Kitobni o'qish: «Беги, пока не поздно»

Глава 1. Двадцать первый

Понедельник, 5 января

Чёрный Мерседес — катафалк, как называли его между собой в «Покровском», — бесшумно шёл сквозь метель. Дорогу заносило за минуты: ещё вчера здесь была колея, а теперь — ровное белое полотно, будто и не ездил никто. За мутным стеклом, покрытым ледяными узорами, поднимались чёрные, как уголь, вековые ели. Они смыкались над просекой, и полдень превращался в серые сумерки — свет будто выдавливали из воздуха.

За рулём автомобиля сидел хмурый водитель. Молчал всю дорогу — ни слова, ни взгляда в зеркало. Только руки на баранке, сухие и тёмные, как старая кора, да тяжёлая челюсть, обросшая седой щетиной. На вопросы он не отвечал — просто кивал или качал головой, будто разговаривать с пассажирами ему запрещалось.

В салоне пахло кожей и одеколоном. Печка гудела, но тепла хватало только на то, чтобы стёкла не затянуло изнутри. Дворники скрипели по льду, сгребая снег в сторону, и он тут же возвращался обратно. Классная погодка, чтобы пропасть без вести. Ни связи, ни встречных машин, ни единого огня впереди. Только чёрная лента дороги, белая мгла по бокам и ели, стоящие стеной, как молчаливые свидетели.

Виктор Воронцов поправил воротник пальто — жест скорее нервный, чем нужный, — и снова взглянул на экран телефона. Сети не было уже три часа. Смартфон превратился в бесполезный кусок пластика, годный разве что на одно: показывать время. 14:15. Полдень прошёл, а день так и не начался.

Пятнадцать — паршивый возраст, чтобы тебя ссылали на край земли. И ведь не за что-то серьёзное. Всего лишь за то, что умеешь замечать детали, которые взрослые предпочли бы скрыть. Летом погиб его одноклассник. Они учились в элитной московской гимназии. Официально — несчастный случай на воде. Утонул, захлебнулся, трагедия. Только в записях камер и отчётах спасателей — были несостыковки. А ещё там был человек, которого впоследствии убрали из этих отчетов. Его не должно было быть на берегу в тот день. Виктор задал слишком много вопросов. Не тем людям и не в тот момент. В итоге через несколько месяцев отец Виктора — крупный чиновник с гладким лицом — подписал документы. «Закрытое учебное заведение с углублённым изучением гуманитарных наук». Звучало почти как награда. На деле — ссылка. Подальше от греха. Подальше от сына.

Москва осталась позади. Как и отец — тот даже не вышел проводить, просто махнул рукой из окна кабинета. Как и одноклассник, чьё лицо Виктор до сих пор видел во сне. Мокрое, с открытыми глазами. Он просыпался и долго смотрел в потолок, пока сердце не переставало колотиться.

Машина резко дёрнулась. Колёса заскрипели по обледенелому гравию — звук, как по стеклу, — и Мерседес остановился перед тяжёлыми коваными воротами. Ворота были высокие, чёрные, с острыми пиками поверху. За ними — ничего. Только белая мгла и ели.

— Приехали, — хмуро бросил водитель. Впервые за всю дорогу он повернул голову. Глаза у него были серые, как это утро, и такие же пустые. — Выгружайтесь.

Больше он не сказал ни слова. Даже не помог открыть багажник.

Виктор взял чемодан и рюкзак — лямка скользнула по пальцам, он едва успел подхватить. Хлопнула тяжёлая дверь, и ледяной ветер тут же швырнул в лицо горсть колючего снега. Виктор зажмурился, а когда открыл глаза и обернулся, Мерседес уже растворялся в метели. Задние фонари мигнули — и исчезли. Как будто машины и ее хмурого водителя и не было.

Ворота за спиной закрылись с тяжёлым металлическим стуком. Этот звук эхом отозвался в груди — глухо, как удар в пустой бочке. Отрезали. От Москвы, от отца, от всего, что было. Вокруг — на сотни километров — сплошная тайга. Русский север. Вековые ели и сосны, облепленные снегом, сжимали территорию ледяным капканом. Ветры с замёрзших озёр гудели в кронах. Постоянно. Как будто лес дышал — тяжело и недобро.

Виктор обернулся. Перед ним стояло здание. Оно было странным — неестественно вытянутым, из потемневшего красного кирпича и серого гранита. Один этаж. В XIX веке здесь была усадьба князей Вяземских. Потом всё перестроили под интернат при лицее «Покровский». Получился бесконечный приземистый барак под высокой двускатной крышей, утыканной чёрными печными трубами. Окна — узкие, арочные, как бойницы. Из-за этого центральный коридор внутри казался бездонным: стоишь в одном конце — другой просто растворяется в полумраке.

Отлично. Просто отлично.

Он шагнул внутрь.

— Ах, Виктор! Здравствуй! Мы тебя тут уже заждались!

Навстречу вышла женщина в бежевом брючном костюме. Анфиса Петровна, директор лицея. Круглое лицо, аккуратная укладка, улыбка до ушей. Но глаза — водянистые и холодные. На груди — жемчужная брошь. Пахло от неё приторно сладкими духами и чем-то ещё. Едва уловимым. Как из закрытой комнаты, где давно не открывали окна.

За её правым плечом семенила завуч — Раиса Васильевна. Серый костюм, пучок на затылке, связка ключей в руках. Ключи тихо позвякивали в такт ее шагам.

Виктор сухо поздоровался.

— Мы так рады, так рады, что ваша чудесная семья выбрала именно наш лицей, — Анфиса Петровна сложила пухлые ручки на животе. — Здесь вы найдёте покой от… городских сует и ненужных мыслей. Правда, Раиса Васильевна?

— Совершенно верно, Анфиса Петровна, истинный покой, — закивала завуч, заглядывая директору в рот. — Здесь у нас идеальный порядок.

— Только у нас строгие правила, Виктор. Связи тут нет. Телефоны и гаджеты вам не понадобятся. Для учителей есть wi-fi. Но зимой он почти не работает — метели обрывают провода. Выпьете чаю с дороги?

— Спасибо, не хочется, — ответил Виктор.

Он уже не смотрел на директора и завуча. Внимание Виктора привлекла печь. В углу холла стояла огромная изразцовая печь. Тёмно-зелёная плитка, рельефные птицы — что-то мифическое, с длинными клювами. Из отдушин тепла не шло. Зато тянуло запахом — странным, едва заметным. Разрытая земля и жжёный сахар. Вместе. Почему-то от этого запаха становилось не по себе.

Улыбка Анфисы Петровны исчезла так резко, будто кто-то выдернул шнур из розетки. На секунду в её глазах мелькнуло что-то голодное. Потом улыбка вернулась — ещё шире.

— Какая жалость. Что ж, Раиса Васильевна проводит вас в вашу комнату. Отдыхайте. Завтра начнётся ваша новая жизнь. Лицей у нас в соседнем здании.

Новая жизнь. Звучит как приговор.

Виктор ничего не сказал. Просто пошёл за завучем. Ключи в её руке позвякивали. Коридор уходил вглубь. И конца ему не было видно.

Внутреннее пространство корпуса было жёстко разграничено. В западном крыле жили мальчики — именно туда, в самую тупиковую комнату номер тридцать два, Раиса Васильевна вела Виктора. На противоположном, восточном крыле, жили девочки. Между крыльями находилась «нейтральная зона»: столовая, библиотека, кабинет директора, ее спальня и спальни учителей и завуча.

Пока они шли по коридору, Виктор успел заметить, что обычные ученики живут в комнатах по четыре человека — сквозь приоткрытые двери виднелись двухъярусные кровати и заваленные учебниками столы. Элиту лицея селили по двое. Виктор тоже получил комнату на двоих. Его влиятельный отец внёс спонсорский взнос, и место как раз «освободилось».

Как будто кто-то выехал в спешке посреди зимы. Или исчез.

Внутреннее убранство усадьбы поражало контрастом. Здесь пахло дорогой мастикой для паркета, старыми книгами и едва уловимой сыростью. В воздухе висел запах воска — как от засушенных цветов в гербарии. Комната Виктора располагалась в конце тускло освещённого коридора. Паркет под ногами скрипел. По пути Виктор заметил на стенах огромные общие фотографии выпусков разных лет в тяжёлых рамах. Что-то в этих снимках было не так. У одной из рам стоял худой, бледный подросток в очках. Увидев Виктора, он округлил глаза.

— Воронцов, это твой сосед, Арсений, — небрежно бросила Раиса Васильевна, открывая дверь комнаты. — Не обращай внимания на его чудачества. У него ОКР.

Подросток выглядел так, будто его только что выдернули с лекции какого-нибудь закрытого европейского колледжа и заставили выживать в российской глуши. На нём был свободный графитовый лонгслив с небрежно подвёрнутыми до предплечий рукавами и тёмные, почти чёрные джинсы из плотного денима. На ногах красовались классические, заметно потёртые кеды Converse с идеально белыми шнурками, завязанными на два безупречно симметричных узла — Сене явно потребовалось минут двадцать, чтобы добиться такой геометрии. Довершали образ круглые очки в тонкой металлической оправе. Из-за линз его глаза казались огромными и лихорадочно блестящими, придавая ему сходство с испуганной совой, которая круглосуточно сканирует пространство на наличие скрытых угроз.

— Главное у нас — соблюдать режим, — продолжила Раиса Васильевна, распахивая дверь комнаты. — Ровно в десять вечера вы должны быть в кроватях. После десяти ходить по коридорам строго запрещено. Усадьба… не любит полуночников.

Она подтолкнула Виктора внутрь и закрыла дверь. Связка ключей стихла где-то в глубине коридора.

Воронцов зашёл внутрь. Комната встретила его запахом пыли и старого дерева. Две узкие кровати стояли вдоль стен — заправленные одинаковыми серыми покрывалами. Тяжёлые шерстяные одеяла, сложенные вдвое, лежали в ногах. Подушки — плоские, жёсткие, будто набитые опилками.

У окна — два дубовых стола, тёмных от времени. На одном — стопка учебников: история, литература, алгебра. Корешки потрёпаны, уголки завёрнуты. На другом — книги. Не школьные. В потёртых обложках, без названий на корешках. Одна раскрыта. Страницы были исписаны мелким почерком — не печатным, а от руки. Карандашом.

В углу комнаты стоял массивный шкаф. Дверцы скрипят, когда их открываешь. Половина полок покрыта тонким слоем пыли. На подоконнике — несколько книг. Учебники по анатомии, астрономии, географии. Между ними — тонкий томик стихов. Обложка выцвела, но название ещё читается. Кто-то оставил закладку — сухую веточку, похожую на скрюченный палец.

На одной стене, у кровати, — полка. На ней — словари. Русско-немецкий, латинско-русский, толковый Даля. Рядом — блокноты. Много. Исписанные вдоль и поперёк. Цифры, схемы, стрелки. Между страниц торчат закладки — обрывки бумаги, засушенные листья. На полу тоже стопками лежали книги. У ножки кровати, у шкафа, у двери. Как будто кто-то читал и бросал, где придётся. Или как будто кто-то очень торопился.

Миленько.

Арсений вошёл следом. Его глаза за линзами круглых очков лихорадочно блестели. Он аккуратно закрыл дверь на задвижку, проверил её, дернув за ручку, и только потом повернулся к Виктору. В его руках был блокнот, исписанный мелким почерком. На открытой странице — столбик чисел. Двадцать одна палочка. Двадцать первая — перечёркнута. Двадцать вторая — обведена кружком. Свежая.

— Ты, получается, двадцать первый, — вместо приветствия тихо произнёс Арсений и сел на свою кровать.

— Что? — Виктор нахмурился.

— Меня долго удивляло, почему ко мне никого не подселяют, — Арсений говорил быстро, глотая окончания. За это время он успел поправить подушку на своей кровати — так, чтобы углы идеально совпадали с краями матраса. — Я начал рыться в документах лицея. И выяснил: каждые десять лет тут «исчезал» один мальчик. Официально — перевёлся или сбежал. Документы «испарились» из баз. Но кое-что я нашёл.

Он замолчал. Посмотрел на Виктора. Потом добавил:

— Представь моё удивление, когда я узнал, что ко мне подселят соседа. Как раз прошло десять лет с исчезновения Игоря. Это последняя жертва. Он тоже жил тут.

— Ты думаешь, их убивают? — Виктор присел на край кровати, которая теперь принадлежала ему.

— Я не думаю. Я вижу факты. Цифры не врут. В Крещенский сочельник цикл закроется. Это продолжается, по моим подсчетам, двести лет.

Виктор понял, почему завуч попросила его не обращать внимания на Арсения. Парень реально болен. Вот это отец постарался. Поселить единственного сына с психом. Он решил, что продолжать разговор сейчас бесполезно. Задумчиво кивнул и посмотрел в окно.

В глухой чаще леса, среди сугробов, прятался заброшенный фамильный склеп Вяземских. За окном выла буря. Ветер бросал пригоршни снега в стекло, создавая ощущение, что кто-то снаружи скребётся длинными когтями.

Воронцов распаковал вещи и вышел в шумный коридор. Телефон по-прежнему не ловил. Ноль. Ни одной палочки. У окна Виктор остановился. За стеклом метель стирала границы мира — ни леса, ни неба, ни земли. Только белое месиво. На подоконнике кто-то нацарапал гвоздём имя. Буквы кривые, глубокие. Виктор провёл по ним пальцем.

Кто-то сидел здесь. Долго. И ему было очень скучно. Или очень плохо.

В это время со стороны восточного крыла раздался звонкий девичий смех. Эхо разлетелось по коридору — как будто смеялись не в одном месте, а везде сразу. Виктор обернулся. Из темноты прохода, шумно переговариваясь, шла стайка девушек. Впереди — блондинка и брюнетка. Яркие, ухоженные, форма подогнана по фигуре. Идут как по подиуму. Но Виктор не смотрел на них. Его взгляд остановился на той, что шла чуть позади.

Ей было около пятнадцати. Но выглядела она так, будто ей гораздо больше. Белая кожа — фарфоровая, без единой живой краски. Огромные, почти чёрные глаза. Взгляд странный, отрешённый. Как у человека, который видит что-то, чего не видят другие. Прямые, длинные, иссиня-чёрные волосы спадали на плечи тяжёлым шёлком. В тусклом свете арочных окон она казалась ожившей княжной с портрета. Из прошлого. Из очень далёкого прошлого. На ней было черное платье с белым воротничком. Плотные чёрные гольфы. Простые туфли. Всё строго, всё правильно. Кроме одной детали. На бледном пальце — старинное серебряное кольцо. Массивное, с чёрным камнем. Камень был странный: тяжёлый, будто впитывал свет. Смотрелся чужеродно. И зловеще. Незнакомка шла медленно. Кончиками пальцев касалась деревянных панелей стены. Прислушивалась. К чему-то внутри кирпичной кладки.

Кто ты такая?

Две первые девушки прошли мимо Виктора. Даже не мимо — сквозь. Мазнули по нему взглядами и отвернулись. Для них он был никем. Новичок из Москвы. Не спортсмен. Не элита. Пустое место. Но блондинка поравнявшись, на секунду задержалась. Всего на секунду. В её взгляде мелькнуло что-то. Не интерес. Не презрение. Что-то другое. Жалость. Она быстро отвернулась и пошла дальше. Как будто испугалась, что он это заметил.

Жалость? Почему жалость?

Виктор посмотрел ей вслед. В его голове щёлкнуло: значит, они знают. Знают что-то, чего не знает он. И ещё: она не хотела, чтобы он это увидел. Значит, это не просто вежливость. Значит, это предупреждение.

Только вот о чём?

Прекрасная незнакомка тоже замедлила шаг. Она повернула голову. На секунду её отрешённый взгляд сфокусировался на его лице. Как будто до этого она смотрела сквозь всех. А теперь — на него. Конкретно на него. Уголки её губ дрогнули. И она улыбнулась. Тихо. Загадочно. Не кокетливо — совсем нет. С пониманием. Словно знала о нём то, чего он сам ещё не знал.

Виктор замер. Сердце пропустило удар. Один. Второй. Как будто время сбилось с ритма. Она прошла мимо.

Что это сейчас было?

Дверь тридцать второй комнаты захлопнулась, отсекая гул в коридоре. Виктор прислонился спиной к косяку, пытаясь унять пульс. В ушах всё ещё стоял звонкий смех девушек, а перед глазами — её лицо. Тёмные, бездонные глаза и эта тихая, понимающая улыбка.

Арсений сидел за столом с раскрытой книгой. Не учебник. Что-то старое, в потёртой обложке. Он медленно водил пальцем по строчкам. Останавливался. Возвращался. Перечитывал. Как будто запоминал. Как будто это было важно. Виктор приземлился на стул рядом с соседом.

— Сеня.

Арсений не поднял глаз. Только один палец — «погоди». Перевернул страницу. Аккуратно, за уголок. Прочитал ещё абзац. И только потом посмотрел.

— Восстание декабристов, — сказал он, будто это всё объясняло.

— Что?

— Четырнадцатое декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года. Сенатская площадь. Три тысячи человек. — Он говорил тихо, но быстро, как будто читал вслух. — Они вышли против самодержавия. Первые. До них никто не решался.

— И что с ними стало?

— Пятерых повесили. Остальных — в Сибирь. — Арсений закрыл книгу. Заложил страницу. Уголок к уголку. — Но они знали, на что шли. У них был план. У них были свои. Они не были одни.

Он замолчал. Посмотрел на Виктора.

— Я историю люблю, — сказал он тихо. — Не потому, что надо. Потому что интересно. Как люди решаются. Как ошибаются. Как всё равно идут до конца.

Виктор кивнул. Он вдруг понял: Арсений читает не просто так. Он ищет что-то в прошлом. В чужих ошибках. В чужих решениях.

Он ищет ответы.

— Сеня, — сказал Виктор. — В коридоре я увидел одну девушку с черными волосами… Кто она?

Арсений замер, словно возвращался из своих мыслей. Глаза за круглыми очками уставились на Виктора с лёгким удивлением.

— И ты туда же! Это наша лицейская элита. Лолита. Дочь очень важного человека из Москвы. Анфиса Петровна с неё пылинки сдувает, Раиса Васильевна в рот заглядывает. Но ты опоздал, она встречается с Дмитрием.

— Она улыбнулась мне. Дмитрий — это кто?

— Вожак местной спортивной стаи. Он, Владимир и Константин контролируют всё мужское крыло. Зимой они вечно на лыжах. Великие спортсмены. Аж тошно. — Арсений поморщился и задумался, словно вспомнил что-то важное. — В последнее время Лолита стала странной.

— Почему?

Арсений встал и посмотрел на окно, за которым бесновался буран.

— Её подруги, Кристина и Алёна, та что блондинка, думают, что это депрессия. Сессия, изоляция, тайга. — Он помолчал. — Вроде она стала ходить по ночам. Как лунатик. А три дня назад в библиотеке я случайно заглянул в её блокнот. Кажется, усадьба сводит её с ума.

— В смысле?

— Она рисует странные вещи, — тихо сказал Арсений и резко повернулся в сторону соседа. Его взгляд стал пугающе серьёзным. — Тебе лучше вообще не дышать в сторону Морозовой. Если Дмитрий заметит, что ты крутишься рядом, тебе попадет от него.

Виктор кивнул. Он встал со стула и лёг на кровать, подложив руки под голову. Закрыл глаза, анализируя обрывки информации. Одноклассник в Москве, ссылка сюда, двадцать один пропавший мальчик, Анфиса Петровна, похожая на змею, загадочная Лолита… Внезапно взгляд Воронцова упал на дверь их комнаты. Паркет около нее казался чуть более светлым, будто там что-то стояло.

Воронцов поднялся, подошел к этому месту и опустился на колени. Арсений отложил книгу и подошел к нему. У самого плинтуса стык половиц был неплотным. Виктор подцепил ногтем край доски. Она поддалась со скрипом. В узкой щели лежал плотный свёрток. Подростки переглянулись. Виктор вытащил сверток. Это была тетрадь в кожаном переплёте. На первой странице косым, торопливым почерком было выведено: «25 декабря 2016 года». Больше 10 лет назад. Далее шла запись:

«Они ведут себя странно. Хозяин выбрал меня. Но они не говорят мне об этом. Я заперт в клетке. Отсюда нет выхода. Но я его найду. Если ты наткнешься на этот дневник, то беги из усадьбы».

Виктор почувствовал, как волоски на его коже встали дыбом. Он перевернул страницу. На следующем листе жирным шрифтом, с диким нажимом, от которого бумага порвалась, было выведено всего одно слово:

«БЕГИ».

В этот момент в комнате резко погас свет. Единственным источником освещения остался свет луны, пробивающийся сквозь метель за окном. Арсений замер, прижав руки к груди. Он начал быстро, испуганно молиться. В углу комнаты послышалось шуршание. В нос подростков ударил удушливый запах сырой земли, болота и чего-то протухшего. В ту же секунду в коридоре за дверью раздались шаги. Тяжёлые, медленные, сопровождающиеся шарканьем. Словно кто-то тащил за собой сломанную ногу. И под этим — тихое, ритмичное позвякивание. Связка ключей. Та же самая, что была на поясе Раисы Васильевны. Шаги приближались к комнате номер тридцать два. Виктор замер, сжимая в руках дневник. Сердца обоих колотились в самые рёбра.

Звук шагов остановился ровно напротив их двери. Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только воем бурана за окном. Подростки неотрывно смотрели на старую дверную ручку. Что-то с той стороны надавило на дверь — и задвижка, не выдержав, сорвалась. С тихим скрипом ручка начала медленно, сантиметр за сантиметром, опускаться вниз. Дверь начала отворяться внутрь тёмной комнаты. В это время включили свет.

На пороге — никого. Только остатки холодного сквозняка и запаха сырой земли. Виктор посмотрел на Арсения. На лице соседа застыл ужас.

Часы усадьбы в глубине коридора начали бить. Десять ударов. Ровно десять.

Режим. Отбой. Он заперт.

До Крещенского сочельника оставалось тринадцать дней.

Глава 2. Урок выживания

Вторник, 6 января

Утро началось с того, что Виктор понял: он, кажется, умер. Нет, серьёзно. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла так, будто её последний раз стирали при Николае Первом, и слушал, как за окном завывает ветер. Вставать не хотелось. Одеяло было тяжёлым. Казалось, кто-то навалился сверху и решил: «Всё, парень, ты дома».

Дома. Ха.

Виктор сел на кровати. Голова гудела. В комнате было прохладно. Арсений уже не спал. Он сидел на своей кровати, идеально заправленной, и зашнуровывал ботинки. Левый. Правый. Проверял шнурки. Развязывал. Зашнуровывал снова.

— Ты чем занимаешься? — хрипло спросил Виктор.

— Ботинки, — ответил Арсений, не поднимая головы. — Если зашнуровать неправильно, можно споткнуться…

— А зачем ты сделал это несколько раз?

— Не знаю. Пока не сделаю так, как хочу. Не успокоюсь…

— Я понял, — перебил Виктор. — Ты зашнуровываешь ботинки, чтобы не умереть от ОКР.

Арсений поднял на него глаза. В них не было ни капли иронии.

— Именно.

Виктор вздохнул. Он вспомнил вчерашний вечер: дневник под половицей, слово «БЕГИ», написанное с таким нажимом, что бумага порвалась. И ночью... ночью был шёпот. Или ему показалось? Он не был уверен. Дневник он спрятал в рюкзак. Под двойное дно. На всякий случай.

— На завтрак, — сказал Арсений, вставая. — Опоздаем — Анфиса Петровна будет ругаться. Она это обожает.

— Выговоры?

— Ага, вредная она.

Столовая встретила их по-королевски. Аппетитные запахи, распространявшиеся по всему корпусу, никак не вязались с промерзшими коридорами «Покровского». Виктор ожидал увидеть обыкновенную кашу, но длинные столы буквально ломились от изобилия. Он присвистнул. Анфиса Петровна явно не жалела денег на еду.

Виктор взял тяжелый поднос и подумал, что здесь не так уж и плохо, если не считать отсутствия связи, плохой компании и директрисы с завучем. Повара явно превзошли себя. На общих серебряных этажерках высились горы воздушных, еще горячих круассанов. Из их пышных надломов лениво вытекала густая лава темного бельгийского шоколада, исходившая сладким паром. Рядом, в хрустальных пиалах, искрилась крупными рубинами свежая малина, ежевика и истекающий янтарным соком инжир — посреди январских снегов эти свежие ягоды казались магией.

В больших чафингах томился нежнейший омлет с трюфельным маслом, а на соседних блюдах ровными полупрозрачными пластинами лежала слабосоленая форель, сбрызнутая соком лимона. Воздух столовой был густым, почти осязаемым от аромата кофе с нотами корицы и горького миндаля.

Виктор сел за дальний стол, спиной к стене. Арсений опустился напротив, но к еде не прикоснулся. Он автоматически выровнял углы белоснежной накрахмаленной салфетки. Перед каждым учеником стояла чашка из фарфора с золотой каемкой и фамильным гербом Вяземских.

— Ты почему не ешь? — спросил Виктор, подцепляя вилкой ломтик рыбы. На вкус она была то, что надо. — Здесь кормят лучше, чем в ресторанах на Патриарших.

— Ага, откармливают нас как на убой. Вкусно? Ешь. Мне пока что-то не хочется, — тихо сказал Арсений, кивнув в сторону центрального стола. — Смотри!

Там сидела «золотая троица». Дмитрий — широкоплечий, с квадратной челюстью и взглядом человека, который привык, что все вокруг обязаны ему аплодировать. Владимир — жилистый, с острым носом и ухмылкой. Константин — толстый, с красными щеками. Друзья поглощали бельгийские вафли, густо политые кленовым сиропом. Дмитрий громко смеялся, запивая сладкое чаем. Что-то рассказывал. Владимир и Константин поддакивали.

— Они всегда так? — спросил Виктор.

— Всегда, — ответил Арсений. — Они — «элита». Им можно всё. Спорт, привилегии, лучшие комнаты. И насмешки над такими, как мы.

— Насмешки?

В этот момент Дмитрий повернул голову. Его взгляд скользнул по столовой и остановился на Викторе. Ухмылка стала шире. Он что-то сказал Владимиру. Тот загоготал и одобрительно похлопал приятеля по плечу.

— Ага, — сказал Виктор. — Вот и насмешки.

Дмитрий поднялся и подошёл к их столу.

— Привет, Воронцов, — сказал он. — Новенький из тридцать второй? Слышал, ты из Москвы.

— Ну, — ответил Виктор.

— Какой вид спорта у вас там самый популярный? Ты, видимо, на бокс ходишь?

Владимир и Константин за спиной Дмитрия заржали. Виктор не поднял головы. Он знал таких, как Дмитрий. В московской гимназии их было полно. Они всегда тупо шутили, но им казалось, что очень остроумно.

— Я не очень люблю спорт, — сказал Виктор.

— Ага. Это заметно, — Дмитрий оглядел его с ног до головы. — Сегодня у нас физкультура. Лыжи. Посмотрим, как ты по сугробам будешь прыгать. Не отставай, москвич. А то заблудишься.

Он развернулся и пошел к своим друзьям. Владимир и Константин ждали его с довольными улыбками. Как два пса хозяина.

Арсений выдохнул.

— Ты как?

— Нормально, — соврал Виктор. — Я привык.

— К таким?

— К таким.

Виктор посмотрел на Лолиту. Девушка сидела одна за столом у окна. Перед ней стояла тарелка с кашей, к которой она не притронулась. Пальцы крутили серебряное кольцо на правой руке. С чёрным камнем. Внезапно она подняла голову. На секунду их взгляды встретились. В её глазах было что-то такое, от чего у Виктора перехватило дыхание. Лола смотрела не на него, а сквозь него. На что-то за его спиной. Потом она опустила глаза.

— Идём, — сказал Арсений. — Урок начинается.

Учебный корпус лицея торчал метрах в пятидесяти от интерната, где обитали все ученики. Но из-за бесконечной метели этот короткий перебег каждое утро превращался для лицеистов в квест на выживание.

Если спальный корпус казался вытянутым мрачным бараком, то сам лицей выглядел куда пафоснее. Это был солидный двухэтажный особняк из тёмно-красного кирпича в стиле суровой северной готики. Тяжёлый гранитный фундамент врос в промёрзшую землю, а узкие стрельчатые окна второго этажа высились над верхушками заснеженных елей. Добраться сюда из интерната можно было только по улице, рискуя оставить ботинки в сугробах.

Внутри лицей вообще не напоминал обычную городскую школу. Никакой началки, никаких визжащих мелких, путающихся под ногами — в «Покровский» принимали только с восьмого класса. Из-за этого в коридорах было тихо.

Широкая парадная лестница с перилами из чернёного дерева вела на второй этаж. Именно там, вдоль бесконечного, тускло освещённого коридора, располагались учебные классы, лаборатории. Полы на втором этаже были выстланы тёмным паркетом, который скрипел от каждого шага. Из-за огромных потолков любой случайный смех или стук захлопнувшейся двери разлетались по корпусу зловещим эхом. Здание буквально дышало историей, сквозняками и секретами, от которых у Виктора шли мурашки по коже.

Кабинет истории выглядел так, будто в нём снимали хоррор про викторианских сирот. Бывшая дубовая библиотека Вяземских, где вместо нормального освещения — три гигантских арочных окна с витражами. Из-за метели за стеклом дневной свет превращался в тусклое месиво, а нарисованные на стёклах блёклые лилии выглядели медленно умирающими.

В классе, куда определили Виктора было ровно четырнадцать человек. Семь парней на семь девчонок в чёрных платьях с накрахмаленными воротничками. Кристина, Алёна и остальные девчонки сидели так, словно им в спины вставили по линейке. Единственная, кому было плевать на правила, — Лолита. Она оккупировала последнюю парту у самого окна, подперев кулаком бледную щеку. Её взгляд был приморожен к стеклу, а пальцы как всегда лениво крутили перстень. Виктор подумал, что она выглядит как готическая принцесса, которую забыли в этой глухомани двести лет назад.

Слева, на пацанской половине, царила своя иерархия. «Золотая троица» — Дмитрий, Владимир и Константин — ожидаемо забили первые парты. Они сидели вальяжно, развалившись по-хозяйски. От них так и веяло этим бесячим вайбом «мои предки купят этот лицей и всех вас в придачу». Виктор и Сеня, как главные аутсайдеры этой богадельни, ютились в самом хвосте. Ещё двое парней-тихонь притихли посередине, мимикрируя под мебель.

Урок истории вёл хмурый старик в очках. Казалось, что он никогда не улыбался. Преподаватель стоял у доски и писал мелом дату: «1826». Мел скрипел, и от этого звука у Виктора сводило зубы. Историк повернулся к классу, вытирая испачканные мелом пальцы о тряпку.

— Итак, господа. 1826 год. Николай Первый железной рукой зачищает остатки декабристского мятежа. Следственная комиссия работает без перерывов. Кто напомнит, как именно император поступил с лидерами восстания?

Дмитрий вскинул руку и обернулся назад, бросив на Лолиту быстрый взгляд, полный самодовольства, но та смотрела на метель за окном. Дмитрий шумно вздохнул и, не вставая с места, уверенно заговорил.

— Пятерых вожаков повесили в Петропавловской крепости. Остальных — больше сотни человек — лишили дворянских титулов, конфисковали всё имущество и сослали на каторгу в Сибирь. Без права возвращения. Николай просто стёр их имена из всех архивов. Уничтожил под корень, чтобы другим неповадно было бунтовать против системы.

Профессор удовлетворенно кивнул, собираясь поставить оценку в журнал:

— Блестяще, Дмитрий. Как и всегда, отличная формулировка. Уничтожил под корень.

— Вообще-то, не совсем под корень, — негромко, но отчетливо раздалось с последней парты.

Голос Виктора прозвучал в тихом классе как щелчок взводимого курка. Все синхронно обернулись. Даже Лолита слегка повернула голову и посмотрела на новенького. Дмитрий медленно развернулся всем корпусом, и его глаза недобро сузились. Владимир и Константин, сидевшие сзади, напряглись, словно дрессированные псы, почуявшие чужака.

— Что ты там вякнул? — процедил Дмитрий, криво ухмыляясь. — Решил блеснуть эрудицией?

Виктор даже не шелохнулся. Он спокойно откинулся на спинку стула, встретив взгляд одноклассника. Сеня рядом с ним замер, перестав перебирать свои карандаши, и испуганно втянул голову в плечи.

— Я говорю, что Николай Первый облажался, — спокойно ответил Виктор, глядя Дмитрию прямо в глаза. — Он думал, что если сжечь дневники, зацензурить газеты и отправить людей гнить на каторгу, то память о них исчезнет. Но тайная полиция и «чугунный» устав не сработали. Родственники декабристов всё равно всё знали. Шифры, тайные письма, скрытые архивы — всё это осталось. Идея выжила. Нельзя просто так взять, объявить человека несуществующим и думать, что система победила. Правда всегда вылезает наружу. Рано или поздно. Через десять лет или через двести.

В классе повисла тишина. Казалось, все обалдели не от того, что сказал Виктор. А от того, что он сказал слово против Дмитрия.

— Ты, кажется, берега попутал, Воронцов, — с угрозой произнес Дмитрий. — Думаешь, самый умный здесь? Детективов перечитал? В истории выживают только сильные. Те, у кого есть власть и деньги. А те, кто много болтает и сует нос куда не надо, обычно первыми исчезают из хроник. Случайно. Замерзают в лесу или тонут. Понял намек?

Виктор почувствовал, как внутри у него всё заледенело. Тонут. Дмитрий сказал «тонут». Откуда он мог знать про Илью, про погибшего одноклассника в Москве?

Или это было просто совпадение?

Историк побледнел и застучал ладонью по столу.

— Господа! Прекратите немедленно! Дмитрий, сядьте на место. Виктор, воздержитесь от сомнительных исторических трактовок. Продолжим урок.

Дмитрий ухмыльнулся и отвернулся от Воронцова. Владимир за его спиной показал Виктору кулак. Историк уже открыл рот, чтобы прикрикнуть на парней и замять конфликт, как вдруг со стороны окон раздался еще один голос:

— А Воронцов прав.

В классе снова будто выкачали воздух. Дмитрий резко обернулся, уставившись на свою девушку так, словно у той внезапно выросли рога. Но Лолита даже не посмотрела на него. Она наконец оторвала взгляд от заснеженного окна, выпрямилась и впервые за весь урок посмотрела прямо на профессора. Её лицо оставалось бледным, но в темных глазах горел странный огонек.

— Лола, ты чего несешь? — опешил Дмитрий. Он растерялся. — Этот придурок только что назвал Николая Первого лузером.

— Я не про императора, Дима, — Лолита произнесла его имя так, словно выплюнула что-то горькое. — Я про систему. Виктор прав. Можно заколотить двери, сжечь все бумаги и приказать всем молчать. Но если под полом осталась хоть одна страница, если кто-то помнит имя… значит, ничего не закончилось. Мертвецы не уходят просто так, если их предали. Они возвращаются. И забирают свое.

По классу прошел едва слышный шепот. Алёна и Кристина испуганно переглянулись и вжали головы в плечи. Они явно уловили в словах подруги скрытый подтекст. На руке Лолиты тускло блеснуло кольцо — Виктору показалось, что черный камень на нем на секунду стал глубже, словно впитав в себя остатки дневного света.

Дмитрий выглядел так, будто ему только что дали пощечину при всем классе. Его челюсть сжалась, а шея пошла красными пятнами.

— Лолита, прекрати эту чушь, — подал голос преподаватель, и Виктор заметил, как у него мелко задрожали пальцы, сжимающие журнал. Учитель явно испугался этой темы. — Вы бредите. Мы обсуждаем исторические факты, а не… готические фантазии.

Лолита тихо, едва заметно улыбнулась и посмотрела на Виктора так, что у него снова перехватило дыхание. Это не был взгляд пятнадцатилетней девчонки. Сквозь неё на Виктора смотрел кто-то другой.

Тот, кто ждал этого разговора двести лет.

— Да, профессор, — покорно согласилась Лолита, снова отворачиваясь к окну. — Всего лишь глупые фантазии.

Виктор опустил глаза в тетрадь. Сердце колотилось в самые ребра. Он понял две вещи. Первое: Дмитрий теперь не просто задира из столовой, он готов его уничтожить. Второе: Лолита услышала его шифр. Этот короткий бунт на уроке стал их первым негласным союзом. Он не знал, что теперь делать. Но точно знал, что не отступит.

Физкультура началась ровно в одиннадцать. Вместо нормального тёплого спортзала их выставили на заснеженную просеку в глухом лесу. Физрук — массивный мужик в ярко-красной куртке, который, судя по выражению лица, искренне ненавидел подростков и весь этот мир, — застыл на краю лыжни. На его усах замерз иней, а орал он так, что с веток сыпался снег.

— Так, спортсмены, построились! Лыжи нацепили — и вперёд! Дистанция — три круга до старого ельника и обратно. Кто начнёт филонить и отстанет — будет до ночи тут круги нарезать. Вопросы? Вопросов нет. Погнали!

Дмитрий, Владимир и Константин сорвались с места ракетами. Мощно, профессионально, работая палками как идеально отлаженные механизмы. Уже через минуту их яркие комбинезоны растворились в метели между елей.

Виктор встал на лыжи. Старые, деревянные, с хлипкими креплениями, которые, похоже, помнили ещё первых Вяземских. Сделал шаг — правая лыжа тут же ушла под рыхлый снег. С трудом вытащил её, шагнул вперёд — левая погрузилась ещё глубже. Он сразу понял: это провал.

Очень скоро он остался в лесу один. Точнее, почти один. Арсений плёлся чуть позади, что-то монотонно бубня себе под нос. Виктор увязал в снегу. Ноги налились свинцом, мышцы дико горели. Пальцы онемели настолько, что он перестал чувствовать пластиковые рукоятки палок. Ледяной воздух обжигал лёгкие, каждый вдох отзывался острой болью в груди. Он остановился, тяжело опираясь на палки, чтобы хоть немного перевести дыхание.

И тут сквозь сплошную стену падающего снега, метрах в пятидесяти в стороне от лыжни, Виктор заметил её. Полуразрушенная серая каменная стена, торчащая из гигантского сугроба среди мрачных, чёрных сосен. Над ней криво возвышался покосившийся крест.

— Сеня, — выдавил Виктор, ветер уносил его слова. — Тормози. Это ещё что за склеп?

Арсений остановился. Его очки запотели от дыхания. Парень сдвинул их на кончик носа и прищурился.

— Это фамильный склеп Вяземских, — ответил он. — Сюда ходить запрещено под любым предлогом. Директриса предупреждала, что там аварийная зона. Обвалы, всё такое.

— Давай посмотрим, пока никто не видит, — предложил Виктор.

Он не сводил глаз с тёмного зева каменной постройки.

— Сдурел? Нас заметят, — пробормотал Сеня.

Виктор резко свернул с накатанной просеки. Лыжи тут же провалились в снег по колено. Он выдернул одну ногу, сделал шаг, провалился второй.

— Воронцов, ты рехнулся?! — зашипел сзади Арсений, но остался стоять на лыжне. — Анфиса Петровна нас живьем закопает!

— Наплевать.

Виктор упрямо шёл вперёд. Ледяная крупа забивалась в ботинки, снег таял, ноги сводило жуткой судорогой. Ветер швырял в лицо пригоршни колючего льда, залепляя глаза. Но он не останавливался. Склеп оказался приземистым, выложенным из грубого, покрытого ржавым льдом гранита. Тяжёлая железная дверь выглядела монолитной. Вдруг Воронцов замер как вкопанный. У самой стены склепа, наполовину занесённый снегом, лежал человек.

— Сеня! — хрипло крикнул Виктор. — Сюда! Быстро!

Арсений, ругаясь и проваливаясь по пояс, рванул к нему. Он в ужасе застыл, когда увидел то, что лежало в сугробе. Это был мальчик. На вид лет тринадцать-четырнадцать. Восьмиклассник. Он лежал на спине, уставившись в серое небо мёртвыми глазами. Рот был слегка приоткрыт, губы и ресницы покрылись тонкой коркой инея. Кожа отливала жуткой серовато-белой восковой бледностью.

— Он… — Виктор опустился на корточки, боясь прикоснуться к ледяному телу. — Он дышит?

Арсений опустился рядом. Его колотило в крупной дрожи.

— Нет, — прошептал он срывающимся голосом. — Он замёрз. Намертво.

Виктор всматривался в позу погибшего. Что-то здесь явно не сходилось.

— Смотри на снег, — он указал пальцем на след позади тела. — Мальчик пытался ползти в сторону лицея. Он полз от двери склепа.

В зажатом, побелевшем кулаке мальчишка сжимал какой-то предмет. Виктор пригляделся. Старинный, массивный железный ключ с оборванным звеном цепочки.

— У него был ключ, — догадался Виктор. — Он пытался открыть этот чёртов склеп. Но, кажется, не успел. Что-то или кто-то заставил его лечь и ползти обратно.

Арсений всматривался в лицо мальчика. Оно казалось пугающе спокойным, умиротворённым. Никаких следов агонии или ужаса. Будто он не умирал в муках от дикого холода, а просто мирно уснул в сугробе.

— Кто это? — спросил Виктор.

— Костя… — едва слышно выдавил Арсений. — Восьмиклассник.

В эту самую секунду из глубины склепа, сквозь узкую вентиляционную щель под каменной крышей, донёсся отчётливый звук. Сухой шорох переворачиваемых книжных страниц. И следом — тяжелый, прерывистый вздох. Так вздыхает кто-то, кто безумно устал от вечного одиночества. Виктор отпрянул назад. Арсений с мёртвой хваткой вцепился в рукав его куртки.

— Уходим, — прошептал Сеня. Он запаниковал. — Воронцов, валим отсюда. Быстро!

Виктор согласно кивнул. Ноги плохо слушались, пока он поднимался, стараясь больше не смотреть на мёртвого восьмиклассника.

Внезапно ветер усилился. Метель встала стеной, отрезав их от просеки. Видимость упала до пары метров. Виктор и Арсений растерянно завертели головами, пытаясь понять, в какой стороне лицей, когда белая круговерть перед ними буквально вздрогнула и разорвалась.

Из мглы, тяжело проваливаясь в глубокие сугробы, сформировался физрук. Его ярко-красная куртка, залепленная снегом, казалась багровым пятном на фоне мертвенно-белого леса.

— Новенький! Сеня! — взревел он так, что с ближайшей ели сорвалась снежная шапка. — Вы какого чёрта здесь шляетесь?! Почему сошли с дистанции?!

— Там… — Виктор согнулся пополам, пытаясь поймать ртом обжигающий воздух. Горло саднило. — Там парень. У склепа. Он мёртв.

Физрук замер. Рука, которой он замахивался для очередного крика, так и повисла в воздухе. Его багровое от мороза лицо стало серым. На секунду Виктору показалось, что в его глазах что-то мелькнуло. Как будто он ждал этого. Или боялся, что это случится.

— Что ты несёшь? — переспросил он, делая шаг к Виктору. Голос его сел. — Какой ещё парень?

— Восьмиклассник Костя, — Виктор выпрямился и в упор посмотрел на учителя. — Он замёрз у дверей усыпальницы.

Физрук несколько секунд переваривал информацию, а затем, бросив свои лыжи, рванул по сугробам вглубь чащи.

Уже через полчаса весь лицей «Покровский» гудел, как растревоженный улей. Все уроки отменили. Учеников в приказном порядке разогнали по комнатам, запретив высовываться в коридоры.

Виктор и Арсений сидели в своей тридцать второй. Арсений забился в угол кровати, обхватив колени руками, и мелко раскачивался. Виктор стоял у окна, всматриваясь в серую метель, за которой прятались очертания проклятого склепа.

— Ты видел его лицо? — тихо нарушил молчание Арсений. — Он вообще не мучился. Никакого страха. Он просто… заснул.

Виктор угрюмо кивнул. Эта деталь пугала его сильнее всего. Он много читал про обморожения. Люди не умирают с умиротворёнными лицами. Они борются. А Костя просто сдался.

— Он умер без борьбы… — Виктор потер переносицу. — Мне интересно, что заставило его туда пойти одного.

— И откуда у него ключ от склепа, — эхом отозвался Арсений, перестав раскачиваться. — Такие ключи на дороге не валяются. Обычно они бывают у завуча или директрисы.

В коридоре послышались шаги. Четкие, размеренные. Раиса Васильевна. Она шла мимо их двери, и её связка ключей привычно позвякивала. Но вместо того, чтобы пройти дальше, шаги стихли.

Она остановилась прямо напротив их комнаты.

Виктор затаил дыхание. Сквозь щель под дверью он видел, как по полу метнулась тень. Раиса Васильевна стояла и молчала. А потом тихо, почти неслышно, сказала кому-то:

— Мальчики из тридцать второй. Они видели. Что с ними делать?

Ответа Виктор не услышал.

Вечером в глухой чаще леса, в километре от лицея, мерцал слабый огонёк.

Старая охотничья сторожка, наполовину вросшая в сугроб, была скрыта от глаз вековыми елями. Когда-то здесь жил егерь князей Вяземских, теперь же это место стало идеальным укрытием для тех, кто не хотел оставлять следов у самой усадьбы.

Внутри сторожки пахло сыростью и застоявшимся дымом. Окна были наглухо заколочены изнутри досками, сквозь щели которых пробивался лишь отблеск бурана. В центре единственной комнаты, за грубым деревянным столом, горели три восковых свечи. Их неровное пламя выхватывало из темноты десять фигур в глухих чёрных шинелях с капюшонами.

— Время на исходе, господа, — произнес один из присутствующих. — Метель запечатала лес. Дороги замело. Связи с внешним миром нет. Хозяин усадьбы жутко голоден.

Из темноты раздался глухой голос:

— Мы подготовили новичка, Воронцова. Он станет двадцатой жертвой. Хозяин примет его?

— Нет. Цикл совершил кульбит. — Фигура во главе стола покачала головой. — Ему больше не нужен оброк. Ему нужна Лолита Морозова. Девочка нашла перстень Вяземских в библиотеке. Кольцо уже не снять. Оно срослось с её пальцем. В Крещенский сочельник она сама придёт к склепу.

За столом пронесся тяжелый, взволнованный шепот. Другая фигура в капюшоне — с широкими, атлетическими плечами — резко подалась вперед. Голос дрожал от сдерживаемой паники:

— А что если мы не отдадим её? Её отец — ключевой спонсор лицея!

— Те, кто пытается перечить Хозяину, умирают, — жестко оборвал его голос во главе стола. — В сочельник ритуал будет исполнен.

— А что случилось с восьмиклассником, которого нашли у склепа? — раздался ещё один голос из темноты.

— Он украл ключ и пытался проникнуть внутрь. Любопытство погубило его. Хозяин рассказал ему сказку и усыпил. Мальчик даже не успел повернуть ключ в замке.

Ключевая фигура сделала глоток из чашки. В этот момент ветер снаружи с такой силой ударил в стену сторожки, что пламя свечей синхронно мигнуло, а из темного дымохода над печью раздался тихий вздох.

Глава 3. Тёзка из 1826 года

Среда, 7 января

Смерть Кости в лицее восприняли на удивление тихо. Словно это был не погибший на холоде лицеист, а какой-то посторонний человек. Анфиса Петровна объявила это «несчастным случаем из-за грубого нарушения техники безопасности в неблагоприятных погодных условиях». Тело на время убрали в ледник старого хозяйственного блока, а уроки пошли своим чередом, как будто ничего не произошло.

И именно это молчание давило на мозги Виктора сильнее любой паники. В коридорах было тихо, никто не обсуждал случившееся. Все просто ходили на занятия и делали вид, что всё нормально. А от этого становилось ещё страшнее.

После обеда Виктор и Сеня закрыли дверь комнаты на задвижку и для верности несколько раз дёрнули ручку. Металл скрипнул, но не поддался. Только после этого они выдохнули.

Мальчики собирались выяснить имена всех жертв. Сеня разложил на столе старые списки учеников — помятые, с пожелтевшими краями, которые он каким-то чудом вытащил из канцелярии. Его пальцы дрожали, но двигались чётко, как у хирурга.

— Смотри, — Сеня поправил очки, которые то и дело съезжали на кончик носа, и достал листок с именами. — Я посчитал всех, кто числился «переведённым» или «сбежавшим» за эти двести лет. Начиная с 1836 года. Включая Костю. Выходит ровно двадцать один человек. Наверное, я ошибся, когда думал, что ты двадцать первый. Все — парни. И все исчезали каждые десять лет, в районе Крещенского сочельника.

Алексей Тучков (1836)

Дмитрий Голицын (1846)

Сергей Волконский (1856)

Павел Нарышкин (1866)

Михаил Строганов (1876)

Андрей Шувалов (1886)

Николай Бенуа (1896)

Иван Толстой (1906)

Петр Романов (1916)

Владимир Юсупов (1926)

Григорий Шереметев (1936)

Олег Долгоруков (1946)

Лев Гагарин (1956)

Антон Куракин (1966)

Виталий Апраксин (1976)

Евгений Воронцов (1986) — дальний родственник Виктора?

Максим Ланской (1996)

Даниил Меншиков (2006)

Игорь Соколов (2016) — тот самый, чей дневник нашел Виктор.

Константин Бельский (2026) — восьмиклассник, тело которого нашли у склепа.

Виктор нахмурился, вглядываясь в ровный столбик дат и имён.

— Но здесь нет самого первого, — сказал он. — Того, с кого всё началось.

— Именно, — Сеня фанатично блеснул глазами. — Ты прав. Чтобы цикл начался двести лет назад, в тысяча восемьсот двадцать шестом году, должен был погибнуть кто-то ещё. Тот, кого вообще не вносили в лицейские базы. Моя чуйка говорит, что первой жертвой был мальчик из рода Вяземских. Какая-то замятая семейная трагедия. И исток нужно искать в библиотеке. В закрытом фонде на втором ярусе есть старые хроники и личные письма Вяземских. Там точно есть ответы.

Виктор достал дневник Игоря. Тот самый, который нашел под половицей в первый вечер. Он уже читал его. Но сейчас, глядя на пожелтевшие страницы, понял: надо изучить его внимательнее.

— А что насчет дневника Игоря? Может, тут тоже есть зацепки? Давай еще раз, — сказал он, разглаживая страницу. — Ищем ключи с самого начала.

Арсений придвинулся ближе. Они читали вместе, склонившись над тетрадью.

Игорь писал много. О том, как его привезли в лицей, как он ненавидел холод и отсутствие связи. О том, как познакомился с одноклассниками. И о том, как начал замечать странности.

«Печи гудят по ночам. Я думал, это ветер. Но вчера я приложил ухо к изразцам, и услышал голос. Он звал меня. И говорил, что я — следующий».

Через полчаса Виктор прислонился спиной к кровати и закрыл глаза. Они с Арсением сидели на полу. Голова гудела. Казалось, они обыскали всё, до чего могли дотянуться. Арсений молчал. Он задумчиво смотрел на дневник Игоря.

— Это тупик, — наконец сказал он. — Мы можем месяц рыться в дневнике и не найти ничего.

— И что ты предлагаешь?

Сеня поднял на него глаза. В них снова зажегся тот самый фанатичный огонек.

— Если мы не можем найти ключ, значит, нужно идти с другой стороны. Начать с начала. С самой первой жертвы.

— В смысле?

— С княжича. — Сеня постучал пальцем по делу 1826 года со знаком вопроса. — Все исчезновения начались с него. Если мы поймем, как именно он погиб, мы поймем, как умерли другие.

— Хорошо, — Виктор кивнул. — Давай начнем с него. Только где мы найдем информацию? В наших учебниках истории об этом ни слова.

— Я же говорил! В библиотеке, — ответил Арсений. — В закрытом фонде. Там хранятся старые хроники и письма Вяземских.

Виктор посмотрел на часы. До отбоя оставалось еще два часа.

— Тогда пошли. Только тихо. Если нас заметят, что мы шляемся у закрытых стеллажей, нам уши оторвут.

Они выскользнули в коридор. До библиотеки добрались без приключений. Учебный корпус в это время казался вымершим. Только редкие лампы бросали жёлтые пятна на паркет, и где-то вдалеке тикали часы.

Библиотека встретила их запахом пыли и старого воска. Высокие стеллажи уходили под потолок, забитые книгами в кожаных переплётах. На втором ярусе, куда вела винтовая лестница, было темнее. Там, за рядами стеллажей, пряталась массивная дверь с табличкой «ЗАКРЫТЫЙ ФОНД».

За столом у входа сидела библиотекарша — худая женщина в сером платье, с очками на цепочке. Она подняла голову, когда они вошли, и её взгляд скользнул по ним, как по пустому месту.

— Мальчики, вам что-то надо? — спросила она скрипучим голосом.

— Нам бы... хроники, — сказал Виктор. — По истории губернии. Для доклада.

Библиотекарша смерила их долгим взглядом. Потом кивнула в сторону лестницы.

— Второй ярус. Но в закрытый фонд вход только с разрешением директора.

— Мы знаем, — соврал Виктор. — Мы хотим просто посмотреть каталог.

Она хмыкнула и вернулась к своим бумагам. Мальчики поднялись на второй ярус. Здесь было тихо и пахло так, будто книги не открывали лет сто. Арсений сразу же приник к стеллажам, водя пальцем по корешкам. Виктор присел на корточки у нижних полок.

Они рылись долго. Воронцов открывал одну папку за другой, но везде были только скучные списки имущества и налоговые отчёты. Пыль забивалась в нос, пальцы немели от холода.

— Виктор, — тихо позвал Сеня.

Он стоял у дальнего стеллажа, держа в руках тонкую картонную коробку с выцветшей надписью «ЛИЧНАЯ ПЕРЕПИСКА КН. ВЯЗЕМСКИХ». Внутри лежали пожелтевшие конверты, перевязанные лентой, и сложенный вчетверо лист с сургучным оттиском.

— Смотри, — Сеня развернул лист. — Это дело о пожаре. Датировано концом декабря 1825-го и началом 1826 года. Времена декабристов. «Чугунная» цензура Николая I.

Виктор взял лист. Бумага крошилась под пальцами.

— Нам нужно это забрать, — сказал он.

— Ты с ума сошёл? — зашипел Сеня. — Это же архив!

— Ты издеваешься? Мальчики умирают на протяжении двухсот лет. Мы должны покончить с этим во что бы то ни стало.

Сеня замялся. Потом кивнул и быстро сунул коробку в рюкзак. Виктор сложил лист с сургучным оттиском во внутренний карман куртки. После этого они спустились по лестнице. Библиотекарша проводила их подозрительным взглядом, но ничего не сказала.

Коридор встретил их гробовой тишиной. Они шли быстро, стараясь ступать как можно тише. Паркет всё равно предательски скрипел под ногами, и каждый звук казался оглушительным. Мальчики почти дошли до спасительной двери тридцать второй комнаты, когда из другой комнаты вынырнула Анфиса Петровна. Она была в белом брючном костюме — ослепительно чистом, без единой складки. Улыбка сияла, как всегда, но глаза директрисы оставались холодными и водянистыми, как у рыбы, вытащенной на лёд.

— Мальчики, — обратилась она к ним. Голос был приторным, как сироп. — А что это вы делаете в коридоре в такое время?

Виктор почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой комок. Он машинально прикрыл карман куртки рукой, где лежал сложенный вчетверо лист с сургучной печатью.

— Мы... шли из библиотеки, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Готовились к докладу.

— К докладу? — Анфиса Петровна подняла бровь. — По какому предмету?

— По истории, — быстро вставил Сеня. — Про декабристов.

Директриса смотрела на них. Долго. Её улыбка не дрогнула, но в воздухе повисло что-то тяжёлое, как перед грозой. Виктор чувствовал, как по спине ползёт холодный пот. В этот момент его рука дрогнула. Сложенный лист выскользнул из-за пазухи и с тихим шелестом упал на паркет. Прямо к ногам Анфисы Петровны.

Твою ж мать, — пронеслось в голове у Виктора.

Директриса медленно опустила взгляд. Её улыбка стала ещё шире, но в глазах мелькнуло что-то хищное. Она наклонилась — плавно, грациозно — и подняла лист.

— Что это? — спросила она.

Виктор не мог дышать. Он видел сургучную печать, выцветшие чернила. Если она прочитает...

И тут Сеня закашлялся. Громко. Надрывно. Он согнулся пополам, прижав кулак ко рту, и зашёлся в приступе такого дикого кашля, что Анфиса Петровна вздрогнула и обратила всё своё внимание на него.

— Арсений! — воскликнула она. — Что с тобой?

— Простите... — прохрипел Сеня, не переставая кашлять. Его лицо покраснело, очки съехали набок. — Пыль... в библиотеке... очень много пыли...

Анфиса Петровна брезгливо поморщилась. Она бросила взгляд на лист в своей руке, но Сеня кашлял так, что она не могла сосредоточиться. Пока директриса отвлеклась, Виктор быстро шагнул вперёд и выхватил лист из её ослабевших пальцев.

— Это моё, — сказал он, пряча бумагу обратно в карман. — Конспект. По истории. Я случайно выронил.

Анфиса Петровна посмотрела на Воронцова. Её глаза сузились. Кашель Сени начал стихать, но он всё ещё хрипел, согнувшись.

— Конспект? — переспросила она. — С сургучной печатью?

— Это подделка, — соврал Виктор без запинки. — Заказал на маркетплейсе. Для антуража. Мы же про декабристов доклад готовим. Хотелось... атмосферности.

Он сам удивился, как гладко прозвучала ложь.

Директриса долго смотрела на него. В воздухе повисло напряжение, такое густое, что его можно было резать ножом.

— На маркетплейсе, — повторила она, и в её голосе послышалось что-то среднее между недоверием и презрением. — Что ж. Молодёжь. В наше время такого не было.

Она ещё раз посмотрела на карман его куртки, но ничего не сказала. Улыбка вернулась на её лицо, но теперь она казалась натянутой.

— Хорошо. Идите в комнату. И не задерживайтесь. После отбоя по коридорам ходить нельзя. Вы же знаете.

Она перевела взгляд на Сеню, который всё ещё кашлял.

— Арсений, тебе стоит показаться врачу. Не хватало, чтобы ты заразил ещё кого-нибудь.

— Да, Анфиса Петровна, — просипел Сеня. — Обязательно.

Директриса ещё раз посмотрела на Виктора. Её взгляд был долгим и цепким.

— Кстати, — сказала она. — Я слышала, вы вчера были на лыжне. Недалеко от склепа.

Виктор почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Мы... отстали от группы, — сказал он. — Физрук нас потом ругал.

— Отстали, — повторила Анфиса Петровна. — И что вы там видели?

Виктор сглотнул. Он чувствовал, как Сеня рядом с ним замер, перестав кашлять.

— Ничего, — сказал Виктор. — Просто снег. Мертвого мальчика и склеп.

— Склеп, — эхом отозвалась директриса. — Туда ходить нельзя. Это опасное место. Там могут быть... обвалы.

Она произнесла это так, будто говорила о чём-то другом. О чём-то, что она знала, но не хотела говорить.

— Мы знаем, — ответил Виктор. — Мы больше не будем.

Анфиса Петровна смотрела на него ещё несколько секунд. Потом улыбнулась — широко, приторно, как всегда.

— Хорошо. Идите в комнату. И не задерживайтесь.

Она развернулась и пошла по коридору. Её каблуки стучали по паркету, и этот звук ещё долго отдавался эхом в тишине. Виктор выдохнул, только когда за ней закрылась дверь.

— Маркетплейс? — прошептал Сеня, вытирая рот рукавом. — Серьёзно?

— А что? — Виктор пожал плечами. — Сработало же.

— Ты чокнутый.

— Я знаю.

Мальчики забежали в свою комнату и закрылись на задвижку. Виктор достал лист и положил его на стол. Дело 14-Б «О происшествии в усадьбе Вяземских Выборгской губернии в ночь с 5 на 6 января 1826 года». Воронцов начал читать. И с каждой строчкой ему становилось всё холоднее.

«...Из рапорта следственного пристава фон Швальбе следует, что в помянутую ночь, во время празднования Святочного сочельника, в главном корпусе родового имения князей Вяземских произошёл внезапный пожар, коим уничтожено было всё левое крыло усадьбы и находящиеся под ним цокольные строения. Дознанием установлено, что истоком пламени послужила неисправность изразцовой печи, расположенной в нижних подвальных ярусах.

В ходе зачистки пепелища дворней было обнаружено тело младшего сына князя, пятнадцатилетнего княжича Виктора Николаевича Вяземского. Понеже означенный отрок от рождения страдал тяжким недугом ног (сухоткою левой конечности), отчего передвигался с великим трудом и ко всяким юношеским забавам и воинским экзерсисам был неспособен, братья его, гвардии поручик Николай и подпоручик Александр, во время отбытия своего на праздничный бал к генерал-губернатору, изволили запереть калеку в подвальной комнате у печи, дабы тот "не позорил своим уродством пред очами знатных гостей благородную фамилию".

Когда начался пожар, из-за обрушения потолочных перекрытий и заклинивания железного засова, княжич Виктор оказался отрезан от путей спасения. Медицинское освидетельствование показало, что смерть наступила не от огня, но от удушения угарным дымом, коий ретиво шёл из неисправного дымохода печи. На дубовой обшивке запертой двери обнаружены множественные следы ногтей погибшего, коими он в отчаянии пытался пробить себе путь на волю.

Учитывая нынешнее шаткое положение в государстве, вызванное недавним мятежом злоумышленников на Сенатской площади четырнадцатого декабря сего года, а равно и то, что старшие сыновья князя Вяземского состоят под следствием по подозрению в тайном уговоре с декабристами, Тайный совет находит публичное расследование дела о гибели княжича Виктора неуместным. Смерть калеки объявить следствием внезапной горячки, тело предать земле тайно, в фамильном склепе без церковного поминания, дабы не возбуждать в умах обывателей лишних толков о жестокосердии гвардейских офицеров...»

Виктор замолчал. Его руки мелко дрожали. Бумага под пальцами казалась ледяной.

— Они заперли его, — тихо сказал он. — Родные братья. Просто потому, что он был калекой. Потому что он им мешал.

Арсений сидел рядом, бледный как полотно. Его очки съехали на нос, но он даже не пытался их поправить.

— Он умер в темноте, — прошептал Сеня. — Один. В этом подвале. Он царапал дверь, пока не сорвал ногти. А они... — Он сглотнул. — Они уехали на бал. Танцевать.

Виктор отложил лист. Ему вдруг стало трудно дышать, как будто это его заперли в том подвале. Как будто это его лёгкие заполнял дым.

— Это он, — сказал Виктор. — Первая жертва. Княжич. С него всё началось.

— Да, — Арсений быстро закивал. — Смотри, если он умер в Сочельник, в подвале, у печи... То, что бы ни обитало в усадьбе, оно забрало его первым. А потом каждые десять лет забирало других. Мальчиков.

— Значит, нам нужно понять, кто его убил, — сказал Виктор. — Кто забрал его в ту ночь. Если мы найдём этого... Хозяина... мы сможем остановить его.

— Давай посмотрим, что в коробке, — предложил ему Сеня.

В коробке, кроме писем Вяземских, они нашли обугленные по краям страницы. Виктор осторожно достал их. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и крошилась под пальцами, как пепел. Косой, изящный почерк девятнадцатого века, местами размытый высохшими каплями слёз, читался с трудом.

— Это дневник, — тихо сказал Арсений, вглядываясь в строчки. — Княжича. Он писал его за несколько недель до смерти.

Виктор начал читать вслух.

«18 декабря 1825 года.

Вся усадьба стоит на ушах. Из Петербурга приходят страшные, смутные вести о бунте на площади. Отец бледнеет при каждом стуке копыт у ворот, матушка не выходит из молельни. Братья Николай и Александр вечно шепчутся за закрытыми дверями оружейной, сжигая какие-то бумаги в изразцовой печи. Сегодня я случайно вошёл без стука, и Николай так сильно толкнул меня, что я упал на паркет, повредив и без того слабую ногу. Он кричал, что я — обуза, лишний рот, калека, который только и умеет, что прятаться за книгами Тацита, пока честные дворяне проливают кровь за отечество. Они ненавидят меня за то, что я не такой, как они. За то, что я не умею ездить верхом и фехтовать. Мой мир сузился до размеров этой библиотеки и подвальной котельной, где тепло от изразцов позволяет унять постоянную боль в суставах. Только здесь, среди мёртвых страниц, я чувствую себя свободным...»

— Господи, — выдохнул Сеня. — Они его ненавидели. Родные братья.

Виктор промолчал и перевернул страницу.

«28 декабря 1825 года.

Холод наступает. Леса вокруг усадьбы замерзают, метель воет так, будто стая волков скребётся в окна. Они и правда близко — подобрались к самому крыльцу, почуяв человеческий страх и близкую смерть. Вчера ночью стая загрызла двух человек прямо у кованых ворот. Это были конюх Федот и молодой посыльный из Выборга, который привёз отцу очередную депешу из Тайной канцелярии. Они пытались добежать до парадного входа в усадьбу, но в такой метели сугробы были по пояс. Из окна библиотеки я видел только их факелы, хаотично мечущиеся в белой кромешной тьме, и слышал этот истошный, захлёбывающийся крик, который оборвался слишком быстро. Утром слуги нашли на красном от крови снегу лишь растерзанные шинели да обглоданные до костей черепа. Теперь в доме почти не топят — оставшиеся слуги в панике разбегаются через тайные тропы, напуганные до смерти не только лютыми зверьми, но и слухами о скорых арестах.

Сегодня Александр подошёл ко мне в коридоре и отобрал мой перстень — старинное серебряное кольцо Вяземских с чёрным агатом, которое дед завещал именно мне. Он смеялся и говорил, что урод не достоин носить фамильное серебро. Я промолчал. Я всегда молчу. Но внутри меня всё горит такой лютой, нечеловеческой обидой, что иногда мне кажется, будто этот огонь способен прожечь каменные стены нашей усадьбы. Если бы я мог, я бы стёр этот дом с лица земли. Вместе со всеми, кто в нём живёт...»

Виктор вздохнул. Его руки дрожали. Бумага под пальцами казалась ледяной.

— Он ненавидел их, — тихо сказал он. — Но не мог ничего сделать. Он был калекой. А они — сильными. Гвардейцами. Они могли делать с ним всё, что хотели.

— И делали, — Арсений сглотнул. — Заперли его в подвале. Как собаку.

— Уроды, — отрезал Виктор. — И что-то... что-то забрало его.

— Или он сам стал этим чем-то, — прошептал Сеня.

Виктор обернулся к нему.

— Что ты имеешь в виду?

— Он написал: «Если бы я мог, я бы стёр этот дом с лица земли», — Арсений поднял на него глаза. — Что, если он не просто умер? Что, если его ненависть, его боль… они остались здесь? И превратились в Хозяина?

Виктор не знал, что ответить.

— У меня есть три теории, — Сеня поднял вверх три пальца, словно собирался вести урок. — И ни одна из них мне не нравится.

— Выкладывай.

— Первая, — Сеня начал загибать пальцы. — Хозяин — это кто-то другой. Кто-то, кто был здесь ещё до княжича. Древнее зло, которое жило в усадьбе. Оно забрало княжича первым. А потом каждые десять лет забирало других мальчиков. Похожих на него.

— Тогда почему оно не забрало всех сразу? Зачем ждать по десять лет?

— Не знаю. Может, у него какой-то цикл. Может, ему нужно набираться сил. — Сеня пожал плечами. — Вторая теория. Хозяин — это сам княжич. Но он не хотел этого. Он просто умер. А его боль, его ненависть… они остались здесь. И теперь они заражают всё вокруг. Он не виноват. Он просто… застрял. В той ночи. В той боли. И не может выбраться.

Виктор задумался.

— Это похоже на правду. Он был ребёнком. Он не мог… не мог хотеть убивать.

— И третья, — Сеня загнул последний палец. — Княжич — это Хозяин, но им кто-то управляет. «Круг». Они не просто служат ему. Они контролируют его. Через ритуалы. Через жертвы. Они кормят его, чтобы он делал то, что им нужно.

В комнате стало тихо. Только ветер за окнами и далёкое тиканье часов.

— Три теории, — медленно произнёс Виктор. — И все три означают разное.

— Именно, — Сеня поправил очки. — Если верна первая, то мы ищем неизвестное зло, которое жило здесь до княжича. Если вторая, то нам нужно спасти мальчика, который стал жертвой. А если третья, то нам нужно разорвать связь между ним и «Кругом».

Виктор посмотрел на дневник. На выцветшие строчки, написанные двести лет назад. На боль, которая никогда не утихла.

— И как нам понять, какая из них верная?

— Нам нужен кто-то, кто знает правду, — сказал Сеня. — Кто был здесь до нас.

— Игорь, — Виктор кивнул. — В его дневнике было что-то про «Круг». Помнишь? Он писал, что они следят за ним. Что знают, что он копает. И что он боится их больше, чем Хозяина.

Арсений схватил дневник Игоря и начал листать. Страницы шуршали, как сухие листья. Наконец он ткнул пальцем в нужное место.

— Вот. «Они ведут себя странно. Я видел, как члены Круга собираются ночью в сторожке. Они говорят о Хозяине. Я не понимаю, что им нужно. Но я знаю: они не хотят, чтобы кто-то узнал правду».

— Сторожка, — повторил Виктор. — Это где?

— Не знаю. — Сеня покачал головой. — Хотя подожди! Кажется, я видел её на старых картах, когда искал инфу о Вяземских.

Виктор посмотрел в окно. За метелью уже начинало темнеть. Ветер выл, швыряя в стекло горсти снега.

— Значит, нам нужно найти эту сторожку, — сказал он. — И посмотреть, что там внутри.

— Ты с ума сошёл? — Арсений уставился на него так, будто у Виктора выросла вторая голова. — Это же, наверное, какая-нибудь секта. Они могут нас поймать и грохнуть.

— Не поймают. Мы пойдём на разведку днём. — Виктор встал. — Пока все на уроках. Скажем, что заболели. Директриса слышала, как сильно ты «кашлял».

Виктор подмигнул соседу и улыбнулся. Сеня закусил губу. Было видно, что он колеблется. Страх боролся в нём с любопытством. И любопытство побеждало.

— А если мы наткнёмся на кого-то из лицея в лесу? — тихо спросил он.

— Тогда мы скажем, что заблудились, — ответил Виктор. — Что искали дрова. Или просто гуляли. Мы же подростки. Нам можно гулять.

— Больные? По лесу? В тридцать градусов мороза? Где водятся волки? — Сеня нервно усмехнулся. — Отличный план, Воронцов. Просто гениальный.

— А что, есть варианты получше? — Виктор поднял бровь. — Или ты хочешь сидеть здесь и ждать, пока Хозяин заберёт следующего?

Арсений замолчал. Это был удар ниже пояса, но он сработал.

— Ладно, — наконец выдавил он. — Но если нас поймают, я скажу, что ты меня заставил.

— Договорились.

— Завтра, — сказал Виктор. — После обеда. Пока все на факультативах.

— Завтра, — эхом отозвался Сеня.

В дверь постучали. Виктор и Арсений синхронно вздрогнули и переглянулись.

Нас подслушали? — пронеслось в голове у Виктора.

Он быстро собрал листы со стола и судорожно запихнул их обратно в коробку. Сеня помогал ему, его пальцы дрожали. После этого они, как по команде, отскочили от стола и сели каждый на свою кровать, стараясь придать лицам максимально невинное выражение.

Стук повторился.

Виктор вдруг вспомнил, что они закрылись на задвижку. Он театрально хлопнул себя по лбу, чем вызвал у Сени нервный смешок.

— Совсем забыл, — прошептал он.

Воронцов подошел к двери и отодвинул задвижку. На пороге стояла Лолита. На ней было всё то же чёрное платье. Она вошла и плотно прикрыла за собой дверь.

У Виктора при её виде перехватило дыхание. Он сделал шаг назад, машинально загораживая стол. Ему вдруг безумно захотелось дотронуться до неё. Проверить, настоящая ли она. Но он не решился. Просто стоял, чувствуя, как горло сжимает спазм.

Арсений заметил странности в поведении соседа. Его взгляд метнулся от застывшей руки Виктора к его лицу, и он решил прийти другу на помощь.

— Привет, Лол! — Сеня попытался звучать непринуждённо, но голос предательски дрогнул. — Что случилось? Уже отбой.

— Я пришла поговорить с вами, — тихо ответила Лолита. Её взгляд скользнул по комнате и остановился на странной картонной коробке, лежащей на столе. — Я знаю, что вы пытаетесь разгадать тайну усадьбы.

Мальчики опять переглянулись.

— Мы не понимаем, о чём ты, — сказал Сеня и шумно сглотнул.

— Я могу вам помочь.

— Каким образом?

— Мне кажется, я следующая жертва, — объяснила Лолита и медленно разжала кулак. Серебряное кольцо с чёрным камнем на её бледной коже выглядело жутко. Кожа вокруг ободка покраснела, будто металл начинал врастать в плоть. — Кажется, я нашла кольцо Хозяина.

Такого Виктор и Сеня не ожидали. Воронцов улыбнулся Лолите и жестом предложил ей сесть на его стул. Она как будто ждала этого предложения и послушно села.

— Ты не можешь быть следующей жертвой, — сказал Виктор, — потому что Хозяину нужны только мальчики.

Арсений тихо кашлянул. Его взгляд был красноречивее любых слов:

«Что ты несёшь? Прекрати раскрывать все наши секреты!».

Виктор сделал вид, что не заметил его взгляда. Он смотрел только на Лолиту.

— Только мальчики? — тихо переспросила она. — Тогда почему он зовёт меня по имени? Почему я слышу его голос из печей каждую ночь?

Виктор почувствовал, как внутри всё сжалось. Он хотел ответить, но слова застряли в горле.

— Потому что ты нашла его кольцо, — сказал Арсений, вступая в разговор. — Оно связано с ним. И он чувствует тебя через него.

Лолита посмотрела на кольцо. Её пальцы сжали чёрный камень.

— Я пыталась избавиться от него, — прошептала она. — Но оно прилипло. Как будто... приросло. Если можете, помогите мне от него избавиться.

Виктор смотрел на Лолиту и понял: она — ключ. Ключ к разгадке. И он сделает всё, чтобы её спасти. Даже если для этого придётся спуститься в подвал, где погиб княжич, или встретиться с Хозяином лицом к лицу, кто бы он ни был.

— Давай встретимся завтра после обеда. У библиотеки. Мы хотим пойти в лес и найти одну сторожку, — предложил Воронцов Лолите.

— Это интересное и опасное предложение, — прошептала она. — Конечно, я с вами!

Когда Лолита выскользнула за дверь, Виктор выдохнул. Он переволновался.

— Ты чего? — тихо спросил Арсений.

— Ничего.

— Ага. Конечно. — Сеня поправил очки. — Только вёл себя как идиот, когда она вошла. Дышал так, будто пробежал три километра по морозу. И растрепал ей все про наши улики, которые мы добывали с таким трудом.

Виктор обернулся к нему.

— Это неважно. Не обижайся, Сень.

— Это очень важно, Воронцов. — Арсений смотрел на него в упор. — Потому что если Дмитрий заметит, как ты на неё смотришь, он тебя прикончит.

Виктор ничего не ответил. Он снова посмотрел на дверь, за которой исчезла Лолита.

— Сеня, — медленно произнёс он. — Ты помнишь, что мой тёзка из 1826 года писал про перстень?

Арсений нахмурился. Он открыл дневник на нужной странице.

— «Александр подошёл ко мне в коридоре и отобрал мой перстень — старинное серебряное кольцо Вяземских с чёрным агатом, которое дед завещал именно мне». — Он поднял глаза на Виктора. — Ты думаешь...

— Оно у Лолиты, — сказал Виктор. — Серебряное. С чёрным камнем.

Арсений побледнел. Он снова посмотрел в дневник, потом на дверь, за которой исчезла Лолита, потом снова на Виктора.

— Если это то самое кольцо, — тихо сказал он, — то как оно оказалось у неё?

Виктор покачал головой. В голове было слишком много вопросов и слишком мало ответов.

— Не знаю. Но это не совпадение. Княжич писал, что Александр отобрал у него кольцо. А теперь оно у Лолиты. И она слышит его голос. — Он сжал кулаки. — Это связано. Всё связано.

Арсений закрыл дневник и аккуратно положил его на стол.

— Значит, нам нужно выяснить, как кольцо попало к ней. И как его снять. Потому что если оно связано с Хозяином... — Он замолчал, не в силах закончить.

— То Лолита в ещё большей опасности, чем мы думали, — закончил за него Виктор.