительное место. Другими словами, Аугсбургский мир устранил последние формальные препятствия на пути проникновения либерализма в западноевропейскую идеологию и политику.

1.2. От эпохи Просвещения к сокрушительной победе либерализма в XX веке

1.2.1. Начало процесса отделения «света» от «тьмы»

Победоносное шествие либеральной мировоззренческой системы по планете началось в недрах вновь образовавшихся в результате Реформации многочисленных протестантских движений и сект. Ключевой работой, подробно описывающей этот процесс, несомненно, является работа Макса Вебера под общим названием «Протестантская этика и дух капитализма». Ключевой эта работа является потому, что в ней Максу Веберу удалось раскрыть удивительную загадку Реформации – как и каким образом основополагающие ценности традиционного общества – нестяжательство, бескорыстие, обязанность творить добро для ближних и даже для врагов, трансформировались за относительно короткий промежуток времени в свою противоположность – корысть, крайний эгоизм и всепоглощающую алчность, которые до той поры представлялись цивилизованному человечеству пределом аморальности, тяжким грехом.

«Summum bonum¹ этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживе при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами, от всех эвдемонистических или гедонистических моментов: эта нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к счастью или пользе отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни».

Макс Вебер «Протестантская этика и дух капитализма»

Первоначально эта неожиданно появившаяся «жажда наживы» по Веберу носила исключительно религиозный характер, возникший на основе вновь изобретенного протестантским движением догмата о предопределенности. Согласно нему, все люди от рождения уже поделены Богом на «избранных», которые обречены в загробной жизни на вечное блаженство, и «отверженных», которым были уготовлены вечные муки в аду. Тайна «избранничества», по догмату, не могла быть раскрыта на протяжении всей жизни. Успешность в мирских делах и представлялась захваченным ею людям единственно возможным средством доказать, что именно они являются божьими избранниками. Поэтому ревностные последователи новых реформаторских учений все свои силы души и тела быстро перенацелили с поиска духовных ценностей на небе на приобретение конкретных мирских ценностей на земле, а именно на достижение высокого положения в обществе с помощью тривиального богатства – чем больше, тем лучше. Одновременно все тот же преобладающий догмат реформаторских церквей и сект о предопределенности моментально рассыпал традиционное общество на независимые друг от друга индивиды, человеко-атомы.

«Это учение в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один результат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида. В решающей для человека эпохи Реформации жизненной проблеме – вечном блаженстве – он был обречен одиноко брести своим путем навстречу от века предначертанной ему судьбе. Никто не может ему помочь. Ни проповедник – ибо только избранный способен spiritualiter² понять слово Божье. Ни таинства – ибо установленные Богом для умножения силы его и потому незыблемые таинства не являются средством к спасению, и субъективно они – лишь externa subsidia³ веры. Ни церковь…».

Макс Вебер «Протестантская этика и дух капитализма»

Однако строгая духовная основа протестантизма существовала недолго. На всем пространстве Западной Европы и

Северной Америки она была вскоре смята бурным дальнейшим развитием идей либерализма в эпоху Просвещения и сопутствующей ему решительной победой капиталистических отношений в экономике этих стран, сохранившись в неизменном виде только в отдельных сектах пуритан и баптистов.

«Капиталистическое хозяйство не нуждается более в санкции того или иного религиозного учения и видит в любом влиянии церкви на хозяйственную жизнь (в той мере, в какой оно вообще ощутимо) такую же помеху, как регламентирование экономики со стороны государства. «Мировоззрение» теперь, как правило, определяется интересами торговой или социальной политики. Тот, кто не приспособился к условиям, от которых зависит успех в капиталистическом обществе, терпит крушение или не продвигается по социальной лестнице. Однако все это – явления той эпохи, когда капитализм, одержав победу, отбрасывает ненужную ему больше опору».

Макс Вебер «Протестантская этика и дух капитализма»

Творцам нового, «капиталистического» взгляда на мир, начиная от Френсиса Бекона, с его знаменитым афоризмом «знание – сила» и кончая Вольтером и Руссо, удалось, наряду с подробной разработкой таких либеральных понятий, как неприкосновенность личности и собственности, «общественный договор», «народный суверенитет», обосновать и утвердить в обществе основополагающую идею либерализма, согласно которой только рациональное знание имеет право на существование. Все другие формы знания – традиционное, религиозное, обычный житейский здравый смысл – беспощадно ими высмеивались и отвергались. Это новое установление явилось революционным призывом для радикального изменения основ существовавшего до сих пор человеческого общества и сыграло важнейшую роль в дальнейшем развитии европейской цивилизации. Рационализм науки был непримиримо противопоставлен просветителями иррационализму церкви и провозглашен ими как единственный достоверный источник знания, на основе которого и должно было строиться новое справедливое и гуманное общество.

«Первое – никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью, т. е. тщательно избегать поспешности и предубеждения и включать в свои суждения только то, что представляется моему уму столь ясно и отчетливо, что никоим образом не сможет дать повод к сомнению. <…>

Те длинные цепи выводов, сплошь простых и легких, которыми геометры обычно пользуются, чтобы дойти до своих наиболее трудных доказательств, дали мне возможность представить себе, что и все вещи, которые могут стать для людей предметом знания, находятся между собой в такой же последовательности. Таким образом, если воздерживаться от того, чтобы принимать за истинное что-либо, что таковым не является, и всегда соблюдать порядок, в каком следует выводить одно из другого, то не может существовать истин ни столь отдаленных, чтобы они были недостижимы, ни столь сокровенных, чтобы нельзя было их раскрыть».

Рене Декарт «Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках»

Однако Декарт в своем стремлении к истине все же не посмел покуситься на устои – одновременно он утвердил в указанной работе несколько правил морали, среди которых первым было правило неотступной приверженности религии. Традиционные основы нравственности, заложенные религиозными догмами, последовательно разрушали другие мыслители Просвещения – Спиноза, Юм, Мелье, Гельвеций, Дидро, Вольтер. Они едко потешались над содержанием Библии, пылко доказывали вредность любой религии для национального блага и в завершении объявляли человеческий разум единственным существующим высшим судьей и мерилом всего. При этом некоторые из них, например, Вольтер, все-таки милостиво соглашались с необходимостью существования традиционной религии, но только с целью «обуздания черни». Так или иначе, существовавшие до эпохи Просвещения высокие нравственные нормы, опиравшиеся на традиционную мораль религиозных институтов и народные обычаи, были подвергнуты просветителями резкой критике и отброшены за ненадобностью. Вместо традиционного Бога ими был провозглашен «Мировой Разум», олицетворявший единство и естественную рациональность Вселенной. Все тайны Вселенной стали представляться просветителям вполне постижимыми, но не с помощью религиозного знания и опыта, а с помощью знания научного и эмпирического опыта. Началась эра торжества естественных наук. Отказавшись от классического устройства традиционного общества с его богопомазанниками, сословностью, иерархией и основанного на обязательных религиозных догматах, элита Запада принялась искать новые, рациональные, «правильные» принципы построения человеческой жизни, основанные исключительно на открытиях науки. Сложилась ситуация, которая случалась в истории человечества не раз, и которая называется «головокружение от успехов». Как известно, такая ситуация чревата крупными перегибами. Эпоха Просвещения не была исключением: она отвергла любые типы знаний кроме тех, которые она считала научными.

А это означало, что отныне изымалась из широкого обращения такие категории, как любовь к ближнему, ответственность за него, мораль, милосердие, сострадание, чувство долга, достоинство, честь, совесть. В «единственно верной» среде научного знания этим «устаревшим» понятиям просто не находилось места. Поэтому Просвещением они были с легкостью подменены эффективностью, формальной логикой, точной, холодной расчетливостью, при которой все проблемы без труда сводились к решению простой бинарной задачки – «выгодно-невыгодно». При этом «выгодность» рассматривалась не с точки зрения всего общества в целом, а с точки зрения индивида или, в лучшем случае, узкой группы индивидов, что в точности совпадало с уже достаточно прочно укоренившейся на Западе протестантской этикой. В этом, по-видимому, и заключается загадочный феномен «уживчивости» и даже тесного сотрудничества многих, по своей сути атеистических, либеральных течений с протестантизмом. Для подстраховки кардинальная подмена ценностей человеческого общества, произведенная эпохой Просвещения, сопровождалась широковещательными демагогическими заявлениями вроде того, что благо успешного индивида неизбежно послужит и благу всего общества.

Будучи поддержанной авторитетом растущего с каждым днем научного знания, как единственно верного способа постижения истины, либеральная идеология окрепла настолько, что принялась за практическую «перестройку» социально-политической системы Запада.

Мыслители Просвещения не были все поголовно пассионариями и революционерами, многих из них вполне устраивала мирная перестройка, в форме просвещенного абсолютизма (в качестве примера достаточно вспомнить переписку Екатерины II и Вольтера). Но все же в результате именно их усилий эпоха Просвещения закончилась двумя Великими революциями – французской и американской. Основополагающие документы этих двух грандиозных исторических событий – «Декларация прав человека и гражданина» и «Декларация независимости» явились практическим воплощением в жизнь либеральных идей всего предшествовавшего периода.

«Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых».

Декларация независимости США

Все горячие сторонники классического либерализма восторженно заявляют, что в этой «вечной» формулировке Томаса Джефферсона – одного из отцов-основателей США – заложены все основные принципы либерализма. Действительно, в ней мы уже не видим упоминаний о первородном грехе, необходимости ежедневного очищения от него и требования критического осмысления каждого прожитого дня с позиций божественного Откровения. Нет здесь и следа от известной установки традиционализма смирения перед лицом любой власти, согласно которой «всякая власть дается от Бога». Формулировка Джефферсона наделяет человека полной свободой от рождения и делегирует ему право на самостоятельную разработку и утверждение властной конструкции. В общем и целом это был воодушевляющий призыв, но черт, как известно, прячется в мелочах. То же произошло и с всеблагим обращением к народу Джефферсона – уже с самого начала победоносного шествия либерализма по планете возникли некоторые неопределенности по поводу того, кого именно следует считать «человеком и гражданином». Этими гордыми словами обозначались отнюдь не все представители рода homo sapiens, которым посчастливилось обитать на территориях вновь образованных демократических республик. Во вновь возникшем общественно-государственном устройстве, несмотря на пламенные декларации, с новой силой возродилось деление людей на «избранных» и «отверженных». В значительной мере этому способствовали протестантская этика и кальвинизм с их, уже упоминавшимся, догматом о предопределенности. Обе революции, энергично покончив с аристократической кастой «голубокровых», как с устаревшей, отжившей свой век управляющей надстройкой прежнего общества и государства, вовсе не спешили расставаться с практически бесправной кастой «чумазых». Оправдывалось это расхождение между декларациями и реальной жизнью господствующей протестантской этикой, по которой далеко не всем людям Богом даруется счастье вечного спасения. Согласно всем протестантским учениям, в основе которых лежал кальвинизм, спасению подлежат лишь очень немногие из людей, обитавших и обитающих на Земле. Большинство же из них, еще до их рождения, Бог предопределил к вечным мукам, от которых этих обреченных не может спасти даже самая праведная жизнь. Таким образом, решительно расправившись с иерархией и привилегированным положением аристократии в традиционном обществе; формально провозгласив в декларациях и конституциях нового общества всех людей равными от рождения, новая либерально-демократическая власть, опираясь на догматы протестантизма, фактически тут же снова сделала их неравными и снова по тому же факту рождения. Отличие заключалось только в том, что очевидная «избранность» традиционного общества сменилась тайной «избранничества» либерального общества, тайной, известной одному Всевышнему. Разумеется, воспитанный в духе протестантской этики индивид очень томился этой тайной и, не теряя времени даром, всеми силами души и тела старался доказать себе и окружающим факт своей «избранности». Способ доказательства в условиях молодого, развивающегося капитализма был один – деньги, коммерческий успех, благодаря которым достигается высокое положение в обществе и, в конечном счете власть. Неуспех, разорение, бедность, болезни, несчастья – верные признаки отверженности Богом. Безошибочно определяя таким образом отверженных, пуритане, например, отказывались крестить детей пьяниц.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что иные народы, далекие от христианской культуры или даже христианские, но не слишком спешившие ступать на «столбовую дорогу цивилизации», предложенную протестантизмом и эпохой Просвещения, рассматривались «продвинутым» Западом в целом как народы заведомо отверженные Богом и, следовательно, недостойные его Царства Небесного. Соответственно, в представлениях протестантов-эмигрантов о задачах своей цивилизаторской миссии в новых землях, такие народы, смотря по обстоятельствам, могли были быть запросто лишены не только Царства Небесного, но и Царства Земного, причем без особого ущерба для глобальной либеральной идеи неотвратимости общего прогресса человечества. Убедившись, например, в тщетности многих попыток обратить свободолюбивых индейцев в рабов, христиане Дикого Запада принялись их планомерно и методично истреблять, поскольку с точки зрения протестантской этики они были бесполезны и даже вредны для полезного процесса освоения новых земель. «Дикари» встали преградой на пути несомненного прогресса, в его либеральном понимании, и поэтому должны были быть устранены любым способом. Эта важная либеральная установка – устранение любой ценой оков прогресса и всевозможных других помех на пути развития западной цивилизации, в практике либерализма будет играть все нарастающую роль. Многие неудачные попытки миссионеров обратить индейцев в правоверных христиан только подтверждали неспособность «дикарей» следовать примеру «цивилизованных народов». Таким образом, Запад, озаренный светом эпохи Просвещения и либеральными идеями прогресса, решительно поделил все народы мира на прогрессивные, исторические и прочие – реакционные, варварские, неисторические. Он самочинно присвоил себе роль луча света в темном царстве, автоматически причислив к «темным» все те народы, которые избегали всевозможных перестроек и революций и оставались верны своим вековым устоям и традициям.

Русский народ, например, самые передовые европейские умы XIX века, среди прочих и Маркс с Энгельсом, относили к неисторическим, темным, реакционным народам.

1.2.2. Знание – сила, или «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»

В непрерывной борьбе с традиционализмом за господство над народами мира, либерализм неустанно демонстрировал удивительные способности к изменчивости и многообразию своих форм, являя миру высочайшую степень изобретательности по части приспособленчества к текущей обстановке и окружающей политической среде. Почти всякое значительное новейшее научное открытие, или даже просто гипотеза, тут же находили свое отражение в новых направлениях развития либерализма, создававшихся по горячим следам научных достижений. В результате уже в XIX веке появилось множество форм и течений либерализма. Вот далеко не полный перечень либеральных течений: классический либерализм, политический либерализм, экономический либерализм, культурный либерализм, социальный либерализм и т. д. Несмотря на общность конечной цели – достижение свободы и счастья каждым индивидом, между некоторыми видами либерализма имелись радикальные противоречия в способах достижения этой цели. Так, например, экономические либералы, исходя из «научно доказанного» положения, что экономические законы, как и законы природы, действуют объективно («спонтанный порядок», «невидимая рука»), считали недопустимым вмешательство власти в регулирование социально-экономических процессов, происходящих в обществе, они ограничивали роль государства вопросами обороны и судопроизводства. Социальные либералы же, напротив, выступали за системно организованную властью социальную защиту населения от голода, холода, болезней. Они считали, что именно поддержка государством систем здравоохранения, образования, науки, и культуры гарантирует наличие равных стартовых условий для успешной конкурентной борьбы – либерального символа процветания любого народа и, соответственно, составляющих его личностей.

Постепенно сложился и закрепился сам процесс конструирования новых либеральных идей и построения на их основе новых идеологических и политических течений. Он был не таким простым, как это может показаться на первый взгляд. Создатели новых социально-политических направлений и мировоззренческих позиций очень избирательно подходили и к прежним, и к новейшим научным открытиям. Они, как правило, отказывались заимствовать вновь появившуюся теорию или гипотезу целиком, без изъятий, а искусно препарировали ее, придирчиво выбирая нужные фрагменты. Остальное, без сожаления, выбрасывалось за ненадобностью. Этот метод синтеза новых либеральных течений наглядно иллюстрируется примером дальнейшего развития упомянутого выше социального либерализма.

В середине XIX века, оперативно отреагировав на новейшие достижения естествознания и философии, в частности на работы немецкого философа Людвига Фейербаха, социальный либерализм произвел на свет новые направления собственного развития, которые сделали решительный шаг от деизма Просвещения к атеизму и далее, без задержки к материализму.

«Тогда появилось сочинение Фейербаха “Сущность христианства” <…>, снова и без обиняков провозгласив торжество материализма. Природа существует независимо от какой бы то ни было философии. Она есть та основа, на которой выросли мы, люди, сами продукты природы. Вне природы и человека нет ничего, и высшие существа, созданные нашей религиозной фантазией, это – лишь фантастические отражения нашей собственной сущности. <…> Надо было пережить освободительное действие этой книги, чтобы составить себе представление об этом. Воодушевление было всеобщим: все мы стали сразу фейербахианцами. С каким энтузиазмом приветствовал Маркс новое воззрение и как сильно повлияло оно на него, несмотря на все критические оговорки, можно представить себе, прочитав “Святое семейство”».

Фридрих Энгельс «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»

В работе Фейербаха, приведшей в крайний восторг основателей коммунистической идеологии, Маркс и Энгельс признавали только материалистическую составляющую. От Фейербаха-идеалиста, предлагавшего существующую религию заменить новой, «разумной» религией любви к ближнему, они просто отмахнулись.

Примечание. Практически та же история, еще при жизни, случилась и с самим Марксом. Ознакомившись с высказываниями своих французских последователей, он писал Энгельсу: «Если они так толкуют мои произведения, то я не марксист! Избавь меня Бог от таких марксистов!».

Особое место в бурном развитии многочисленных новообразованных течений либерализма заняла дарвинская теория о происхождении видов.

Сама идея эволюции, трансформации одних видов живой природы в другие была не новой. Она разрабатывалась еще философами Античности, начиная с Демокрита. Эпоха Просвещения с ее свежеиспеченным строго научным подходом к получению новых знаний и проверки старых, создала благоприятную почву для появления ряда новых эволюционных гипотез и теорий, пытавшихся научным методом объяснить многообразие форм животного и растительного мира. К одной из таких теорий принадлежала теория трансформации Ламарка. Она исходила из предположений об общем стремлении живой природы к прогрессу и о наследовании последующими поколениями приобретенных, благоприятных для развития вида изменений. Однако каких-либо фактических доказательств своей теории Ламарку привести не удалось. Существенное отличие эволюционной теории Дарвина от теории Ламарка состояло в том, что по Дарвину процесс изменения вида происходил случайным образом, на основе случайных мутаций организма. В дальнейшем это изменение, если оно позволяло лучше приспособиться к среде обитания, создавало определенные преимущества изменившегося организма перед неизменившимися. В условиях непрерывно ведущейся борьбы за существование, такое изменение являлось решающим фактором, обеспечивающим «изменившимся» организмам победу над «неизменившимися». Результатом борьбы за существование был позитивный естественный отбор, в котором только у удачно и своевременно менявшихся организмов оставались шансы на выживание и производство следующих поколений; не приспособившиеся, инертные организмы обрекались естественным отбором на гибель. Однако и у теории Дарвина фактические доказательства ее справедливости также совершенно отсутствовали.

Обычным методом проверки научных теорий – прямым экспериментом обе теории до сегодняшнего дня подтверждены не были, но почему-то судьба теории Дарвина разительно отличается от полузабытой теории Ламарка. В чем же тут дело?

Теория Дарвина, также как и многие другие эволюционистские теории, вполне могла оставаться вплоть до наших дней одной среди прочих равных теорий происхождения видов и человека. Однако в ней имелось несколько постулатов, которые произвели очень сильное впечатление на просвещенные умы западных либеральных мыслителей и политиков, что обеспечило именно теории Дарвина сокрушительный успех. Либеральная политическая мысль Запада того времени остро нуждалась в естественнонаучных подтверждениях своих политических идей и соответствующих им концепций построения нового общества, основанного на рациональной системе новейшего научного знания. В теории Дарвина востребованными политикой оказались идеи борьбы за существование и естественного отбора как на межвидовом, так и на индивидуальном уровне. Эти обе идеи «научно» подтверждали и оправдывали существующие в человеческом обществе неравенство, несправедливость, конфронтацию и противопоставлялись традиционным коллективистским идеям сотрудничества и взаимопомощи.

«Могут ли расы или виды людей – все равно, какое мы ни изберем название – подавлять и вытеснять друг друга, так, что некоторые, в конце концов, вымрут? Мы увидим, что все эти вопросы, как это совершенно очевидно в большинстве случаев, должны получить утвердительный ответ, в том же смысле, как и для низших животных».

Чарльз Дарвин «Происхождение человека и половой подбор»

Более того, с либеральной точки зрения, вооруженной новой теорией Дарвина, традиционное представление о божественном происхождении человека и, соответственно, о его высоком предназначении оказывалось полной чушью. Оно сменялось вполне законченной, научно обоснованной теорией о полной случайности его появления на свет, вероятность которой, к тому же, была от начала микроскопически мала. Логическое следствие теории Дарвина сводило великую, чудесную тайну Вселенной – появление Человека – к неожиданному результату нагромождения миллиардов нелепых случайностей. В итоге Человек оказывался не образом и подобием Божьим, а непроизвольным продуктом каких-то хаотичных химических процессов, произведенных Природой с куском глины или с горстью песка. При этом вся его жизнь полностью теряла даже подобие смысла и неизбежно превращалась в непрерывную борьбу за выживание с точно такими же кусками глины только для того, чтобы неизвестно для каких целей сохраниться, выжить и в конечном итоге быть отобранной для дальнейшего бессмысленного существования в своих потомках. По сути дела, это был материализм, доведенный до последней крайности. Тем не менее, он с большим воодушевлением был принят на вооружение идеологами вновь появлявшихся социально-политических теорий.

«Очень значительна работа Дарвина, она годится мне как естественнонаучная основа понимания исторической борьбы классов».

Карл Маркс, письмо Ф. Лассалю, 16 января 1861 г. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 30, с. 475

Левые и правые радикальные либералы с радостью откликнулись на теорию Дарвина созданием новой социологической теории, распространявшей законы естественного отбора и борьбы за выживание на человеческое общество. Эта теория получила название «социал-дарвинизм» и сводила проблемы развития человеческого общества, прогресса к бескомпромиссной борьбе «нового» со «старым» в условиях непрерывно действующего естественного отбора, в ходе которого новое и лучше приспособившееся к жизни неотвратимо побеждает, а старое и неизменное фатально обречено на гибель.

Как мы уже отмечали, бурное развитие как гуманитарных, так и естественных наук в XIX веке привело к не менее бурному появлению и развитию новых либеральных идейно-политических течений. Эти течения, как правило, искусно синтезировались политическими идеологами на требу дня из нескольких идеологических направлений и естественнонаучных теорий. Так, например, на основе социал-дарвинизма и расовой теории с ее логическим, торжественно завершающим ее венцом – «сверхчеловеком», возник национал-социализм, завоевавший широкую популярность в Европе в начале XX века.

Таким образом, неустанные теоретические изыскания либеральных идеологов в XIX веке привели к впечатляющим результатам – на белом рыхлом теле либерализма во множестве появлялись и исчезали живые, шевелящиеся, орущие, кричащие и пищащие головки всевозможных видов. Среди прочих появились и четыре новых крупных головы – социал-демократизм, социализм, коммунизм и национал-социализм, из которых, в свою очередь, также принялись расти головки всевозможных форм, размеров и окраски. Нельзя, однако, утверждать, что все то, что произносили или выкрикивали эти головки и головы, мир услышал впервые. Нет, многое из того, что провозглашалось новыми социально-политическими течениями, было известно человечеству и ранее. С античных времен, так или иначе, можно проследить, хотя бы и в самых общих очертаниях, развитие зачатков большинства вновь образованных идеологических направлений, отметить самые значительные этапы их многовекового существования и становления. Но только в XIX веке все эти теории совершили решительный скачок от утопии к науке, послужив фундаментом для образования мощных политических сил – новых политических партий и общественных движений, которые рвались к власти, чтобы теперь на практике опробовать все свои теоретические разработки. Некоторым из этих партий и движений такой прорыв удалось осуществить в наступившем XX веке.

1.2.3. Конец истории

1.2.3.1. Три версии конца истории

На всех этапах своего исторического развития, homo sapiens, раздумывая время от времени над бренностью своего бытия, чаще всего приходил к заключению, что, во-первых, та жизнь, которую он ведет и те условия, которые его окружают, очень далеки от совершенства, а во-вторых, что когда-нибудь в светлом будущем каким-то чудесным образом установится такой порядок вещей, при котором все конфликты, противоречия и несправедливости исчезнут из человеческого общества навсегда, а «все источники общественного богатства польются полным потоком»⁴ на головы всех, без исключения, жителей земного шара. Смысл своих невзгод и страданий он находил в том, что в конце долгого и трудного пути человечеством будет обязательно найдена универсальная формула всеобщего, вечно длящегося счастья, которая достойно завершит этот тяжкий путь. Таким образом, наступит логичный конец истории в смысле социально-политического и экономического развития, который оправдает и увековечит все жертвы, понесенные человечеством на пути достижения им идеальной организации общества. Утешившись этим сладким размышлением, далее homo sapiens обычно ронял бессильно голову на грудь и с неизбывной тоской декламировал: «жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придется – ни мне, ни тебе»⁵.

Мысль о неизбежности наступления конца истории или конца света была очень популярной среди многих народов и наиболее полно представлялась, как правило, в религиозных учениях. В буддизме, например, конец света завершает определенный цикл развития вселенной, за которым начинается новый. В христианстве же конец света является единственным и окончательным. По христианской традиции история человечества заканчивается навсегда вторым пришествием Христа на землю и Страшным судом, перед которым предстанут все живые и мертвые. Суд решит дальнейшую судьбу каждого жившего и живущего на земле персонально – гореть ли ему в вечном огне за его грехи, совершенные при жизни, или же бесконечно наслаждаться в Царстве Небесном прогулками по райским садам в приятной компании ангелов и святых. Никакого дальнейшего развития человеческой цивилизации не предусматривалось, число родившихся людей за всю историю их существования больше не могло меняться. Праведники, попавшие в рай, искупившие своей богоугодной жизнью грех Адама, должны были вернуться к тому состоянию, в котором пребывал их праотец до момента поедания яблока, предложенного змеем. Древо познания к моменту Страшного суда, по-видимому, должно было быть беспощадно выкорчевано, чтобы не могло повториться печальное событие начала сотворения мира – изгнание из рая Адама и Евы, и история не приняла бы, как в буддизме, циклический характер. Грешникам, непрерывно горевшим в пламени ада, по понятным причинам было и подавно не до вопросов исполнения репродуктивной функции, поэтому вся многострадальная история человечества на этом заканчивалась.

Марксизм также не удержался от соблазна торжественно объявить конец истории, однако его вариант финала существенно отличался от варианта, предложенного христианством. Согласно истмату, развитие человеческого общества, последовательно пройдя положенные общественно-экономические формации от первобытнообщинного строя до капитализма, неизбежно должно было достичь самой совершенной формы устройства общества – коммунизма, при которой на деле будет реализован заманчивый лозунг – «от каждого по способностям, каждому по потребностям». С построением коммунизма все противоречия и проблемы человечества автоматически уходят в прошлое, и дальнейшее развитие общества неминуемо останавливается, поскольку теряет всякий смысл. История же отдельных человеческих жизней с ее рождением, молодостью, зрелостью, старостью и смертью при этом будет вечно продолжаться. Таким образом, марксизм обещал построить вечный рай на земле, не ставя при этом человечеству неприятное условие расставания с основным инстинктом. Ад по марксизму, в отличие от христианства, устранялся также навсегда вместе с отжившими элементами – эксплуататорскими классами, которые должны были безвозвратно исчезнуть в ходе победоносного строительства коммунизма.

Здесь следует заметить, что постулат марксизма о коммунизме как о высшей и последней стадии развития человеческого общества вступал в явное противоречие с диалектикой Гегеля и самого же марксизма. Но классикам марксизма как-то удалось обойти эту проблему стороной, хотя трудно поверить, что они ее не заметили. Энгельс, например, в уже упоминавшейся работе, пишет так:

«У всех философов преходящей оказывается как раз “система”, и именно потому, что системы возникают из непреходящей потребности человеческого духа: потребности преодолеть все противоречия. Но если бы все противоречия были раз навсегда устранены, то мы пришли бы к так называемой абсолютной истине, – всемирная история была бы закончена и в то же время должна была бы продолжаться, хотя ей уже ничего не оставалось бы делать. Таким образом, тут получается новое, неразрешимое противоречие».

Фридрих Энгельс «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»

Получается, что классик марксизма был больше гегельянцем, точнее приверженцем гегелевского диалектического метода, чем марксистом.

Не заметил или удачно сделал вид, что не заметил этого же противоречия другой поклонник Гегеля – Френсис Фукуяма, опубликовавший в 1992 году книгу под названием «Конец истории и последний человек».

«Дальние истоки данной книги лежат в статье, названной «Конец истории?», которую я написал в 1989 году для журнала «Национальный интерес». В ней я утверждал, что за последние годы во всем мире возник небывалый консенсус на тему о легитимности либеральной демократии как системы правления, и этот консенсус усиливался по мере того, как терпели поражение соперничающие идеологии: наследственная монархия, фашизм и последним – коммунизм. Более того, я настаивал, что либеральная демократия может представлять собой «конечный пункт идеологической эволюции человечества» и «окончательную форму правления в человеческом обществе», являясь тем самым «концом истории». Это значит, что в то время как более ранние формы правления характеризовались неисправимыми дефектами и иррациональностями, в конце концов приводившими к их крушению, либеральная демократия, как утверждается, лишена таких фундаментальных внутренних противоречий».

Френсис Фукуяма «Конец истории и последний человек»

Однако, в оправдание автора, нужно сказать, что для появления в конце XX века книги с таким названием оснований было больше, чем когда-либо.

1.2.3.2. Who is Who?

На протяжении всего XX века либерализм продолжал активно развиваться во всех направлениях, успешно завоевывая все большее жизненное пространство, тогда как традиционализм, принявший форму консерватизма, продолжал сдавать свои позиции одну за другой.

Мощным толчком для дальнейшего победоносного шествия либерализма по планете послужила первая мировая война. К моменту ее начала либеральными идеями были пропитаны не только Европа и Америка, но и Азия: в 1912 году в Китае Синьхайской революцией было провозглашено создание Китайской республики. Хорошо организованные европейские либеральные политические движения, в свою очередь, в полной мере воспользовались катастрофическими последствиями, которые принесла Европе мировая война. Это была война нового, до сих пор неизвестного типа, в которой решающую роль играли научно-технические достижения воюющих сторон: новые типы вооружений, созданные на их базе, наносили невиданные до той поры бедствия и страдания гражданскому населению. Все либеральные агитаторы дружно указали бедствующим народам Европы на оплоты традиционализма – монархические режимы, как на главных виновников небывалых в истории человеческих жертв и неслыханных масштабов разорения. В результате активной пропагандистской работы либеральных партий к концу мировой войны с карты Европы исчезли сразу четыре монархические империи – Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская. На смену им пришли большей частью республиканские формы государственного устройства с либеральной рыночной экономикой – т. е. государственные модели, созданные по образцам классического либерализма.

Во вновь образованных государствах все нарастающую политическую роль стали играть партии именно либерального толка. Наглядно эту тенденцию можно проследить на выборах в немецкий Рейхстаг Веймарской Республики. Социал-демократическая партия Германии неизменно побеждала на всех выборах Веймарской Республики; но, если на выборах в Рейхстаг в 1924 году она опережала консервативную Германскую национальную народную партию на 1 %, то на выборах 1928 года СДПГ оторвалась от ближайшего конкурента уже на 15 %, получив в Рейхстаге в два раза больше мест. Коммунисты на всех выборах Веймарской Республики стабильно держались на четвертом месте.

В первой трети XX века либеральные идеи стали главенствующими в мире – народы мира один за другим отказывались от традиционных монархических режимов в пользу новых политических систем, активно привлекавших учения либеральных мыслителей для построения идеологических, политических и социальных основ нового общества. Одновременно продолжался как количественный, так и качественный рост либеральной идеологии – спектр либеральных партий неуклонно увеличивался, расширялся и углублялся их идеологический и методологический арсенал. Образно выражаясь, из огромного количества философских школ и направлений, не менее значительного числа свежих научных открытий, либеральные политические деятели того времени неутомимо намешивали всевозможные идеологические коктейли, стремясь к тому, чтобы цвет и запах коктейля мог пленить наибольшее число избирателей. В беспринципной погоне за голосами выборщиков даже партии-ветераны с устоявшейся идеологией вынуждены были время от времени менять привкус партийного коктейля, т. е. заимствовать чужие, не свойственные им ранее идеи и лозунги и выдавать их за свои. Для этого перед очередными выборами, они расчетливо подбрасывали в идеологический коктейль своей партии, например, щепоть национализма или пол – чайной ложечки идеи социальной справедливости. Именно поэтому важная задача классификации политических партий по принадлежности к тому или иному идеологическому направлению, по крайней мере, с начала XX века, не имела простого решения. К счастью, тема нашего исследования вовсе не требует выстраивания всех политических сил по ранжиру слева направо, давать им характеристики с определением всех составных частей их идеологических платформ. Нам нужно всего лишь отделить партии, отстаивавшие тогда традиционные взгляды, от партий либеральных направлений, чтобы определить степень влияния либерализма на жизнь и образ мысли народов в XX веке.

Полезной будет попытка решить эту задачу в общих чертах на примере выборов в Рейхстаг Веймарской Республики 1928 года. Тогда мир, уже освободившийся от оков монархического деспотизма, еще ничего не знал о тоталитаризме (за исключением его родины Италии), как возможной модели государственного устройства и поэтому выборы в Германии 1928 года можно признать предельно свободными, а стало быть, близкими к идеальному представлению о подобных мероприятиях вообще. По этой же причине классификацию партий того времени по идеологической направленности можно считать наиболее достоверной. В качестве подсобного материала воспользуемся брошюрой времен Веймарской Республики под названием «Dev Deutsche Reichstag»⁶, изданной президентом Рейхстага Полом Лебе в Берлине в 1929 году. На цветной вкладке, помещенной в брошюре, представлен зал заседаний немецкого Рейхстага с распределением мест депутатов по партийной принадлежности. Места окрашены во все спектральные цвета, начиная с красного, расположенного в левой стороне зала, и, кончая синим, замыкающим правую сторону. Итак, попробуем определить составы идеолого-политических коктейлей хотя бы для некоторых фракций немецкого Рейхстага образца 1928–1932 гг.

Крайний левый фланг, окрашенный в сочный красный цвет, занимала Коммунистическая партия Германии. Коммунисты выражали крайне левые либеральные взгляды, поскольку были непримиримыми врагами не только традиционного монархизма и аристократических привилегий, но и крупного капитала, независимо от вида источников его происхождения. Коммунисты, как и социал-либералы, были неутомимыми поборниками социальной справедливости, представлявшейся как равенство возможностей всех слоев общества, но в своих представлениях о справедливом обществе они шли дальше социал-либералов и своей целью провозглашали создание бесклассового общества. В коммунистической теории в значительной степени присутствовал и социал-дарвинизм, научно подтверждавший неизбежность отмирания в ближайшем будущем отживших классов. По этой причине коммунисты предлагали особо не церемониться с реакционными представителями этих классов и, по возможности, побыстрее с ними покончить, чтобы они не могли более препятствовать прогрессивному и неизбежному движению человечества к светлому будущему – коммунизму. А в финале, при достижении человечеством высшей стадии развития человеческого общества – коммунизма, должны были отмереть и законы социал-дарвинизма, после чего народная жизнь должна была приобрести черты, явно заимствованные из идеалистических грез традиционного общества: устанавливалось царство благородных людей – полубогов, не знающих зависти, ненависти, корысти, разочарований, обладающих равными правами и возможностями, высочайшей мудростью, человеколюбием, милосердием и ведущих разумную, счастливую жизнь.

Правее коммунистов находились места депутатов от СДПГ, окрашенные на схеме в нежно-розовый цвет. Основное отличие программ социал-демократов от программ коммунистов заключалось в том, что они не требовали революционно-тотального уничтожения капитала для быстрой и окончательной ликвидации любой возможности эксплуатации человека человеком, а предлагали эволюционный путь достижения человечеством справедливого общества. Постепенное реформирование «дикого капитализма», основанного на принципах классического либерализма и трансформацию его в общество социальной справедливости с высокой степенью защищенности прав и свобод каждой отдельной личности, по мнению социал-демократов, следовало достигать не революционным путем, а мирными, демократическими средствами, на основе компромиссных соглашений между буржуазией и рабочим классом. Государство в этом процессе должно было играть ведущую роль. Основные установки социал-демократов полностью совпадали с положениями социального либерализма, поэтому социал-демократов можно с полным основанием называть левыми либералами.

Примечание. Эта близость позиций социал-демократов и социал-либералов подтверждается, в частности, фактом слияния в 1988 году Либеральной партии Великобритании с Социал-демократической партией Великобритании. Новая партия получила название партии Либеральных демократов.

Коммунисты же с порога отвергали любую идею заключения компромиссов между эксплуататорами и эксплуатируемыми, поэтому они совершенно справедливо на рассматриваемой нами схеме занимают крайнее левое положение, что и соответствует крайне левому, радикальному направлению либерализма.

Далее по схеме следуют места демократов, программа которых отличается от принципов социал-демократии небольшим смещением акцента с равенства экономических, образовательных возможностей в сторону равенства политических прав. Демократическая партия также принадлежала к леволиберальным партиям.

На местах в центральной части зала, окрашенных в желтый цвет, размещалась партия Центра. Одна из старейших партий Германии с начала своего образования представляла интересы католических, консервативных кругов Германии и даже состояла какое-то время в оппозиции к либеральному экономическому курсу железного канцлера Бисмарка. Однако времена меняются, и в период Веймарской Республики Германская партия Центра охотно составляла коалиции с демократами и СДПГ, приближаясь к позициям умеренных либералов.

В правой части зала заседаний Рейхстага располагались места национально-народных партий, исповедовавших, как правило, традиционные ценности немецкого народа. Но и в этой части зала имелись значительные либеральные вкрапления. К ним, например, можно отнести Экономическую партию (партия немецкого среднего класса), отстаивавшую либеральную идеологию правого направления, т. е. классического или экономического либерализма, а также немецкую народную партию, образовавшуюся из национал-либеральной партии Германии.

К лагерю либералов следует отнести и пока еще малочисленную фракцию НСДАП, с ее двенадцатью местами, окрашенными на схеме в серый цвет. На первый взгляд, тем более с позиций сегодняшнего дня это утверждение может показаться весьма спорным, но постараемся спокойно во всем разобраться. Это тем более важно, что, как известно, идеология именно этой партии – национал-социализм – в конечном счете, привела мир к беспрецедентной катастрофе Второй мировой войны.

Общеизвестно, что для написания своей программной книги Mein Kampf⁷ Гитлер черпал вдохновение из расовой теории, философии Ницше и теории социал-дарвинизма, т. е. новейших на тот момент достижений передовой научной мысли. Эти три источника, три составные части и образовали фундамент идеологии национал-социализма. Расовая теория, поделившая народы на различные типы по антропологическим признакам – цвету волос, кожи, форме носа и т. п., разделила их также по способностям к труду, образованию, умственному и физическому развитию. В соответствии с расовой теорией нордический тип, к которому принадлежали коренные жители Скандинавии, Англии и Германии, по развитию умственных способностей занимал первое место. Социал-дарвинизм – второй источник национал-социализма, распространял законы естественного отбора и борьбы за существование видов живой природы и на человеческое общество. Для того чтобы сохраниться, выжить, иметь возможность свободно развиваться согласно социал-дарвинизму, каждая отдельная человеческая раса обязана была вести ежедневную кровопролитную борьбу за жизненное пространство с другими расами. Нордический тип, по расовой теории, имел в такой борьбе больше прав и шансов на выживание, чем второсортные, неполноценные расы. Венцом идеологии национал-социализма послужила философия Ницше.

«Что хорошо? – Все, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть.

Что дурно? – Все, что происходит из слабости.

Что есть счастье? – Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия <…>.

Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку. И им должно еще помочь в этом.

Что вреднее всякого порока? – Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым – христианство».

Фридрих Ницше «Антихрист. Проклятие христианству»

Очевидно, что эта идеология, превозносящая превыше всего ничем не ограниченную власть силы, озабоченную только одной проблемой – приобретением все большей власти и силы, категорически, в каждом пункте противоречила традиционным человеческим ценностям – состраданию, любви, милосердию, ярко выраженным, по крайней мере, в христианстве и исламе. Примат силы над совестью, любовью и состраданием, названными Гитлером вслед за Ницше «химерами», оставался для национал-социалистов краеугольным камнем их идеологии на протяжении всей их недолгой истории, даже несмотря на то, что по конъюнктурным соображениям национал-социалисты находили иногда возможным сотрудничество с церковью.

«Есть две ценности, имеющие преимущество перед другими, в отношении которых уже почти два тысячелетия между Церковью и расой, теологией и верой существует полная противоположность; две ценности, корни которых ведут к воле, и вокруг которых в Европе издавна ведется борьба за господствующее положение: любовь и честь. Обе стремятся к тому, чтобы считаться высшими ценностями: Церкви хотят – как это ни странно звучит – при помощи любви господствовать, нордические же европейцы хотели при помощи чести свободно жить или свободно и с честью умереть.

…почти все, что создало характер нашей расы, нашего народа и государства, это в первую очередь было понятие чести и неразрывно с ней связанная идея долга, порожденная сознанием внутренней свободы. А в тот момент, когда первенство получают любовь и сострадание (или если хотите – сострадания), в истории начинаются эпохи расового, народного и культурного упадка всех государств с соответствующей нордической ориентацией».

Альфред Розенберг «Миф XX века»

Сверхчеловек, совершенно свободный от совести, морали и прочих нравственных химер, способный на любые виды жестокости и насилия над представителями слабых народов, т. е. невинными, беззащитными людьми, только ради утверждения своего владычества над «неполноценными расами» – вот идеал национал-социализма. Не подлежит никакому сомнению, что этот идеал гитлеровского нацизма являлся полной противоположностью установкам традиционного консерватизма с его вселенской любовью ко всему божьему миру, но в первую очередь к людям, созданным по образу и подобию божьему. Остается только удивляться, на каком основании многие авторы работ по истории Третьего рейха приписывают национал-социализму консервативную природу. На самом деле это синтез самых передовых научно-философских идей того времени плюс явный, немного модернизированный дух либерального протестантизма, описанный Максом Вебером. Возможно, причисляя национал-социализм к консервативному лагерю, эти авторы имели в виду повышение роли государства в управлении рыночной экономикой страны, реализованное на практике руководством Третьего рейха. Но и тут Гитлер не был оригинален – в то же самое время, за океаном, президент Рузвельт был занят точно тем же делом – проведением кейнсианской революции, которая также значительно усилила роль государства в свободной рыночной экономике самой либеральной страны мира – США.

Расовая дискриминация, сегрегация также не были изобретениями гитлеровского режима – эти явления давным-давно цвели пышным цветом в тех же либеральных США, где права человека, включая право на жизнь, определялись цветом кожи. Нацистская Германия отличалась от США в этом смысле только одним – национал-социалисты при признании или отказе конкретному человеку в его праве на жизнь в качестве решающего антропологического признака использовали не цвет кожи, а форму носа. Более того, знаменитые Нюрнбергские расовые законы «Закон о гражданстве Рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести», также не были открытиями Гитлера, а появились в Германии на базе уже имевшихся аналогичных законов в США, запрещавших межрасовые браки и бесперебойно действовавших там уже добрую сотню лет.

Примечание. Последние из этих законов, запрещавшие усыновление белыми семьями чернокожих детей, были отменены в 35-ти штатах США только в 1996 году (см.: http://www.kontinent.org/article_rus_46aa78c109365.html).

И именно в США, в условиях просвещенного либерального общества, свежеиспеченная наука евгеника пустила крепкие корни. Она была разработана на основе эволюционной теории Дарвина его собственным кузеном Гэлтоном, и, следуя законам формальной логики и насущным требованиям прогресса, продвинула ее дальше вперед. Она предлагала вместо естественного природного отбора внедрить в человеческом обществе искусственный, сознательный отбор с целью «улучшения породы» самого человека. Для исследования этой теории и привнесения практических достижений новой науки в жизнь, в США были созданы институты (Eugenics Record Office), научные общества (Galton Society, American Eugenics Society), выпускалась периодика (Eugenical News). В результате этой передовой, с размахом проводившейся научной деятельности (в ней активно участвовал, например, институт Карнеги), во многих штатах была узаконена насильственная стерилизация, введены ограничения на право вступления в брак и т. п. Но, в отличие от евгенических Нюрнбергских законов, прекративших свое существование вместе с евгенистами Третьего рейха, американская евгеника и, соответственно, американские евгенисты благополучно пережили XX век и продолжают здравствовать и в XXI веке.

(см.: http://www.waragainsttheweak.com; http://dem0sc0pe.ru/weekly/2005/0195/gazeta039.php)

Гитлер не был первооткрывателем и когда утверждал превосходство национальных, государственных интересов над личными – такими призывами всегда в трудные минуты пользовались все, без исключения, вожди и монархи, генеральные секретари и президенты. Гитлеру следует также отказать и в обладании приоритетом по части призывов к сплочению, единству нации для успешной борьбы с внутренними и внешними врагами, кризисами и т. п. «Yes, we can!»⁸ мы можем слышать и сегодня с самых высоких трибун самых демократических государств. Общим в идеологиях национал-социализма и либерализма в целом является также и то, что та и другая рассчитывались на активную поддержку среднего класса. Обе эти идеологии строились таким образом, чтобы подыскать и предложить мелкобуржуазным слоям общества наиболее полный ответ, удовлетворяющий их актуальные нужды и чаяния, способствующий практической реализации их интересов.

Эти общие места национал-социализма с классическими установками и последними достижениями либерализма позволяют нам причислить НСДАП к партиям либерального толка. Но были, конечно, и отличия, которые заключались, в основном, в культе вождизма и частичном отказе от представительской формы участия народных масс в управлении государством. Однако это обстоятельство ни в коей мере не может поставить под сомнение именно либеральную образующую основу этой партии по той простой причине, что либерализм и демократия – разные понятия, независимые друг от друга. Этот факт, кстати, подтверждает и Френсис Фукуяма:

«Страна может быть либеральной, не будучи демократической, как Великобритания восемнадцатого века. Широкий набор прав, в том числе право голоса, был полностью предоставлен весьма узкой элите, а прочим в этих правах было отказано».

Френсис Фукуяма «Конец истории и последний человек»

Национал-социализм, решительно отвергший практически все табу традиционного общества, по сути дела являлся революционным движением, как движение якобинцев. Но все же его путь к власти оказался полон компромиссов, и сам приход был осуществлен самым демократическим, либеральным путем, через парламентские выборы. Также, вполне законным образом, с согласия парламента, Гитлер быстро и незаметно расширил свои полномочия до диктаторских. Поэтому нет ничего удивительного в том, что до начала Второй мировой войны гитлеровская Германия в глазах мировой либеральной общественности считалась вполне демократической, благонамеренной, цивилизованной страной, руководимой просвещенным, волевым, харизматическим лидером. Гитлеру и его политике симпатизировали многие передовые люди того времени, достаточно назвать имена Томаса Элиота, Эзры Паунда, Бернарда Шоу. Гитлеровский режим представлялся Западу настолько понятным и предсказуемым, что даже введение (в нарушение Версальского договора) в марте 1936 года Гитлером немецких войск в демилитаризованную Рейнскую зону, – первая «проба пера» – не вызвало подозрений у мировой общественности. Премьер-министр Великобритании Болдуин тогда заявил, что вступление германских войск в Рейнскую область не содержит угрозы военного конфликта. В том же году в Германии с огромным размахом были проведены зимние и летние Олимпийские игры, приковавшие внимание всех стран и покорившие не только спортивную общественность, но и весь мир. Больше того, во многих европейских странах у Гитлера нашлись почитатели и даже подражатели. Оказалось, что и добропорядочные англичане очень любят в свободное от работы время ходить строем под барабанную дробь с высоко поднятыми факелами свободы в руках. Их фюрер Освальд Мосли, холеный английский аристократ и бессменный вождь Британского союза фашистов, был очарован харизмой и идеями Гитлера и Муссолини до такой степени, что во всем старался им подражать, начиная с создания штурмовых отрядов и заканчивая нацистской пропагандой. Тем не менее, власти Великобритании, очевидно, не видели в деятельности Освальда Мосли и его союза фашистов никакой угрозы Соединенному Королевству и тем более человечеству – Британский союз фашистов был распущен только в июле 1940 года, когда уже почти год в Европе полыхала Вторая мировая война. То же можно сказать и о других фашистских партиях, движениях и режимах довоенной Европы – в них никто не замечал угрозы миру и человечеству, никому и в голову не приходило обвинять их в деспотизме, тоталитаризме, бесчеловечности. Исключением, пожалуй, являлся только Коминтерн и СССР, которые правильно квалифицировали новое политическое направление – фашизм – как агрессивное и человеконенавистническое. Первое открытое вооруженное столкновение непримиримых противников – коммунизма и фашизма – состоялось уже в том же 1936 году в Испании.

Справедливости ради надо заметить, что существовавшие в то время в Европе фашистские режимы в значительной степени отличались друг от друга, что создавало определенные трудности для определения их общих черт и тем более для своевременного распознавания исходящих от них скрытых угроз. Даже сами вожди фашизма расходились в основополагающих определениях – Гитлер, например, посчитал бы для себя оскорбительным, если бы его назвали фашистом. А Муссолини, выдумавший этот термин для обозначения созданного им движения, этим званием очень гордился. Также значительно отличалась идеология, тактика и стратегия фашистских лидеров, что прозаично объясняется обычными конъюнктурными соображениями, продиктованными разными политическими кухнями. Так, например, ярый антисемитизм Гитлера не нашел поддержки у Муссолини и Франко; дуче хорошо уживался с монархией и Ватиканом, хотя его движение «чернорубашечников» открыто отвергало традиционные ценности.

«Каждому фашисту внушается идея орденского служения, орденской дисциплины и сплоченности. «Фашистская партия, как таковая, является милицией» – значится в уставе фашистов. Посвящая себя в партию, человек как бы уходит от мира, или, вернее, вновь рождается для нового мира. «Фашистский воин – повелевает устав – имеет свою собственную мораль. Законы общепринятой морали в области семьи, политики общественных отношений – ему чужды». Кодекс его чести связан с его орденской посвященностью, с высшей фашистской идеей, а правила его поведения – с послушанием, определяемым иерархической табелью рангов».

Николай Устрялов «Итальянский фашизм»

Заодно Муссолини в полемическом задоре в одной из своих статей предложил выбросить в мусорную корзину и все либеральные теории, оставив только одну – фашизм. Тем не менее, Муссолини занял должность премьер-министра Италии по повелению монарха; парламент, состоявший из либералов, подтвердил полномочия нового правительства. Такой необычный симбиоз традиционализма и либерального революционного духа, восходящего к временам Первой французской республики, получил название «Третий путь». Генералиссимус Франко, очевидно от природы достаточно осторожный и к тому же прозорливый человек, вообще использовал уникальный прием, неизвестный до той поры в политических играх. Для того чтобы застраховаться от превратностей судьбы, которые подстерегают вождей на каждом углу, он волевым порядком, чисто механически совместил несовместимое: своим указом в апреле 1937 года он объединил Фалангу, имевшую фашистскую идеологию с монархической партией традиционалистов карлистов в единую Испанскую фалангу, которая стала единственной правящей партией Испании. В результате фашистский режим генералиссимуса Франко быстро превратился в тривиальную военную диктатуру. Этот необычный политический коктейль и затем последовавший отказ от активного участия в войне на стороне «стран Оси» самому Гитлеру, которому Франко был обязан своим восхождением, позволили испанскому фюреру спокойно пережить все бури XX века и достойно умереть своей смертью в глубокой старости.

Но вернемся к нашей первоначальной задаче – подсчету числа депутатов Рейхстага 1928 года, представлявших либеральные партии. Как мы установили, к партиям либерального направления тогда принадлежали: КПГ (54 депутата), СДПГ (153 депутата), демократы (25 депутатов), партия среднего класса (23 депутата), НСДАП (12 депутатов) и народная партия – бывшая национал-либеральная (45 депутатов). Даже оставляя за скобками партию Центра, мы имеем 312 депутатов от либеральных партий, т. е. 64 % от общего числа мест в Рейхстаге (491) – почти квалифицированное большинство. Таким образом, либеральная идеология уже в первой трети XX века прочно завоевала ведущие позиции даже в тех странах, которые совсем недавно освободились от традиционалистских монархий.

1.2.3.3. Триумф либерализма

Вторая мировая война, ее сатанинская бесчеловечность и огромное число жертв произвели тектонические сдвиги в мироустройстве и в прежнем мироощущении. Либеральный политический коктейль, густо замешанный на новейших идеях социал-дарвинизма, расовой теории и философии Ницше, для человечества оказался смертельным ядом. После этого трагического опыта даже до ярых представителей классического либерализма наконец-то дошло, что безграничная свобода индивида должна все же как-то ограничиваться, иначе такая свобода в недалекой перспективе может остаться вещью в себе, превратившись в идеальный абсолют, но уже без человечества. Вектор либеральных настроений, который после Великой депрессии заметно сдвинулся влево, в результате Второй мировой войны устремился еще левее. Приверженцам трех основополагающих идей классического, правого либерализма пришлось существенно поменять их процентное содержание в собственных политических программах. Прежний сверкающий идеал правых либералов – маленькое, слабое государство, компетенция которого ограничена исправным исполнением полицейских обязанностей, заметно сник и съежился, разом потеряв былую привлекательность. Правительства ведущих капиталистических стран примеряли на себя гораздо более широкие полномочия, включающие элементы экономического планирования и механизмы перераспределения национального продукта с помощью высокой ставки подоходного налога. Сами ортодоксальные представители классического либерализма, хотя на словах и продолжали оставаться противниками активного вмешательства государства в экономику, однако и они при этом стали признавать за государством организующую роль, которая должна была, во-первых, содействовать конкуренции, а во-вторых, своевременно пресекать случаи и попытки частного протекционизма и коррупции. Съежились также и две другие светлые идеи классического либерализма – идея о безграничной свободе личности и идея спонтанного порядка. Либеральный агитпроп, разумеется, продолжал эти идеи активно навязывать всему миру. Однако при этом в практику либерализма пришло понимание того обстоятельства, что спонтанный порядок в политике и экономике, наряду с идеей полной свободы индивида, неотвратимо возвращает общество к свободе пещерного человека: у кого крепче рука и тяжелее дубина – тот и есть богом-при-родой избранный победитель, успешно преодолевший все этапы естественного отбора.

Под угрозой быть погребенными под собственными призывами к абсолютной свободе и в осознании того факта, что либерализм, принимающий во внимание только рациональные достижения передовой науки, без учета традиционных ценностей – морали, совести, милосердия, может снова зайти слишком далеко, практически все правые либеральные течения значительно снизили свои притязания на абсолют свободы как экономической, так и политической. Даже в колыбели классического экономического либерализма, Великобритании, правительством стала проводиться активная социальная политика. Позиции же левого либерализма – коммунистов, социал-либералов и социал-демократов – после Второй мировой войны значительно усилились. На завершающем этапе войны и немногим менее года до своей смерти президент США Франклин Рузвельт в своем послании к Конгрессу в рекомендательной форме изложил второй Билль о правах. Этот билль предусматривал государственные социальные гарантии всем американцам, включающие право на достойно вознаграждаемый труд, право каждой семьи на собственное приличное жилище, право на современное медицинское обслуживание и поддержание крепкого здоровья, право на достойную социальную пенсию по старости, инвалидности, пособия по случаю болезней и безработицы, право на хорошее образование. Другими словами, Рузвельт внес на повестку дня самой развитой капиталистической страны мира план реализации чисто социалистических принципов, которые в общих чертах были воплощены в жизнь в позднем СССР. Таким образом, теория и практика либерализма во время и особенно после Второй мировой войны претерпевала значительные изменения. Левые либералы, ставшие играть заметную политическую роль и в других развитых капиталистических странах, провозгласили лозунг построения «государства всеобщего благосостояния», который был реализован на практике во многих европейских государствах. Среди них нужно особо выделить скандинавские страны, как наиболее успешно справившиеся с этой задачей.

Но наибольшей трансформации после первой мировой войны подвергся консерватизм, опиравшийся в своей идеологии, в основном, на традиционные ценности. Произошло это в первую очередь потому, что принесшие человеческому роду неисчислимые страдания национал-социализм и фашизм ошибочно или осознанно были причислены либеральными идеологами по окончании войны к разряду консервативных политических направлений, тяготеющих к традиционализму. Как уже было показано выше, на самом деле эти идеологии основывались, прежде всего, на новейших научных и философских достижениях, что и предписывала практика либерализма, начиная с эпохи Просвещения. Традиционного же содержания в этих идеологиях было очень мало. Так, например, приписываемая нацистской Германии попытка возрождения якобы традиционного культа семьи, на самом деле, не имела ничего общего с культурой и обычаями традиционного общества. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить государственную программу Третьего рейха «Lebensborn» или призыв руководства к немецким женщинам о произведении на свет подарков фюреру – рождение внебрачных детей от настоящих арийцев. Тем не менее, в цивилизованном обществе громко, вслух произносить слово «консерватизм» стало неловко, потому что от смельчака теперь всегда требовалось пояснение – а какие конкретно обычаи и традиции он собирается консервировать. В результате традиционный консерватизм, будучи не в силах далее оказывать какое-либо ощутимое сопротивление растущей мощи либеральной идеологии и не способный более к самостоятельным разработкам внятных политических концепций, большей частью трансформировался в соглашательский неоконсерватизм, беспринципно вобравший в себя большую часть либеральных установок. В дальнейшем неоконсерватизм, все более изменявший традиционному мировоззрению, до такой степени потерял свое лицо, что даже для специалистов он стал неотличим от неолиберализма, активизировавшегося в 70-х годах в связи с экономическим кризисом. Так, например, в своей книге «Краткая история неолиберализма» Дэвид Харви относит Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана, за которыми в мире закрепилась репутация ярых консерваторов, к основным действующим политическим фигурам неолиберализма конца XX века.

Примечание. Частично путаница с определением неоконсерватизма и неолиберализма объясняется тем, что в США изначально отсутствовали политические силы, выражавшие традиционные консервативные взгляды. Со времени образования США консерваторами там обозначались классические правые (или экономические) либералы. Собственно либералами в США называли себя левые либералы или социал-демократы.

Таким образом, к концу XX века только арабский мир оставался верен ценностям традиционализма: все остальное человечество, начиная от США и заканчивая Китаем, решительно встало на либеральные пути развития, выбирая из богатой разнообразием либеральной палитры наиболее подходящие направления для решения собственных актуальных социально-экономических задач.

При формальной оценке состояния умов человечества во второй половине XX века напрашивается однозначный вывод – традиционализм, с его патриархальной верой в достижение идеалов справедливости на основе духовного совершенства каждого человека, безнадежно уходит в прошлое; везде и повсюду торжествуют идеи либерализма, которые, несмотря на заметные различия в тактике и стратегии сходятся в главном, а именно в том, что к достижению человечеством состояния совершенства, к царству свободы ведет только один путь – общее для всех рациональное научное знание. Фактически, впервые за всю свою историю человечество подошло к тому идеальному состоянию, в котором большинство народов планеты, так или иначе, приняло в качестве мировоззренческой основы одну и ту же идеологическую платформу – либерализм. Казалось бы, это состояние идеологической общности, по логике вещей, должно было бы привести к дальнейшему гармоничному, бесконфликтному развитию всех стран и народов, к воплощению в реальную жизнь идиллии прогресса и процветания. Однако этого не произошло; наоборот, мир, в котором восторжествовало «царство либерализма», как никогда до той поры, неожиданно до краев наполнился недоверием, ненавистью и враждой, последствиями которых стали холодная война и многочисленные горячие войны и конфликты. Почему это случилось? На наш взгляд причиной этой непримиримой конфронтации второй половины XX века парадоксальным образом явился все тот же единый корень древа познания, из которого и вырос тот самый кряжистый дуб либерализма со всеми его многочисленными ответвлениями, начиная от анархизма и заканчивая неолиберализмом. Весь фокус заключался в том, что в отличие от традиционализма с его нравственными законами и нормами поведения, навечно установленными божественным откровением, а потому неподвластными времени, сомнениям и тем более ревизии, либеральные установки разрабатывались простыми смертными, причем исключительно на основе достижений рациональной науки. Понятно, что передовые достижения науки конца XVIII века значительно отличаются от ее же достижений конца XX века. К тому же неравномерное развитие общества в различных странах, уникальный, неповторимый характер царящих в них исторически сложившихся общественных отношений так же вносят специфические отличия в облик отдельно взятой социально-экономической системы и общественной среды. Все эти обстоятельства значительно осложняют возможность единообразного подхода к одним и тем же проблемам человеческого общества, если он основан, повторимся, исключительно на последних научных достижениях. Помимо того, в отличие от естественных наук, в которых объектом исследований является существующая независимо от человека нейтральная природа, объектом исследований общественных, гуманитарных наук является сам человек и его общество. Поэтому объективность любого научного исследования человеческого общества, т. е. исследование самого себя, всегда вызывает сомнения. Марксизм, неолиберализм, социал-дарвинизм – все эти идеологии формально разработаны на основе рациональных научных достижений и все они имеют равные основания, чтобы называться «научными» и быть принятыми в качестве основы для построения гармонично развитого человеческого общества – общей цели всех либеральных движений. Вот только концептуальные различия в методах, в стратегии и тактике достижения этой общей цели между этими направлениями настолько велики, что не оставляют никаких сомнений, как минимум, в том, что разработчики по крайней мере двух из этих идеологий добросовестно заблуждались. Но, скорее, все они были кровно заинтересованы в определенном политическом результате своей работы, который должен был полностью удовлетворить невидимых миру заказчиков. Поэтому вполне объяснимо и понятно, почему идеологическая, конкурентная борьба между различными направлениями либерализма зачастую принимала в конце XX века крайне агрессивный, часто просто иррациональный характер непримиримой вражды и ненависти, несмотря на общие корни и общую победу над традиционализмом.

Наметившаяся после Второй мировой войны тенденция смещения большинства либеральных идеологий в левом направлении, разумеется, понравилась далеко не всем. Терявший свое господствующее положение в обществе крупный капитал предпринял все усилия, чтобы возможно быстрей прекратить дальнейшее развитие набиравшего силу, губительного для него левого курса либерализма. Спрос на соответствующие научные разработки, способные дискредитировать в глазах общественности идеи социализма в целом, возрос необычайно. И такие разработки немедленно появились: первая их них – «Дорога к рабству» Ф. Хайека. Для компрометации принципов социализма Хайек использовал простой прием, заключающийся в том, что любая идея, путем умозрительных, оторванных от реальности рассуждений может быть доведена до полного абсурда. Так Хайек поступил с социалистическим принципом планирования. Общеизвестно, без составления хотя бы наброска последовательности рабочего процесса невозможна любая форма деятельности, включая творческие изыски свободных художников. Но Хайек из всех возможных видов планирования – директивного, рекомендательного, индикативного, оперативного, тактического, стратегического, перспективного и т. п., – расчетливо выбрал исключительно директивное и обозначил его как единственную форму планирования, присущую социализму. Далее он без всякого труда доказал бессмысленность и смехотворность любой попытки разработки подробных плановых заданий для всех субъектов экономики, включающих расчет потребности гвоздей для каждой стройки. Хайек утверждает, что планирование (повторим, он рассматривает исключительно директивную его форму) может основываться только на полном предварительном знании всех факторов и потребностей народного хозяйства. А поскольку получить такое знание в принципе невозможно, то, соответственно, невозможна и разработка реального плана, который превращается в итоге либо в утопию, либо в неисполнимый деспотический приказ. В своей работе Хайек совершенно игнорирует то обстоятельство, что активная человеческая деятельность подразумевает под собой, прежде всего, оперативное принятие решений, продиктованное реальным положением дел и, как правило, в той или иной степени корректирующее заранее разработанные планы. Хайек не желает считаться и с тем, что само принятие решений – это не просто приказ, не подлежащий обсуждению, а сложный процесс, включающий этапы сбора информации, анализа, предварительного расчета и т. д. Помимо того, Хайеку хорошо были известны примеры наличия в том же СССР свободных субъектов экономики – кооперативов, артелей и т. п., которые имели свои, отличные от государственных, планы и наряду с госпредприятиями также решали проблемы обеспечения населения различными услугами и товарами ширпотреба. Тем не менее, его работа стала знаменем нарождающегося нового направления либерализма – неолиберализма.

В качестве другой иллюстрации подобной «научной деятельности», а по сути иррациональной нетерпимости и враждебной ненависти, весьма далекой от норм проведения научной дискуссии, можно привести пример с утверждением понятия «тоталитаризм» и последующим обличительным наделением им конкурирующих либеральных систем.

Появившиеся на Западе с началом холодной войны работы, посвященные теме тоталитаризма – «Истоки тоталитаризма» (Ханна Арендт, 1951 г.), «Тоталитарная диктатура и автократия» (Карл Фридрих, Збигнев Бжезинский, 1956 г.) —, сразу и безоговорочно заклеймили этим термином только фашизм и коммунизм, хотя практически во всех либеральных движениях в той или иной степени присутствовали и присутствуют тоталитарные тенденции. Любое общество после категорического отказа от традиционализма неминуемо попадает в лапы тоталитаризма – т. е. «логичной тирании» одной, победившей все остальные, всепроникающей идеологии, даже если это идеология анархизма. И так было всегда, во всяком случае, начиная со времен Великой французской революции. Можно сказать, что именно французы первыми испытали на собственной шкуре прелести тоталитаризма. Тогда просвещенные интеллектуалы, с яростной нетерпимостью крушившие старый мир со всеми его традиционными ценностями, возвели на идеологический трон новые либеральные идеи – свободу и равенство прав человека, ради полного торжества которых на самой красивой площади Парижа они пачками гильотинировали несогласных с этими идеями. После казни последнего несогласного просвещенные либералы, следуя своей особой логике, дали знаменитой площади, залитой кровью, многозначительное название – «Площадь Согласия», тем самым на века узаконив действенные практические приемы для своих последователей. Вообще либерализм никогда не стеснялся в средствах ради воплощения в жизнь своих идей и всегда претендовал только на победу в мировом масштабе, будь то мировая республика Советов или «новый мировой либерально-демократический порядок» с мировым правительством во главе – на меньшее он ни за что не был согласен. И этой своей главной традиции либерализм ни разу не изменил до сих пор – народы Кореи, Вьетнама, Панамы, Сербии, Ирака, Ливии хорошо с ней знакомы. В наши дни эта традиция получила почти благозвучное название «гуманитарная интервенция», которая под предлогом защиты прав человека и в обход действующих международных соглашений позволяет группе ведущих «либеральных» стран бесцеремонно вмешиваться во внутренние дела суверенных государств, в том числе с помощью вооруженной силы. При проведении этих рейдов по старой, давно укоренившейся привычке либерализм не отказывает себе в удовольствии гильотинировать всех несогласных. В периоды неустойчивого равновесия либерализм, как правило, резко меняет благодушные разговоры о свободе мнений и плюрализме на жесткие тоталитарные приемы, отработанные «героями» французской и прочих революций. Также было и в середине XX века, когда практически все претензии и обвинения, предъявленные нацистской Германии и сталинскому СССР в указанных работах, можно было с полным основанием предъявить и самим обвинителям. Например, «новый экономический курс» Рузвельта предусматривал активное вмешательство государства в свободный рынок – были введены субсидии правительства и осуществлялся контроль цен на определенные виды сельхозпродукции; была проведена банковская реформа, включавшая государственное регулирование торговли ценными бумагами; были разработаны и запущены в действие широкие социальные программы помощи различным группам населения и безработным. Вновь образованный Национальный совет по планированию занялся распространением опыта СССР – введением элементов плановости в рыночную стихию. Появилась тогда в США под эгидой Администрации общественных работ и американская трудармия, с присущей ей лагерной системой. Миллионы американских трудармейцев привлекались к самым тяжелым работам – рытью каналов, строительству дорог, мостов, плотин и т. п. Во время войны правительство США регулировало уровень зарплат наемных работников даже в частных компаниях; ставка подоходного налога для частных лиц и в послевоенное время доходила до 90 %. Во внутренней и внешней политике США до последнего времени явно просматривались агрессивность, нетерпимость к диссидентству, репрессии и преследования инакомыслящих; беспрепятственно процветали маккартизм и расовая дискриминация. Убеждения граждан западных стран подвергались тотальному контролю, широко были распространены запреты на профессии. Черчилль вообще объявил «крестовый поход» на «иной» мир, не разделявший либеральные англо-саксонские ценности. Однако Запад упорно старался не замечать бревен в собственном глазу. Больше того, ставя на одну доску режимы Гитлера и Сталина, западные политологи совершенно игнорировали тот факт, что принципиальных различий между гитлеровской Германией и сталинским СССР было куда больше, чем междутой же Германией и США Трумэна. Опорой социально-экономических систем США и фашистской Германии являлся средний класс – мелкие чиновники, мелкая буржуазия, тогда как в СССР такой опорой служил беднейший пролетариат и беднейшее крестьянство. Преобладание частного капитала в экономиках США и той же Германии, в отличие от общенародной собственности в СССР, также очевидно. И, наконец, самое главное – и в США и в Третьем рейхе никогда не находила поддержки идея о социальном равенстве и справедливости, которая послужила основой, фундаментом строительства первого государства рабочих и крестьян. СССР стремился построить общество, в котором нет разделения людей по классам, по положению в обществе, по нациям, по принадлежности разным культурам. Все люди провозглашались равными от рождения, и их физические, духовные и прочие потребности в конечном итоге должны были удовлетворяться в равной степени. Наоборот, в гитлеровской Германии только представители высшей нордической расы имели право на счастье и благополучие – остальные «унтерменшен» либо подлежали уничтожению, либо должны были вечно занимать в обществе положение бесправных рабов. Точно ту же нишу слуг и рабов занимали в США «чернокожие» и «краснокожие», а остальным индивидуумам экономический либерализм, вдохновленный протестантским духом, предлагал побороться за счастье в беспощадной конкурентной борьбе всех против всех. И только немногочисленные победители в этой жестокой борьбе могли претендовать на достойную человека жизнь; большинство же проигравших ожидала бесправная и безрадостная судьба тех же «унтерменшен», правда, с утешительным призом – дозволенным участием в выборах одной из двух партий. Таким образом, в «тоталитарном» СССР «царство свободы» строилось для всех, без исключения, граждан; в гитлеровской Германии и в США Трумэна в «царство свободы» могли попасть только избранные либо в соответствии с расовой теорией, либо в результате естественного отбора.

Несмотря на то, что после XX съезда КПСС (1956 год), а в особенности после XXII съезда КПСС (1961 год), на котором была принята программа строительства коммунистического общества, во внутренней политике СССР произошли эпохальные изменения в сторону смягчения режима, западная пропаганда, вопреки всякой логике, только усиливала критику СССР как тоталитарного государства. Соответственно, ужесточались и приемы идеологической борьбы, все более разогревавшие холодную войну. Иррациональность этих действий, казалось бы, далеко выходит за пределы разумного, взвешенного подхода. Особенно ярко эта иррациональность проявлялась на фоне того обстоятельства, что США, гневно обвинявшие СССР в тоталитаризме и тирании, сами никогда не брезговали сотрудничеством с откровенными диктаторскими режимами и даже всемерно способствовали их появлению на свет. Но, конечно, это великодушное прощение давалось только при условии, что эти диктатуры немедленно попадали под полный политический и экономический контроль самой демократической страны мира. Очевидно, что такая иррациональность никак не вяжется с исключительно рациональным духом либерализма, поэтому в нашей работе будет нелишним взглянуть на эту проблему внимательней.

На том же XXII съезде КПСС был принят «Моральный кодекс строителя коммунизма», в котором среди дежурных клятв в верности делу коммунизма, в основном, провозглашались нравственные ценности традиционного общества, а именно: добросовестный труд на всеобщее благо; товарищеская взаимопомощь – один за всех и все за одного; не конкуренция, а сотрудничество – человек человеку друг, товарищ и брат. Греховным несправедливости, нечестности, карьеризму и стяжательству объявлялась война, а «честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни, взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей» провозглашались несомненными добродетелями. К этому добавлялась дружба и братская солидарность со всеми народами мира. Фактически хрущевская оттепель означала не только конец эпохи сталинизма (очень символичен в этом смысле вынос тела Сталина из мавзолея) и диктатуры пролетариата, но, прежде всего, согласно марксизму, конец неизбежного, кровавого этапа построения «светлого коммунистического завтра» – беспощадного уничтожения класса эксплуататоров. Решения XXII съезда КПСС ознаменовали собой переход советского общества на качественно новый уровень – к сотрудничеству всех слоев населения в продолжавшемся строительстве государства всенародного счастья. И эта мирная трансформация СССР реально подтвердилась практикой – СССР образца 1937 года нельзя ставить на одну доску с СССР образца 1967 года, и тем более 1977 года. Это были совершенно разные государства, хотя и носившие одно и то же название и занимавшие почти ту же самую территорию. Несмотря на то, что осуществленный в СССР переход в новое качество являлся главным программным пунктом почти всех коммунистических учений, для Запада эти декларации СССР прозвучали как гром среди ясного неба. Они означали, что отныне, на деле, СССР решительно отказывается, во всяком случае, в своей внутренней политике, от социал-дарвинистской компоненты марксистского учения – борьбы классов, и твердо встает обеими ногами на позиции традиционного общества, но, разумеется, не монархического, а скорее патриархального, общинного, существовавшего еще в доисторическую эпоху. Сам же Запад, и особенно США от положений социал-дарвинизма – основы основ капиталистической конкурентной борьбы – отказываться не собирались. Совершенно очевидно, что коллективистские, высоконравственные заповеди «Морального кодекса строителя коммунизма», воскресившие традиционные ценности, причем в одной из самых древних и самых устойчивых форм, напрямую противоречили безнравственным идеалам буржуазного либерализма – безжалостной конкуренции, беспощадной борьбе всех против всех, чем и привели уже совсем было победивший в мировом масштабе либерализм в лютое бешенство. С этого момента все успехи СССР рассматривались Западом, сумевшим к тому времени преодолеть искушение социализмом, как успехи неожиданно воскресшего традиционного общества в его борьбе за овладение умами человечества и, соответственно, как глубокое поражение классических либеральных идей. И поэтому нет ничего удивительного в том, что антикоммунизм на Западе принял формы истерии, которая, впрочем, не помешала проведению хорошо продуманных тактических и стратегических мероприятий, направленных на уничтожение опасного политического, экономического, но в первую очередь идеологического конкурента.

В итоге грянул 1991 год и большая страна, практически возродившая традиционализм в его лучших проявлениях и благодаря тому претендовавшая на роль самой справедливо устроенной страны мира, внезапно перестала существовать. И хотя в мире оставались еще государства, официально позиционировавшие себя как коммунистические (и первое среди них Китай) победа буржуазного либерализма – капитализма к концу XX века представлялась полной и окончательной, что и зафиксировал в уже упоминавшейся работе Френсис Фукуяма.

Подведем краткий промежуточный итог этой части, который начнем с определения основных, существующих на сегодняшний день течений либерализма, чтобы избежать терминологической путаницы в дальнейшем.

Итак, в приоритетной для нас социально-экономической сфере либерализм по-крупному делится на правый (асоциальный) и левый (социальный). К правому либерализму относятся уже упоминавшиеся выше классический, экономический, буржуазный и сравнительно недавно синтезированный на их основе неолиберализм. В США к правым либералам следует отнести радикальных республиканцев, называющих себя консерваторами. Чтобы представить сущность правого либерализма в двух словах и уверенно отличать его от других направлений либерализма, достаточно указать, что представители перечисленных либеральных течений при словах «социальная справедливость», «государственный контроль», «справедливое перераспределение национального дохода», «помощь неимущим», «бесплатное медицинское обслуживание» немедленно хватаются за пистолет. Всех либералов этого направления можно также назвать еще одним подходящим термином – представители фундаментального либерализма.

Левый (или социальный) либерализм можно обозначить как патерналистский либерализм, т. к. он предусматривает ведение государством активной социальной политики, осуществляющей поддержку и социальную защиту всех слоев населения от превратностей судьбы. Левый либерализм также необходимо поделить на два направления – умеренный, к которому относятся демократы и социал-демократы, и радикальный, к которому относятся социалисты и коммунисты. До последнего времени принципиальное отличие умеренных левых либералов от радикальных заключалось в том, что они придерживались постепенного, эволюционного варианта преобразования общества, без революций и кровопролитных классовых войн. Социал-демократия всегда стремилась к достижению общественного согласия и социальной справедливости только мирным путем ведения переговоров между «антагонистскими классами», с целью нахождения и заключения между ними компромиссов. В свое время представители радикального левого либерализма едко высмеивали утопические грезы социал-демократии, вполне обоснованно полагая, что частный капитал никогда не пойдет на уступки пролетариату и сам добровольно никогда не откажется даже от малой доли своей прибыли. Поэтому – утверждали левые радикалы – только революционный путь и открытая классовая борьба вплоть до полной ликвидации эксплуататорских классов, может расчистить дорогу для построения справедливого общества. Однако история XX века опровергла скептицизм левых радикалов и доказала, что при осуществлении постоянного, заметного давления на капитал со стороны организованного наемного труда мирный путь совершенствования общества вполне возможен, причем этот путь часто дает неплохие результаты, хотя их достижение при этом может быть значительно растянуто по времени. Политический успех социал-демократии стал причиной того, что к концу XX века сохранившимся коммунистическим партиям, в т. ч. КПК и КПРФ, не оставалось ничего другого, как принципиально согласиться с существованием многоукладной экономики.

Повторимся: при всех своих внешних различиях все направления либерализма роднит одна общая цель. Различие между либеральными идеологиями заключается только в методах достижения этой общей цели.

«Когда некоторые говорят сегодня о победе западной системы над восточной, они не должны при этом забывать, что в постановке целей обе эти системы едины. Для обеих речь идет о создании некоего универсального мирового сообщества, в котором роль интегрирующих условий играли бы наука и техника. Речь идет о человечестве, которое находит объединяющую силу и завершение своего развития в эмансипации. Свобода и равенство как конечная победная цель всего человечества – в постановке именно такой цели между обеими системами никогда не было различий. Спор между системами всегда шел лишь о методах достижения этой цели. Сегодня с полным основанием можно сказать, что западный метод одержал триумф над восточным <…>.

Социализм, а в основе своей и либерализм, ориентированы на создание такого мира, в котором в результате преодоления материальной нужды отпадет необходимость во власти и господстве. Обе системы нацелены на упразднение отношений господства и подчинения, на преодоление политики как таковой».

Гюнтер Рормозер «Кризис либерализма»

В отличие от традиционализма, все либеральные направления, начиная от левого анархизма (разновидность социализма, основывающаяся на базе мелкотоварного производства) и заканчивая неолиберализмом вплоть до правого анархизма – либертарианства, клятвенно обещали народам мира построить на основе передовых научно-технических достижений совершенное царство свободы уже во время жизни на земле, а не после смерти на небе. Это удивительное совпадение единства целей имеет очень простое объяснение – все либеральные течения произошли от одних и тех же родителей – Просвещения и Реформации. Но более существенное, имевшее глобальные последствия для человечества в целом, отличие либерализма от традиционализма заключалось в том, что либерализм безжалостно срывал с человека венец совершенства творенья божьего и ставил его в один ряд с остальными представителями флоры и фауны, превращал его в обычную тварь. Больше того, либеральная идеология, пройдя определенный этап развития (разумеется, в рамках рационального научного знания), в итоге превращала человека из субъекта, располагающего безграничной свободой, волей действий, но при этом несущего полную ответственность за свои поступки, в безликий объект манипуляций всесильных объективных экономических, исторических и прочих законов. Таким образом, либерализм полностью снимал с самого человека требование к самосовершенствованию, к ответственности за свои действия на том основании, что, поскольку все в этом мире происходит независимо от него, по открытым учеными «объективным» научным законам, человеку не остается ничего другого, как подчиниться этим законам для его же собственного блага. В конечном итоге все эти законы – будь то неизбежность смены формаций в коммунистическом учении или идея «спонтанного порядка» и «невидимой руки» в политэкономии капитализма – должны были неотвратимо привести человечество к безграничной гармонии и процветанию, однако самому человеку в этом процессе оставалась незавидная роль статиста. Следом за отказом человека от активного самосовершенствования автоматически исчезали ставшие ненужными и неподдающиеся рациональному научному определению понятия совести и греха. Теперь ответственность за характер и поступки человека несла система общественного устройства, конкретный исторический этап развития общества, среда, в которой он проживал, а не он сам. Эту тревожную тенденцию снятия с человека ответственности за свои действия и передачи ее расплывчатому понятию «внешняя среда», «система», отметил в свое время Федор Михайлович Достоевский.

«Ведь этак мало-помалу придем к заключению, что и вовсе нет преступлений, а во всем “среда виновата". Дойдем до того, по клубку, что преступление сочтем даже долгом, благородным протестом против “среды". “Так как общество гадко устроено, то в таком обществе нельзя ужиться без протеста и без преступлений". “Так как общество гадко устроено, то нельзя из него выбиться без ножа в руках". Ведь вот что говорит учение о среде в противоположность христианству, которое, вполне признавая давление среды и провозгласивши милосердие к согрешившему, ставит, однако же, нравственным долгом человеку борьбу со средой, ставит предел тому, где среда кончается, а долг начинается.

Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая же человека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, какое только можно вообразить. Ведь этак табаку человеку захочется, а денег нет – так убить другого, чтобы достать табаку. Помилуйте: развитому человеку, ощущающему сильнее неразвитого страдания от неудовлетворения своих потребностей, надо денег для удовлетворения их – так почему ему не убить неразвитого, если нельзя иначе денег достать?».

Федор Достоевский «Дневник писателя» (1873)

В ожесточенной борьбе либеральных течений между собой и в их общей борьбе с традиционализмом наиболее стойким к концу XX века оказался буржуазный либерализм, принявший форму неолиберализма. Благодаря своей изворотливости, конформизму, непринужденной смене стратегических ориентиров (сегодня анархия свободного рынка – завтра фактически государственное регулирование экономики; сегодня расовая дискриминация, запрет на межрасовые браки – завтра узаконивание однополых браков) буржуазный либерализм продемонстрировал завидную живучесть. Потерпевший поражение социализм, слепо и некритично следовавший марксистской догме, оказался инертным и неповоротливым, не говоря уж об экстремистском национал-социализме, просуществовавшем всего 12 лет. Правда, нет правил без исключений – мудрый социалистический Китай, дозировано и под контролем государства успешно внедривший в тотальную социалистическую систему элементы либеральной рыночной экономики, стал мировым лидером по росту экономики и благосостояния населения. Но это отдельная тема.

Тем временем на смену XX веку пришел век под очередным порядковым номером – XXI, ознаменовавший вступление человечества в третье тысячелетие Новой Эры.

1.3. Неожиданное самовозгорание либерализма в XXI веке или пламенный привет от старика Гегеля

1.3.1. Противоречия, незамеченные либерализмом

Лучи взошедшего в XX веке над миром либерализма были настолько ослепительны, что не все и не сразу заметили на нем темные пятна. Между тем, пятен на либерализме было много, и далеко не все они были своими собственными. Некоторые из них были унаследованы либерализмом от его предтечи – эпохи Просвещения.

«…Просвещение тоталитарно как ни одна из систем. Неистина его коренится не в том, в чем издавна упрекали его романтически настроенные противники, не в аналитическом методе, не в редукции к элементам, не в разрушении посредством рефлексии, но в том, что для него всякий процесс является с самого начала уже предрешенным. Когда некой математической процедурой неизвестное превращается в неизвестное того или иного уравнения, на нем тем самым ставится клеймо давно и хорошо известного, еще до того, как устанавливается какое бы то ни было его значение. Природа, как до, так и после квантовой теории, является тем, чему надлежит быть постигнутым математическим образом; что тому противится, все неразложимое и иррациональное подвергается травле со стороны математических теорем».

Макс Хоркхаймер, Теодор В. Адорно «Диалектика просвещения. Философские фрагменты»

Это первое системное противоречие, унаследованное либерализмом от эпохи Просвещения. Суть его заключается в следующем. Философами Просвещения разум человека a priori был провозглашен свободным, совершенным и абсолютно независимым от каких-либо внешних сил и авторитетов. Несомненно, что такой воодушевляющий постулат вдохновил все последующие поколения homo sapiens на использование своего сокровища на полную катушку. Нещадно используя неограниченную свободу своего разума, человек, главным образом, направляет ее на поиски неких идеальных правил и законов, которые могли бы осчастливить все человечество. В конечном счете, как ему кажется, homo sapiens открывает такие законы – вырывает у природы ее «тайну». Эта тайна оказывается рядом установлений, догм, сформулированных все тем же человеком. Но теперь, наделив эти, очень понравившиеся ему догмы-законы титулом «объективные», человек с рабской покорностью должен им подчиниться. Таким образом, ненадолго провозгласив себя свободным и в порыве свободного творчества вскоре изобретя или открыв закон, который предписывает ему условия и правила его дальнейшей жизни, человек тут же себя навечно закабаляет этим законом до открытия следующего. Иными словами, человек странным образом использует свою свободу всего лишь для того, чтобы через короткий промежуток времени расстаться с нею навсегда. Став заложником своих собственных идей, бывший до того свободным, человек, по неумолимой логике Просвещения, автоматически превращается всего лишь в часть универсальной мировой системы, становится ее винтиком. Разумеется, при этом он неизбежно теряет свои свойства субъекта и неотвратимо становится объектом управления выведенной им с математической точностью системы, т. е. становится рабом изобретенного им же самим закона, который тут же начинает диктовать человеку идеал, к которому тот должен стремиться. При этом человек безвозвратно теряет и важнейший элемент свободы – право на постановку и самостоятельный выбор целей и задач; за ним остается только право на выбор методов и средств достижения поставленных «объективными законами» целей. Инициатива полностью переходит из рук человека в щупальца «объективных законов». В итоге, выбив сам у себя из рук важнейший инструмент самоутверждения и самоорганизации – целеполагание, покорно смирившись с диктатурой очередной «естественно-научной» теории, человек становится беспомощной игрушкой в лапах этой теории, не имеющей никакой собственной цели и смысла жизни, кроме заполнения определенной ниши в живой природе и выполнения свойственной этой нише функции. Это неразрешимое противоречие между декларацией абсолюта человеческого разума и той жалкой ролью, которая отводится человеку его же разумом на решение его насущных жизненных проблем, до сих пор не имеет внятного объяснения ни в рамках классических идей Просвещения, ни в современных либеральных теориях.

Вряд ли возможно дать исчерпывающую оценку такому грандиозному историческому явлению как Просвещение, точно выявить и описать все его положительные и отрицательные качества, определить степень их влияния на всю последующую историю человечества. Но эта абсолютизация рационального знания над всеми другими формами человеческого знания и опыта, в том числе нравственного, несомненно, очень дорого стоила и еще дорого будет стоить многим поколениям человечества.

«Научное мышление автономно по отношению к этическим ценностям, оно ищет истину, ответ на вопрос “что есть в действительности?” и не способно ответить на вопрос “как должно быть?” Напротив, мышление политика должно быть неразрывно связано с проблемой выбора между добром и злом. Он, в отличие отученого-естественника, исходит из знания о человеке и чисто человеческих проблемах. Это такой объект, к которому нельзя и невозможно подходить, отбросив этические ценности».

Сергей Кара-Мурза «Обществоведение в России»

Другими словами, даже имея право на выбор цели, но, владея только одним инструментом – рациональным научным знанием, которое, к тому же, непрерывно дополняется и изменяется, и в отсутствие других инструментов (культуры, этики, традиционного знания и ценностей, наконец, обычного здравого смысла) мы никогда не сможем найти правильный ответ на вопрос «как должно быть?» (в привычном русском варианте – «что делать?»).

Все направления либерализма, за исключением, пожалуй, национал-социализма, движущей силой истории, прогресса всегда считали экономику. Поэтому именно экономике отводится главное место во всех либеральных теориях, начиная от классической политэкономии Адама Смита, продолжая марксизмом и заканчивая неолиберализмом. Форма экономических отношений оказывает решающую роль на развитие общества – вот главная аксиома либерализма. Просвещением была предложена, а либерализмом взята на вооружение совершенно определенная форма экономического устройства – свободный рынок. Рынок вообще не был изобретен Просвещением и тем более либерализмом, он был ровесником человечества и существовал всегда, с тех самых пор, когда древний человек своими собственными руками впервые смастерил стрелу и лук. Новизна либерального представления о рынке заключалась в том, что, до той поры имевший только утилитарный смысл инструмента обмена, рынок превращался после «либерального прикосновения» в некий магический абсолют, обладающий волшебной силой и способностью безошибочно решать абсолютно все проблемы человеческого общества. При этом классический, экономический либерализм никогда не ограничивался использованием «волшебных» свойств свободного рынка только в экономике, но тотально распространял их действие на все сферы человеческой жизни – политику, социальные, семейные отношения, образование, воспитание и даже религию.

«Из этого наблюдения можно заключить, что понятие рынка идет у либералов гораздо дальше экономической сферы. Являясь оптимальным механизмом расположения ценных ресурсов и регулирования циклов производства и потребления, рынок становится, прежде всего, концептом социальным и политическим.<…>

В современную эпоху анализ либеральной экономики постепенно распространяется на все общественные факты. Семья уже воспринимается как малое предприятие, ребенок – как объект долгосрочного инвестирования капиталов, общественные отношения – как отражение заинтересованных конкурентных стратегий, политическая жизнь – как рынок, на котором избиратели продают свои голоса наиболее многообещающим партиям. Человеквоспринима-ется как капитал. Экономическая логика распространяется на все социальное. Зародившись в обществе, она, в конце концов, поглощает его целиком.<…> Социальные практики отныне выверяются экономическим дискурсом, абсолютно чуждым всему, что не имеет рыночной ценности. Сводя все общественные факты к универсуму измеряемых вещей, он и людей превращает в вещи: вещи взаимозаменяемые и обмениваемые на деньги».

Ален де Бенуа «Против либерализма»

В итоге необычайно сложная, многообразная, находящаяся в непрерывном процессе развития система, которой являлось и является человеческое общество; богатый, неповторимый духовный мир человека, сводились либерализмом к одному единственному управляющему воздействию – законам свободного рынка, призванным играть роль всеобъемлющей, всепроникающей и всерегулирующей сверхдоктрины, несущей ярко выраженные свойства квази-религии. Из природной скромности, или, скорее, из желания закамуфлировать этот свершившийся факт, либерализм принялся лицемерно утверждать, что он де наоборот, навсегда освободил человечество от каких-либо идеологических догм, ранее служивших яблоком раздора в обществе и являвшихся причиной многих войн и несчастий. Либерализм, якобы, заменил все эти субъективные идеологии и пристрастия отдельных групп людей на объективные законы свободного рынка, которые существуют сами по себе и никому не подчиняются. В трактовке либерального агитпропа свободный рынок представляется беспристрастным, стерильным, универсальным инструментом, находящимся вне идеологии и политики – т. е. по ту сторону добра и зла. Как говорится – только бизнес, и ничего личного. Однако из многовекового практического опыта человечеству давно было известно, что природа не терпит пустоты, или, по-простому, – свято место пусто не бывает. И освободившийся идеологический трон единолично заняла новая тоталитарная доктрина свободного рынка, которая низвела все отношения в обществе до примитивных купи-продажных сделок. Такая интерпретация смысла жизни и деятельности человека была не только глубоко оскорбительна в сравнении, например, с традиционным представлением о человеке как о подобии божества, но и породила в обществе массу противоречий и конфликтов. Причем эти противоречия носили принципиальный, системный характер и начались сразу с момента победоносного шествия либерализма по планете. Так, например, французская и американская буржуазно-либеральные революции в своих декларациях дружно объявили всех людей равными в праве на жизнь, на счастье и свободу. Но, развивая теорию свободного рынка, Мальтус, а затем Рикардо приходят к неутешительному выводу, что в условиях неограниченной экономической свободы все люди не могут равным образом претендовать на счастье и даже на жизнь, а, наоборот, очень многие из них неизбежно обрекаются на несчастье, лишения и страдания. Этому теоретическому выводу придавалась такая же неотвратимость действия, как и закону притяжения. Поэтому, бесстрастно продолжали они, любая искусственная помощь этим несчастным бессмысленна и даже вредна для рынка, а, стало быть, и для рыночного общества. Пламенный лозунг буржуазно-либеральных революций «свобода, равенство, братство» после таких теоретических выводов сразу повисал в воздухе, не находя опоры в реальной жизни, а, проще говоря, оказывался очевидной фикцией, надувательством, поскольку полная свобода рынка по законам Мальтуса-Рикардо оказалась несовместимой с ранее объявленной программой.

Первое серьезное сопротивление новому, всепроникающему, но весьма противоречивому классическому либеральному мировоззрению оказал марксизм. Беспощадно вскрывая внутренние противоречия либеральной рыночной модели, Карл Маркс, вооруженный гегелевской диалектикой, убедительно доказал, что естественный ход развития свободного рынка отнюдь не приведет общество и его граждан к свободе, гармонии и процветанию, как то обещали апостолы Просвещения. Наоборот, Маркс предсказывал, что ничем и никем не ограниченный свободный рынок и частный капитал загонят человечество в пучину кризисов и социальных конфликтов, из которых существует только одна возможность выхода – гражданская война и пролетарская революция. Назвал Маркс и основное антагонистическое противоречие капиталистической модели развития – это противоречие между общественным трудом и частной формой присвоения результатов труда. По Марксу, основной виновницей неравенства, напряженности и грядущих конфликтов в обществе являлась частная собственность на средства производства. Задача пролетарской революции – устранить эту частную собственность, чтобы сделать средства производства всеобщим достоянием. Критика Маркса либеральной рыночной модели и выводы из этой критики были настолько убедительными, что марксизм стал восприниматься в мире как строго обоснованная научная теория. К сожалению, Маркс в своей теории, как и многие теоретики либерализма до и после него, основное внимание уделил социально-экономическим проблемам общества, очевидно полагая, что прочие проблемы – морально-этические, культурные, национально-исторические, организационные и т. д. решатся сами собой после устранения основного экономического противоречия.

XX век внес существенные коррективы в теорию Маркса. Частный капитал развитых стран, после многочисленных кризисов, войн, Великой депрессии и, в особенности, после победы Великого Октября, установившего на i/б суши Земли республику рабочих и крестьян, внял, наконец, предупреждениям марксизма и пошел навстречу требованиям наемных работников. Была повсеместно разрешена профсоюзная деятельность, организовано социальное страхование работников, введен 8-часовой рабочий день. Государство стало активно вмешиваться в экономику, перераспределяя национальный доход, поддерживая и даже развивая ключевые отрасли и предприятия. Все эти мероприятия, вместе взятые, позволили в значительной степени остудить предельный накал классовых страстей, существовавший во времена Маркса. В результате многочисленных взаимных уступок антагонистические противоречия между трудом и капиталом приобрели вялотекущий характер. Мы можем утверждать, что это благоразумное отступничество элит ведущих капиталистических государств от канонов классического либерализма сохранило жизнь мировой капиталистической системе. Основания для этого утверждения у нас такие.

Лозунг неограниченного свободного рынка содержит в себе, как минимум, два системных противоречия, несовместимых с прокламируемой идеей. Во-первых, без постоянного контроля и вмешательства государства в коллизии беспощадной конкурентной борьбы в условиях ничем не ограниченного рынка очень скоро естественным путем на рынке останется один-единственный победитель – монополист, со всеми вытекающими тяжкими последствиями для общества. Разумеется, победитель в этом случае вольно или невольно, но неизбежно, становится одновременно и могильщиком свободного капиталистического рынка.

«Последовательный либерал считает, что в принципе все должно подчиняться логике рынка. Для консерваторов же, а, впрочем, также и для либеральных социалистов существуют, напротив, определенные цели, ценности, которые нельзя отдавать на откуп законам рынка и подчинять им. Потому что если предоставить рынок самому себе, он ликвидирует конкуренцию и тем самым самого себя. В конце концов, тогда на рынке останется всего один сильнейший. Только государство, сильное государство может обеспечить относительное равенство шансов конкурентов».

Гюнтер Рормозер «Кризис либерализма»

Во-вторых, еще безнадежней дело обстоит с демократией, которая, якобы, является неизменной спутницей свободного рынка, но которую, на самом деле, свободный рынок хоронит еще быстрей, чем конкуренцию. Свободный рынок и демократия – взаимоисключающие понятия. И в этом утверждении нет ничего удивительного – свободный рынок заранее знает, что любые, самым демократическим образом избранные парламенты, правительства и президенты, вместе взятые, не имеют такой власти, которая могла бы воспрепятствовать его свободной деятельности. А значит, с точки зрения рынка, они не имеют НИКАКОЙ власти вообще, и рынок волен делать все, что ему заблагорассудится. Ну а поскольку рынок все-таки не какая-то потусторонняя метафизическая вещь в себе, а система, созданная и поддерживаемая определенным кругом людей, которые, как правило, лично не принимают участи я во всенародных выборах, то и выходит, что президенты, парламентарии, министры – сплошь дурилки картонные, профанирующие саму идею демократии и заодно веру в нее народа. Общественная система, основанная на свободном рынке и культе индивида, без вмешательства третьей силы (государства), несущей функцию справедливого перераспределения общественного продукта, неизбежно скатывается к простейшей бинарной оппозиции капитал (богатые) – население (бедные). Первые, обладая огромными финансовыми ресурсами и осуществляя неусыпный неофициальный контроль над остальными, в первую очередь над информационными средствами, способны навсегда сохранить за собой доминирование в обществе, в том числе и политическое. Само понятие демократии при этом неизбежно деформируется, свертывается до примитивных процедур, более или менее удачно имитирующих подлинную демократию, в которой суверен – народ должен по определению иметь право и возможность контроля и управления всеми процессами, происходящими в обществе. Капитал в абсолютно свободной рыночной системе, где функции государства предельно ограничены, в конечном итоге неизбежно оказывается вне зоны контроля общества. Остальное – дело техники. Управляемые капиталом электронные СМИ с помощью современных технологий «промывания мозгов» легко справятся с задачей поддержания наивной веры у большинства населения в любимую сказку капитализма о гадком утенке – о якобы имеющемся у каждого свободного гражданина шансе стать прекрасным лебедем и воспарить в недосягаемые для остальных небеса. На самом деле в век глобализации, при неограниченном господстве крупного капитала, таких шансов у простых граждан совершенно не осталось, и только наивные простаки могут сегодня верить в миф либерализма о демократии и обществе равных возможностей в условиях ничем не ограниченного свободного рынка. На наш взгляд, такими шансами обычные люди реально располагают только в системе государство (чиновники) – население, характерной для традиционализма. Несмотря на то, что эта система является старейшей (достаточно привести примеры древнего Китая, Египта, империи Инков, Российской империи) она и сегодня с успехом используется во всех левых либеральных моделях устройства общества, начиная со стран с так называемой социально ориентированной рыночной экономикой, яркими представителями которой являются Германия и скандинавские страны; и кончая странами социализма, тем же Китаем. Но это тема отдельного большого исследования.

Абсолютизация законов свободного рынка, директивное придание им значения универсального инструмента, способного оптимально решить проблемы человеческого общества во всех сферах его жизнедеятельности – все это от начала являлось безнадежной утопией, куда более фантастической, чем построение идеального коммунистического общества. Во всяком случае, в коммунистической теории до сих пор не найдено таких вопиющих системных противоречий в основополагающих идеях, которые присутствуют в теории буржуазного либерализма. Больше того, ярые апологеты неограниченного свободного рынка сами признают существенную ограниченность его возможностей. Вот что говорит, например, по этому поводу «буревестник» либерализма, возвестивший полную и окончательную его победу в мировом масштабе – Френсис Фукуяма.

«Рынок сам по себе не может определить необходимый уровень и место размещения инвестиций в общественную инфраструктуру, или правила урегулирования трудовых споров, или степень регуляции воздушных или грузовых перевозок, или профессиональные стандарты здоровья и безопасности. Каждый из таких вопросов несколько «нагружен оценкой» и должен быть передан политической системе».

Френсис Фукуяма «Конец истории и последний человек»

Остается только удивляться, из каких неведомых источников защитники неограниченной свободы рыночных отношений черпают неиссякающее вдохновение, чтобы раз за разом пытаться доказать недоказуемое – всеобщее светлое будущее для всего человечества, заключенное целиком в узких рамках одной-единственной экономической доктрины – свободного рынка.

Идея свободного рынка неразрывно связана с идеей свободной конкуренции. Точнее говоря, именно свободная конкуренция, теоретически, и обеспечивает свободному рынку те «волшебные» свойства универсального автоматического регулятора, которым либерализм не знает альтернативы. Но свободная конкуренция, как и свободный рынок, далеко не всегда и далеко не для всех является благом (о чем мы подробно говорили в первой книге «Управление мировоззрением») и вдобавок к тому содержит собственный букет противоречий.

К важнейшему из них принадлежит противоречие между победителями и побежденными, на которых общество, живущее по законам конкурентной борьбы, а не сотрудничества, беспрестанно делится. Чем интенсивнее борьба, тем быстрее растет число побежденных; число победителей же ежечасно уменьшается. И остановить этот процесс либеральными методами человек не в силах – иначе вся стройная теория свободного рынка, основанная на свободной конкуренции, рухнет до основания. Проблема состоит в том, что судьба непрерывно растущего в обществе числа проигравших совершенно не интересует буржуазный либерализм; его теория даже не предусматривает мероприятий по утилизации неудачников – их дальнейшее существование предоставляется воле стихии. Задачу регулирования социальных отношений в обществе рынок никак не решает, а, наоборот, целиком и полностью игнорирует. Обрекая значительную часть здоровых, трудоспособных, энергичных людей и их семьи на жалкое прозябание, отказывая им в реализации их созидательных, творческих возможностей, свободный рынок и конкурентная борьба попросту вычеркивают из жизни целые слои потенциально активного населения, при этом жестоко ломая и коверкая судьбы множества людей и их близких. В итоге общество фактически лишается значительной доли своих сограждан, которым оно отказывает в полноценной жизни, и одновременно безвозвратно теряет в их лице работников, которые могли бы своим трудом способствовать скорейшему продвижению всего общества к гармонии и достатку. Больше того, чтобы снизить социальную напряженность, возникающую в результате неизбежного деления общества на победителей и побежденных, избежать голодных бунтов, правительства вынуждены тратить существенную часть общественного продукта на поддержание лишенцев хотя бы в полуголодном состоянии. Победителей, сохранивших свои рабочие места, тоже счастливчиками не назовешь, поскольку часть обязанностей их бывших товарищей, не по своей воле покинувших производство, возлагается именно на них. К этому добавляются обязанности по отчислению доли дохода на содержание все увеличивающейся армии безработных, в т. ч. бывших коллег. Поэтому работать победителям приходится дольше и интенсивней, но, как правило, за ту же зарплату. Отсюда повышенное моральное и физическое напряжение и, как следствие, непрекращающийся стресс. В результате и победители и побежденные живут в неестественной атмосфере постоянной психической перегрузки, имеющей разную природу происхождения, но одни и те же следствия – усталость, апатию, потерю здоровья и утрату ощущения счастья жизни, которое так назойливо обещал либерализм каждому индивиду. Абсурдность этого положения очевидна.

Тем не менее, и этот теоретический изъян буржуазного либерализма его защитники попытались затушевать следующим пояснением. Труд свободного индивида в условиях конкурентной борьбы, говорят они, отличается особой эффективностью и несопоставим с тем же трудом в условиях равной полной занятости, обеспечиваемой государством. Стало быть, граждане, занятые полезным трудом в рыночных условиях, произведут такую массу полезного общественного продукта, что его с лихвой хватит на всех остальных членов общества, в т. ч. и на проигравших. Продукты потребления, произведенные во внерыночных условиях, далее утверждают они, отличаются и по объемам, и по качеству в худшую сторону. Очевидно, адвокаты буржуазного либерализма намекают этим высказыванием на такие известные отрицательные человеческие качества, как несознательность, безответственность, лень и нерадивость, как на присущие от начала и преобладающие антропологические свойства homo sapiens. Но оставим на их совести оскорбительные для всего человечества подозрения и обратимся к существу вопроса. Тезис адвокатов свободной конкуренции утверждает, что труд в условиях конкурентной борьбы как-то по-особому мотивирован, что позволяет ему достичь высочайшей производительности, которая невозможна в других условиях – феодально-крепостнической или плановой экономики. Какова же природа происхождения столь чудесной, всепобеждающей рыночной мотивации? При внимательном рассмотрении этого вопроса мы приходим к обескураживающему выводу. Источником сокрушительной мотивации свободной рыночной системы является отнюдь не свобода действий свободного труженика, как хотелось бы это представить либералам, а, наоборот, его несвобода, жесткое экономическое принуждение к энергичным действиям, рожденное постоянной угрозой разорения, нищеты и бесправия. На самом деле реальной движущей силой свободного рынка и конкуренции является вовсе не идеализированная либерализмом иллюзорная свобода индивида, а постоянное моральное давление на психику человека мыслью о возможной перспективе оказаться в стане проигравших и в итоге лишиться и материального благополучия, и каких-либо перспектив вообще. Давать же оценку тому, в какой степени экономическое и моральное насилие отличается от плети надсмотрщика, мы не беремся – это дело привычек и вкуса.

В самой же идее безудержного развития производства товаров и услуг, безграничного насыщения рынка все новыми и новыми продуктами так же заложена цепь противоречий. Эта идея, как и практически все идеи либерализма, тоже была надлежащим образом подкреплена теорией о якобы ненасытной природе человека. Разработчики теории человеческой алчности утверждали, что даже в момент удовлетворения почти всех своих потребностей homo sapiens снова чувствует голод, и это чувство голода – единственное чувство людей, которое не покидает их никогда. При этом у каждого индивида непрерывно возникают все новые и новые потребности, которые также требуют своего удовлетворения. Другими словами, если сегодня все жители Земли страстно хотят владеть велосипедом, то завтра каждый из них непременно захочет владеть яхтой водоизмещением не менее 100оо тонн. Однако безудержный, безграничный рост материальных потребностей человека должен неизбежно упереться в ограниченные возможности ресурсов нашей планеты. И самая простенькая из встающих на этом пути проблем – найдем ли мы достаточно свободных, незамерзающих береговых линий и бухт, чтобы припарковать 7 млрд, наших яхт?

«Нужно понять, наконец, что программирование бесконечного экономического роста производства и потребления было безумной идеей. Между тем именно на этой идее безграничного экономического роста построено все наше общество, наше государство. Ориентация людей на все больший рост производства и потребления создала счета, по которым некому платить. Конечность природы, ограниченность ее ресурсов не дают возможностей для безграничного роста производства. Процесс эксплуатации природы упирается в объективные границы».

Гюнтер Рормозер «Кризис либерализма»

Неизбежный вывод из очередного постулата либерализма: поставленная либерализмом задача удовлетворения якобы безграничных материальных потребностей человечества есть отвлекающий маневр, фальшивая цель, эксплуатирующая потребительские инстинкты homo sapiens. Эта задача принципиально неразрешима в масштабах всего населения планеты, а потому изначально лжива. Но для ограниченного круга особо избранных представителей рода человеческого она вполне выполнима. Остальным страждущим гражданам приходится утешаться мыслью, что их очередь за получением персональной яхты просто до них еще не дошла, поэтому им надлежит запастись терпением и преданно ждать наступления того момента, когда либерализм обещанное выполнит.

«Классический либерализм выводил равенство всех индивидов из факта их равной принадлежности к разуму: все равны, поскольку все равным образом относятся к универсальному разуму. Новейший либерализм занимает совершенно другую позицию: равенство определяется как равенство потребностей. Это означает, что все люди по природе своей имеют одинаковые потребности и всех объединяет стремление к счастью. В американской конституции в этой связи говорится, что все люди по природе своей имеют равное право добиваться счастья. Правда, никто не обещал в истории Америки, будто счастье это создадут людям общество и государство».

Гюнтер Рормозер «Кризис либерализма»

Из неразрешимости задачи удовлетворения непрерывно растущих материальных потребностей всего человечества следует неутешительный вывод – эти потребности должны удовлетворяться в разумных пределах. Однако неизбежное введение ограничений на процесс потребления безостановочно производимых рынком материальных благ ведет не только к кризису перепроизводства, но и порождает очередное противоречие, также неразрешимое в рамках буржуазного либерализма. Это противоречие состоит в том, что с одной стороны успешная конкурентная борьба, научно-технический прогресс предельно повышают скорость развития производства, его производительность, интенсивность. Объемы производства товаров бурно растут, причем без экстенсивного расширения производства. Но с другой стороны, базовые потребности людей остаются в рамках общепринятых стандартов, т. е. практически без изменений. Стало быть, появляется значительный зазор между возможностями производства и рынком сбыта. Соответственно, производству становятся не нужны огромные массы работников, которые непрерывно продолжают пополнять уже и без того огромную армию прежних жертв конкуренции. Число незанятых людей в общественно-полезном труде растет, число потенциальных покупателей произведенной продукции падает. Это порождает следующую волну сокращений и так далее до тех пор, пока большая часть населения, выброшенная необычайной эффективностью рынка на улицу, не снизит свои потребности до пары лаптей и ломтя черного хлеба с квасом. Тогда, видимо, последний рабочий выключит свой станок и пойдет искать себе теплое место поближе к буренкам. В этот момент и наступит бесславный конец истории великой идеи Просвещения о достижении рая на земле с помощью рыночного научно-технического прогресса. Теория свободного рынка и беспощадной конкурентной борьбы не предусматривает возможности такого развития событий и, тем более, мероприятий по устранению этого очевидного противоречия.

Иллюстрация из окружающей действительности. И в Европе, и в России сфера торговли до сегодняшнего дня являлась одним из крупнейших работодателей. И там, и там за прилавками и кассами во множестве можно видеть молоденьких девочек, вчерашних выпускниц. Почти все они с сохранившимся со школы прилежанием стараются исполнять свои обязанности как можно лучше, чтобы покупатель и шеф были довольны их работой. Наверное, они даже счастливы тем, что нашли свое место в жизни и наверняка надеются в скором времени стать совсем взрослыми, самостоятельными, достойными членами общества и на этой основе обрести и обычное житейское счастье – обзавестись семьями и стать настоящими мамами. Но угроза этим розовым мечтам уже видна сейчас невооруженным глазом. Лавинообразно нарастающие интернет-услуги коснулись самым непосредственным образом и торговли. Теперь не нужно ехать в магазин за обновками – все можно заказать дома. Возвращаешься с работы – у дверей квартиры стоят коробки с заказанными вещами. Не понравилось, не подошел размер – отправил обратно и заказал новый. Заказывать можно не только одежду, книги, электронику, но буквально все, включая продукты питания. Уже сегодня реально разрабатываются такие технологии: не сходя с рабочего места, покупатель, ползая курсором мышки по интернетовской страничке ближайшего магазина, щелкает по необходимым ему продуктам, а вечером, после работы, он же подъезжает к окну выдачи, расплачивается и забирает свой пакет. Можно оформлять доставку пакета на дом. И не нужно обладать особым даром предвидения, чтобы легко себе представить, что в ближайшем будущем обычные супермаркеты с открытыми прилавками заменят полностью автоматизированные логистические центры некие «черные ящики», в которые непрерывным потоком автоматически загоняются всевозможные товары, а на выходе так же автоматически «выплевываются» уже скомплектованные заказы с адресом доставки. Привычные магазины с продавцами станут достоянием прошлого. Вряд ли их кто-то будет сохранять для любителей ретро – для свободного рынка такая филантропия самоубийственна. Где тогда будут искать приложение своим молодым силам выпускницы ближайшего будущего? Кто-нибудь хоть сколько-нибудь над этим задумывается? Или будем и дальше руководствоваться любимой догмой либерального рыночного общества и в очередной раз положимся на «мудрость» невидимой руки? Так ведь она долго думать не будет (поскольку нечем), а просто поставит этих девочек на панель – и классическая спираль в соответствии с законом отрицания отрицания готова. И что, снова будем сетовать на судьбу и писать слезные романы теперь уже о миллионах Сонечек Мармеладовых?

Кстати, не нужно думать, что число вычеркнутых рабочих мест из сферы очной торговли будет компенсировано вновь появившимися рабочими местами в службах доставки и почтовых отправлений. Логистика неумолимо оптимизирует ВСЕ грузовые потоки, включая внешние и внутренние, поэтому надежды на получение почтовыми службами второго дыхания, благодаря развитию заочной электронной торговли, от начала безосновательны. Утверждаю это как специалист, непосредственно занятый разработками в этой области и в силу профессиональных обязанностей регулярно знакомящийся с самыми последними новинками в т. ч. и на международных выставках. Там всегда царит воодушевляющая эйфория от действительно фантастических достижений техники и новых технологий, но вот о социальных последствиях внедрения этих новых технологий мало кто задумывается.

И как в этой связи снова не вспомнить марксизм, в котором огромная социальная и организационная проблема занятости населения находила полное и даже изящное решение. Марксизм предлагал задачу удовлетворения материальных потребностей людей равномерно распределять на всех членов общества. При возникновении дисбаланса между объемом производимых материальных благ и их потреблением, например, при превышении предложения над спросом, пропорционально, для всех работников, занятых производством этих благ, марксизмом предлагалось снижение продолжительности рабочего дня до восстановления требуемого баланса. Освободившее рабочее время марксизм предлагал использовать на более полное удовлетворение неограниченных духовных потребностей человека.

Можно было бы и дальше продолжать перечисление множественных противоречий, заключающихся в механическом распространении экономической модели под названием «свободный рынок» на все общественное устройство; можно было бы поговорить о гегелевской неудовлетворенной жажде признания индивида, которая втройне не удовлетворена у огромных масс людей, выброшенных свободной конкурентной борьбой на обочину жизни, но назойливое продолжение этой темы становится слишком утомительным, поэтому мы остановимся на этом месте.

Любая значительная идеологическая, мировоззренческая система для успешного внедрения в общество нуждается в создании привлекательной, романтически-туманной оболочки-упаковки для своих идей с тем, чтобы надежно спрятать в приятной розовой дымке свои не слишком привлекательные реальные черты. Этой цели хорошо служат сладкозвучные легенды и мифы, обильно спрыснутые ароматными благовониями. Либерализм, как никакая другая идеология, очень надежно укутал себя толстым облаком чарующих мифов и легенд с завлекающими, дурманящими запахами.

1.3.2. Мифы, легенды и догмы либерализма

Миф первый – общественный договор

Широко употребляемый либералами термин «общественный договор» относится к очень редкой категории юридических положений, которые за многие века так и не воплотились в конкретное юридическое установление. Все говорят, но никто никогда в глаза не видел. Имеются только смутные описания этого феномена, больше похожие на священную клятву братьев какого-нибудь тайного ордена. Например, такое:

«Поскольку люди являются, как уже говорилось, по природе свободными, равными и независимыми, то никто не может быть выведен из этого состояния и подчинен политической власти другого без своего собственного согласия. Единственный путь, посредством которого кто-либо отказывается от своей естественной свободы и надевает на себя узы гражданского общества, – это соглашение с другими людьми об объединении в сообщество для того, чтобы удобно, благополучно и мирно совместно жить, спокойно пользуясь своей собственностью и находясь в большей безопасности, чем кто-либо не являющийся членом общества».

Джон Локк «Два трактата о правлении»

Воинствующий атеизм, порожденный эпохой Просвещения, заставил исповедовавших его людей сомневаться в правомерности существования неограниченной власти монархов, берущей начало, якобы, непосредственно от Бога. Монархическая система устройства общества стала терять свою легитимность – сначала с монархов снимался ореол богоизбранности, а затем они сами снимались с тронов и в лучшем случае ставились в ряды простых смертных, а в худших гильотинировались. Но с другой стороны, те же люди, успешно развенчавшие власть «богопомазанных», отчетливо понимали, что общество не может существовать без какого-либо общепризнанного авторитета, иначе может начаться открытая война всех против всех. Чтобы решить эту проблему, романтиками Просвещения и была предложена старая идея общественного договора, по которой традиционное общество должно было превратиться в гражданское путем добровольного заключения соглашения между освободившимися от монаршей власти индивидами. Но провозглашение завораживающей идеи – это одно, а реальное воплощение ее в жизнь – это совсем другое. Сама по себе идея общественного договора, как уже было сказано, не являлась изобретением Просвещения, а была выдвинута еще в Античности. Эту идею, в числе других европейских народов, пробовали воплотить в жизнь в первом тысячелетии нашей эры и славянские племена. Однако после выпитых сотен гекалитров отравленного вина и пролитых рек крови, наши предки пришли к разумному выводу, что эта привлекательная идея принадлежит к разряду коварных утопий. Поэтому они благоразумно и трезво решили отказаться от сладкой мечты в виде общественного договора, который устроил бы всех и давал бы право на власть самым достойным, и призвали к себе на службу третью сторону – варягов, добровольно передав им соответствующие управляющие функции. Хотя, в какой-то степени, этот акт можно назвать примером заключения общественного договора в древнейшем исполнении, однако участие в нем всего населения, как на том настаивали идеологи Просвещения, изначально не предусматривалось.

Со времени написания Локком выше цитированных слов прошло более 300 лет, но до сих пор никто никогда и нигде не видел обходчиков квартир простых граждан с проектом такого договора. Не видели их ни в прошлом, ни позапрошлом веках, не видят их и нынче. Да, существуют конституции, принятые подавляющим меньшинством народа, референдумы, результаты которых цинично игнорируются и выборы, на которых избиратель зачастую вынужден выбирать между плохим и очень плохим. Но переговорщики с текстом проекта общественного договора так ни разу и не появились на наших порогах. Зато вместо монархических династий образовались властные демократические элиты, вход в которые, как правило, для простых смертных заказан.

«Главное значение имеет тот факт, что в Германии наступило отчуждение между народом и политическим классом, принявшее уже тревожные размеры. И тот же самый феномен наблюдается также и в других странах Европы. Для демократии является опасным кризисным фактором ситуация, когда значительная часть народа отворачивается от того класса, который должен был бы представлять народ в демократической системе. Особенное беспокойство возникает тогда, когда такой отход народа от политического класса происходит столь однозначно и в широких масштабах, как это имеет место ныне в ФРГ Как мы знаем, около 80 процентов немцев, если можно верить опросам общественного мнения, считают, что избранные ими демократическим путем представители не в состоянии справиться с крупными вызовами современности. Существует глубоко укорененное недоверие к партиям и представляющим их политикам. Все более глубоким становится сомнение относительно способности демократии действовать и принимать решения в вопросах, касающихся жизненных интересов граждан. Есть ряд проблем, которые отягощают жизнь каждого человека в стране. Об этих проблемах годами ведутся дискуссии. Однако сама система совершенно не в состоянии принять вообще какое-то решение, не говоря уже о таком решении, которое удовлетворяло бы граждан».

Гюнтер Рормозер «Кризис либерализма»

Реально оформившийся в современном обществе «политический класс» связывают с народом только озвученные в предвыборной кампании неопределенные заверения общего плана: никаких договоров с народом народные избранники не заключают и не подписывают. А отказаться от устных обещаний совсем не трудно – достаточно сослаться на неожиданно вскрывшиеся новые обстоятельства непреодолимой силы. Поэтому и происходит неизбежное отчуждение политической элиты от народа.

Тот же Гюнтер Рормозер однозначно ограничивает реальные возможности применения договорных отношений между индивидуумами исключительно областью экономики.

«…либеральный порядок исходит из того, будто существуют лишь индивиды, наделенные равными правами и объединившиеся на основании договора в государство. Однако в действительности такие обособленные индивиды, самостоятельно преследующие свои интересы в соответствии с договорными отношениями, действуют лишь в сфере экономики».

Гюнтер Рормозер «Кризис либерализма;

Идея обвязать всех членов общества – физических лиц сложной паутиной прямых индивидуальных договорных политических, экономических и социальных обязательств, прописывающих все возможные перипетии частной и общественной жизни, несомненно, принадлежит к области мифологии.

Гипотетическая иллюстрация. И действительно, как в реальной жизни могла бы выглядеть эта грандиозная акция – подписание общественного договора о разделе прав и обязанностей между всеми членами общества? Мне, например, представляется по этому поводу такая картина. Я, частный производитель скобяных изделий, а именно, хитроумных гаражных замков, сижу у себя дома и мучительно измышляю какую-нибудь новинку, которая помогла бы мне обогнать по продажам моего вечного и в последнее время более успешного конкурента из Тулы по фамилии Левша. Дело поддается туго – мой отчаянный мозговой штурм не приносит никаких результатов, кроме тупой головной боли. В это время раздается звонок в дверь и на пороге появляется странный высокий субъект в потертом костюме, запачканном мелом, с беспорядочно всклокоченными седыми волосами на голове. Выхватив пачку бумаг из еще более старого и более потрепанного, чем костюм, коричневого портфеля, он порывисто бросается ко мне. Человек представляется филологом и тут же с жаром, без пауз начинает меня убеждать в том, что человечество непременно погибнет, если не узнает великой тайны – что именно имел в виду автор «Слова о полку Игореве» в известном отрывке «растекашется мыслию по древу» – белку или мысль. Мой гость намерен окончательно решить этот важный вопрос, но для этого ему требуется небольшая финансовая помощь в виде отчислений с моего призрачного, особенно в последнее время, дохода. Напор, производимый филологом, не оставляет никаких сомнений, что я имею дело с очень нервным и легко возбудимым человеком. Поэтому, во избежание неприятных эксцессов, я прошу его оставить бумаги и обещаю подумать над его интересным предложением. Мне известно заранее, что мой письменный отказ вместе с его бумагами придется высылать обратно почтой. Необходимость включения непредвиденных почтовых издержек в мой и без того трещащий по всем швам бюджет меня очень огорчает. Не успеваю я присесть к письменному столу и взять в руки карандаш, как тут же снова раздается звонок в дверь. На этот раз на пороге стоит маленький, кругленький, трогательно улыбающийся человечек в огромных очках-мензурках. Он робко представляется астрофизиком и также робко просит уделить ему несколько минут. Оказывается, мой новый гость профессионально занимается поиском внеземной жизни. С взором, горящим огнем первооткрывателя, он начинает мне увлеченно рассказывать о замечательной перспективе встречи землян с инопланетянами. Для приближения этого исторического момента также требуются мои деньги. Несмотря на красочный рассказ астрофизика, мне его восторженность не передается. Я реалист, и поэтому ясно осознаю, что лично для меня и для моего бизнеса в такой радостной встрече могут прозвучать нотки траурного марша. Вполне может оказаться так, что наши братья по разуму за многие миллионы лет разлуки с нами научились делать гаражные замки в огромных количествах и гораздо лучшего качества, чем даже то, которым знаменит Левша. И денег они за них не просят, а довольствуются всего лишь обменом чудо-замков на коробку спичек. Я уже не слушаю рассказ гостя, а ищу подходящие слова в моем лексиконе, чтобы вежливо, но твердо отказать. Гость замечает мой настрой и, сбившись на полуслове, печально замолкает. Я, как можно вежливее и короче, сообщаю ему свой приговор, он опускает разом потухшие глаза, едва заметным кивком головы благодарит за внимание и тихо уходит. Мне его искренне и очень жаль. Хочется побежать за ним следом, вернуть, усадить за стол, подписать все бумаги и попросить его еще что-нибудь рассказать о Кассиопее и Тау Ките – ведь я сам, будучи мальчишкой и начитавшись фантастических романов, когда-то с замиранием сердца смотрел на далекие, мерцающие таинственным светом звезды и мечтал о личной встрече с иными мирами. Но, бросив случайно взгляд на семейную фотографию на стене, я усилием воли сбрасываю с себя нахлынувшее наваждение и возвращаюсь к столу с ожидающими меня бумагой и карандашом.

Более сюрреалистическую картинку, чем на деле согласованный и подписанный всеми членами общества договор, определяющий все экономические, правовые и политические отношения между всеми людьми, проживающими в том или ином государстве, трудно себе представить. Поэтому, с практической точки зрения, идея общественного договора с одной стороны принадлежит к одной из несбыточных утопических грез все тех же романтиков Просвещения, а с другой стороны, этот выдуманный мираж уже на протяжении двух веков реально служит либеральному агитпропу в качестве незаменимой пропагандистской приманки, которая им расчетливо используется вплоть до сегодняшнего дня.

Миф второй – свобода, права человека

Идея об индивидуальной свободе человека для либерализма имеет значение фундаментальной ценности. Она действует на огромные массы людей самым вдохновляющим образом. Но с другой стороны, соглашаясь с призывом к свободе, все прекрасно понимают, что в принципе невозможно существование такого общества, которое не имело бы властных органов, в непосредственные обязанности которых входит принуждение силой к исполнению порядка, установленного тем же обществом. Общество людей с целью сохранения в нем мира, покоя и стабильности обязано бороться с проявлением «плохих» свобод – свободы эксплуатации человека человеком, свободы от данных клятв и обещаний, свободы от выполнения своих гражданских обязанностей, свободы совращения малолетних и прочих свобод, способных наносить моральный, физический и материальный урон другим членам общества. В этом делении свобод на «плохие» и «хорошие» заключается двойственный, противоречивый характер понятия «свобода» и, соответственно, трудности, связанные с различением природы этих свобод, определением их «доброкачественности». Проблема безошибочного отделения «хороших» свобод от «плохих» в традиционализме и либерализме решается принципиально по-разному. В традиционализме в качестве эффективного и безошибочно действующего инструмента-индикатора выявления и изоляции от общества и личности «плохих» свобод используются понятия греха и совести. Обе эти категории относятся к глубоко спрятанному внутреннему духовному миру каждой личности и поэтому являются необычайно эффективными. Совесть, как компас, мгновенно, без каких-либо промежуточных расчетов, способна безошибочно указать человеку на то, что есть зло, а что есть добро. Этот инструмент, действующий помимо его воли, сразу способен определить с «плохой» или «хорошей» свободой тот имеет дело. И только затем вступает в действие воля человека, реализующая его безграничное право на свободу выбора – поступать ли ему так, как велит ему совесть, или же, принимая во внимание какие-то внешние обстоятельства, поступить ему наперекор совести, в угоду какой-либо сиюминутной или долгосрочной выгоде. И самым главным судьей для человека в традиционализме также является его собственная совесть. Именно к ней постоянно обращается традиционализм, чтобы уберечь людей от соблазнов и вести их с ее помощью по пути добродетели к вечному счастью. При отсутствии у человека совести традиционализм делает все возможное, но в первую очередь обращается за поддержкой к Богу, чтобы у «заблудшей овцы», в конце концов, эту совесть «пробудить» и, таким образом, спасти еще одну «заблудшую» душу от адовых мук.