Kitobni o'qish: «Размышления о былом. Книга первая»
Уважаемый читатель!
А я обращаюсь к тем, кому случайно или по доброй воле попала на глаза эта книга. Она написана мною впервые в поэтической форме, и прошу не судить меня строго за эти первые мои шаги в поэзии, хотя ее люблю еще со времени моей молодости, когда этому искусу подвергаются многие молодые люди в пору своей первой влюбленности. Но все, что в этой книге написано, изложено с максимальной честностью, правдиво и искренне. Это история моего детства, моей жизни. Она проходила, как и у многих моих сверстников, в сложное, но интересное время. Читая книгу, вы поймете, что я излагал прожитые мною годы в ракурсе исторических событий, которые происходили в нашей стране. Эту книгу я не назвал бы моими мемуарами, а, скорее, исповедью перед близкими, родными, друзьями или историческим экскурсом в прошлое.
Я родился и вырос в очень доброй и трудолюбивой семье. Своим родителям, маме – Марии Андреевне и отцу – Александру Андреевичу, я обязан тем, что они привили мне любовь к труду и к людям, воспитали во мне чувство долга и честность, а также, хотя и звучит сегодня это пафосно, любовь к Родине. Поэтому эту книгу я, в первую очередь, посвящаю им. Они всегда были молодыми душой и останутся такими до конца моей жизни. Царствие им небесное!
Вот уж скоро (20 декабря 2022 г.) будет 54 года, как мы в браке с моей несравненной и любимой Ириной Глебовной, которая подарила мне отличного сына. И эти все годы она терпит далеко не сладкий мой характер. Она всегда была рядом и оказывала помощь и поддержку во всех моих начинаниях, в том числе и в написании этой книги, которая посвящена также ей и приурочена к знаменательной юбилейной дате.
Не могу не вспомнить всех моих родных и близких, как по линии моего отца, так и мамы, которые всегда относились ко мне с любовью, как и я к ним, и всегда приходили мне на помощь в трудные для меня периоды жизни. К сожалению, их уже нет на этом свете. Добрая им память!
В моем творческом процессе при написании первой поэтической книги «Размышления о былом» особо важны для меня были добрые и профессиональные советы, а также критические замечания уважаемого мною и многими поклонниками его творчества писателя, поэта, председателя Минского городского отделения Союза писателей Беларуси, лауреата многих национальных и международных литературных премий – Михаила Павловича Позднякова, за что приношу ему искреннюю благодарность.
И в заключение… Мой жизненный опыт показал: чтобы понять себя, надо не бояться попробовать себя в различных сферах деятельности, что я и сделал – рискнул и написал в стихах эту книгу. А судьей будете вы – мои будущие читатели.
Дерзайте, и у вас все получится!
С уважением,
Виктор Моисеев
Книга о главном
Несколько лет тому назад, когда я принимал одного иранского писателя, он спросил у меня после продолжительной беседы, написал ли я свою главную книгу. Я на некоторое время задумался. Автор многочисленных художественных и научно-популярных книг, адресованных детям и взрослым, я поочередно показал гостю несколько книг поэзии, прозы, публицистики, словарей… Однако иранец, вежливо просмотрев эти издания, каждый раз (я это видел по лицу) не находил ответа на свой вопрос. Тогда я спросил напрямую, что именно он считает главной книгой каждого известного писателя. И он ответил, что это книга о своих корнях, о прадедах, дедах, родителях, о жизненном пути…
Именно такую книгу, а вернее, трилогию задумал написать Виктор Моисеев. Не будучи профессиональным литератором, он сразу взялся за огромный, важный и ответственный труд. И нужно отметить, что это ему в определенной степени удалось. В стихотворной форме он создал повествование о главном в своей жизни.
Первая книга историко-биографической трилогии «Размышления о былом» рассказывает о малой и большой Родине автора, его родителях, родных, близких и друзьях. Ее познавательное и воспитательное значение усиливает то, что многое в ней пропущено через призму авторского мироощущения с экскурсами в историю. Читатель почерпнет немало интересного о жизни и быте людей в разных регионах России, Советского Союза и Финляндии. Притом не только в годы жизни автора, но и в далеком прошлом.
Михаил Поздняков,
писатель, председатель Минского городского отделения
Союза писателей Беларуси, лауреат Национальной литературной премии и многих других республиканских
и международных литературных премий.
Да простят меня родные,
Близкие и дальние,
Рискну писать в стихах
Мои воспоминания.
I. О личном и о семье Соколовых в Никольском
Весна! Ура! Войне конец.
Вернулся в дом с Победою боец.
Медалями звеня, слегка хмельной —
Он вдоль деревни шел родной…
Навстречу девушка – краса!
«Училка» в школе здесь она…
Короче шаг, и вот вблизи ее глаза —
Утонул он в них! Закружилась голова!
Знать, Судьба дорогу эту указала,
Любви положив их начало,
А вскоре свадьбы очередь настала,
И «Горько!» в их деревне допоздна звучало
Средь бело-розовых цветов яблоневого сада.
Спросите: «К чему преамбула моя?»
Да, с тех краев – оттуда я!
Ведь та «училка», тот боец —
Мои родные: матушка, отец!
И этой встречи пересказ
От бабушки я слышал, и не раз.
Но что раньше было – до меня?
Откуда родом вся моя семья?
Вопрос, затем – еще вопрос,
Возник и у меня на склоне лет:
«Где памяти исток? Где рос?
И где найти на все ответ?»
Порой тупик и, кажется, прохода нет.
Но вновь в конце тоннеля – свет!
Снег пошел, а майский день:
Солнце выглянет и – снова в тень.
И в жизни у нас порою так:
Круговерть, волнения, страдания,
Но луч света – побеждает мрак,
И вновь любви и счастья ожидание.
Разгребая памяти завал,
Гоню я время вспять.
И нашел, что в памяти искал…
А было мне годков четыре-пять.
Перед глазами – горница светла,
По стенам – игра зайчиков, теней.
Машинки швейной бегает игла,
И бабушка моя сидит за ней.
Радуясь упавшим лоскуткам,
В свете солнечного дня
Карапуз играет там.
Кто бы подумал?! Это я!
Жизни первый эпизод —
Как сон, как озаренья миг.
В памяти моей отложен он
И вот, как наяву, возник.
В жизни всякое бывало —
Счастье, горести, обман —
А что в голове застряло,
Выбирать, увы, не нам.
Продолжу я рассказ,
Не пожалев на это времени,
Вернувшись лет на сто назад,
Чтобы узнать, какого рода я и племени.
Но где найти и где искать
Историю семьи моей?
И поиски с чего начать?
Остался ли свидетель ей?
Спросил одних, спросил других…
К стыду, по молодости лет
Об этом не спросил родных,
И не получил от них ответ.
Но вот что знаю толком,
И в этом нет сомнений:
Родился я в селе Никольском
Воронежской губернии.
И сразу же возник вопрос:
А какова история села,
Где с малолетства рос,
Где мне путевка в жизнь дана?
Вопрос-то есть, а где ответ?!
Я в книгах поискал,
И заглянул я в интернет —
Увы, и там ответа нет!
Когда искать уж было перестал,
Просвет возник, откуда и не ждал.
Стук в дверь – за нею почтальон:
«Вам бандероль», – мне улыбнулся он.
От сестры из Воронежа – в подарок книга.
Обложка с фото – в картоне жестком,
Читаю: «Соколова Зинаида,
„Наша жизнь в Никольском“».
Название книги привлекло меня.
Может, это село – откуда родом я?
Узнал – от Воронежа невдалеке оно…
Сомнений нет! Мои истоки там – мое село!
И далее читаю: «Рукопись затеряна была…
Забытая в архиве, век почти что пролежала,
Но Воронежским духовным центром найдена она,
Издана и достоянием народа стала».
Одна из этих книг ко мне попала,
А у меня вопросов к ней немало:
Откуда супруги Соколовы родом были,
Что за мотивы жить в селе их побудили?
Что за ба́ре до них в Никольском проживали,
Землю, именье им которые продали?
И вот из книги этой что узнал,
Когда от корки и до корки прочитал…
В 1812 году, когда с французами закончилась война,
Помещику Халютину от Александра I, царя,
В Воронежской губернии, вблизи Никольского села,
За верность, героизм дарованы и хутор, и земля.
Далее унаследовал уже Халютин-сын
Поместье родовое то в Никольском,
А позже и внук – потомственный дворянин,
Повенчанный с известной княгиней Волконской.
Жизнь хозяев Никольского села
Во времена Халютиных правления,
Как тогда во всей Руси, текла
По-помещичьи сонно и размеренно.
А у селян – пропитанья семьи забота.
С утра до вечера – на барском поле,
А затем – у себя в огороде работа,
Вот такая была крестьянская доля!
И от безысходности такой,
Не находя других занятий,
Мужик частенько уходил в запой,
А женщине – так хоть иди на паперть!
А смела перечить или взглянуть не так —
От мужа тут же получи кулак…
Все, сказанное мною вкратце выше,
Найдете у Эртеля в его «Гарденины» – книжке.
И уж у Халютина-внука поместье то купили
Соколовы, получив от Александра Эртеля совет.
С писателем-народником они давно дружили,
И был рождением он из этих мест.
Какие перипетии, причины, мотивы
Подвигли Соколовых на жизни крутой поворот?
Имели б они и в Москве перспективы:
Богатые оба и жили бы там без забот и хлопот!
Как бы пафосно ни звучало
Для сегодняшних бездушных дней,
Смыслом пребывания их в деревне стало
Улучшение крестьянской жизни в ней.
И переехав из Москвы в село, Соколовы
Порушить решили той жизни основы,
Привнеся сюда культуры и просвещения свет,
Ведь так далее жить невозможно, конечно же, – нет!
Не найдя в селении целом
Знающих азбуку чтения,
Решили начать первым делом
Местных детей обучение.
И на свои средства,
Помолившись с любовью Богу,
Построили одну сперва,
А затем и вторую школу.
А врач-хирург Соколов Константин —
Амбулаторию в Никольском открыл,
Где больных принимал и там же лечил,
И чуткостью к ним, добротою в народе прослыл.
Вновь и вновь открываю книги страницы.
Читаю и смотрю фотографии в ней:
Какие красивые и благородные лица,
А сколько добрых свершено ими дел!
Любя беззаветно Россию, ее культуру и быт,
Организовали для селян литературные чтения,
А позднее, когда театр был открыт, —
Уроки музыки и хорового пения.
Культурным центром досуга сельчан,
А для Соколовых – актерского творчества,
Народный театр, ими созданный, стал,
Заслужив на все времена любовь от народа и почести.
Дома слушали музыку Глинки, Брамса, Грига
И смотрели спектакли в помещении риги.
Ставили пьесы Гоголя, Островского, Чехова,
«Русалка» опера шла в театре с успехом.
Кто связан с театром – забудет про отдых:
Бесконечные репетиции спектаклей новых,
А к ним – оформление сцены и костюмов обнова…
И все это – взвалила на плечи свои чета Соколовых.
Но главное, от чего голова шла кругом
У создателей театра и его режиссеров —
Это поиск талантов в селе и округе.
А где найти их – хороших актеров?
Главные роли на себя возлагали,
А бывало – актеры из Москвы заезжали
(Соколовы на отдых их приглашали),
И им в сельском театре роли давали.
А в массовке роли – сельчанам-артистам давали,
Которые искренне, живо – с колоритом природным
В Никольском театре в спектаклях различных играли,
Поэтому назван он позже – театром Народным.
Екатерина Полянская, Малого театра актриса,
Побывав в Никольском у Соколовых,
В своих воспоминаниях и письмах
Отмечала сельских актеров словом добрым.
«…На сцене сельчане играли смело, правдиво,
Каждый в роли хотел отличиться, —
Позже Соколовым писала московская дива, —
Нам еще надо у них поучиться».
Но от кого Алексеева Зинаида получила
Профессиональное знание театра, дела?
(Соколова – такую она фамилию до мужа носила)
И от кого любовь к искусству передалась ей?
Да от родных ее: известного фабриканта-деда
И от бабушки – французской актрисы Варлей.
А отец в их доме театр семейный создал,
В Москве, вблизи Красных врат,
Где был отведен под него целый зал, —
И там Зинаида играла, а режиссером был брат.
Но время настало – секрет открыть вам один
Любви Соколовых к театру, искусству веский:
Родной брат Зинаиды был Константин —
Режиссер и реформатор театра известный,
Станиславский – его позже стал псевдоним.
Позднее Зинаида подруге писала:
«Радость какая была для всех нас,
Когда от брата родного узнала,
Что он и супруга заедут в Никольское по пути на Кавказ!»
До Станиславских приезда началась подготовка.
В школе комнату выделили самую светлую,
И в ней, помыв полы и поменяв обстановку,
Получилось «очень уютно и даже кокетливо».
И чем ближе приезд – нарастало волнение:
Хотелось узнать к театру его отношение,
К сельским актерам и ролям в их исполнении.
Для Соколовых важно Станиславского мнение.
И вот настало спектакля время, звонки отзвенели,
В театре – зрители из села и округи.
В первых рядах – знатные люди сидели,
На почетном месте – Станиславский с супругой.
За кулисами массовка затихла:
Команду к началу спектакля ждали.
Там же находилась Соколова-артистка,
С волнением наблюдая за братом в зале.
К приезду четы Станиславских она
Известных спектакля подготовила два,
«Женитьба» Гоголя и Карпова «Мирская вдова»,
Где Соколова в главной роли и режиссером была.
Для показа третьего – тоже причина:
Там, в остросюжетной драме «Кручина»,
Главную роль исполнял ее муж Константин,
Где в Недыхляева роли – бесподобен он был.
Играли в спектаклях ярко, правдиво
Сельчане, Зинаида и Константин Соколовы.
Оваций и криков восторга было много на диво,
Выходили на бис они – снова и снова.
Станиславский был также в восторге,
И свидетельство этому следующий факт:
По окончании их поблагодарил за игру актеров,
А семью Соколовых пригласил на работу во МХАТ.
Но, к удивлению мэтра театра,
Неожиданным был обоих ответ:
«В Москве мы будем затеряны,
Нужнее здесь мы, и наш ответ – нет».
Наутро гости засобирались в дорогу.
Загрузив скарбом, подарками свой тарантас,
Поцеловав Соколовых и помолившись Богу,
Чета Станиславских отбыла отдыхать на Кавказ.
А у оставшихся в селе Соколовых
Хлопот и забот полон рот:
То репетиция спектаклей новых,
А то допоздна прием больных в их доме идет.
Не было места встреч для крестьян —
Построили светлую чайную.
А позже, по просьбе сельчан, —
Небольшую лавку, в этом же здании.
И стало чайной то помещение
Местом культурного досуга и просвещения,
Где были музыка и книжек чтение.
Сюда тянулся люд со всей губернии.
Пришла весна – и на земле работа:
Уборка парка, сада, посадка грядок.
Две дочери растут, и им нужна забота,
А еще к спектаклю успеть пошить наряды.
Но вдруг пришла беда, и не одна:
По окончании зимы 96-го начался голод.
Нет жита для еды и сева, а за окном – весна,
И многие за пропитанием подались в город.
А там работу найти не каждый смог,
Ведь голодающих собралось море.
Кто устроился, тому, знать, Бог помог,
А кто без работы – хоть плачь – в семье большое горе.
И здесь Соколовы не бросили сельчан,
Да и других жителей округи.
Организовали помощь, начав с выдачи семян,
А затем картофеля и лошадей с плугом.
Среди спасенных – бабушка моя,
В то время девочкой она еще была.
Затем родилась мама, а у ней – уж я.
Низкий поклон им – от моих предков, меня!
Шесть лет прошло – вновь судьбы удар:
Несчастье страшное – в селе пожар.
Сгорело 48 хат – почти что всё село.
Огнем весь день было охвачено оно.
А предсказано несчастье было раньше
Странником под Пасху, на Великий пост.
Молвил он, увидев сельского дурачка Яшку:
«Ждите беду, когда его повезут на погост».
Как предсказано было, так и вышло:
Горячее солнце, ветер остервенело
Гонит пожар по соломенным крышам,
А по селу везут Яшки усопшего тело.
Настала ночь, и ветер стих,
Пожар устал, натворивши бед.
Кто спасал свой скарб, а кто и сник,
Потерявши всё. Что делать? Где искать ответ?
Поутру, сельчан оповестив, собрали сход,
Решить, как до зимы село восстановить
И где на время разместить народ,
На стройку денег где найти, кого о помощи просить.
После горячих споров и обсужденья дел
Для восстановления сгоревшего села
Из сельских умельцев была создана артель,
А поиск средств Зинаида на себя взяла.
Как и ранее, во время голодного года,
На помощь придут сердобольные люди,
Не только богатые, но и бедные из народа,
Помощь и от родных Соколовых оказана будет.
Не только финансовое нужно решение,
Много и других на стройке хлопот:
Ко времени материалами обеспечение,
Печников найти… Столько забот!
По справедливости и довольны сельчане чтоб были,
Восстанавливать избы, кинув жребий, решили.
И сразу – за дело! Зима стучится уж в дверь,
До прихода суровых морозов успеть бы теперь!
Селянам Казанская Божия Матерь решила помочь.
И к сентябрю, до заморозков и снежного крова,
В канун ее престольного праздника – в ночь
Все избы были построены и для жизни готовы.
Среди пострадавших от нещадного огня,
В одночасье лишившихся над головою крова,
Почти половина Никольского села – моя родня,
А их фамилии – Подтынниковы, Пронины и Родионовы.
И моим родным, после стихии огня,
Построили хату светлую, теплую, новую —
За что Соколовым, их родне и друзьям,
Заслужившим на все времена память добрую,
В далекое прошлое из сегодняшнего дня —
В никуда – благодарность я шлю запоздалую.
1905 год. В России разгорелось гнева народного пламя:
Тут и там бунтари поджигали поместья, селения.
Но о добрых делах Константина и Зинаиды зная,
Они пощадили село и наших героев имение.
Видя страдания, невзгоды народа
И имея характер – боевой от природы,
Зинаида на себя и другую обузу взяла:
Участие в Воронежском съезде крестьян приняла.
Сельчан перед съездом решила собрать,
Чтобы услышать «правдивое слово народа»
И все их требования в петиции указать —
Такое решение было сельского схода.
Было много вопросов и предложений:
У женщин с мужьями – равенство прав,
Охрана мирного жития всех евреев,
Земли справедливое распределение – запрос от крестьян.
Много других тем отразили в петиции:
Помилование Кронштадтского бунта матросов,
Запрет процветающей везде проституции,
Отмена смертной казни – один из главных вопросов.
Записаны и озвучены были проблемы на съезде,
Нужны борьба и время, чтобы пробил решения их час.
Но разве виноваты те депутаты и сама Зинаида,
Что поднятые ими вопросы актуальны и сегодня, сейчас?
Жизнь продолжалась, несмотря на невзгоды,
И жизненный путь, как ни тяжек, но нужно пройти,
Пожары и беды в лихие те годы
Не сравнимы с теми, что пришлось испытать впереди.
Мирная жизнь в стране, казалось, – навсегда!
Но девять лет прошло, и встреча с новою бедой —
Первая мировая – и в войну Россия втянута была,
А жаль! Судьба ее могла бы быть совсем иной!
О причинах той войны судить не мне,
Но это было время испытаний для народа.
И следствие ее – две революции в стране,
Сначала в феврале, а затем в октябре 17-го года.
Пошел народ вразнос. И не его вина.
Кто с белыми, кто с красными, а кто от дури…
Опустошительная шла Гражданская война,
Катилась по России она смертельной бурей.
Огненный смерч пронесся над страной,
Разметая людей на множество осколков.
Константин был разделен с любимою женой,
Она была с детьми в Москве, а он застрял в Никольском.
Здесь и закончилась земная жизнь Соколова,
Земского врача, чтеца и актера.
И земле его предали в конце 19-го года
В Малой Приваловке – от села недалеко.
Спасая от тифозной заразы крестьян,
Он рисковал заболеть многократно
И не бросил их, пока не слег сам,
Верный долгу и клятве Гиппократа.
Хоронили его крестьяне из села и округи,
Процессия долго тянулась за печальным гробом.
Зинаида не смогла проститься с супругом,
Разделенная с любимым огненным фронтом.
Наша героиня еще прожила
Долгую жизнь, более 30 лет без него.
Тяжелые, трудные были те времена
У Зинаиды Сергеевны и народа всего.
Гремела Гражданская война.
В Москве, где она жила, – разруха, голод.
Чтоб выжить, в больнице для слепых работала она,
Где пригодился ее театральный опыт.
Ставили спектакли на сценах фабричных,
Выступали с концертами к различным датам,
Учила незрячих читать и поделкам различным,
И концерты на фронте давали офицерам, солдатам.
Помогая знаменитому брату, всегда
Театром, искусством Зинаида жила,
Сцене тридцать лет посвятила она,
И в актерской студии уроки вела.
Красивую, долгую жизнь она прожила,
Но всё на земле временно, а мы – гости…
На 85-ом году Зинаида из жизни ушла,
Похоронена в Москве на Алексеевском погосте.
Воронежские земляки и семья моя
Вспоминают с благодарностью снова и снова
Основателей театра и меценатов села
Константина Константиновича и Зинаиду Сергеевну Соколовых.
Созданный ими театр для крестьян
Продолжает жить и поныне.
Там в спектаклях среди артистов-селян
Заняты были не раз и Родионовы – мои родные.
Славны и театра в селе фестивали
Актерского мастерства и народного творчества,
Повсеместно известны которые стали,
Как «Театральные встречи в Никольском».
Искры пламени горячих сердец – их двоих,
Задев в бытность родных, и до меня долетели,
А я им в ответ – сей благодарственный стих,
Что предки мои сказать им хотели, но не сумели!
II. Раннее детство. Переезд семьи из села Мильгуновка на военную базу Порккала-Удд в Финляндии
Рассказав о жизни в Никольском ранее
Зинаиды и Константина Соколовых – пассионариев,
Продолжу повествование в этой книге далее,
Из сегодняшнего дня спустившись в мое детство раннее.
Это были тяжелые послевоенные годы.
(Родители, вспоминая их, вздыхали).
А дети, начхав на все невзгоды,
Жили своей жизнью – их не замечали.
Краюху хлеба взял и – ну вперед!
Летом – бултых в речку, а зимою – бегом на лед!
И еще радость для детей-сельчан,
Когда коробейник в село к нам приезжал.
Останавливал телегу с лошадью
Он на центральной площади.
Рожок его на все село звучал.
Созвав народ, сундук свой открывал.
А там – красивые вещи и игрушки,
Бусы, ленты, леденцы и книжки.
Глаз не отвести от этих побрякушек.
И всё хотели б заиметь сорванцы-мальчишки.
А мне приглянулась дудочка-свисток,
Разукрашенная красками радужными.
Выглядела она как соседский петушок
И издавала при желании звуки разные.
Красива – глаз не отвести!
Завидовать будут соседи-пацаны,
Если смогу свисток приобрести.
Готов был всё отдать, ведь нет ему цены.
Сколько же стоит он – решил узнать,
Спросил, и коробейник дал ответ,
Гроши по карманам стал искать,
Но кроме дырок ничего там не было и нет!
Видя неплатежеспособность малыша,
Коробейник дал совет:
«У тебя, я вижу, в кармане ни гроша,
Неси из дома вещь, если денег нет».
Бегом домой, пятки засверкали.
Мамочка на уроках в школе,
Отец в командировке – мы это знали,
Только два младших брата в доме.
А коли так, сам себе хозяин стал,
И, когда бежал, какую вещь отдать, я знал.
Это – простынь, и из сундука ее достав,
Бегом назад и ее на дудку обменял.
Вернувшись из школы, мама догадалась сразу,
Увидев сына со счастливой рожей,
Дудкой в руках и простыни пропажу.
Вздохнув, промолчала. И я, конечно, тоже.
Памятны мне и летом вечера,
Когда, заслышав гармони звуки,
Со всех сторон сбегалась молодежь и детвора
Попеть и поплясать под деревенские частушки,
А также погоняться друг за другом
Между парами на танцах у села
Или, усевшись у костра с пацанами кругом,
Послушать про разные страшилки, чудеса.
Забористые, разудалые частушки там звучали,
А мы, сопливые, до времени не понимали,
Почему девчата, зардевшись, глаза вниз опускали,
А парни от частушек этих громко хохотали.
В селе не долго время для секрета,
Все на виду и всё открыто,
И вскоре частушек тайна этих
Старшим пацаном была раскрыта,
А были мы совсем еще малые дети.
Однажды в салки с соседской девочкой играя,
Поймав ее, понял в какое-то мгновенье,
Что она с головы до ног – совсем иная!
На меня тогда как бы сошло прозрение!
И нежданно, вдруг я в щеку ее поцеловал,
Она воскликнула: «Ты что, дурак?!»
А я весь красный перед ней стоял,
Бормоча себе под нос: «Да я… Да это просто так…»
Жили мы с мамой в селе Мильгуновка,
От известного вам Никольского недалеко.
Отец был в длительной командировке.
А где? Мы тогда не знали толком.
Видели: у мамы светлее становилось лицо,
Когда в дом заходил почтальон с почтой.
Она очень радовалась, в руках держа письмецо
С обратным адресом: полевой номер – такой-то.
Наша хата – была в деревне с краю
(По истечении многих лет я вспоминаю),
За ней – вишневый сад, сарай и огород.
Через дом – сельмаг, где всегда торчал народ.
На нашей улице, невдалеке от дома,
Находилась и семилетка-школа,
Где преподавала литературу мамочка моя
И куда, достигнув семи лет, пошел и я,
Но не проучился я и пару дней,
Как мама, вдруг вздохнув, сказала мне:
«Сыночек, будешь ты за няньку у детей.
Оставить их одних – и быть беде.
В школе что нового узнаешь? Вряд.
Писать, считать тебя давно успела научить.
А за меньшими братьями необходим пригляд:
Покормить, одеть и на прогулку вовремя сводить».
Но вдруг двойная радость для всех нас,
Отец вернулся из командировки – это раз —
И объявил почти что сразу же, с порога,
Чтоб собирались всей семьей в дорогу.
Для сборов наступил желанный час,
Радовалась отъезду мама, был рад и я,
А пунктом назначения теперь для нас
Была военная база Порккала-Удд, Финляндия.
Но перед отъездом возникла вдруг проблема,
Ведь мы в стране Советов жили, такое было время,
Мама с папой штампом в ЗАГСе не отмечены,
Не расписаны, а по старинному обычаю – повенчаны.
И то, что свой союз они пред Богом закрепили, —
Для них важнее было, чем формальности другие.
Но если в паспорте отметки о браке нет,
Нас не пустили бы на секретный тот объект.
И чтобы законными мужем и женою стать,
В ЗАГС отправились они, надев костюм и платье новые,
Где в их паспортах учинили запись и поставили печать,
И Моисеевыми стали мы, а были с мамой Родионовы.
И началась паковка сумок, чемоданов,
А мама, перекрестившись, со стены сняла
Две старинные иконы – к свадьбе им подарок,
Бережно их упаковала и с собой взяла.
Как только поклажу погрузили, что имели, —
Лошадка нетерпеливо гривой замахала,
Попрощавшись с родными, на телегу сами сели,
Колеса дрогнули – вперед до Графского вокзала,
Но как далеко еще до конечной цели!
Вот и последний дом села.
Оглянулся – девчонка та махала мне вослед.
Навернулись нежданно слезы на глаза,
Вытер их и замахал рукой в ответ.
Но разве печаль у меня надолго?
Ведь все интересное, возможно, впереди.
Не портит настроение в ухабинах дорога,
И хочется быстрее ехать, а не медленно «ползти».
Видимо, до лошадки мысль дошла моя,
Гривою махнув, рысью побежала,
А вокруг перелески и поля, поля, поля…
И так до Графского села – его вокзала.
Боже, а как похожи друг на друга сёла эти.
Убоги, как будто не поменялись времена.
Соломенные крыши, в окнах тускло керосинки светят,
Печально вдоль дороги стоят крестьянские дома.
Наверное, час, как мы в пути,
Закончилась дорога через колхозные поля.
Показался лес в осенних красках впереди,
А внутри него – Усманка, тихая река,
Куда купаться летом прибегал и я.
Остановка у реки. Вокруг дубрава.
Слышен шум деревьев и птичек трескотня.
Обняв меня, присела рядом мама,
Передохнув еще немного и напоив коня,
Поехали мы дальше, а мама прошептала:
«Уезжаем, но помни: это – Родина твоя!»
Но вот выглянул большой поселок впереди:
Знать, закончился отрезок нашего пути.
Старое здание станции, Графская названием она.
Сутолока, галдеж, у касс большая очередь-толпа.
Мама на перроне в бидон набрала кипятка,
А отец, в очереди намяв себе бока,
Купил билеты до станции Москва.
Вдруг слышим издалека гудка протяжный звук,
И, гремя на стыках и напустивши пара,
Скорый поезд подошел на первый путь,
А из динамика бравурная музыка зазвучала.
Вновь захрипел динамик. Объявлена посадка.
Стоянка поезда всего лишь пять минут.
И сразу же у выхода с вокзала – давка.
Времени на посадку мало, и все бегут.
Сломя голову, и я за ними вскачь
И не заметил, как маму с папой потерял.
Гвалт, крики, откуда-то раздался плач,
Остановился я и с испугу тоже громко закричал.
Но вдруг услышал я знакомый голос,
Оглянулся – догоняли папа с братом младшим,
А с другим братом – мама, вытирая слезы.
Моя радость беспредельна – нашлись все наши.
Бегом с родителями – не опоздать бы на посадку.
С вещами по проходу пробираемся с трудом.
Только сели на свои места, колокол пробил отправку.
И сразу же гудок, толчок и тронулся вагон.
Ну а я к окну присел поближе.
Позади – платформа станции и Графское село.
Поезд, набирая скорость, в неизвестное нас движет.
Перед глазами замелькали виды, как кадры интересного кино.
Незаметно и вечер наступил.
На верхних полках для нас постель расстелена.
Туда забрался я, а брата папа подсадил,
С пожеланием хороших снов спать нам было велено.
Лег на полку и впялился в окно.
Слышен стук колес и поездов проходящих гул,
Череда огоньков вдали, становится темно.
Смотрел я в темноту и незаметно для себя уснул.
Проснулся от солнца яркого луча,
Поезд, видимо, стоит. Слышу приглушенные голоса.
Смотрю вниз – на столе в стаканах чай,
Там же сахар, в нарезке хлеб и колбаса.
Рядом с отцом мужик сидит.
Обсуждают тему наболевшую одну.
53-й год. Умер Сталин. Страна скорбит.
Во главе партии Хрущев. Куда он поведет страну?
Это было до отъезда, тот день – перед глазами.
Утро. Мама дома. Мы только что с постели встали.
Вдруг к нам мамина подруга прибежала со слезами.
И с порога: «Умер Сталин».
В трауре вся страна.
Посудачив еще о том о сем, ушла подруга.
А мама вдруг тихо: «Наконец-то помер антихристов сатана!»
А у отца-фронтовика мнение не то, что мамино.
Живым оставшись в страшной той войне,
В День Победы он поднимал бокал за Сталина,
Не зная о 37-м годе и репрессиях в стране.
Мама также роль его в Победе признавала,
Ценила, что образование получали в стране дети,
Но не могла простить, что власть Советов уничтожала
Личные хозяйства, духовность и повсеместно церкви.
Разделившись, кто за красных, кто за белых,
Спорили часто и у нас в родне,
Но спорили всегда мирно, без злобы было.
Вот так бы стало и сейчас у нас в стране.
Учиться у истории постоянно надо,
Ее не изменить, и у народа она одна.
Не враждовать и воевать друг с другом,
А думать наперед, как лучше бы жила страна…
Отвлеклись и не заметили, что остановка.
За окном – платформа, высокие дома,
Музыка в вагоне зазвучала громко.
Казанский вокзал. Столица нашей Родины – Москва.
Все на выход из вагона и туда же вся моя семья,
На платформе круговерть – закружилась голова,
Громко звучат песни, нам знакомые слова:
«Просыпается с рассветом вся Советская страна».
Навстречу носильщик бежит с тележкой,
Приценившись, погрузили сумки, чемодан,
Где бегом, а где походкой спешной
Через площадь трех вокзалов на Ленинградский нам вокзал.
Мама с братом далеко от нас отстали,
Но на вокзале, запыхавшись, догнали.
А из динамика прозвучала справка:
На Хельсинкский поезд объявлена посадка.
И снова бегом к конечной цели.
Отец достал билеты, предъявил проводнику.
Зашли в вагон, на места свои присели,
А я, конечно, ближе сел к окну.
Толчок, и поезд набирает ход.
Улицы, дома, машин на переезде ряд.
Позади Москва. С нетерпением смотрю в окно
И жду, когда же будет остановка – город Ленинград.
Страна всегда гордилась творением Петра,
Увидев город, никто забыть его уже не сможет.
Став студентом, полюбил его и я,
И будет это навсегда, но много позже.
Лежа на полке, сопротивлялся сну, как мог,
Но наступила ночь, и я под стук колес уснул.
Проснулся. Утро. Мы стоим. Слышу шум и топот ног.
И поезда, отходящего с соседнего перрона, гул.
А с нижней полки говорит мне Юра, брат:
«Ну и спишь ты, как сурок.
Еще немного – и проспал бы Ленинград».
А я глаза протер, скорее с полки – скок.
Посмотрел в окно, глянул я и в коридор:
Вдоль платформы строй стоит солдат,
А по вагону – туда-сюда то лейтенант, а то майор,
Кто с семьей, а кто один: свои места занять спешат.
Слышна звучная команда: «По местам!»
И строй – бегом до общего вагона.
Проводник разносит чай. Принес и нам.
Лязг сцепок, и поплыла назад платформа.
По стенам замелькали светотени все быстрее и быстрее.
Громко зазвучала музыка: радио включили.
Мама стол накрыла. Всей семьей покушать сели.
Запахи дразнящие поплыли. Все в вагоне ели, пили.
Мимо шел офицер навеселе.
Посмотрел на нас и остановился вдруг.
«Саша! Неужто это ты, друг?! Пойдем в мое купе!
И ты едешь с семьей в Порккала-Удд?»
Присев за стол, он продолжал:
«С вашим отцом, а моим другом,
Я на Белорусском фронте воевал.
А расстались после ранения меня под Бугом».
Чуть позже – вновь знакомый,
Служит с папой в одной части,
С семьей он едет в этом же вагоне,
В разговоре также принял он участие.
Поезд, набирая ход, летит вперед,
Мелькают полустанки, поля, леса.
За разговорами настал и выпивки черед,
И на столе возникли водка, колбаса.
В соседнем купе весело гармонь запела,
С братом навострили уши. Я – туда, за мной и он.
Там группа офицеров с выпивкой сидела,
Не прошло и часа, как гулял уж весь вагон.
Ну, а где гармонь – туда и тянется народ,
Мало места стало всем в купе.
Офицеры, жены, дети – все радостно в проход.
Зазвучали песни, выжить помогавшие в войне.
Гармонист, передохнув, переменил тональность вдруг,
Весело пробежал по клавишам сверху вниз и наоборот.
Жаль, что мало места, а то стали б в круг.
Все пустились в пляс – засиделся наш народ.
Под стук колес и звуки нежные гармони,
Одаренная сладостями, гуляла также детвора.
А взрослые, перезнакомившись, в вагоне,
Не вспоминая больше войну-бойню, гуляли до утра.
Пограничники с кондуктором вошли в вагон —
Сразу трезвые у пассажиров стали лица:
Проверка командировок, паспортов.
Поезд остановился – советско-финская граница.
А мы прилипли все к окну,
Впервые едем за границу из Союза,
Через страну, с которой пережили не одну войну,
И где по договору есть Страны Советов база.
«Что за люди – финны эти?
И как, бедные, они при капитализме жили?» —
С любопытством спрашивали у взрослых дети.
«У нас лучше!» – ответы взрослых были.
Проверив документы у пассажиров из вагона,
Внешность тщательно с паспортами сверив,
Пограничники ушли, потребовав зашторить окна
И закрыв на ключ все из вагона двери.
А взрослые это так нам объяснили:
«Провокации раньше были,
Поэтому окна, двери и закрыли.
От войны еще не все остыли».
Ну а у меня в башке одно:
Скоро буду я в другой стране!
Отодвинув шторку, я впялился в окно,
Ведь все, что там, за ним, так интересно мне.
Стояли долго, но вдруг колеса заскрежетали,
Поезд тихо переехал на другую сторону границы.
Выплывает станция, платформа… И снова стали.
Смотрю, а за окном другие дома, люди и даже птицы.
Мимо окна военных строй проходит,
И формы их на наши не похожи.
Финские пограничники к нам зайти не могут,
А осматривают вагоны поезда снаружи.
Но, видимо, закончился осмотр.
Гудок паровоза слышен, взлетели птицы,
Поезд быстро набирает ход,
И вечером мы – в Хельсинки, их столице.
На платформе полно людей. Все куда-то торопились.
Снег вокруг. В теплое народ одет.
Женщина и девочка у вагона остановились,
Помахали мне рукой, и я им помахал в ответ.
Мимо проходил мужчина, но остановился,
Что-то женщине сказал сердито,
А затем зло глазами в меня он впился,
Женщина ушла, а мной штора на окне быстрей закрыта.
В то время я никак не мог найти ответ
(Простительно было по малолетству),
Почему финны зло нам смотрели вслед?
Казалось бы, жить должны мы в мире по соседству.
В истории стран бывало этак, бывало так.
До революции в состав России они входили,
А было время, когда Финляндия – наш враг.
Но это позже, когда от большевиков они свободу получили.
У каждой страны своя судьба,
И история у нее должна быть, кажется, одна.
Но бывает так, что память у народов – у каждого своя,
И зависит часто от политиков, и избирательна…
Финны забыть не могут – у них застряло в голове —
Прорыва линии Маннергейма, огненного там ада
И поражения их армии в Зимней той войне,
А наш народ – участия финнов в блокаде Ленинграда.
В 44-ом на финском фронте закончилась война,
Более тысячи долгих дней длилась там она,
Но граница от Ленинграда отодвинута была,
Финляндия освободилась от нацистской той заразы,
И, по Соглашению о перемирии сторон,
В аренду передан СССР Порккала район
На 50 лет, и там началось строительство военной базы.
Но вначале провели там демаркацию границы,
Установив вокруг территории 111 погранзнаков.
«И обустроить ее так, чтобы не пересек ее никто, даже птицы!» —
Так повелел пограничникам сам товарищ Жданов.
А стройку возглавил полковник Леонид Тарханов,
Ранее – начальник Воркутинских лагерей.
Выселение семи тысяч финнов из четырех районов
Он организовал за десять календарных дней.
Погрузив свой скарб на авто и повозки,
А урожай и скот – в железнодорожные вагоны,
Оставив в целости дома, набив на двери доски,
Мрачные уходили с территории людей колонны.
После выселения финнов из переданных районов
Обустраивать военную базу очередь настала,
Устроили более трехсот дотов и окопов,
А затем заполнили их оружием и войсками.
Выглянув из дома своего в окно,
Маннергейм, их в то время президент,
Увидев краснозвездных танков эшелоны,
Воскликнул: «Оккупации Финляндии настал момент!»
И все, что в этой книге выше про базу написал,
Я был пацан и, конечно же, в те времена не знал,
А много позже, когда уж старше стал,
Про нее – родной мой дядя рассказал,
И в интернете подтвердилось, когда статью там прочитал.
А сейчас, в вагоне сидя у окна,
Еду в поезде по чужой стране,
Смотрю – природа здесь совсем не та:
И деревья не такие, и поля не те.
Озера голубые, скальные горы и хвойные леса,
Летом – белы ночи, и не поймешь, где дня конец, а где – начало,
А по осени дни короче и не такие голубые небеса,
И вдруг морозец – снег пошел, зима гонца прислала.
Вечер. Свет в окнах появился.
Поезд под парами дальше мчится,
Пути остаток недолго длился.
База рядом – 10 верст от их столицы.
Незаметно переехали с базою границу,
Еще немного до Киркконумми-городка.
Здесь штаб. Здесь армии «столица»,
Команды все отсель идут в войска.
Поезд замедляет ход и – остановка.
Отец достал чемоданы с полки,
Я взял сумку и с водой бидон,
Мамочка подняла на руки Вовку,
И все скорей на выход – на перрон.
Сходя, споткнулся – порог тому виной,
Бидончик полетел, облив меня водой,
Поднимает меня кто-то. Слышу смех.
Посмотрел я тут же вверх,
А это дядя Петя, папин брат родной,
Нас встречает здесь со всей своей семьей.
Погрузив поклажу, сели сами на ГАЗон,
Вперед! Остался нам последний перегон.
И через полчаса – окраина села,
Табличка, по-фински надпись: «Masala».
Вдоль дороги раскиданы дома,
Стоят они в лесу и на скале,
Льется свет почти из каждого окна.
«Здесь нам жить», – сказал с улыбкой папа мне.
Вблизи села – узкоколейная дорога,
Переезд. Проехали еще немного.
У речки – дом. Подъехали к самому порогу,
Наконец-то мы добрались. Слава богу!
Я с машины спрыгнул. Размял колени.
Слышны голоса. В темноте мелькают тени.
Возгласы и смех. Нас целуют, обнимают,
Понял – здесь родные, нас они встречают.
А я в дом хочу войти скорей,
Приветливо горит где в окнах свет.
Здесь детства моего пройдет немало дней.
Приезд тот помню я по истечении многих лет.
Вошли все в дом, стряхнув с обутков1 снег,
Вместо тусклых «керосинок» – абажуров свет,
На стенах – яркие обои, на полу – паркет.
Безмерна радость – рядом с домом теплый туалет.
С любопытством далее по дому пробежал,
Веранда, кухня, три комнаты – я насчитал,
А в каждой комнате – с изразцами печка,
И из окон – красивый вид на лес и речку.
Но поздно. Настало время детям спать.
В доме – лишь скамейка приставлена к столу,
Да – видимо, оставшиеся – стульев пять.
Постель нам разобрали в одной из комнат на полу.
Выключив свет, родители тихо удалились,
Пожелав быстрее засыпать и добрых сновидений,
Но из кухни приглушенно долго разговоры лились,
А я не мог уснуть: за день так много впечатлений!
Незаметно и я уснул: поздно стало совсем уже.
Проснулся – утро. Солнце светит мне в лицо.
«Здравствуйте, родные!» – чувство радости в душе.
Куртку, валенки надел и – скорее на крыльцо.
Глаза зажмурил от радужных искринок снега,
Нападало его за ночь по самое колено.
Совсем недалеко – но как дойти до туалета?
Мороз крепчает, а валенки и куртка на тело голое надеты!
Но, делать нечего, рискнул и к туалету побежал,
А на полдороги вдруг валенок в снегу застрял.
Пыхтел, сопел, но так его и не достал.
Замерз серьезно. Маму вспомнил, закричал.
Кричал недолго. Мама с папой появились на крыльце.
Что там за крик? И что случилось с сыном?
Испуг, затем улыбку вижу я на мамином лице,
А папа подбежал и с валенком меня из снега вынул.
После улицы морозной – скорее греться к печке,
Но недолго я сидел у ней, перекусил и – к речке.
Воскресенье, и с поселка детвора
Там в хоккей играла с самого утра.
Накинув шапку и надев пальто
И поплотней на ноги – валенки,
Скатился я от дома на каток.
«Застегнись!» – вдогонку голос маменьки.
Здесь азарт, здесь поле боя,
Туда-сюда гоняет шайбу детвора,
Здесь, падая, никто не ноет.
Забросив шайбу – крики радости и громкое «ура!»
А я стою в сторонке за бортом,
Для них я незнакомец. Кто такой?
Со всеми познакомлюсь, но потом,
Пока – болельщик, наблюдаю за игрой.
Но вот прервалась вдруг игра,
Домой позвали игрока,
Один из них спросил меня:
«А можешь ты играть за вратаря?»
И мой ответ: «Конечно, да!»
Продолжилась в хоккей игра,
Пока не крикнула мне мама: «Домой пора!»
А паренек меня теперь спросил:
«Скажи, как звать, пацан, тебя?» —
«Я Витька, мне 7 лет», – ответ мой был.
«Неплохо на воротах ты стоял,
Хоть не силен на вид и ростом мал!
Ты в этом доме будешь жить?»
А я кивнул в ответ и в дом скорее побежал.
«Меня Алешкой звать, давай с тобой дружить!» —
Вдогонку мне он прокричал.
Раскрасневшийся и возбужденный, вошел я в дом,
От мороза и забитого напоследок нами гола.
А мама мне с порога: «Садись за стол.
И спать, завтра идем с тобой мы в школу».
Проснулся я утром рано,
Услышал в кухне голос мамы,
Оттуда льется свет, а за окном темно,
Печь натоплена, и в комнате тепло.
Попрощаться заглянул к нам папа,
Ему – на службу. Дверь хлопнула, и тихо стало.
«Сынок, вставай», – меня позвала мама.
Не хочется вставать, но надо.
Позавтракав, школьную надел я форму,
Взял портфель, а мама перекрестилась на икону.
Пошли, держась за руки, мы вместе в школу,
Я – в первый класс, а мама – на работу.
Недолог был наш путь:
Лишь пять минут – и мы у входа в школу.
Остановились чуть передохнуть,
Тропинка вела все время в гору.
С шумом, гвалтом пробегает детвора,
Директор появился, стало тише.
Постояли. И нам идти пора:
Школьный колокольчик слышен.
А я смотрю вокруг, не закрывая рта, —
Двухэтажный дом, колонны, резная дверь.
От волнения забыл, зачем пришел сюда,
А мама говорит: «Тебе учиться здесь теперь».
И вот я в новой школе
На первом здесь уроке,
Мальчишка тут за партой рядом
Меня окинул любопытным взглядом.
Звонок. Окончился урок,
И в центре круга оказался я:
«Кто и откуда, новичок?» —
С расспросами обступила ребятня.
Краснея от внимания,
Ответил им, как звать, откуда я,
А по окончании школьного дня —
Со всеми я знаком и все – мои друзья.
Так началась и дальше жизнь пошла на базе.
Поцеловав детей, рано уходил на службу папа,
Мама – в школу преподавать, а я – учиться в первом классе.
За хозяев дома оставались два младших брата.
Но вот пришла весна, длиннее становился день,
Солнце светит ярче, с крыш звенит капель,
На площадке играют дети, легко одеты,
Конец урокам скоро в школе – наступает лето.
Проснулся рано, солнце светит мне в глаза:
Каникулы! Свободы чувство! И скорей во двор.
Слышу, мама мне вдогонку: «Да куда ты, егоза?!
Поешь! Возьми хотя бы бутерброд!»
Взял бутерброд я и – бегом:
Поем потом.
За лето нужно все на базе посмотреть,
До нас ведь здесь другие люди жили.
Дома, поселки все отличные от наших деревень.
А какие в жизни сами финны были?
Гулять по базе тянет любопытства пыл.
Смотрю – дворец у озера стоит.
Кто здесь сейчас и кто хозяин раньше был?
А что за пушка у дороги из земли торчит?
И было интересным зрелищем для нас —
«Турку – Хельсинки» поезд скорый.
У него был темно-коричневый окрас,
И через базу он проходил без остановок.
А чтобы пассажиры не шпионили за нами,
На подножках пограничники стояли,
И окна на вагонах закрыты темными щитами.
Поэтому прозвали этот поезд финны
Тоннелем самым длинным в мире.
Однажды, загорая, собрались с Лешкою домой.
Вдруг я заметил домик деревянный за рекой,
По-видимому, там никто не жил, он был пустой,
Казалось, что совсем он рядом был, подать рукой.
Недолго думая, я тут же план сверстал —
Туда сходить и что в том доме – посмотреть,
И Алексею я, с песка поднявшись, приказал:
«Пошли, кончай на солнце спину греть».
Полчаса ходьбы – и мы стоим у дома.
Двери нараспашку, в окнах стекол нет.
Зашли и от удивления рот раскрыли оба:
Пол завален стопками журналов и газет.
Поднял журнал, обложку вытер:
Надпись на финском потерта временем.
Портрет. А на портрете – Гитлер
У себя встречает Маннергейма.
Нам ненавистны были эти имена:
За войну и блокадные дни Ленинграда,
За страдания и беды в те времена
Навсегда остались они исчадьями ада.
А финнов, немцев-солдат мы простили.
Не помнит зла долго русский народ.
Жить бы всем в добрососедстве и мире,
А судьей для них будет Бог.
Листаю желтых газет я страницы,
Смотрю фотографии прошлых лет,
И люди на них как перелетные птицы,
Вот здесь они были, а теперь уж их нет.
Отобрали все журналы, газеты,
Где тех супостатов были портреты,
Быстро костер развели на лугу
И бумажную рухлядь предали огню.
С чувством исполненного долга
Собрались дальше мы в дорогу,
Впереди – ручей и мост,
Видим, финский за мостом погост.
Вошли за ограду, от страха вытерли пот.
Мраморные плиты. На них имена и даты:
Первые цифры разные, а вторые – 39-й год.
Той зимней войны здесь лежат солдаты.
И нам их жалко стало, про распри те забыли —
На плиту ромашку положили и бегом назад.
Может, кто-то пожалеет на чужбине
И павших наших в той войне солдат.
День – на закате, домой бегом,
Поле, речка – наш за нею дом.
Колючая ограда – над и под мостом,
Базы здесь граница, здесь – кордон.
За мостом – устье речки.
Большого озера приток она.
За озером мерцают окна-свечки,
В лунном свете видны финские дома.
Позже, в институт уж поступив,
Увидев карту того места, я узнал:
Был то фиорд, Балтики залив,
То, что в детстве озером считал.
Но возвратимся в тот самый вечер.
Мы на мосту. Видим: фонарик светит.
Два человека плывут к нам на понтоне,
А Лешка мне: «Наверное, шпионы!»
И бегом вдоль колючей той ограды,
Мы – пионеры, и сообщить об этом надо.
Вот и тот дворец, у озера он был рядом,
Здесь расположен штаб пограничного отряда.
Часовой стоит один у входа,
А нам нужен старший офицер,
С нашей помощью поймают тех шпионов,
А нам за это – орден, и в школе мы – пример.
Часовой, подумав, взял трубку телефона:
«Здесь пацаны Вас ждут, товарищ командир,
С сообщением. Пустить в штабную зону
Или пожелаете сами выйти к ним?»
Вышел командир, ждали мы недолго:
«Что привело вас сюда? И что стоите на крыльце?»
Рассказали все, что видели, ему тут же, у порога.
Выслушал, и вдруг – улыбка появилась на его лице:
«Благодарю за службу вас, ребята.
Вы молодцы, и заслуженно вас ждет награда.
Но это проверяли связь бойцы из нашего отряда.
Часовой, неси конфет, а также лимонада».
Приняв награду, тут же командира я спросил:
«Красивый здесь дворец, а кто в нем раньше жил?» —
«Маннергейм, его дача, – от офицера был ответ. —
Он бывший русский генерал, а стал у финнов президент».
Так закончился на базе этот день,
Потом другой – дни побежали друг за другом чередой.
С утра хотелось спать, вставать мне лень,
А вечером не загнать и палками домой.
Но, встав, хотелось все узнать, и все бегом,
Услышав рев машин вдали, как будто гром,
Скорее на военный за горою полигон,
Там защищать границу пехотный учат батальон.
Сели на скале, как на смотровой площадке,
А внизу с криками «ура!» бегут солдаты.
Впереди в дыму мчатся наши танки,
И мы кричим: «Ура!» – атаке этой рады.
Подобные учения здесь проходили часто,
Как по приказу своего, так и московского начальства.
А вечером – фильм скорее посмотреть.
Из простыни солдаты сделали экран.
Все ждут, когда начнет темнеть.
Сегодня покажут новое кино – «Тарзан».
Поляна недалеко от штаба
Ныне выбрана для кинозала.
Ряды скамеек, стулья для начальства,
И пацаны на травке ждут его начало.
Какими благодарными зрителями мы были!
Смотрели совсем не так кино, как смотрят ныне.
Зрители артистов-героев жизнью жили,
Глядя на экран, плакали, смеялись и любили.
А на праздники приезжали знаменитые актеры.
Офицеры с детьми и женами, надев обновы,
Спешили в Дом офицеров посмотреть Моисеева танцоров,
Послушать Черкасова, Утесова, Любовь Орлову.
На базе и простые были развлечения.
В Кирккануми известны были две пивные,
Прозванные «Зайди, голубчик» и «Кровавая харчевня»,
Где за кружкой пива офицеры вспоминали времена былые.
Однажды к нам зашла директор школы,
Посмотреть, как мы живем, а заметив на стене иконы,
Моей маме повелела сразу же с порога:
«Немедля снять, иначе не быть Вам педагогом!»
Но мама вежливо промолвила в ответ на это:
«Это свадебный от родителей подарок нам.
А веру не навязываю ни своим, ни чужим я детям,
Поэтому не сниму и никому их не отдам».
Упрямство мамы повлияло или аргументы эти,
Но перед уходом молвила директор, задумавшись немного:
«Забудем этот разговор, оставим без последствий».
А мама далее продолжила работать педагогом.
Потихоньку налаживался быт, обживаться стали.
Все жили простенько тогда, не то, что ныне.
Раньше говорили, что не «купили», а «достали»:
Полотенца – из Китая, одеяла – из Румынии.
А наступало лето – в отпуск уезжали,
Бесплатно проездные на всю семью давали.
И в 56-м году хотели провести мы отпуск
В родном селе Никольском.
А перед отпуском прошла молва,
Облетевшая всех жителей поселка сразу,
Хоть новость эта и не для всех была нова,
Уже в 55-ом говорили, что закрывают нашу базу.
Но в отпуск все равно поехать мы решили,
В Никольское в то лето приезжали все родные,
И многие в родном селе давно не были,
И будут ли у нас еще бесплатно проездные.
По приезду у братьев и сестер много разговоров,
Ведь мы приехали из Суоми – капстраны,
Где база военных наших и полно шпионов.
И меня встречали как героя сельчане-пацаны.
Закончился наш отпуск, и возвращаться надо.
Снова мы в пути. А вот наш дом и двор.
По приезду – новость, которой мы не рады:
Эвакуация базы началась, с финнами подписан договор.
А эту весть принес солдат нам вестовой
И передал, что папе срочно нужно в штаб,
Отец ушел, какие-то бумаги взяв с собой.
«Вернусь – все расскажу», – сказал он нам.
Отца более двух часов мы ждали.
Придя, ответил на вопрошающие взгляды мамы:
«По состоянию здоровья меня комиссовали,
Сказались войны незаживающие раны.
И нужно срочно чемоданы, вещи паковать,
За десять дней покинуть всем необходимо базу.
А перед этим все военные строения взорвать.
Такие вот в войска пошли приказы».
Утром следующего дня – проснулись рано,
Слышен рев машин, топот ног не меньше роты,
Громко где-то раздаются звуки канонады,
Исполняется приказ: взрывают все окопы, дзоты.
На улицу бегом: все хочется окинуть взглядом,
Сюда, быть может, не вернемся никогда.
На станцию сперва, она вблизи, от дома рядом,
Туда непрерывно подходят на загрузку поезда.
Толкотня, шум, у вагонов давка,
Все торопятся – успеть бы на посадку.
А по соседству мужики в военной форме
Размещают танки, пушки на жд-платформе.
Загрузился поезд, и пробили склянки,
Слышна громкая команда на отправку.
Кто не сел, понурив голову, стоят в сторонке,
Как птицы, не взлетевшие ввысь подранки.
Средь отъезжающих – знакомые мне лица:
Увидел Лешку, стоит он на перроне.
Рассмеялись, вспомнив казус на границе.
А как сейчас там на кордоне?
Недолго думая, до штаба мы бегом.
Туда, где командир нас шоколадом угощал.
Вот дворец, и от удивления открылся рот:
Ворота нараспашку, будто был пожар.
Зашли мы в холл – и вытянулись лица…
Пусто, ветер, бумаги на полу и пепел в печке.
Значит, без охраны советско-финская граница.
А в окна видим – мост разрушен через речку.
Хорошо виден и берег озера другой.
На той стороне жизнь совсем иная.
Но пора и нам бежать домой,
Ведь скоро тоже с базы уезжаем.
Дома помогаю папе паковать вещи в чемодан,
Помыв посуду, в доме убирает мусор мама…
А я, что видел на вокзале, между делом рассказал,
И что отсутствует граница, и все уехали из штаба.
А папа про недавний случай рассказал:
Увидев, что граница вдруг открыта стала,
Рядовой солдат из части в Финляндию сбежал,
Но финская полиция его, конечно же, поймала
И, по соглашению сторон, его Советам сдала.
А чтобы неповадно было бегать впредь,
Его в тюрьму надолго могут запереть.
А мама, подумав, сказала вдруг со вздохом:
«Парня жалко, еще совсем он малый.
Хотел, наверное, узнать, как за кордоном,
Или совсем невмоготу жизнь на базе стала».
И далее отец вот что поведал нам:
«Чтобы анархии не было и вольностей,
Жданов, обкома секретарь, приказ издал:
Всех комиссованных расселить в Ленинградской области.
Тот приказ подписан и принят к исполнению.
Какие могут быть еще другие мнения?!
И вчера мне объявили место поселения:
Пограничный город Светогорск, Карелия».
Утро. Последний раз мы в доме этом.
Перед дорогой на чемоданы все присели.
Октябрь месяц, уж давно не лето…
Вышли на крыльцо, и отец закрыл все двери.
Мама остановилась на крыльце – совсем недолго,
Всех перекрестила перед дальнею дорогой,
Ведь не знали, что нас ждет в конце пути.
Вытерла слезу и улыбнулась. Все, пора на станцию идти.
Проходили мимо школы нашей,
Она была от дома совсем рядом,
Но с сентября там не было занятий.
Дети все довольны, а родители, конечно же, не рады.
Разрешения спросив, заглянул я в школу.
Окна, двери – все раскрыто и без охраны.
Бумаги, глобус, кассеты диафильмов на полу.
Соблазн велик: кассетами набил себе карманы.
Догнал родителей, и вот мы вместе у вокзала.
Людей набралось много, как вчера,
Подходит поезд, посадки объявлено начало,
Зашли в вагон, на лавку сели. У окна, конечно, я.
Дрогнул поезд и набирает скорость,
В окне бегут знакомые места.
Частица сердца здесь моего осталась,
А впереди – другая жизнь, и снова с чистого листа.
Пути до Хельсинки совсем немного.
Незаметно переехал поезд бывшую границу,
Затем стояли в чистом поле долго,
Но к вечеру приехали. Платформа. Их столица.
Встречи такой от финнов мы не ждали:
Пока не остановились, за нами все они бежали,
А затем цветы и сладости в окна нам бросали,
Радовались, что мы досрочно с базы уезжали.
И мне захотелось что-то дать в ответ,
Но не было у нас самих тогда конфет.
Кроме тех кассет – ничего в карманах нет,
И диафильмы полетели им из окна в ответ.
Поезд наш стоял недолго.
Финны помахали нам вдогонку.
Впереди еще долгая дорога,
И в вагоне многие достали закуску, водку.
А где выпивка, там – душевный разговор,
И о нашем бегстве с базы загорелся спор.
Выпив стопку, один заговорил:
«Бежим, а кто в войне той победил?»
Ответ другого пассажира услышал рядом:
«Конечно, мы! И доказательств здесь не надо,
Но ультиматум предъявили скандинавов страны:
«Американцев с атомным оружием будут видеть рады
И согласие на размещение базы им дадут,
Если из Финляндии войска Советов не уйдут».
А чтобы мир надолго установлен был,
Соглашение такое мы с ними подписали,
Войска выведены, и базу СССР закрыл.
От войны ведь все тогда устали.
И на базе в Порккала-Удде наступил аврал!
Многих вывезли в чисто поле, в мороз и ветер,
Такой вывод войск и при развале СССР уж нормой стал,
Наш народ ведь терпелив и это стерпит.
Но, видимо, уж никогда никто – за это не ответит!
Ночь. Заснули все, и я на верхней полке.
Проснулся. Утро. Потянулся сладко.
Поезд замедляет ход. Выборг. Остановка.
На Светогорск здесь будет пересадка.
Вышли из вагона – и сразу на вокзал.
Через три часа поезда нашего отправка.
«Пойдем, посмотрим город, – мне отец сказал. —
И что-нибудь в дорогу купим, рядом лавка».
Город небольшой, самобытен и красив.
Шведской крепостью и башней с рынком знаменит,
Стал он снова принадлежать России,
Когда в Северной войне Петр I шведов победил.
А после революции хозяевами здесь стали финны,
Карельский перешеек до Ленинграда почти что захватили.
И были бы земли эти в их власти и поныне,
Если бы в 44-м году мы их не освободили.
Появилась площадь, на ней Ленин в чугуне стоит.
Затем улица с его именем, в конце – рынок, башня.
Воскресенье, отовсюду в парке музыка звучит.
Вдоль улицы – дома, не похожие совсем на наши.
Шведы, финны бывали здесь в былые времена,
Поэтому так не похожи стоящие рядом все дома.
Гудок паровоза прозвучал, возвращаться нам пора.
Бегом до вокзала, пассажиров не ждут ведь поезда.
Стоим с вещами на платформе снова.
Напустив пару, подходит паровоз и четыре с ним вагона.
Зашли в вагон, народу в нем совсем немного,
60 км всего до Светогорска, но ехали мы долго.
Немного времени прошло поездки нашей.
Остановка – появились пограничники в вагоне.
«Предъявите паспорта», – промолвил старший.
Поезд находится в пограничной зоне.
Вагон дрогнул, и вновь за окном мелькали —
Дома, похожие на те, что в Порккала-Удде были,
Но поблекшими от времени они как будто стали —
Их финны строили, а теперь – в них наши люди жили.
Пошла череда станций с окончанием на -горск.
Каменогорск медленно проплывает мимо,
Следом – Лесогорск, за ним и Светогорск.
Позже все места здесь стали мне родными.
Располагались эти городки, поселки все
На красивейшей реке Карелии – Вуоксе.
И, когда здесь проживали финны,
Названия были у них совсем иные.
Но я отвлекся. Поезд – в Светогорске, остановка.
Мы с папой взяли чемоданы,
А на руки взяла мама Вовку.
Конечная станция, и этому все рады.
Мне было 10 лет, когда приехал в те края.
Всякое было впереди – 7 лет прожил я тут.
Не знал, сходя с поезда тогда,
Что в Лесогорске окончу школу я,
Отсюда поступлю и в институт,
Что рядом живет девочка одна,
Женой любимой станет позже мне она.
Но всё, не буду я заглядывать вперед, и это точно.
Здесь, на описании части жизни моей, я ставлю точку.
P. S.
После нашего отъезда из Порккала-Удд, с базы
Прошло уж более пятидесяти лет,
Но память, будто бы застрявшая заноза,
Возвращала меня в детство, нет да нет.
В молодые годы, да и старше став,
Чтобы туда съездить и посмотреть, как там,
Живя в СССР, я даже не мечтал.
Денег – шиш, да и визу мне никто б не дал.
Но пришли совсем другие времена.
На полках – ничего, но Перестройка, гласность.
Правил Горбачев, и развалена великая страна,
А в Беловежской пуще – заговор, и Ельцин уж у власти.
Пришли лихие 90-е года —
Время большого хапуна.
Без предела крали, находившиеся у власти ближе,
А что лежало плохо, воровали те, что ниже.
А простому люду кость швырнули – свободу слова,
Говори, что хочешь, и товаров много новых.
Элита Запада демократию в России продвигала,
Правда, она была с душком и загнивать уж стала,
А обратно доллары полетели в их офшоры,
Где надежно прятали их и наши воры.
Вразнос пошла страна – всех закружило, завертело,
Но инициатива деловая поднялась вдруг в цене.
И я, как многие тогда, открыл свою фирму, дело,
Что дало возможность достойно жить семье
И воплотить давнюю мечту – съездить за границу мне.
После семейного обсуждения и горячих споров,
Дела на работе в порядок приведя,
Собрались наконец-то в дальнюю дорогу,
Туда, где детство раннее было у меня.
Без затруднений визу получили,
Я, сын с невесткой и супруга Ира,
На своей машине ехать мы решили,
Рано встали: долго ехать от Минска до столицы финнов.
Псков уж позади, в Питер мы наконец приехали,
Здесь есть где переночевать и отдохнуть,
Что с удовольствием по приезду мы и сделали.
А с утра – вперед. Короче нам до Хельсинки остался путь.
По новой трассе машина наша мчится,
Песня из динамика знакомая звучит, и мы поем.
Незаметно появилась российская граница.
Проверка паспортов и что в багажнике везем.
Наконец-то все проверки осталась позади.
Мы переехали и финскую границу,
Немного еще осталось быть в пути.
И вот – отель. Приехали. Мы в их столице.
В детстве видел этот город из вагонного окна,
Другой возможности тогда не мог иметь.
И Хельсинки, распорядилась так судьба,
Наконец смогу я ближе посмотреть.
Позавтракав в отеле, в автобус сели.
От отеля и до центра – Маннергейма проспект.
С остановками долго ехали, и вот уж мы у цели.
На площади Сенатской вышли, здесь их столицы центр.
Выйдя из автобуса с родными, огляделся я,
Вижу – Александру II в центре памятник стоит.
Финнам от царя дарована автономия широкая,
И в благодарность ему за это сей монумент отлит.
А на горе, над площадью собор парит
Кафедральный, и назван в честь святого Николая.
Наверное, он у финнов известен, тем и знаменит,
Похож он на Исаакиевский, что в Питере стоит.
Но вера здесь не наша, лютеранская – другая.
На стенах – штукатурка, а не мрамор и гранит.
Окрашен как внутри, так и снаружи в белый цвет,
Зайдешь – там пусто: икон в соборе нет.
Но в этом городе есть храм иной,
Он расположен по ту сторону залива,
Названием Успенский, православный он,
Так же стоит на высоте, красив на диво.
Вокруг площади невысокие дома.
Показалось, что их где-то видел.
Посмотрел внимательно и понял я тогда:
Проектировали их те же архитекторы, что и Питер.
И сразу мысль возникла у меня одна,
Ее я высказал жене, она того же мнения:
Хельсинки провинциальным городом показался нам
В огромной Российской (тех времен) империи.
Хожу по улицам и всматриваюсь в пожилые лица:
Может, встречу тех (и я питал себя надеждой этой),
Кто провожал нас на платформе их столицы,
А я бросал им из вагона диафильмов разные кассеты,
Хотя и понимал: абсурдны мысли эти.
Вечер наступает, и нам пора в отель.
По той же улице назад проделан путь.
Поужинав в кафе, спать с семьей легли скорей,
Но воспоминания наплыли и не могу уснуть:
Ведь завтра предстоит поездка в детство мне.
Потихоньку задремал и незаметно для себя заснул.
Проснулся от слов супруги: «Вставай! Утро, 7 часов».
И меня с постели как будто ветер сдул.
Позавтракав, собрались. К поездке экипаж готов.
Выехав за город, дорогу с картой сверил.
Молча едем, видимо, здесь и не нужны слова.
Мои родные понимают, что я в волнении,
Ведь впереди поселок с названием Мasala.
За поворотом – столб, табличка знакомая на нем висит,
И поселок, знакомый с детства. И, кажется, не изменился он.
Но нет. Был, где раньше военторг – торговый центр стоит.
Проехав дальше, увидел новый стадион.
Все дома покрашены, в цвет вишневый – в основном.
Такое впечатление – весь поселок будто бы умыт.
Проехали поселок и переезд через узкоколейную дорогу.
Раньше дорога вела к штабу, школе, дому.
Вроде узнаваемы места, но изменилось много.
А что нас ждет впереди, одному известно Богу.
Видим – в лесу машина на площадке.
Свое авто оставили на этой же стоянке.
Дальше пошли пешком по тропке. Но и ей конец,
И перед нами вдруг появился тот Маннергейма дворец.
Подошли, а он как будто бы совсем другой.
И не пойму, рад, что я здесь, или не рад.
В то время он был кирпичный и здесь был штаб.
А сейчас он в краске белой, и здесь пансионат.
Посидев у фиорда-озера немного,
Дальше мы двинулись в дорогу.
Тропинка вдоль озера шла недолго,
В конце увидел с мансардой дом,
Знакомым показался он.
Вспомнил: здесь когда-то дядя жил.
Слава Богу, кто-то дом тот сохранил.
Какой-то финн появился у порога дома.
Неловко стало, и мы пошли по той тропинке снова.
Дальше должна быть школа,
Но вместо школы – дом высокий, новый.
А в нем расположена какая-то контора.
Вздохнул я: ждал совсем другого.
Но главное притяжение мыслей и сердца моего —
Тот дом, в котором в детстве с семьей проживал.
Подошли к тому месту, ищу. Но нет его.
Споткнувшись о фундамент, покрытый мхом,
Понял: да вот же это место! Здесь наш дом стоял!
Слезы на глазах и в горле появился ком.
Перед поездкой совсем я думал об ином.
Наш отъезд из Масалы был похож на бегство,
Быстрей за руль! Мне стало здесь совсем не интересно.
Хотел повернуть я время вспять, но всем известно:
Никому и никогда не удалось вернуться в детство.
